Сьюзен Хилл

Этюд на холме

Нет, кистью, не пером, представил я б живей

Местечки, города, все скопища людей.

Джордж Крабб, «Местечко»[1]

Убежища людей разнообразны,

Пером не описать, здесь требуется масло.

Джордж Крабб, «Городок»[2]

Для моего нежно любимого призрака

Запись

На прошлой неделе я нашел письмо от тебя. Я не думал, что у меня хоть одно сохранилось. Мне казалось, я уничтожил все, что осталось от тебя. Но вот это каким-то образом уцелело. Я нашел его среди налоговых деклараций семилетней давности, которые давно можно было выкинуть. Я не собирался его читать. Стоило мне только увидеть твой почерк, как на меня накатила тошнота. Я выбросил его в корзину. Но потом достал и прочитал. В нем ты несколько раз жалуешься, что я тебе никогда ничего не рассказываю. «Ты совсем никогда и ничего мне не рассказывал с тех пор, как был маленьким мальчиком», – написала ты.

Если бы ты только знала, как мало я рассказывал тебе даже тогда. Ты и четверти всего не знала.

Когда я прочел твое письмо, я начал размышлять и понял, что теперь я могу кое-что тебе рассказать. Мне нужно сказать тебе. Мне пойдет на пользу наконец сделать несколько признаний. Я хранил некоторые секреты слишком долго.

В конце концов, теперь ты с ними точно ничего сделать не сможешь.

После того как я прочел письмо, я довольно долго просидел в тишине, вспоминая и записывая. Кажется, теперь я могу рассказать целую историю.

Так что позволь мне начать.

Первое, о чем я должен тебе сказать, – я очень рано научился врать. Наверное, я врал очень о многом, но первая ложь, которую я запомнил, была про пирс. Я ходил туда, хотя тебе говорил, что этого не делал. И это было не один раз. Я ходил часто. Я копил деньги или находил их в канавах. Я всегда заглядывал в канавы, на всякий случай. Несколько раз, когда другого выхода не было, я крал деньги; карманы, кошельки, сумки – как правило, они просто там валялись. Мне до сих пор стыдно, что я это делал. На свете мало вещей более отвратительных, чем воровство.

Но, понимаешь, мне надо было продолжать ходить туда, чтобы смотреть на Казнь. Я не мог удержаться. После того как я видел ее, я чувствовал себя удовлетворенным еще несколько дней, но потом желание посмотреть возникало снова, как зуд.

Ты же помнишь это представление, правда? Нужно было бросить монетку в щель, а потом она катилась вниз, пока не ударялась о спрятанную шторку, которая и заставляла все работать. Сначала зажигался свет. Потом три маленькие фигурки быстро въезжали в комнату для исполнения приговора: священник в своем облачении и с книгой, палач и между ними приговоренный. Книжка священника поднималась, и он начинал кивать головой вверх-вниз, и после этого сверху спускалась петля, а палач двигался вперед; его руки вздергивались и брали петлю и надевали ее на шею человеку. А потом под его ногами открывался люк, и он падал, и висел так еще несколько секунд до того, как свет гас и все заканчивалось.

Я даже не представляю, сколько раз я ходил смотреть на это, но, если бы я знал, я бы обязательно сказал тебе, потому что теперь я намерен рассказать тебе все.

Все закончилось, только когда машину убрали. Однажды я спустился к пирсу и обнаружил, что ее нет. Я хочу объяснить, что я тогда почувствовал. Злость – да, я, несомненно, был зол. Но еще я почувствовал какое-то отчаянное разочарование, которое продолжало бурлить во мне еще долгое время. Я не знал, как мне избавиться от него.

Мне понадобились все эти годы, чтобы понять.

Не кажется ли тебе странным, что я не находил смысла в деньгах с тех самых пор и никогда не умел их тратить, кроме как на то, что было действительно необходимо? Я получаю довольно много, но это меня не волнует. Большую часть я просто отдаю. Возможно, ты с самого начала знала, что я тебя не слушался и ходил к пирсу, потому что однажды ты сказала: «Я все знаю». Меня это взбесило. Мне нужны были секреты, что – то, что было бы только моим и никогда – твоим.

Но сейчас мне нравится разговаривать с тобой. Я хочу, чтобы ты все узнала, и если у меня до сих пор и есть секреты, – а они есть, – я хочу поделиться ими, но только с тобой. И теперь я могу выбирать, рассказывать ли тебе вообще что-то, и как много, и когда. Теперь решаю я.

Один

Декабрь, утро четверга. Шесть тридцать. Еще темно. Туманно. Эта зима была больше похожа на осень – теплая, влажная и гнетущая.

Анджела Рэндалл не боялась темноты, но, возвращаясь домой в это хмурое время после тяжелой смены, она находила густой, словно эктоплазма, туман пугающим. В центре города жизнь уже начиналась, но огни, которые зажигались тут и там, казались далекими: маленькие мерцающие островки янтаря, которые не создают ни тепла, ни уюта.

Она ехала медленно. Больше всего она боялась велосипедистов, внезапно возникающих перед ней из тумана и темноты, обычно без отражающих полосок на одежде, а зачастую даже без фонарей. Она была умелым, но неуверенным водителем. Жуткий страх – не врезаться в чужой автомобиль, а переехать велосипедиста или пешехода – постоянно преследовал ее. Ей пришлось переступить через себя, чтобы научиться водить в принципе. Иногда ей казалось, что это был самый храбрый поступок в ее жизни. Она знала, какой ужас, и шок, и скорбь приносят аварии на дорогах тем, кто остается жить. Она все еще слышала стук в дверь, все еще видела очертания шлемов полицейских за замерзшей стеклянной панелью.

Ей было пятнадцать. Сейчас ей пятьдесят три. Ей было трудно вспомнить свою мать живой, здоровой и счастливой, потому что те образы навсегда вытеснил другой – любимого лица в синяках и швах и маленького худого тела под простыней в холодном синевато-белом свете морга. Не было больше никого, кто мог бы опознать Эльзу Рэндалл. Анджела была ближайшей родственницей. Они вдвоем составляли крепкий союз и были всем друг для друга. Ее отец умер до того, как ей исполнился год. У нее не осталось ни одной его фотографии. Ни одного воспоминания.

В пятнадцать она осталась в совершенном, оглушающем одиночестве, но за следующие сорок лет она смогла повернуть это в свою пользу. Ни родителей, ни сестер, ни теть, ни братьев. Идея большой семьи никак не укладывалась у нее в голове.

Не считая последних двух лет, она всегда думала, что не только хорошо приноровилась жить одна, но и никогда теперь уже не захочет для себя чего-то иного. Это было ее естественное состояние. У нее было несколько друзей, ей нравилась ее работа, она даже получила один диплом Открытого университета и собиралась пройти еще один курс. И, конечно же, она благословляла тот день, когда наконец смогла уехать из Бевхэма, накопив достаточно денег, чтобы, добавив их к сумме, вырученной за продажу своей квартиры, купить небольшой домик примерно в двадцати милях от Бевхэма, в Лаффертоне.

Лаффертон подходил ей идеально. Это был маленький город, но не слишком маленький, здесь были широкие зеленые проспекты и красивые викторианские террасы, а в районе собора – прекрасные дома эпохи короля Георга. Сам собор был потрясающий, – она время от времени ходила на службу, – а еще здесь были хорошие дорогие магазины и приятные кафе. Ее мама бы еще сказала, со своей забавной аккуратной маленькой улыбкой, что Лаффертон «населяет очень приличная публика».

Анджела Рэндалл чувствовала себя в Лаффертоне уютно, спокойно, как дома. Когда она влюбилась несколько месяцев назад, сперва это ее озадачило, потому что раньше ей не были знакомы такие мощные, всепоглощающие эмоции, но скоро она стала верить, что ее переезд в Лаффертон был частью плана, к кульминации которого она теперь подошла. Анджела Рэндалл любила с таким упоением и преданностью, что это полностью захватило ее жизнь. Вскоре она четко осознала, что это захватит и жизнь того, другого. Как только он примет ее чувства к нему, как только она будет готова открыться, когда настанет правильный момент.

Перед тем как она встретила его, жизнь начала казаться ей немного пустой. Тревожные мысли о грядущих болезнях, немощи и старости подбирались к уголкам ее сознания, злобно скалясь. Она была в шоке, что достигла возраста, до которого не дожила ее мать. У нее было чувство, что у нее нет на это права. Но с той встречи в апреле пустоту в ее жизни заняла полная и страстная убежденность, готовность покориться судьбе. Она и думать забыла об одиночестве, старости и болезнях. Она была спасена. И, в конце концов, пятьдесят три – это не шестьдесят три и не семьдесят три, это период расцвета. В пятьдесят ее мать была уже на границе старости. Теперь все были моложе.

Когда она выехала за крепостную стену старого города, туман и темнота вокруг машины стали еще гуще. Она съехала на дорогу, которую по какой-то странной причине назвали просто «Дорогой Судного дня», и повернула налево, на Девоншир-драйв. Несколько огней горели в окнах спален огромных особняков, но сквозь туман она с трудом могла их различить. Она снизила скорость до двадцати, а потом и до пятнадцати миль в час.

При такой погоде невозможно было понять, что это был один из самых привлекательных и благоустроенных районов Лаффертона. Она осознавала, как ей повезло найти небольшой домик на Барн-клоуз, один из всего-навсего пяти в этом месте, да еще и по цене, которую она как раз могла заплатить. Он пустовал чуть больше года после смерти пожилой пары, которая прожила в нем более шестидесяти лет. Тогда здесь еще даже не было улицы как таковой, и многих внушительных домов, которые сейчас стояли на Девоншир-драйв, не было тоже.

Дом был совершенно лишен современных усовершенствований и определенно нуждался в ремонте, но, как только она впервые переступила его порог, сразу за молодым агентом по недвижимости, Анджела Рэндалл захотела жить здесь.

– Боюсь, здесь нужно будет очень много всего переделать.

Но ничто из этого не имело значения, потому что этот дом сразу покорил ее, и это было нечто особенное.

– Люди здесь были счастливы, – сказала она.

Девушка странно посмотрела на нее.

– Я хочу сделать предложение.

Она вошла в маленькую холодную кухоньку с бледно-зелеными стенами, бежевой газовой плитой и коричневыми лакированными шкафчиками, и ее взгляд устремился дальше, через окно, на поле за изгородью и Холм, возвышавшийся над ним. Облака гонялись за солнцем, иногда закрывая его так, что зеленые склоны становились то светлыми, то темными, будто это играли дети.

Впервые с тех пор, как раздался тот стук в дверь, Анджела Рэндалл испытала чувство, которое через секунду распознала как счастье.

Ее глаза болели от усталости и напряжения, с которым она всматривалась в туман через лобовое стекло. Это была тяжелая ночь. Иногда старики бывали тихими, спокойными и мирными, и тогда вызовы раздавались совсем редко. Они просто делали обход каждые два часа и раскладывали белье или выполняли еще какую-нибудь рутинную работу, оставленную на них дневной сменой. В такие ночи она могла сделать очень много по своему учебному курсу, сидя в комнате для персонала дома престарелых. Но в эту последнюю ночь она едва ли открыла хоть одну книгу. Пятеро подопечных, включая пару совсем хрупких и слабых, спустились из своих комнат с симптомами острой вирусной инфекции, и в два часа ночи они вынуждены были позвонить доктору Дирбон, которая отправила одну пожилую леди прямиком в больницу. Мистеру Гентли заменили таблетки, и из-за нового препарата у него начались кошмары, дикие и абсолютно ужасные, от которых он кричал во сне так, что жильцы комнат справа и слева от него просыпались в страхе. Мисс Паркинскон снова ходила во сне и умудрилась дойти до парадной двери, отпереть на ней замок, отодвинуть щеколду и пройти полпути по дорожке, прежде чем кто-то из персонала, отвлеченного суматохой с вирусом, это заметил. Деменция – это невесело. Все, что тут можно сделать, это ограничить для пациента возможность причинить себе ущерб и свободу передвижений и, конечно же, поддерживать вокруг него чистоту и порядок, обеспечивать хорошей едой и ласковой заботой. Она часто думала о том, как бы она справлялась, если бы ее матери пришлось жить с такой болезнью, которая похищала у людей их самих: личность, память, дух, достоинство, возможность общения, – все, что делает жизнь богатой и ценной. «Ты оставишь меня здесь, правда же, – много раз спрашивала она шутливо у Кэрол Эштон, которая управляла домом престарелых «Фор Уэйс», – если я стану такой же?» Они просто смеялись и переходили на другую тему, но Анджела задавала эти вопросы, как ребенок, который нуждается в ободрении и защите. Что же, теперь ей не нужно больше волноваться о подобных вещах. Она не состарится одна, в каком бы состоянии ни оказалась. Она знала это.

Когда она доехала до конца Девоншир-драйв, туман рассеялся, и вместо густой пелены вокруг машины будто плавали тонкие серые нити и лоскуты. Появились большие пятна прозрачной темноты, сквозь которые дома и уличные фонари светились ярко-оранжевым и золотым. Поворачивая на Барн-клоуз, Анджела Рэндалл смогла различить собственные выкрашенные в белый цвет ворота в дальнем конце улицы. Она продолжительно выдохнула, снимая напряжение в плечах и шее. Ее руки на руле были влажными. Но она была дома. Ее ждали хороший сон и четыре выходных дня впереди.

Выйдя из машины, она ощутила, как туман опутывает ее кожу, словно влажная паутина, но с Холма на нее подул легкий бриз. Может быть, когда станет совсем светло и она соберется снова выйти на улицу, он уже развеет остатки тумана. Она устала больше, чем обычно, после тяжелой ночи и такой неприятной поездки, но ей и в голову не пришло изменить свой обычный распорядок. Она была организованной женщиной с устоявшимися привычками. Только одна вещь, произошедшая с ней недавно, должна была порвать защитный кокон, который она выстроила вокруг себя, и угрожала беспорядком и хаосом, но эти потенциальные беспорядок и хаос были ей милы и, к своему собственному удивлению, она была им рада.

Тем не менее пока что она должна придерживаться своего распорядка, и в любом случае если она пропустит хоть одну пробежку, то обязательно заметит разницу уже на следующий день – тело станет чуть менее гибким, а дыхание чуть тяжелее. Доктор сказал, что она должна заняться спортом, а она доверяла ему безгранично. Если бы он сказал ей подвесить себя вверх ногами на ветку дерева на неделю, она бы это сделала. Но ее не привлекал ни один спорт, поэтому она начала бегать – сначала она просто ходила, потом перешла на трусцу и постепенно увеличивала скорость и расстояние, достигнув отметки в три мили полноценного бега ежедневно.

– Сбалансированная жизнь, – сказал он ей, когда она рассказала ему, что начала еще один курс в Открытом университете. – Заботитесь одновременно и о теле, и о духе. Древний рецепт, но от этого не менее эффективный.

Она вошла в свой опрятный, безупречно чистый дом. Ковры – излишество, ради которого она специально копила деньги, – были очень мягкими и покрывали пол целиком. Когда она захлопнула входную дверь, в доме воцарилась тишина, которую она так любила, мягкая, глубокая тишина, камерная, уютная.

Все было на своих местах. В каком-то смысле этот дом был ее жизнью и стал для нее большим, чем до недавнего времени могла бы стать любая семья, любое человеческое существо или домашнее животное. Она чувствовала себя абсолютно уверенно, когда покидала этот дом накануне вечером. Здесь не было никого, кто мог бы что-нибудь переставить. Анджела Рэндалл полагалась на Барн-клоуз, четыре, и он никогда не подводил ее.

В течение следующего часа она съела банан, порезанный в небольшую миску с мюсли, и выпила одну чашку чая. Тост с яйцом и ломтиком нежирной свинины, помидоры и еще одна чашечка чая ждали ее потом, после пробежки. А пока она выложила продукты и оставила их под прозрачной крышкой, достала кастрюлю, хлеб и масло, наполнила электрический чайник, сполоснула и вытерла заварочный. Все было подготовлено к ее возвращению, когда она прибежит и примет душ.

Она послушала новости по радио и прочла первую полосу газеты, которую только что принес мальчишка, затем поднялась в свою бледно-голубую спальню, сняла униформу, бросила ее в ящик для белья и надела чистую, свежевыглаженную белую футболку, бледно-серый спортивный костюм, белые носки и обувь для бега. Волосы она расчесала и убрала с лица под эластичную белую повязку. Она положила три обернутые конфеты с глюкозой в карман, а на шею надела ленточку с запасным ключом от дома, который спрятала под одежду.

Когда она закрывала за собой дверь, все больше огней зажигалось в домах и тонкая, холодная, безрадостная полоска рассвета уже выглядывала из-за Холма. Туман все еще висел в воздухе, покрывая деревья и кусты на склонах, клубился и густел, а потом вновь рассеивался и становился прозрачным.

Но шторы еще никто не открывал. Никто не выглядывал из окон, желая побыстрее начать новый день и увидеть, что происходит на улице и кто уже вышел. Это было не такое утро. На углу Барн-клоуз, в нескольких ярдах от ее собственного дома и в начале дорожки, спускавшейся в поле, Анджела Рэндалл перешла на легкую трусцу. Несколько минут спустя она уже бежала, тихо, уверенно и упрямо, вдалеке от посторонних глаз, через широкую зеленую равнину прямо на Холм, а потом, через несколько ярдов, внезапно исчезла в ватном, глухом, плотном и липком тумане.

Два

Утро воскресенья, четверть шестого, штормовой ветер. Кэт Дирбон подняла телефонную трубку после второго звонка.

– Доктор Дирбон слушает.

– О боже… – голос пожилой женщины дрогнул. – Извините, я не хотела беспокоить вас посреди ночи, доктор, извините…

– Для этого я и нужна. В чем дело?

– Айрис Чатер, доктор. Это Гарри – я слышала его. Я спустилась, и он издавал такие странные звуки, когда дышал. И он так выглядит… вы знаете… ему нехорошо.

– Я еду.

Звонок не был неожиданностью. Гарри Чатеру было восемьдесят. У него было два сильнейших удара, диабет и слабое сердце, и недавно Кэт нашла у него медленно растущую карциному в кишечнике. Ему, наверное, стоило быть в больнице, но они с женой настаивали на том, что ему будет лучше дома. Тихо выскальзывая из дома, она подумала, что, скорее всего, так и было. Он точно был счастливее, лежа в кровати, которую они организовали для него внизу, в гостиной, в компании своих двух попугайчиков.

Она выехала задом на дорожку. Деревья рядом с конюшней, которые на секунду попали в свет ее фар, неистово били ветвями, но лошади спокойно стояли в стойлах, а ее семья глубоко спала.

Мало кто теперь держал попугайчиков, не считая ярых любителей птиц. Птицы в клетках вышли из моды, так же как пудели. Аккуратно поворачивая машину так, чтобы не наехать на упавшую ветку, она попыталась вспомнить, когда последний раз видела человека с пуделем, подстриженным так, что он походил на шерстяные помпоны, которые Сэм и Ханна мастерили, когда были детсадовцами. Какие еще поделки они гордо приносили домой? Она мысленно начала составлять список. Нужно было проехать восемь миль, чтобы добраться от деревни Этч-Седби до Лаффертона, а вокруг была полная темнота, шел дождь, и дорога в это время пустовала; уже много лет, чтобы тренировать мозг и не засыпать за рулем во время таких ночных вызовов, Кэт заставляла себя читать вслух стихи – те, которые она учила наизусть в детстве: «Филин и кошечка», «Этой погоды кукушка ждет», «У меня есть серебряный пенни и абрикосовое дерево» – и потом, когда сдавала экзамены: хоры из «Генриха V» и монологи из «Гамлета», стандартный набор. Радио, казалось, еще больше вгоняло ее в сон, но поэзия, или химические формулы, или счет в уме заставляли ее голову работать. Или списки. Шерстяные помпоны, их она уже вспомнила, а еще картины из макарон и бинокли, сделанные из втулок от туалетной бумаги; открытки на День матери с нарциссами из желтой цветной бумаги, кривые горшки из проволоки, звери из папье-маше, мозаики из разноцветных кусочков клейких бумажек.

Луна выглянула из-за быстро бегущих облаков как раз тогда, когда она свернула в Лаффертон и увидела возвышающийся над ним собор, высокая башня которого сияла серебром, а окна загадочно мерцали.

Медленно, тихо ступает луна

По ночи в туфельках из серебра…[3]

Она пыталась вспомнить, что же было дальше.

Нельсон-стрит была одной из двенадцати улиц, которые образовывали район, прозванный Апостольским. В доме номер тридцать семь, в двух третях пути от начала улицы до ее конца, горел свет.

Гарри Чатер должен был умереть, вероятно, в течение ближайшего часа. Кэт знала это, когда входила в заставленную безделушками тесную гостиную, в которой ярко горел газовый свет и чувствовался запах антисептика и тлетворный дух болезни. Он был крупным человеком, но сейчас будто скукожился и жалобно вжался сам в себя, и вся его мощь и жизненная сила покинули его.

Айрис Чатер вернулась на свой стул у его кровати и взяла его ладонь в обе руки, мягко поглаживая ее, а ее взгляд, полный страха, переходил с его сморщенного серого лица на лицо Кэт.

– Ну-ка, Гарри, взбодрись, тут доктор Дирбон пришла тебя проведать, доктор Кэт… тебе будет приятно ее увидеть.

Кэт встала на колени рядом с низкой кроватью и почувствовала жар от газовой лампы на своей спине. Клетка с попугайчиками была накрыта золотистым велюровым покрывалом с бахромой, и птицы молчали.

Она уже, по большому счету, не могла ничего сделать для Гарри, но чего она точно делать не собиралась – так это звонить в скорую и отправлять его умирать вдали от дома, скорее всего на жесткой каталке в коридоре Битэмской центральной. Она могла обеспечить ему максимально возможный комфорт и принести кислородный баллон из машины, чтобы облегчить ему дыхание, а также могла посидеть с ними обоими до тех пор, пока ее не вызовут куда-нибудь еще.

Кэт Дирбон было тридцать четыре года, она была молодым специалистом, но из тех, кто, будучи потомками нескольких поколений врачей, унаследовали убеждение, что некоторые старые методы оставались самыми лучшими, особенно когда это касалось индивидуального ухода за пациентом.

– Ну же, Гарри, милый, – когда Кэт вернулась с кислородным баллоном, Айрис Чатер легко трепала своего мужа по впалой щеке и нежно с ним говорила. Его пульс был слабым, дыхание неровным, а руки очень холодными. – Вы же можете сделать что-нибудь для него, да, доктор?

– Я могу сделать так, чтобы ему стало получше. Просто помогите мне приподнять его на подушках, миссис Чатер.

Снаружи в окно бился штормовой ветер. Газовый свет дрожал. Если Гарри протянет дольше чем еще час или около того, Кэт надо будет вызывать районных медсестер.

– Он же не страдает, нет? – Айрис Чатер все еще держала мужа за руку. – Это не очень хорошо выглядит, правда – такая вот маска у него на лице?

– Это лучший способ облегчить его состояние. Я думаю, ему вполне неплохо, правда.

Женщина посмотрела на Кэт. Ее лицо тоже было серым и сморщенным от напряжения, глаза глубоко впали, а кожа под ними повисла и потемнела из-за усталости. Она была на девять лет младше своего мужа – опрятная, энергичная женщина, но сейчас она выглядела такой же старой и больной, как и он.

– Для него это была уже не жизнь – после того, что было весной.

– Я знаю.

– Он не мог этого выносить… быть зависимым, быть слабым. Он ничего не ел. Для меня было целое дело, чтобы он хоть ложку проглотил.

Кэт надела кислородную маску на лицо Гарри. Его нос был похож на клюв, такой же острый из-за того, что по обеим его сторонам совсем не осталось плоти. Под почти прозрачной кожей четко проступал череп. Даже при помощи кислородной маски он дышал с трудом.

– Гарри, милый! – Его жена провела рукой по его брови.

Сколько еще осталось таких теперь, женатых по пятьдесят лет и все еще счастливых быть вместе? Сколькие из ее собственного поколения смогут вот так держаться, принимая все происходящее как должное, потому что это то, что сделали они сами, и то, что они обещали делать в будущем?

Она поднялась на ноги.

– Я думаю, нам обеим не помешает выпить чаю. Вы не против, если я немного похозяйничаю у вас на кухне?

Айрис Чатер вскочила со стула.

– Господи, я не могу позволить вам этим заниматься, доктор, сейчас я сама все принесу.

– Нет, – мягко сказал Кэт, – вы оставайтесь с Гарри. Он знает, что вы здесь, правда. Ему бы хотелось, чтобы вы были рядом.

Она вошла в маленькую кухню. Все полки, все горизонтальные поверхности были заставлены не только обычными фарфоровыми сервизами и кухонными принадлежностями, но и чисто декоративными предметами – украшениями, календарями, фигурками, картинами, пословицами в рамках, банками для меда в форме ульев, пашотницами с улыбающимися рожицами, термометрами на латунных подставках и часами в виде цветочных клумб. На подоконнике стояла пластиковая птичка, которая опустила голову, будто чтобы попить воды из стакана, когда Кэт дотронулась до нее. Она представила, в какой восторг от нее пришла бы Ханна – почти в такой же, в какой привела бы ее вязаная куколка, чья широкая розовая юбка укрывала сахарницу.

Она зажгла газ и наполнила чайник. Снаружи ветер хлопнул воротами. Этот дом подходил своим обитателям, а они подходили ему словно перчатки. Как кто-то еще мог радоваться кружкам с изображением членов королевской семьи и чайным полотенцам с вышитыми на них фразами «Дом, милый дом» и «С наилучшими пожеланиями»?

Она молилась, чтобы ее телефон не зазвонил. Провести какое-то время с умирающим пациентом, делая что-то самое обыкновенное, типа приготовления чая, помогая самой обыкновенной паре пройти через самое судьбоносное и тяжелое расставание в их жизни, значило гораздо больше, чем вся суета и многочисленные административные обязанности, связанные с работой врача общей практики. Медицина менялась, или ее меняли – серые люди, которые справлялись со своей задачей, но не понимали ее. Многие коллеги Кэт и Криса Дирбон становились циничными, выгорали и теряли ориентиры. Было бы так легко сдаться, просто латая одного пациента за другим, словно банки на конвейерной ленте, и перекидывая всю сверхурочную работу на замещающих врачей. Так можно было обеспечить себе хороший сон по ночам – и небольшие порции профессионального удовлетворения. И того и другого Кэт была лишена. То, что она делала сейчас, точно для нее не окупится, да и уровень оплаты никто никогда не смог бы установить. Помочь Гарри Чатеру спокойно умереть и как следует присмотреть за его женой – работа, которая имела значение и была так же важна для нее, как и для них.

Она наполнила чайник и взяла поднос.

Спустя полчаса, держа в одной руке руку своей жены, а в другой – руку своего доктора, Гарри издал последний неуверенный вздох и умер.

В душной комнате повисла невероятная тишина, совершенно особенная тишина, на которую Кэт всегда обращала внимание при встрече со смертью. Становилось так тихо, будто земля перестала вращаться и из мира пропали вся суета и любые тревоги.

– Спасибо, что остались, доктор. Я рада, что вы были здесь.

– Я тоже.

– Мне теперь нужно много чего сделать, так ведь? Я даже не знаю, с чего начать.

Кэт взяла женщину за руку.

– Вам совершенно ни к чему торопиться. Посидите с ним столько, сколько вам нужно. Поговорите с ним. Попрощайтесь, по-своему. Вот что сейчас важно. Остальное может подождать.

Когда она уходила, ветер стих. Рассвет только забрезжил. Кэт постояла у автомобиля, освежаясь после духоты в гостиной Чатеров. Тело скоро должны были забрать, а рядом с Айрис Чатер теперь была ее соседка. Умиротворенность была нарушена, и все безотрадные, но обязательные процедуры, связанные со смертью, должны были быть исполнены.

А ее работа здесь была закончена.

Таким ранним воскресным утром от Нельсон-стрит до собора можно было доехать за две минуты. В семь часов там служили литургию, и Кэт решила сходить на нее, но перед этим проверила, что творится дома.

– Привет. Ты проснулся?

– Ха-ха! – Крис держал трубку подальше от уха, чтобы Кэт могла услышать знакомые звуки, с которыми дрались ее дети.

– Ты как?

– Нормально. Гарри Чатер умер. Я оставалась с ними. Если ты не против, я схожу на семичасовую службу, а потом пойду выпью кофе с братом.

– Саймон вернулся?

– Должен был прилететь вчера ночью.

– Тогда иди. Этих двух я отведу покататься на пони. Ты должна пересечься с Саем.

– Да, обговорить папино семидесятилетие…

– Тогда тебе, конечно, сперва необходима пища духовная. – Крис был убежденным атеистом и, хотя в принципе уважал веру Кэт, не всегда мог удержаться от колкостей. – Жаль старика Гарри Чатера. Эти двое – настоящая соль земли.

– Да, но он уже действительно отжил свое. Я рада, что была здесь.

– Ты хороший доктор, ты в курсе?

Кэт улыбнулась. Крис был ее мужем, но еще он был ее партнером по врачебной практике и, по ее мнению, гораздо лучшим клиническим врачом, чем она когда-либо сможет стать. Профессиональное признание с его стороны что-то да значило.

Боковая дверь собора Святого Михаила и Всех Святых закрылась за ней практически бесшумно. Большая часть огромного здания была в тени, но в боковой часовне был зажжен свет и горели свечи. Кэт ненадолго остановилась и посмотрела вверх, озирая пространство, объятое сводчатой крышей. Находиться внутри собора, в этой полутьме, – словно быть пророком Ионой во чреве кита. Как же все было иначе в прошлый раз, когда здесь собрались видные светские деятели и прихожане, одетые в свои лучшие наряды по случаю королевского богослужения. Тогда здесь гремела музыка и все пестрело яркими знаменами и торжественным облачением. Эти тихие, интимные утренние часы подходили ей гораздо больше.

Она заняла свое место среди пары дюжин людей, уже приклонивших колени, когда служка сопровождал священника к алтарю.

Она сочла бы невозможным работать врачом без той силы, которую придавала ей вера. Большинство тех, кого она знала и с кем работала, казалось, прекрасно справлялись и без этого, так что даже в своей семье она была странным исключением, хотя Саймон, как она думала, был уже близок к тому, чтобы разделить ее убеждения.

Когда она поднялась на балюстраду для причастия, перед ее глазами живо встало воспоминание о том, как они последний раз были здесь с братом, сидели плечом к плечу. Это были похороны трех юных братьев, убитых собственным дядей. Саймон находился в соборе официально как полицейский офицер, ответственный за расследование, а Кэт – как семейный терапевт. Это была душераздирающая служба. По другую сторону от нее сидела Пола Озгуд, патологоанатом, которая присутствовала на месте преступления и работала с телами потом, во время расследования. Позже она призналась Кэт, что была тогда беременна вторым ребенком. Как она справилась, до сих пор оставалось для Кэт загадкой: какой силы должна была быть ее профессиональная отстраненность, чтобы спокойно осматривать эти три маленьких тела, изувеченные топором и ножом мясника? Такие люди и полицейские, как Саймон, – вот кому нужна была вся сила и поддержка, какую только можно найти. По сравнению с их трудом ее работа врачом общей практики в таком милом городке, как Лаффертон, казалась сущим пустяком.

Короткая служба закончилась, и ленты дыма от погасших свечей медленно спускались на нее… Она стояла на месте. Женщина, которая уже продвигалась к выходу через узкий проход, встретилась с Кэт глазами, а сразу за ней – другая. Обе улыбнулись.

Кэт немного отодвинулась, пропуская их вперед, а затем сорвалась с места и быстро проскользнула к двери на противоположной стороне главного прохода. Отсюда она могла сбежать через лужайку к дорожке, которая вела на улицу, прежде чем кому-то удастся поймать ее и, рассыпаясь в извинениях, попросить о неофициальной консультации.

* * *

Не считая нескольких служителей собора, мало кто постоянно проживал в этом районе в шикарных домах эпохи короля Георга, большинство которых уже давно превратились в офисы.

Здание, где жил Саймон Серрэйлер, находилось в дальнем конце улицы, из его окон с одной стороны открывался вид на окрестности, а с другой – на реку Глин, которая тихо протекала через эту часть Лаффертона. Вход в дом шесть по Сент-Майкл находился рядом с чугунным мостом, который вел на другую сторону набережной. Под ним постоянно суетилась стайка крякв. Чуть выше по течению плавали лебеди. А весной, сидя у окна Саймона, можно было увидеть, как между берегами летают зимородки.

Кейс и Чаунди. Юридическая контора

Епархиальный религиозно-просветительский центр

Паркер, Фиппс, Бернс. Аудиторская контора

Дэвис, Дэвис, Куп. Юридическая контора

Кэт нажала на звонок над чехардой медных табличек напротив узкой деревянной полоски с изящной подписью: Серрэйлер.

Зная своего брата настолько хорошо, насколько это было возможно, – если кто бы то ни было вообще мог похвалиться, что знает его, – она совсем не удивилась решению Саймона жить в одиночестве, на самом верхнем этаже, в окружении офисов, пустовавших большую часть времени, когда он был дома, имея в качестве компании только крякающих уток, плещущуюся воду и звонящие колокола собора.

Сай отличался ото всех – и от своих брата и сестры, с которыми они были тройняшками, Иво и Кэт, и еще больше от своих родителей или кого-либо другого из обширного семейства Серрэйлеров. Он всегда был белой вороной, с самого раннего детства, о котором у Кэт остались хоть какие-то воспоминания, и он не очень хорошо вписывался в компанию вечно громко спорящих, отпускающих довольно-таки прямолинейные шутки медиков. Как такой тихий, замкнутый человек вписался, и вписался довольно-таки неплохо, в ряды органов полиции, оставалось еще одной загадкой.

В здании было сумрачно и тихо. Шаги Кэт гулко отдавались на деревянной лестнице, по которой она поднималась все выше и выше через четыре узких пролета. На каждой из площадок она включала лампочку с таймером, которая выключалась сразу перед тем, как она добиралась до следующей. Серрэйлер. Точно такая же табличка с надписью рядом со звонком.

– Кэт, привет! – Ее брату ростом шесть футов четыре дюйма пришлось согнуться вдвое, чтобы заключить ее в медвежьи объятия.

– У меня был ранний вызов, а потом я решила сходить на семичасовую службу.

– Значит, ты пришла позавтракать.

– Ну по крайней мере выпить кофе. Я и не ожидала, что у тебя найдется какая-то еда. Как Италия?

Саймон пошел на кухню, но Кэт не последовала за ним сразу: ей очень нравилось в этой комнате. В длину она пересекала весь дом, и вдоль ее стен располагались большие окна. Из кухни можно было увидеть кусочек Холма.

Белые деревянные ставни были распахнуты. На отполированных половых досках из вяза лежали два огромных шикарных ковра. Внутрь проникало солнце, освещая картины Саймона и несколько тщательно подобранных им самим предметов мебели, которые представляли собой вполне удачное сочетание антиквариата и современной классики. Помимо этой просторной комнаты в квартире была небольшая спальня, ванная, скрытая от глаз, и маленькая холостяцкая кухня. Энергетический центр находился именно здесь, в этой тихой комнате, в которую Кэт – как она сама сознавала – заходила как в церковь: в поисках мира, спокойствия, красоты и духовной и визуальной подзарядки. Ничто в жилище ее брата даже отдаленно не напоминало о суматохе в ее собственном деревенском доме, вечно шумном и неприбранном, наполненном детьми, собаками, резиновыми сапогами, лошадиными уздечками и медицинскими журналами. Она любила его, там было ее сердце и ее корни. Но ее маленькая и очень важная частичка жила здесь, в этой обители света и умиротворения. Она думала, что, вероятно, именно это место помогало Саймону оставаться в своем уме и делать свою зачастую тяжелую и неприятную работу так хорошо.

Он принес поднос с полным кофейником и поставил его на буковый стол рядом с окном, которое выходило на улицу и на заднюю часть собора. Кэт села, обхватив ладонями горячую керамическую чашку и слушая рассказы брата про Сиену, Верону и Флоренцию – в каждом из городов он провел по четыре дня.

– Было еще тепло?

– Днем солнце, ночью прохладно. Идеальная погода, чтобы работать на улице.

– Могу я посмотреть?

– Еще не распаковал.

– О’кей.

Она прекрасно знала, что не стоит уговаривать Саймона показать что-то из рисунков, прежде чем он сам отберет то, что посчитает лучшим и достойным чужих глаз.

После окончания школы Саймон отправился в художественный колледж, не приняв во внимание желания, советы и какие-либо амбиции родителей. Он никогда не проявлял ни малейшего интереса к медицине, в отличие от всех остальных представителей семьи Серрэйлер во многих поколениях, и никакое давление не могло убедить его хотя бы попытаться изучить точные науки глубже, чем на уровне школьной программы. Он рисовал. Он все время рисовал. Он пошел в художественную школу, чтобы заниматься рисованием – не фотографией, не дизайном одежды, не компьютерной графикой и уж точно не изучением инсталляций или концептуального искусства. Он рисовал прекрасно: людей, животных, растения, здания, все удивительные проявления повседневной жизни – на улицах, в магазинах, везде, где оказывался. Кэт нравились его смелые линии, его манера штриховки, его быстрые зарисовки и то, как он замечательно подмечал и запечатлевал мельчайшие детали. Дважды в год и иногда на праздники между отпусками он уезжал в Италию, Испанию, Францию, Грецию или куда-то еще дальше, чтобы рисовать. Однажды он несколько недель провел в России, месяц жил в Латинской Америке.

Но он так и не окончил обучение в художественной школе. Он был разочарован и растерян. Он сказал тогда, что никто не хочет, чтобы он рисовал, и ни в малейшей степени не заинтересован в преподавании или каком-то продвижении искусства рисования. Вместо этого он пошел в Королевский колледж Лондона, занялся правом, окончил его с отличием и сразу же вступил в ряды полиции, которая была его второй детской страстью. Его почти сразу направили в уголовный розыск, где он дослужился до звания старшего инспектора в возрасте тридцати двух лет.

В среде полицейских никто не знал про художника, подписывавшего свои работы как Саймон Озлер – Озлер было его второе имя. И никто из тех, кто посещал его выставки-продажи вдалеке от Бевхэма или Лаффертона, не знал старшего инспектора Саймона Серрэйлера.

Кэт налила себе еще кофе. Они поболтали про отпуск Саймона, про ее семью и кое-какие местные слухи. Дальше разговор обещал быть более тяжелым.

– Сай, тут такое дело…

Он поднял глаза, услышав что-то неладное в ее тоне, и явно насторожился. «Как же это странно, – в очередной раз подумала Кэт, – что он и Иво, двое мужчин в их троице, так не похожи друг на друга, что их и за братьев-то сложно принять». Саймон был единственным в семье со светлыми волосами, хотя его глаза были глазами Серрэйлера – темными, как ягоды терновника. Сама она обладала очевидным сходством с Иво, хотя они оба уже довольно давно его не видели. Иво работал в санавиации где-то в Австралии уже шесть лет, и был в связи с этим счастлив, как слон. Кэт сомневалась, что он собирается возвращаться домой.

– У папы день рождения в следующее воскресенье.

Саймон посмотрел вдаль, на скопление бегущих над крышей собора облаков. Он ничего не ответил.

– Мама готовит обед. Ты же придешь, да?

– Да, – в его голосе не прозвучало никаких эмоций.

– Он это очень оценит.

– Сомневаюсь.

– Не будь ребенком. Забудь об этой истории. Ты всегда сможешь затеряться в толпе – одному богу известно, сколько нас там соберется.

Она поднялась, чтобы сполоснуть свою кружку в стальной раковине. Кухня Саймона, в которой вряд ли когда-нибудь готовили что-то серьезнее, чем тосты и кофе, стоила ему больших проблем и маленького состояния. Кэт всегда было очень интересно: почему?

– Мне нужно домой, освободить Криса от мероприятий с пони. Завтра ты уже на работе?

Лицо Саймона смягчилось. Они снова были на безопасной территории. Провести пятнадцать дней за границей, будучи полностью оторванным от своего дома и от работы, было для Саймона более чем достаточно, это Кэт знала четко. Ее брат жил ради работы и рисования, и еще ради того, чтобы жить здесь, в этой квартире. Она принимала это целиком и полностью, хотя иногда ей и хотелось, чтобы было еще что-то. Она знала еще об одной вещи, но эту тему они обсуждали только тогда, когда он сам ее поднимал. А делал он это редко.

Она еще раз обняла его и поспешила к выходу.

– Увидимся в следующее воскресенье.

– Увидимся.

После ухода сестры Саймон Серрэйлер принял душ, переоделся и сварил себе еще кофе. Теперь он собирался разобрать вещи и просмотреть работы, которые он сделал в Италии, но сначала он должен позвонить в уголовный розыск Бевхэма. Может быть, официально работа и начинается только с завтрашнего дня, но он не мог так долго ждать, чтобы выяснить, какие дела – если такие были – закрыли в его отсутствие и, что еще более важно, появились ли новые.

Две с половиной недели – это долгий срок.

Запись

Интересно, осознавала ли ты когда-нибудь, насколько сильно я ненавидел эту собаку? У нас никогда не было никаких домашних животных. И вот, когда однажды днем я вернулся домой из школы, она была здесь. Я до сих пор вижу тебя – как ты сидишь в своем кресле, с мягким коричневым пуфом под ногами, с очками на носу и книжкой из библиотеки рядом на столике. Первые несколько секунд я даже не замечал ее. Я подошел к тебе, чтобы поцеловать, как обычно, и тогда увидел ее – собаку. Это была очень маленькая собака, но не щенок.

– Что это?

– Мое домашнее животное.

– Зачем это?

– Я всегда хотела иметь домашнее животное.

Глаза этой собаки, блестящие словно бусинки, смотрели прямо на меня из-под прядей длинной шелковистой шерсти. Я возненавидел ее.

– Она же тебе нравится? – спросила ты.

Теперь я могу сказать тебе, насколько я ненавидел эту собаку, ненавидел ее из-за того, что она была твоей и ты любила ее, но еще из-за нее самой. Собака сидела у тебя на коленях. Собака вылизывала твое лицо своим сиреневым языком. Собака брала угощение из твоих рук. Собака спала в твоей постели. Собака ненавидела меня так же, как я ненавидел ее. Я знал это.

Но, как это ни странно, если бы не собака, я, может быть, никогда бы и не понял, кем я хочу стать, в чем состоит моя судьба.

Я знаю, что ты помнишь тот день. Я лежал на коврике у камина и дразнил собаку, теребя пальцами у нее под носом, пока она не попытается их укусить, и быстро отдергивая их. Я очень хорошо научился рассчитывать время до секунды, и знал, что у нее никогда не получится меня ухватить, если я буду продолжать в том же духе, делать одно и то же снова и снова. Но я совершил одну ошибку. После этого я был очень зол на себя из-за своей глупости. Это научило меня сперва составлять план, а потом четко ему следовать. Я многому научился в тот день, не правда ли, благодаря одной ошибке? Вместо того чтобы теребить пальцами у нее под носом, я навис над собакой и начал рычать на нее, потому что думал, что этим застану ее врасплох и что это заставит ее меня испугаться. Я хотел, чтобы она меня испугалась. Но вместо этого она прыгнула и вцепилась мне в лицо, вырвав небольшой кусочек верхней губы.

Я был уверен, что ты увезешь собаку, чтобы ее убили за то, что она сделала со мной, но ты сказала мне, что я сам виноват.

– Может быть, это научит тебя не дразнить ее, – сказала ты.

Можешь ты представить, как меня ранили эти слова? Можешь?

Я никогда раньше не бывал в больнице. Ты отвезла меня туда на автобусе, прижав к моей губе чистый носовой платок. Я не знал, что будет там. Я и понятия не имел, что она окажется таким потрясающим местом, таким красивым и опасным, но в то же время таким, что ты чувствуешь себя там комфортно и защищенно. Мне захотелось навсегда остаться среди белоснежных коек, сияющих каталок и могущественных людей.

То, что они делали, было больно. Они протерли мне губы антисептиком. Мне понравился запах. Потом они зашили мне верхнюю губу. Боль была непередаваемая, но мне понравился доктор, который делал это, и медсестра в сверкающей белой шапочке, которая держала меня за руку. Тебе пришлось остаться снаружи.

Так что, как ты понимаешь, тот факт, что ты любила собаку больше, чем меня, и что ты предала меня ради нее, уже не имел никакого значения, потому что в итоге я нашел свой путь. Я могу даже простить тебе это предательство, потому что твое оказалось не самым страшным. Самое страшное было позже. Я пережил твое предательство, но то, другое, – никогда, потому что меня предал человек, которого мне довелось полюбить. Тебя я не любил.

Я никогда не говорил тебе этого. Но теперь я рассказываю тебе все. Мы об этом уже договорились, верно?

Три

Утро четверга, рассвет только начинает проступать через грязно-серую мглу. Воздух теплый.

На Холме, этом бархатном зеленом островке, выплывающем из дымчатого моря, почти все деревья уже голые, но на кустиках ежевики и голубики, которые щетинятся в складках и низинах, как волосы на теле, все еще остались ягодки и последняя листва. На полпути к вершине Холма стоят Камни Верна, древние стоячие камни, похожие на трех ведьм, которые водят хоровод вокруг невидимого котла. Днем между ними бегают дети и на спор дотрагиваются до их щербатых боков, а в день летнего солнцестояния тут собираются люди в длинных белых облачениях, танцуют и поют. Но над ними, как правило, просто смеются, и всем известно, что они безобидны.

В это время суток несколько бегунов преодолевают свои маршруты, поднимаясь и спуская по Холму и огибая его, тяжело ступая по земле, всегда в одиночестве и не замечая ничего вокруг. Этим утром видно только двоих мужчин, которые бесшумно бегают с серьезным видом. Женщин нет. Через какое-то время, когда становится уже ощутимо светлее и мгла сворачивает свое покрывало, трое молодых людей на горных велосипедах начинают подниматься по песчаной дорожке к вершине Холма: они напрягают мышцы, тяжело дышат и явно выбиваются из сил, но упорно не спешиваются.

Старичок выгуливает йоркширского терьера, а дама – двух доберманов, с которыми обходит вокруг Камней Верна и быстро спускается вниз по тропинке.

Ночью на Холме тоже бывают люди, но это уже не бегуны и не велосипедисты.

Вскоре солнце встает кроваво-красным диском над колючими кустарниками и деревцами и над зеленой травой мха, касаясь Камней Верна, выхватывая обрывки бумажек, белый хвост убегающего кролика, мертвую ворону.

Никто не видит ничего необычного, глядя на Холм. Люди разговаривают, бегают, ездят здесь, но ничего не находят, не обнаруживают ничего, что могло бы их обеспокоить. Все абсолютно так же, как обычно, камни стоят, а кроны деревьев возвышаются над ними и не таят никаких секретов. Все машины на своих местах на асфальтированных дорогах, и в любом случае, вчера был дождь – следы от шин все равно бы смыло водой.

Четыре

Дебби Паркер лежала в кровати, сжавшись в плотный комок и подтянув под себя ноги. За ее окном светило яркое для декабрьского утра солнце, но ее темно-синие шторы были задернуты.

Она слышала будильник Сэнди, слышала, как Сэнди принимает душ и как Сэнди слушает радио, но ничего из того, что она слышала, не имело значения. Когда Сэнди уйдет на работу, Дебби снова сможет заснуть и проспать все это тихое утро, закрывшись от солнца, от дня, от жизни.

После пробуждения всегда проходило несколько секунд, в которые она чувствовала себя хорошо, чувствовала, что все нормально: «Эй, настал новый день, поехали!» – прежде чем сокрушительная, ослепляющая тоска проникала в ее мозг, как чернила через промокательную бумагу, и расползалась по нему мгновенно. По утрам всегда было плохо, а после того как она потеряла работу, стало еще хуже. Она просыпалась с головными болями, которые затуманивали ее мысли и не давали ничего делать еще полдня. Если она делала над собой титаническое усилие и все-таки выходила на улицу, чтобы пройтись по городу, – или вообще делала что-нибудь, – боль становилась чуть слабее. После полудня ей уже казалось, что она сможет справиться. По вечерам обычно бывало довольно неплохо. По ночам нет, даже если перед сном она выпивала пару бокальчиков и ложилась спать если не в приподнятом настроении, то хотя бы в легком забытьи. Она резко просыпалась около трех, с жутко колотящимся сердцем и вся в поту от страха.

– Дебби…

Уходи. Не заходи сюда.

– Без десяти восемь.

Из открывшейся двери на стену упала полоска света.

– Чашку чая?

Дебби не двинулась и не издала ни звука. Уходи.

– Ну же…

Шторы со скрипом раздвинулись. Этот звук будто просверлил ей зубы. Сэнди Марш – такая бодрая, живая, яркая – сейчас была явно обеспокоена. Она села к ней на кровать.

– Я говорю, что принесла тебе чаю.

– Я в порядке.

– Ты не в порядке.

– Да.

– Можешь говорить, что я это не по делу, но мне кажется, тебе нужно сходить к доктору.

– Я не болею, – пробормотала она в глухую пустоту кровати.

– Но ты и не в норме. Посмотри на себя. Может, у тебя эта штука – метеозависимость?.. Сейчас декабрь. Это известный факт, что люди чаще кончают с собой в декабре и в феврале, чем в другие месяцы.

Дебби села, одним яростным движением сбросив с себя одеяло.

– О, отлично. Спасибо.

Ярко накрашенное, жизнерадостное лицо Сэнди перекосилось от беспокойства.

– Извини. Ну стукни меня. Извини. О господи.

Дебби заплакала, уронив голову на руки. Сэнди потянулась к ней, чтобы обнять.

– Ты опоздаешь, – сказала Дебби.

– Ну и черт с ним. Ты важнее. Пошли.

В конце концов Дебби поднялась и поплелась в душ. Но перед душем предстояла встреча с зеркалом.

Акне усугубилось. Все ее лицо было в отметинах и пятнах от сильной воспаленной сыпи. Она перекинулась ей на шею и даже на плечи. Она сходила по поводу нее к врачу один раз, несколько месяцев назад. Он прописал ей мерзко пахнущую желтую мазь и сказал наносить ее дважды в день. Она пропитала всю ее одежду, ею провоняло все постельное белье, а прыщей меньше не стало. Она даже не стала заканчивать банку и больше на приемы не ходила. «Ненавижу врачей», – сказала она Сэнди, когда они вместе сидели на кухне, завешанной дешевыми наскоро сколоченными ящичками, у которых постоянно отваливались дверцы. Сэнди сделала тосты и еще две чашки чая.

Они знали друг друга с начальной школы, выросли на одной улице и начали вместе снимать квартиру восемь месяцев назад, когда мама Сэнди снова вышла замуж и жить дома стало тяжело. Но то, что должно было превратиться в непрекращающееся веселье, почему-то им не стало. Дебби потеряла работу, когда строительная компания закрыла свое отделение в Лаффертоне, а потом на нее стала надвигаться тьма.

– Все, что мне могут дать врачи, – это гору таблеток, от которых у меня крыша поедет.

Сэнди опустила ложку в свою кружку, зачерпнула чай и вылила его обратно, зачерпнула и вылила снова.

– Хорошо. Может, тебе стоит встретиться с кем-то другим?

– Например?

– Ну, знаешь, чья реклама висит во всяких магазинах здорового питания.

– Что? Типа этих жутких акупунктурщиков? Хилеров и травников? Да они все немножко ударенные.

– Ну, многие люди готовы поклясться, что все это помогает. Просто запиши несколько имен.

Когда она чем-то занималась, ей становилось лучше. Ей стало капельку веселее, когда она подошла к газетному киоску и купила блокнот и ручку, а потом спустилась по Перротт к аптеке и взглянула поверх крыш на Холм, шапку которого освещал лимонно-желтый солнечный свет.

Аптека располагалась на Алмс-стрит, рядом с собором. «Со мной все еще будет нормально, – подумала Дебби. – Могу заняться спортом, скину десяточек кило, найду что-нибудь для кожи. Новая жизнь».

Визитные карточки были прикреплены булавками одна поверх другой, и все же вся эта куча как-то удерживалась на пробковой доске объявлений; некоторые ей пришлось приподнять и отцепить, чтобы разобрать имена и телефоны. Техника Александера, рефлексолог, лечение по Брендану, акупунктура, хиропрактика. Она перебирала их целую вечность. В итоге она записала данные четверых специалистов: по ароматерапии, по рефлексологии, по акупунктуре и по травам – а потом, поразмыслив, еще одного… Адрес и номер телефона принадлежали кому-то по имени Дава. Она почувствовала, что ее взгляд буквально притягивала эта карточка глубокого, интенсивного синего цвета, украшенная вихрем маленьких звездочек. ДАВА. ДУХОВНОЕ ИСЦЕЛЕНИЕ. КРИСТАЛЛЫ. ВНУТРЕННЯЯ ГАРМОНИЯ. СВЕТ. ТЕРАПИЯ ЦЕЛОСТНОЙ ПЕРСОНАЛЬНОСТИ.

Она внимательно смотрела на синюю карточку, чувствуя, как та затягивает ее. Она что-то сделала с ней, в этом не было сомнений. Когда она вышла из аптеки, она чувствовала себя… иначе. Лучше. Синяя карточка не выходила у нее из головы, и каждый раз, когда она вспоминала о ней в течение дня, ей казалось, что она может в ней что-то увидеть, что-то из нее извлечь. Как бы то ни было, темнота притаилась, словно напуганный зверь, где-то в уголке ее сознания, и там и осталась.

Пять

– Я бы хотела увидеть старшего по званию. Может быть, офицера.

Управляя домом престарелых с пятнадцатью пожилыми подопечными в разной степени маразма, Кэрол Эштон научилась быть терпеливой и твердой, как, например, преподаватель младших классов, – Кэрол всегда видела определенное сходство этой профессии со своей. У нее также развился талант заставлять даже самых несговорчивых людей исполнять все, чего она требует, немедленно. Все это сержант у приемной стойки уже успел заметить.

– Не думайте, что мы относимся легкомысленно к заявлениям о пропавших.

– В этом я абсолютно уверена. Но еще я знаю, что вы должны внести имя пропавшего вместе с очень коротким описанием в список, который циркулирует между отделениями полиции, хотя на этом – если только пропал не ребенок или еще кто-то особенно уязвимый – поиски и заканчиваются.

Здесь она не ошибалась.

– Проблема заключается в том, миссис Эштон, что сейчас пропадает удивительно много людей.

– Я знаю. И я знаю также, что многие из них потом находятся, живые и невредимые. И еще мне более чем знакомо понятие «ресурсы». И все же я хочу встретиться с кем-нибудь, кто даст делу ход. И, как я уже сказала, я не пытаюсь преуменьшить значимость сотрудников полиции в форме, говоря, что хотела бы поговорить с детективом.

Она повернулась спиной к стойке, направилась к сиденьям у противоположной стены и села. Обивка на них была вся в разрезах и прорехах, сквозь которые на свободу рвался серый поролон.

Зная, что, вероятно, ей придется просидеть здесь некоторое время, Кэрол Эштон взяла свою книгу, но на самом деле она едва успела прочесть одну главу. Сержант у стойки сразу распознал в ней женщину, которая отцепится от него тогда и только тогда, когда получит то, за чем пришла.

– Миссис Эштон? Я детектив Грэффхам. Пройдемте?

Кэрол чертыхнулась про себя, удивившись, что это была женщина, ведь хотя в городе всегда было много женщин-констеблей, детектива она всегда представляла мужчиной. Как медсестер всегда представляют женщинами.

В комнате, куда ее пригласили, напротив, ничего удивительного не было – тесная маленькая безликая коробка с металлическим столом и двумя стульями бежевого цвета. Ты признаешься во всем на свете, лишь бы выйти отсюда.

– Я так понимаю, вы очень обеспокоены отсутствием одной из ваших подчиненных на работе в течение нескольких дней?

Она была красивая: короткая стрижка, острые черты, большие глаза.

– Анджелы – Анджелы Рэндалл. Только это не совсем верное слово – подчиненная.

Детектив Грэффхам взглянула на листок бумаги перед собой.

– Извините. Просто я только что получила информацию…

– О да, она, в общем, и есть подчиненная. Она работает на меня, просто это прозвучало как-то неприятно. У меня очень хорошие отношения со всеми моими сотрудниками.

– Я понимаю – субординация… Хорошо, давайте начнем сначала. Расскажите мне все об Анджеле Рэндалл. Только сперва позвольте предложить вам чего-нибудь горячего? Хотя должна сказать, что автомат у нас просто чудовищный.

«Она далеко пойдет» – вот о чем думала Кэрол Эштон, помешивая свой чай пластиковой палочкой, которая мало походила на ложку. Во всяком случае, она на это надеялась. Надеялась, что она не покажется кому-то слишком неравнодушной и слишком увлеченной… слишком – да, слишком заинтересованной. Детектив Грэффхам откинулась на стуле, сложила руки на груди, глядя прямо на нее, и стала ждать. Она и правда казалась искренне заинтересованной.

– Я управляю домом престарелых для людей с ментальными расстройствами.

– Болезнь Альцгеймера?

– По большей части.

– Надеюсь, вы понимаете, как вы важны. Моя бабушка умерла от этого в прошлом году. Она получала отвратительный уход. Где находится ваше заведение?

– Фаунтен-авеню. «Фор Уэйс».

– И миссис Рэндалл работает там с вами?

– Мисс Рэндалл. Анджела. Да, она была с нами последние шесть лет и уже четыре постоянно работает в ночную смену. Она такой человек, о каком можно только мечтать, скажу вам по правде, – работящая, заботливая, надежная, она почти никогда не пропускала работу по болезни или по каким-то другим причинам, и поскольку она одинока и у нее нет иждивенцев, она всегда была рада работать по ночам. Редкий случай.

– Когда вы последний раз видели ее?

– Ну, я, конечно, не всегда на месте… разные смены, отгулы, может пройти целая неделя, и мы ни разу не пересечемся. Но я, разумеется, всегда знала, когда она должна выйти. Есть журнал посещений и другие сотрудники, которые работают с ней. Но вообще-то я видела ее как раз тогда, когда она последний раз появилась на работе. Она позвонила мне посреди ночи, и я отправилась туда. Я живу всего в четырех домах вниз по улице. Несколько подопечных подхватили какую-то жуткую инфекцию, и я была нужна. Тогда же там была и Анджела.

– И какой она вам показалась?

– Вымотанной, конечно, мы все той ночью были такими… у нас и поболтать-то времени не было. Но в целом она была такой же, как всегда… очень спокойной и уравновешенной.

– То есть ничего необычного вы в ней не заметили?

– О нет. А я бы заметила.

– И она не пришла в следующую ночь?

– Нет, у нее не было смены. У нее были выходные и четыре свободных дня впереди. Мы так делаем, чтобы каждый работник мог время от времени как следует отдохнуть. Им это нужно. Так что у Анджелы неделю не должно было быть ночных смен, а потом у нее еще была пара свободных дней. Когда я вышла на работу, я получила отчет, что она не выходила четыре ночи подряд и не сообщала о болезни. Это было совершенно не в ее духе. У меня были сотрудники, которые просто не объявлялись, не предупредив меня об этом, и я избавлялась от них. Мы просто не можем так функционировать. Наши подопечные не заслуживают такого. Но Анджела Рэндалл никогда бы себя так не повела.

– И что же вы сделали?

– Позвонила ей, несколько раз. Я все продолжала и продолжала звонить. Но она так и не ответила, а автоответчика у нее нет.

– Вы ходили к ней домой?

– Нет. Нет, не ходила.

– Почему же нет? – Детектив Грэффхам внимательно на нее посмотрела.

Кэрол Эштон стало не по себе – на самом деле она почувствовала себя виноватой, хотя до этого момента совершенно себя таковой не считала. Но у этой молодой женщины был такой пронизывающий, твердый взгляд, он будто мог увидеть ее скрытые мысли, добраться до самого сокровенного. Интересно, как долго могут выдерживать этот взгляд преступники?

– Миссис Эштон, я не смогу вам помочь – хотя очень хочу, – если вы не поможете мне.

Кэрол стала нервно помешивать остатки чая в своем стаканчике.

– Я не хочу… чтобы вы поняли меня неправильно.

Детектив ждала.

– Анджела очень замкнутый… сдержанный человек. Она не замужем, но у меня нет ни малейшего понятия, в разводе ли она, овдовела – или просто одинока. Может показаться странным, что мне не удалось это выяснить за шесть лет, но она не из тех, кого можно просто спросить, а сама она никогда о себе не говорит. Она по-настоящему дружелюбный человек, но мало что рассказывает, и с ней очень просто переступить черту. Вы можете задать вопрос или сделать какое-нибудь замечание, на которые обычный человек отреагирует как на что-то само собой разумеющееся, но вот она может просто закрыться, понимаете? Вы можете заметить это в ее глазах… предупреждение. Не ходи туда. Как будто ворота опускаются. Так что я никогда не была у нее дома, и, насколько мне известно, никто из других сотрудников – тоже. Ну и… на самом деле я и звонить бы ей не стала. Телефонный звонок – это тот максимум, на который я была способна. Это так нелепо.

– На самом деле нет. Есть очень много таких людей. Судя по моему опыту, они зачастую целенаправленно живут очень уединенно. Еще они часто создают впечатление, будто что-то скрывают – какую-то страшную тайну, но это очень редко оказывается правдой, обычно это просто ширма. Может быть, вы знаете что-нибудь о ее семье?

– Нет. Она никогда не упоминала ничего такого.

– У нее были какие-нибудь заболевания… депрессия?

– Нет. Она определенно ничем не болела – может, пару раз схватила простуду. В таких случаях я прошу сотрудников оставаться дома. У нас очень хрупкие подопечные.

– Может быть, было что-то, что могло не позволить ей пойти на работу внезапно – диабет или проблемы с сердцем?

– Нет. Я бы знала, из-за специфики ее работы. Ничего такого.

– Какого она возраста?

– Пятьдесят три года.

– Вы уже наверняка обдумывали это про себя, но не появилось ли что-нибудь, что вы могли бы охарактеризовать как изменение или странность в поведении мисс Рэндалл, за последние несколько недель… пару месяцев, может?

Кэрол заколебалась. Что-то было. Было ли? Что-то… и ничего. В комнате было очень тихо. Детектив Грэффхам ничего не перебирала на столе и не писала, она просто сидела и неотрывно смотрела на Кэрол, нервируя ее.

– Это довольно сложно объяснить…

– Продолжайте.

– Она ничего такого не говорила… Вы должны это понимать. Это просто… просто ощущение. У меня было какое-то странное впечатление.

– Это обычно бывает очень важно.

– Не хотелось бы придавать этому слишком большое значение… все слишком смутно. Но один или два раза я подумала, что она кажется какой-то… далекой? Отстраненной? Я не знаю… как будто она была где-то за много миль отсюда. Я никогда не замечала за ней ничего такого раньше. Она всегда была очень собранной. Послушайте, пожалуйста, не стоит придавать этому значение… это было только один или два раза, и я не имею в виду, что она вела себя странно, вовсе нет.

– Вы думаете, что-то ее беспокоило?

– Нет. Это не то, или мне кажется, что не то… Ох, я не знаю. Забудьте, что я это сказала. Это бессмысленно.

– Я так не считаю.

– Я должна была пойти к ней домой, да? А что, если ей внезапно стало плохо?

– Ну, вероятно, у нее есть соседи. Вас винить не за что.

– И что теперь будет?

– Мы сходим туда и посмотрим. – Она поднялась. – Но не беспокойтесь… пропавшие люди обычно отправляются куда-то по своей собственной воле по самым разным причинам личного характера. Они либо снова объявляются, как будто ничего не произошло, либо дают о себе знать. Очень, очень мало тех, кто оказывается в какой-то беде. Тем более не сознательные женщины средних лет.

– Спасибо за эти слова.

– Это правда, – молодая женщина коснулась ее руки. – И… – Она внезапно улыбнулась, и Кэрол поняла, что она была не просто красивой, она была сногсшибательной – и прекрасной. – Вы пришли сюда. Вы сделали именно то, что нужно.

* * *

– У вас есть шестьдесят секунд, чтобы объяснить, почему мы должны отложить все текущие дела и заняться этим, Фрея.

Инспектор Билли Камерон развалился в своем кресле, заложив руки за голову и раскачиваясь взад и вперед; он был волосатым, грузным, потным мужчиной, больше напоминавшим медведя. Вся его поза выражала: «Удиви меня, убеди меня».

Фрею Грэффхам он напугать не мог. Она работала в уголовном розыске Лаффертона всего несколько недель, но быстро поняла, что инспектор был из того сорта полицейских, на которых она достаточно насмотрелась в полиции Лондона, когда только вступила в ее ряды, – огромных и громогласных, но мягких внутри. К тому времени когда она уходила оттуда, большинство из них уже вышли на пенсию, и их не спешили заменять такими же. Новенькие были совсем из другого теста. Она знала, что будет непросто обвести инспектора Камерона вокруг изящного пальца, но ей были известны обходные пути.

Со своей стороны, Камерон видел в ней молодую женщину, которая была крепче, чем казалась. Но Фрея Грэффхам уволилась из лондонской полиции по собственному желанию после двенадцати лет службы, променяв ее на маленький городок с собором, и он никак не мог понять, что же могло настолько выбить ее из колеи.

Но сейчас она явно была настроена на атаку.

– Анджела Рэндалл, женщина пятидесяти трех лет, которая жила настолько предсказуемой, упорядоченной и четко организованной жизнью, которую только можно себе представить, без семьи, без близких друзей… ни разу не подводила свою работодательницу. Она ничем не болеет и, насколько нам известно, никогда не была в депрессии. Наши люди обнаружили, что все в доме было как с иголочки: машина стоит в гараже, стол накрыт для завтрака, яйца в миске, хлеб в тостере. Она сделала себе чаю и выпила одну чашку, а в мусорном ведре была кожура от одного банана. В корзине для белья лежала ее униформа.

– Но мисс Рэндалл нигде не было, больной или здоровой.

– Нет.

– Соседи?

– Мало про нее знают. Она проводила много времени дома, но в одиночестве. Посетителей не было. Но, шеф, есть кое-что странное. Ребята сказали, что дом показался им каким-то… чудным.

Камерон приподнял бровь.

– Не в их духе нагонять на нас жуть.

– Я бы хотела съездить туда осмотреться.

Камерон посмотрел на нее. У нее это было – особый инстинкт, чутье, нюх на такие вещи… как это ни называй, но у Фреи Грэффхам это было, и сейчас ее от этого распирало, как обычно. Она далеко пойдет, если ей удастся сохранить это в себе, не теряя внимательности к деталям и способности к кропотливой работе, которые не позволяли ей утратить связь с реальностью. Такая комбинация была большой редкостью, и он знал, что ему стоит держаться за нее, раз уж она попалась ему на пути.

– Ты знаешь так же хорошо, как и я, что, если ты не явишься оттуда сразу же с чем-то существенным и не будет намека на дальнейшую раскрутку дела, нам придется отправить его в папку с пропавшими людьми…

– Низкий приоритет… ничего не представляет опасности ни для сообщества, ни, насколько нам известно, для пропавшего… чье право пропасть, когда ему заблагорассудится, мы должны уважать. Да, да.

– Где-то у нее есть тайный возлюбленный, и они сбежали на выходные… или она прикончила себя.

– Хорошо, но ничего из этого не может объяснить, почему она так повела себя со своей начальницей.

Камерон посмотрел на часы.

– Это заняло у тебя три минуты, – сказал он.

– Я так понимаю, это да?

– Только одно, Фрея… Девяносто девять из ста пропавших людей оказываются тратой полицейского времени… Держи это в голове, если тебя вдруг понесет.

– Спасибо, шеф. Я не буду ничего выдумывать.

Фрея поехала прямо на Барн-клоуз, взяв с собой молодого констебля Нейтана Коутса, которого она сразу после прибытия отправила проверить гараж и автомобиль, а также сарай в саду, а потом обойти соседей. Фрея хотела оставить дом Анджелы Рэндалл для себя.

«Странновато» – так выразился один из патрульных, который побывал здесь до нее, и, как только Фрея осторожно закрыла за собой дверь и оказалась в маленькой прихожей, она четко поняла, что он имел в виду. Но в доме не было ничего зловещего, это она почувствовала сразу, просто здесь было невероятно тихо, и эта тишина была очень характерная, глубокая, такая, какую Фрея редко встречала в домах раньше. Как будто тяжелые, плотные гардины окружили ее, непроницаемые и висящие в несколько слоев.

Что за женщина живет – или, может быть, жила – здесь? Она медленно переходила из комнаты в комнату, пытаясь выстроить ее образ. Очевидно, она была аккуратной, чистоплотной, внимательной и педантичной. Это был невзрачный маленький домик и какой-то безликий, как будто старый дом-образец, в котором никто никогда не жил. Мебель была не уродливая, но совершенно не запоминающаяся, такую мог выбрать кто угодно. За этой обстановкой не чувствовалось персонального вкуса. Стиль был не классический, но и не особо современный, цветовая гамма была бледная и невыразительная. Фрея один за другим открывала шкафы и ящики: посуда, столовые приборы, постельное белье, благотворительные каталоги; в маленьком бюро лежали какие-то бумаги, скрепленные вместе и упорядоченные: банковские выписки, платежные ведомости, сберегательная книжка строительной компании, на которой лежало тысяча двести тридцать шесть фунтов и девяносто восемь пенсов, счета за электричество – оплаченные и с прикрепленными чеками. На полках в гостиной стояло несколько ничего из себя не представляющих книг – атлас, словарь, полный кулинарный курс Делии Смит, справочник по полевым цветам и пара триллеров Дика Фрэнсиса.

– Ну же, ну же, – бормотала Фрея, – дай мне хоть что-нибудь.

Того, что могло бы быть значимым, здесь не было, тут не было вообще ничего личного – ни фотографий, ни писем, ни праздничных открыток от друзей. В ее сумке, которую патрульные нашли на стуле в кухне, не было ничего, кроме кошелечка с мелочью, бумажника с парой карточек и двадцатью фунтами, очков, аспирина, салфеток и запечатанного письма с чеком для какой-то каталожной компании. В записной книжке рядом с телефоном значился сантехник, электрик, доктор, дантист, иглотерапевт, дом престарелых «Фор Уэйс», рядом с которым была приписка с личным номером Кэрол Эштон, и еще «С. Грабб – грузчик». У Анджелы Рэндалл, очевидно, не было ни одного родственника, друга или, например, крестника. Как кто-то вообще мог жить такой унылой жизнью?

Фрея поднялась наверх.

В ванной были простые, базовые предметы гигиены из «Бутс»[4]. Она взяла с полки самый обыкновенный шампунь для волос, белое туалетное мыло. Здесь не было места излишествам. Комнатой для гостей явно никогда не пользовались – кровать была не застелена, а в шкафу лежали только пара покрывал и подушек плюс два чемодана. Значит, Анджела Рэндалл не уехала на выходные. В комнате было жутко холодно. Во всем доме было холодно.

В хозяйской спальне в гардеробе висела одежда, которая едва ли выдавала вкус хозяйки сильнее, чем все остальное, – бежевое пальто, коричневая юбка, синий джемпер, черный костюм, костюм песочного цвета, хлопковое платье с цветочным узором, белые и лимонные, голубые и серые хлопковые рубашки. Но тут было два спортивных костюма хорошего качества из специализированного магазина и пара новеньких кроссовок для бега, еще не вынутых из коробки, довольно дорогих.

До этого момента ментальный портрет Анджелы Рэндалл в голове у детектива Грэффхам выглядел как чистый лист – как будто ее заставили собирать пазл, но не дали от него ни одного кусочка. Теперь у нее уже была парочка, и из них можно было что-то сложить. Одинокая женщина пятидесяти с лишним лет, среднего роста и веса, предпочитающая носить нейтральные цвета и фасоны, которые не способны привлечь ничье внимание, стала серьезной бегуньей, которая тратила сто пятьдесят фунтов стерлингов на пару обуви. Она представила себе, как отреагирует инспектор, если она представит этот факт как единственную полученную информацию.

Она уже собиралась закрыть дверь гардероба и спуститься вниз, чтобы встретиться с констеблем Коутсом, когда ее взгляд что-то зацепило, блеснув в самой глубине шкафа. Она протянула руку.

Это была маленькая коробочка, упакованная в золотую бумагу, с золотой ленточкой, завязанной сверху в сложный бант. К ней прилагался золотой конвертик. Фрея открыла его.

Для тебя, со всей возможной любовью и преданностью, от Меня.

Фрея взвесила упаковку в руке. Она была нетяжелая, ничем не пахла и в ней ничего не копошилось.

Но был этот подарок для Анджелы Рэндалл или от нее?

Она спустилась вниз и вышла из парадной двери на свежий воздух, когда констебль уже поднимался вверх по дорожке.

– Чем-нибудь порадуешь?

– Не особо. Соседи, которые оказались дома, сказали, что она всегда была любезной, предпочитала проводить время одна и что никаких гостей они у нее не припомнят… Единственное, леди из дома на углу, миссис Сэведж, сказала, что полгода назад или около того Анджела Рэндалл начала бегать.

– Да, у нее в гардеробе есть спортивные костюмы и пара новеньких дорогих кроссовок для бега… отличная экипировка.

– Она выходила из дома каждое утро в одно и то же время вне зависимости от того, вернулась ли она с ночной смены или только проснулась.

– И куда же она направлялась?

– Обычно она поднималась на Холм, только если было не слишком влажно, тогда она бегала внизу, по дороге.

– И когда миссис Сэведж последний раз ее видела?

– Она почти уверена, что в то самое утро, когда Анджела вернулась с последней смены, на которой, по словам миссис Эштон, она появлялась… Миссис Сэведж с тех пор не видела ни ее, ни каких-либо признаков активности в доме. Она думала, что та уехала.

– Она видела, как Рэндалл вернулась с пробежки тем утром?

– Она не помнит, но говорит, что не сидит дома безвылазно… Миссис Сэведж три раза в неделю уходит из дома утром, чтобы сесть на ранний автобус и навестить дочь или сходить на ярмарку выходного дня… так что Рэндалл могла вернуться домой незамеченной.

– Или не вернуться. Еще что-то?

– Нет.

– Ладно, давай возвращаться. Мне нужно открыть подарок.

Час спустя золотая коробочка лежала на столе Фреи Грэффхам, сияя, будто дар от трех волхвов из рождественской постановки.

После возвращения она проверила последние отчеты. Данные Анджелы Рэндалл занесли в базу данных пропавших людей, а ее описание уже распространили по госпиталям.

Помимо всего прочего, Фрея рассчитывала найти в доме хотя бы сравнительно недавнюю фотографию для незамедлительного размещения на официальном сайте Полицейских сил графства. Таковой там не оказалось, как и никаких новых сведений.

– И тела нет, – сказал инспектор, проходя мимо ее кабинета.

– Будет.

– У тебя предчувствие?

– Кажется, у нее была довольно одинокая жизнь… Если бы я жила в таком стерильном ящике, как этот, и, что очевидно, не имела бы ни одного друга или любимого человека на всем белом свете, я бы бросилась под поезд.

– Из-под которого ее бы вытащили уже несколько дней назад.

Фрея снова придвинула к себе посылку.

Для тебя, со всей возможной любовью и преданностью, от Меня.

– Так что я оставлю тебя, чтобы ты ее открыла.

Фрея колебалась. Прийти в дом Анджелы Рэндалл, даже рыться в ее ящиках и шкафах – это была работа; она не чувствовала, что вторглась в чью-то частную жизнь, потому что в этом доме не было ничего настолько личного или интимного, чтобы заставить ее почувствовать, будто она что-то вынюхивает. Поиск контактного лица, или адреса, или какой-то другой подсказки для ответа на вопрос, куда могла отправиться женщина, был рутиной. Но открыть эту так помпезно запакованную посылку казалось нарушением приватности: чем-то, против чего Рэндалл стала бы сильно возражать.

Фрея все еще сомневалась, поглаживая большим пальцем металлизированную бумагу, когда взяла в руку канцелярский нож и поднесла его к тщательно закрепленным уголкам упаковки. Края золотой бумаги развернулись, обнажая золотую коробку. Внутри нее, под прозрачным пергаментом, в глубокой подложке из синего бархата лежала пара золотых запонок, инкрустированных ляпис-лазурью.

Значит, не для Анджелы Рэндалл, а от нее: «Для тебя», для неизвестного мужчины, «со всей возможной любовью».

Фрея посмотрела на запонки, на коробочку, на крышку, отделанную шелком, на пергамент… на ее столе лежала раскрытая сокровенная тайна. К тому же печальная тайна – экстравагантный подарок от одинокой женщины на излете среднего возраста… кому? Не родственнику. Любовнику? Очевидно. Но если так, то почему больше ничто не указывало на присутствие мужчины в жизни Анджелы Рэндалл?

Она пошла за кофе из автомата. Не имея ни зацепок по поводу местонахождения или передвижений женщины, ни свидетельских показаний, ни предсмертной записки, ни тела, она, как и сама прекрасно понимала, никак не могла оправдать дальнейшую трату времени на это дело… вероятно, она уже и так потратила на него слишком много времени. Анджела Рэндалл исчезла, и, пока она не объявится где-нибудь в том или ином виде, она будет оставаться всего лишь числом, которое ей присвоили… Пропавший человек BH140076/CT.

Шесть

Последняя неделя перед Рождеством, ночи холодные и ясные, и перед рассветом склоны Холма покрыты тонкой корочкой льда, а Камни Верна блестят от инея, будто полоски слизи, оставленные улитками. В это время земля еще слишком скользкая, и бегунов нет, но молодые люди на горных велосипедах уже преодолевают склон за склоном, и пар от их дыхания клубится в морозном воздухе.

Женщина с доберманами пока не на Холме, но Джим Уильямс с йоркширом здесь, потому что ему не спится. Последнюю неделю или две он начал приходить сюда все раньше и раньше, иногда задолго до рассвета, закутанный, как и его собака, в теплую одежду. Джим обещал своей сестре заботиться о Скиппи, хотя понимал, что никогда не полюбит эту собаку, у которой неприятно пахнет изо рта и которая тявкает на него, когда он надевает ошейник. Но Фил не могла спокойно умереть, пока не была полностью уверена, что Скиппи не отдадут незнакомцам или не усыпят.

Этим утром велосипедисты носились на жуткой скорости с опущенными головами. Пока не было бегунов, чтобы за ними гоняться, и других собак, Скиппи можно было спустить с поводка, хотя Фил никогда в жизни этого бы не сделала. Она слишком заботилась об этой собаке, не отпускала ее от себя, словно это был ребенок, а не животное; но это делало ее счастливой.

А теперь Джим просто наблюдал, как маленькая собака пускается быстрой рысцой в густые заросли, а потом выбегает оттуда и кидается на деревья. Ему казалось, что теперь Скиппи живет лучше, свободнее, наслаждаясь тем, чем должно наслаждаться животное.

Ветер острыми лезвиями хлестал его по лицу, пока он стоял здесь, на вершине Холма; вскоре совсем рассветет, а вид на Лаффертон – на темную полоску реки и на собор, возвышающийся на фоне холодного неба, – стоит и того, чтобы подняться, и того, чтобы померзнуть. Но вот откуда-то со стороны дорожек внизу Джим услышал лай доберманов.

– Скиппи… Скиппи… – он услышал свой собственный голос, звенящий в морозном воздухе, и свой свист, из-за которого снова оживились доберманы: – Сюда, мальчик… Скиппи…

Но маленького терьера нигде не слышно и не видно, только гавкающие доберманы становились все ближе, взбегая вверх по склону, а внизу, на дороге, раздавалось тихое ворчанье удаляющегося автомобиля.

Семь

Кэт Дирбон стояла у окна своей приемной и смотрела сквозь полоски жалюзи на стоянку стационара. Дождь струился по стеклу. Было почти девять часов, но до конца так и не рассвело.

Было утро понедельника – все часы приема на сегодня были расписаны, также ее ждали две встречи с торговыми представителями фармакологических компаний, дневной визит в пренатальный центр, а еще она должна была отвести Ханну к дантисту после школы… и она считай что и не начинала готовиться к Рождеству. Но все это не очень сильно ее беспокоило на фоне того, что сегодня был прием у Карин Маккафферти.

Кэт резко отпустила шторки жалюзи, и они стукнулись друг о друга. «Я не смогу это сделать», – думала она про себя, а эта мысль посещала ее настолько редко, что одно ее появление беспокоило ее.

Карин Маккафферти было сорок четыре, и она стала другом семьи после того, как мать Кэт, доктор Мэриэл Серрэйлер, пригласила ее, чтобы привести в порядок сад в Галлам-хаус.

Сейчас она так и стояла у нее перед глазами – высокая, с непокорной копной рыжих волос, с длинным овальным лицом и нежной кожей кремового цвета. Ее лицо было простым, но почему-то очень запоминающимся. Карин отказалась от серьезной карьеры в банковской сфере, чтобы стать ландшафтным дизайнером и выращивать цветы, и эта перемена очень повлияла на нее, как она сама всегда говорила. Ее новая карьера расцветала вместе с ее морозоустойчивыми растениями. Дорогие журналы по садоводству время от времени публиковали фото с ее работами, а один ее сад даже показали по телевизору.

Карин была замечательной собеседницей, она интересовалась еще множеством вещей помимо садоводства. Они с ее мужем Майком Маккафферти – глуповатым, по мнению Кэт, – были женаты уже двадцать два года. Детей не было. «Мы испробовали все прямые и обходные пути, но так и не достигли цели; ЭКО тогда еще совсем редко давал положительный результат, а я хотела только собственного ребенка – усыновить бы я не смогла».

Сэм Дирбон обожал Карин, хотя Ханна быстро уставала от нее: «Она слишком любит командовать».

– Что правда, то правда, – отвечала она, когда ей об этом говорили.

Карин Маккафферти. Рентгеновский снимок и заключение онколога Бевхэмской центральной лежали у Кэт на столе.

– Ты не должна позволять пациентам становиться друзьями, – сказал ей Крис накануне вечером. Вероятно, он был прав, но отстраненность – это не то, в чем Кэт была сильна. Она принимала проблемы и трудности пациентов близко к сердцу, так же как и их радости, и не хотела меняться. Но иногда это приводило к тяжелым разговорам, типа того, который предстоял ей с Карин.

Телефон на ее столе зазвонил.

– Прошло уже почти пятнадцать минут… – Это была Джин с ресепшен.

– Прошу прощения, прошу прощения… приглашай.

Она отодвинула результаты Карин на край стола. Помимо этого в ее внимании нуждались еще четырнадцать человек. С улыбкой она посмотрела на первого из них, входившего в ее дверь.

Айрис Чатер постарела после смерти своего мужа. Но Кэт понимала, глядя сейчас на скорбную фигуру, входящую в кабинет, что этот процесс обратим. В данный момент шок и стресс от потери, слезы, недостаток сна и непривычное одиночество иссушили ее, вытянули из нее все жизненные соки. Но она была не настолько стара, чтобы время и отдых были неспособны восстановить ее силы. Она вздохнула и села на стул. Ее глаза были пустыми, обращенными внутрь себя, – у нее был взгляд человека, недавно пережившего утрату.

– Как вы держитесь?

– Я справляюсь, доктор, я не так плоха. И я знаю, что Гарри сейчас хорошо, там. Я правда это знаю. – Ее грустные глаза наполнились слезами.

– Это тяжело. Конечно, это тяжело. – Кэт пододвинула к ней коробку с салфетками.

– Я все еще слышу его по ночам… Я просыпаюсь и все еще слышу его дыхание. Я чувствую его рядом с собой, в комнате. Полагаю, для вас это звучит как бред сумасшедшего.

– Нет, это звучит нормально. Я бы начала беспокоиться, если бы вы сказали, что этого не происходит.

– Значит, я не схожу с ума?

– Определенно нет.

Этот вопрос они всегда либо задавали прямо, либо оставляли висеть в воздухе непроговоренным, чтобы доктор сам его озвучил и сам же на него ответил. Айрис Чатер расслабилась, и на ее лицо вернулся слабый румянец.

– Не считая того, что вы скучаете по Гарри, как ваше собственное здоровье?

– На самом деле я просто устала. И много есть я тоже не могу. То хочется, то нет.

Она поерзала на стуле, подняла с пола свою сумку, а потом поставила ее на место. Кэт ждала.

– Гарри потерял аппетит.

– Я знаю. Он потерял его, потому что у него был рак, и он очень долго с ним боролся. А ваш вы потеряли, потому что вы переживаете. Не стоит об этом беспокоиться. Вы сказали, что вам то хочется есть, то нет, так что просто ешьте, когда вам угодно. Ешьте что вам нравится… Аппетит вернется в норму, когда ваш организм будет к этому готов.

– Понимаю.

– Вам тревожно оставаться ночью совсем одной в доме?

– О нет, доктор Дирбон. Он всегда здесь, со мной, понимаете… Гарри всегда рядом.

Как и многие другие пожилые пациенты Кэт, Айрис Чатер не была больна, ей просто нужны были слова поддержки и внимательный собеседник. Тем не менее Кэт чувствовала, что она что-то ей недоговаривает, обходя все ее ненавязчивые вопросы. Она подождала еще немного, но больше ничего сказано не было.

– Что же, заходите повидаться со мной еще через месяц. Я хочу знать, как вы справляетесь, и если вдруг в течение этого времени вам хоть что-нибудь понадобится…

Айрис Чатер медленно поднялась, собралась и уже пошла в сторону двери, как в самый последний момент повернулась.

– Есть что-то еще, на так ли? – мягко спросила Кэт.

Глаза женщины снова наполнились слезами.

– Если бы я только могла знать, доктор. Если бы я только могла быть уверена, что с ним все хорошо. Есть какой-нибудь способ узнать это наверняка?

– А вы не уверены? В своем собственном сердце? Ну что вы… Гарри был хорошим человеком.

– Был, был же? Он правда им был.

И все же она не уходила.

– Я вот думаю…

Она взглянула на Кэт, а потом быстро отвела взгляд. Что же это было, все никак не могла взять в толк Кэт, что же она хотела у нее спросить, в чем хотела удостовериться?

– Я тоже стала так странно дышать.

С Айрис Чатер все было в полном порядке. Она просто боялась… боялась умереть так же, как умер ее муж, и она была очень чувствительна после его смерти. Кэт провела быстрый осмотр. У нее не было никаких симптомов, не было болей в груди или проблем с дыханием, и ее легкие были чистыми.

– Я не хочу выписывать вам снотворное или транквилизаторы. Я искренне полагаю, что они вам не нужны.

– О нет, я ничего такого и не хотела, доктор.

– Но вам надо успокоиться.

– Вот этого я как раз и не могу, понимаете?

– Вы когда-нибудь слушали такие записи для релаксации… с успокаивающей музыкой и дыхательными упражнениями?

– Как во всяких восточных религиях?

– Нет, они работают на самом элементарном уровне – просто помогают расслабиться. Боюсь, что я не могу прописать их, но они продаются во всяких магазинах для здорового образа жизни. Они недорогие. Почему бы вам не сходить и не выбрать что-нибудь… не спросить, что они порекомендуют? Если вы купите одну такую запись и попробуете слушать ее хотя бы по пятнадцать минут в день, чтобы расслабиться, я думаю, вам это действительно поможет. Но вы потеряли мужа, с которым прожили пятьдесят лет, миссис Чатер. То, через что вы сейчас проходите, – это нормально. Вы не будете чувствовать себя как прежде еще некоторое время, вы должны это понять.

Остальная часть приемов была посвящена проблемам в диапазоне от больного горла и периодических болей до детских ушных инфекций и артрита.

Без двадцати двенадцать Джин принесла ей чашку кофе.

– Миссис Маккафферти только что подошла.

Последние загруженные работой часы Кэт удавалось отодвигать мысли об этом куда-то на периферию своего сознания.

– Дай мне пару минут.

Джин сочувственно улыбнулась ей, выходя из кабинета.

Как часто, думала Кэт полчаса спустя, пациенты помогали ей во время тяжелой консультации? Когда ее саму успокаивали люди, которым только что сообщили, что их болезнь неизлечима? Даже когда ей приходилось говорить родителям, что их ребенок скоро умрет, только чтобы услышать их заверения, что понимают, что она, доктор, сделала все, что в ее силах, и что она расстроена не меньше, чем они сами.

И сейчас Карин Маккафферти была спокойна, держала себя в руках – и сочувствовала ей.

– Это и для тебя паршиво… может быть, даже хуже, учитывая то, что ты знаешь пациента так хорошо, как меня, – это были первые слова, с которыми она обняла Кэт. – Но со мной все нормально. И мне очень понравилась доктор Монк.

Три недели прошло с тех пор, как Карин первый раз пришла в больницу по поводу уплотнения в груди, и Кэт тогда сразу заподозрила, что опухоль злокачественная, но была шокирована, увидев рентгеновские снимки, на которых было заметно еще и серьезное поражение лимфоузлов. Биопсия выявила особенно агрессивный вид рака.

И теперь Карин пришла после первой консультации с местным онкологом, доктором Джилл Монк, отчет которой Кэт уже видела.

– Ты представить не можешь, насколько мне жаль.

– Нет, могу… и смотри, что ты уже для меня сделала: добыла мне назначение на рентген и устроила встречу с врачом в мгновение ока, а я знаю, какую важную роль это может сыграть.

Карин выглядела веселой – слишком веселой, как подумалось Кэт.

– Ты только узнала, – произнесла она осторожно, – и нужно время, чтобы осознать, что происходит.

– О, я все прекрасно осознала, не волнуйся.

– Извини, я не хотела, чтобы это звучало покровительственно.

– Это так и не звучит. Люди склонны к тому, чтобы впадать в отчаяние… спрашивать: «Почему я?» Но почему не я, Кэт? Это случайность. После встречи с доктором Монк я вернулась домой, опрокинула огромный стакан виски и выплакала себе все глаза. Но на этом все. Так что давай поговорим теперь о том, что будет дальше.

Кэт взглянула на отчет онколога. Это было невеселое чтение.

– Операцию желательно сделать как можно скорее, и она должна тебе об этом сказать в ближайшее время… и в данном случае она не хочет особенно… осторожничать.

– Полная мастэктомия плюс гланды, да, она говорила.

– Потом, разумеется, химиотерапия, и, возможно, радиография – в зависимости от того, что она решит после операции. Есть еще вероятность, что понадобится двойная мастэктомия, ты знаешь об этом?

Карин молчала.

– Бевхэмская центральная больница имеет передовой опыт в онкологии, так что я не советую тебе идти в частную клинику… хотя если ты захочешь отдельную палату со всеми удобствами, то, конечно, заплати за нее. Я бы… если мне хватит духу, я бы взялась за это сама.

Кэт понимала, что мямлит. Карин действовала ей на нервы. Она сидела прямо, явно вполне уверенно себя чувствуя, и большую часть времени не сводила с Кэт глаз. Ее непослушные рыжие волосы были убраны назад в темную сетку с бархатной отделкой так, что крупное лицо было открыто: длинный нос, высокие скулы и лоб – это было интересное, умное лицо женщины, которая полностью довольна собой.

– Кэт, я обдумала все… как ты понимаешь, в последнее время я только этим и занималась. Я обдумала все очень тщательно, серьезно и осознанно. И я говорила с Майком. И сейчас вот что я тебе скажу. Я не хочу всего этого. Нет, погоди, дай мне договорить до конца. Единственное предложение доктора Монк, которое я действительно рассматривала, это операция. Я знаю, что это самая радикальная мера, но, как ни странно, этот вариант до сих пор кажется мне приемлемым… И я хочу оставить его как запасной. Но о химио- и радиотерапии я и слышать не хочу.

– Боюсь, я не совсем тебя понимаю.

– Я хочу пойти другим путем. Альтернативным, вспомогательным, называй его как хочешь. Более щадящим путем. Я думаю отправиться в Америку в клинику Герсона. Я абсолютно уверена, что это для меня наилучшее решение… умом, сердцем… все подсказывает мне это. Я не буду отравлять свое тело и уничтожать иммунную систему токсинами и не хочу получать огромные дозы радиации. Я насчет этого вполне уверена, но ты мой лечащий врач, и, конечно же, я выслушаю то, что ты мне скажешь. Я не дура.

Кэт поднялась и подошла к окну. Стоянка была почти пуста. Все еще лил дождь.

– Ты говорила что-нибудь из этого Джилл Монк?

– Нет. В тот момент я еще как следует это не обдумала. Кроме того, я не думаю, что она отнеслась бы с пониманием.

– Думаешь, я отнесусь?

– Кэт, каковы бы ни были последствия, это мое тело, моя болезнь, мое решение, и мне с этим жить. Или не жить, что более вероятно. Как бы то ни было, они не твои, так что не беспокойся.

– Черт возьми, естественно, я беспокоюсь! Мое образование, мои знания, мой опыт и инстинкты подсказывают мне, что беспокоиться стоит, потому что ты неправа. Абсолютно неправа.

– Ты умываешь руки?

– Послушай, Карин, ты моя пациентка, и это моя работа – дать тебе профессиональный совет и консультацию. Также моя работа – поддерживать тебя во всех твоих решениях, связанных с лечением, потому что, в конце концов, эти решения всегда принимает пациент. И ты мой хороший друг. И чем четче я буду уверена в том, что ты принимаешь неверное решение, тем более серьезной должны быть мои поддержка и помощь. Это ясно?

– Извини. Просто ты будешь мне нужна.

– Буду.

– Я просто не думала, что ты будешь настолько радикально против альтернативных методов.

– Я не против, в некоторых обстоятельствах даже совсем наоборот. Я посылаю пациентов к Нику Гайдну на сеансы остеопатии и к Эйдану Шарпу, который занимается акупунктурой. Он способен творить чудеса в довольно сложных случаях. Только что я послала скорбящую леди, которая не может спать и чувствует постоянную тревогу, за записями для релаксации… А ароматерапия с массажем – это вообще замечательная штука. Но ничего из этого не лечит от рака, Карин. Большее, что может сделать для тебя вспомогательная терапия, – это помочь пройти через настоящее лечение, может быть, улучшить твое общее состояние и в целом поднять настроение.

– Так почему бы мне просто не сходить на макияж и не сделать маникюр?

Карин встала. Кэт понимала, что расстроила ее и обернула против себя, и злилась. Она проводила Карин до дверей.

– Пообещай мне хотя бы, что как следует об этом поразмыслишь.

– Поразмыслю. Но я не передумаю.

– Не сжигай за собой мосты, не закрывай для себя никаких дверей. Разговор тут идет о твоей жизни.

– Именно.

Но потом Карин развернулась и снова тепло и искренне обняла Кэт, прежде чем спокойно и твердо выйти из медицинского кабинета.

– Ради всего святого, Кэт, ты не можешь вот так просто с этим смириться, – Крис Дирбон смотрел в глаза Кэт через кухонный стол, за которым они сидели и пили чай тем же вечером. Он только что вернулся с вызова.

– Ты думаешь, я должна попросить ее сменить лечащего врача?

– Нет, я имею в виду, что тебе нужно приложить больше усилий, чтобы убедить ее, что она пошла не по той дороге… это не вариант, и ты это знаешь… она не может позволить себе роскошь выбирать.

Крис был категорически против любых форм альтернативной медицины, за исключением остеопатии для собственной больной спины.

– Мне это не нравится, конечно, мне все это не нравится, но она была очень серьезно настроена, а ты знаешь Карин.

– Наверное, она еще не до конца все осознала.

– А я думаю, что осознала. Если мне нужно будет помогать ей, мне придется как-то изучить вопрос… Во всяком случае, оградить ее от совсем уж психопатов.

– Не думаю, что тебе стоит даже начинать подыгрывать ей. Ей нужна операция и химиотерапия. Что вообще на тебя нашло?

– Думаю, это просто Карин.

Крис поднялся и поставил чайник обратно на плиту.

– Просто сейчас это повсюду. Эти лунатики из Старли-Тор…

– Ой, это просто нью-эйджеры[5], у них в голове вообще ничего нет, кроме кристаллов и энергетических линий.

– А в чем разница? Дай Карин Маккафферти волю, и она начнет плясать вокруг Стоунхенджа на восходе.

Когда Крис уехал на очередной вызов, Кэт приняла ванну и улеглась в постель, водрузив на колени ноутбук. «Рак», – набрала она в «Гугле». «Терапия. Альтернативная. Вспомогательная. Герсон».

Полтора часа спустя, когда Крис вернулся домой после того, как отправил подростка с острым аппендицитом в больницу, она уже была глубоко погружена в исследовательскую статью, где обсуждался эффект постоянной программы медитации и визуализации для больных раком в Нью-Джерси.

Она исписала несколько страниц блокнота, который лежал на подушке рядом с ней. Она поняла, что как минимум одно она может сделать для Карин Маккафферти – принять ее всерьез.

Запись

Когда я здесь с тобой разговариваю, у меня такое ощущение, будто я в исповедальне. Я облегчаю себе душу, рассказывая все. Разница только в том, что я не прошу тебя простить меня. Все должно быть совсем наоборот.

Но мне станет легче, когда ты обо всем узнаешь. Некоторые секреты из прошлого стали слишком тяжелой ношей, чтобы нести ее одному, но на меня давит совсем не чувство вины, нет, это просто знание.

Сегодня я собираюсь раскрыть тебе секрет, груз которого я нес не в одиночестве. Я с самого начала разделил его с тетей Элси. Она унесла его в могилу, как она мне и сказала. Дядя Лен, конечно, знал, но ты помнишь, какой он был тихий, никогда ничего не говорил, пока она ему не скажет.

Это случилось в очередной раз, когда я оставался у них. Ты знала, как мне там нравилось, как я каждый раз спрашивал, когда снова смогу там побыть. Я хотел там жить. Мне нравилось бунгало, потому что это было бунгало, там не было лестниц. Я любил завтраки, которые она готовила мне каждое утро, и маленький стеллаж сбоку от телефона, рядом с которым я сидел на полу и читал «Ваше тело, здоровое и больное» Доктора Робертса. Я столько узнал из этой книги. Она помогла мне определить мою судьбу.

Я любил тихонько приоткрывать дверь своей спальни и слушать шепот разговоров в гостиной прямо по коридору и голоса из радиоприемника.

Так я впервые услышал об Артуре Нидхэме. Я слышал это имя по радио, а потом, как они говорили о нем, так что он стал загадочной фигурой из моих снов.

«Кто такой Артур Нидхэм?» – как-то спросил я посреди завтрака, доедая свой омлет.

Тетя Элси и дядя Лен посмотрели друг на друга. Я и теперь вижу этот взгляд. Он нахмурился, и меня послали чистить зубы. Но чуть попозже она сказала мне: «Ты довольно скоро все равно бы узнал, так что я расскажу тебе. Ты уже достаточно взрослый, чтобы знать».

Тон ее голоса в этот момент изменился, он шел будто бы откуда-то из глубины горла, хотя она не шептала. И я уловил в нем возбуждение. Она получала от этого удовольствие, несмотря на мрачное выражение лица.

Артур Нидхэм был мелким лавочником, который женился на вдове с небольшим состоянием и через год убил ее. Когда он обнаружил, что на самом деле она завещала все деньги не ему, как обещала, а своей единственной дочери, он убил и дочь.

Меня сразу же охватил интерес.

– Где Артур Нидхэм сейчас?

– В камере для приговоренных.

Я хотел знать, я хотел знать все. Искра ее возбуждения перекинулась на меня и зажгла что-то, что уже никогда не погаснет.

– Он мерзкий, злой человек, и я буду там, я буду смотреть, пока не буду уверена, что его наказали и что правосудие свершилось.

– А что будет?

– Его подвесят за шею, и он умрет. – Ее лицо тоже изменилось, ее глаза были слегка навыкате, а губы крепко сомкнулись в тонкую бескровную линию.

– Ты можешь пойти со мной, – сказала она.

Четыре дня спустя, когда она укладывала меня спать, она послушала, как я читаю молитвы, и сказала:

– Это будет завтра утром. Если ты все еще хочешь пойти.

– В тюрьму, где вешают?

– Ты можешь передумать, стыдиться тут нечего.

– Я пойду с тобой.

– Тебе будет полезно увидеть зло поверженным.

Я, конечно, ее не понял, но знал, что хочу быть там.

– Я разбужу тебя, – сказала она, – рано. А сейчас ты должен дать мне торжественное обещание.

– Я обещаю.

– Что ты никогда не обмолвишься ни словом, ни с одной живой душой по поводу того, что ходил со мной и куда и что ты видел. Твоя мать никогда мне не простит. Так что пообещай. Ни слова.

– Ни слова.

– Ни одной живой душе.

– Ни одной живой душе.

Я помню, что добавил:

– Аминь.

Моя тетя вышла из комнаты, и я лег на спину, думая, что точно не засну, так мне хотелось пойти в тюрьму, где вешают. И не хотелось. «Ни одной живой душе», – пообещал я.

Я сдержал свое обещание. Но сейчас теперь уже можно, так ведь? Я могу наконец рассказать тебе, и обещание не будет нарушено.

На улице была густая, как смола, темнота, когда тетя Элси разбудила меня раньше шести часов на следующее утро, но мне дали чашку сладкого горячего чая перед тем, как мне пришлось выбираться из постели, а потом – жареное яйцо в плотном сэндвиче с двумя хрустящими тостами.

Когда я закрываю глаза, я могу услышать запах того утра – тогда дым из всех труб сгустился у меня во рту, холодный из-за лютого мороза. Я все еще могу почувствовать руку тети Элси в своей, и ее жесткие кольца, утопленные в мягких пухлых пальцах.

Мы спустились по Помфри-стрит, а потом по Бельмонт-роуд к трамвайной остановке, и в это время улицы уже были заполнены женщинами, которые шли на фабрики, держась за руки, иногда по три или по четыре в ряд, все в косынках, и мужчинами в кепках, в основном на велосипедах. Дым от их сигарет смешивался с дымом из труб. Трамвай был забит и пах человеческим телом. Меня стиснуло между двух огромных женщин, и их грубые пальто терлись о мои щеки. Мы сделали пересадку, и когда мы оказались в другом трамвае, я сразу почувствовал это – что-то в нем было не так, люди сидели тихо и неподвижно, и их глаза мне показались очень большими. Мы все ехали в тюрьму. Меня качнуло в сторону каких-то женщин, и все на меня посмотрели.

– Странное место, чтобы брать туда ребенка, – сказал кто-то.

– Я не понимаю почему. Они должны сознавать, что в мире есть зло.

Люди в трамвае начали занимать ту или иную сторону в этом споре, но тетя стиснула мою руку, словно мясорубка – кость, и не говорила ни слова. Мне стало плохо или, может быть, страшно. Я не знал, что может произойти.

Трамвай остановился, и все вышли. Я оглянулся на него – на эту тускло светящуюся «гусеницу». Но все же, на что я обратил наибольшее внимание, что я запомнил ярче всего, это были звуки… шаги всех этих людей по черной улице к огромной темной громадине с отвесными стенами и башенками, словно у крепости.

– Тюрьма, – сказала тетя Элси низким, хриплым голосом.

Шаги – раз-два, раз-два, раз-два. Небо над тюрьмой начинало становиться серым, по мере того как приближался рассвет. В туманном воздухе чувствовалась сырость, хотя дождя не было.

Раз-два. Раз-два. Раз-два.

Никто не разговаривал.

Мы присоединились к толпе, которая уже стояла здесь, в десяти шагах от высоких железных ворот.

– Тут есть часы. Так мы узнаем.

Я посмотрел наверх, хотя и не понял ее, и увидел спины людей, темные пальто, шарфы, фетровые шляпы.

– Давай-ка мы тебя приподнимем, а то ты ничегошеньки не увидишь.

И меня подняли на мясистое плечо незнакомца. Грубая ткань его куртки терлась о мое бедро, но теперь я мог видеть поверх голов, в свете медленно поднимающегося тусклого солнца, и железные ворота, и башню, и часы цвета кости с черными стрелками. Пока я смотрел, вторая стрелка пододвинулась на пункт ближе к восьми часам, и позади меня и везде вокруг раздался легкий гул, словно нахлынула морская волна, но потом откатилась обратно.

Мне было страшно. Я все еще не мог и предположить, что будет дальше, но я был уверен, что они выведут Артура Нидхэма на тюремную башню и повесят его там, прямо перед всеми. Я не мог понять, как целая толпа сможет зайти внутрь самой тюрьмы, чтобы наблюдать, как я наблюдал в смотровую трубу представление на пирсе. Я не знал, хочу ли я увидеть повешение или нет. Камера для приговоренных, вот что занимало мои мысли. Я хотел увидеть ее, быть там вместе с Артуром Нидхэмом.

Часы снова продвинулись вперед. Потом, где-то позади нас, кто-то начал петь, и постепенно толпа это подхватила, пока не стали петь все, только тихо. Гулкая низкая вибрация гимна заставила меня содрогнуться.

Пребудь со мной!

Уж свет сменился мглой.

Густеет тьма.

Господь, пребудь со мной![6]

Они пропели еще один куплет, а потом довольно внезапно остановились, как будто где-то стоял дирижер, который подал сигнал. А после этого воцарилась такая тишина, с какой я раньше не сталкивался.

Стрелки часов встали на восьми. Мужчина, на чьих плечах я сидел, крепко сжал мои ноги. Я вглядывался и вглядывался в башню. Было похоже, что все в толпе перестали дышать, и серое небо слегка светилось за темной тюрьмой.

Ничего не произошло. Никто не взошел на башню. Я прищурился на тот случай, если просто не разглядел все как следует, но там все так же ничего не было, совершенно ничего, и достаточно долго, и все же странная и пугающая тишина продолжала висеть в воздухе.

А потом я увидел мужчину в форме, который шел по тюремному двору к воротам и держал белый листок бумаги в руке. В передних рядах послышался шум, и шепот распространился по толпе, как пожар. Человек вышел из маленьких воротец внутри больших и прикрепил лист бумаги к доске. Шум возрастал. Люди что-то говорили друг другу и передавали это все дальше и дальше, а потом мужчина резко снял меня со своих плеч, так что я почувствовал, что мне нехорошо.

– Скажи спасибо, – сказала тетя Элси.

Я не знал, за что мне надо его благодарить. Я ничего не видел. Ничего не случилось. Так я и сказал тете.

– Мерзкого, злого человека повесили, и он умер, и ты был здесь, ты был свидетелем, ты видел, как свершается правосудие. Никогда не забывай этого.

Восемь

Айрис Чатер сказала доктору Дирбон, что она устала, но она не смогла найти слов, чтобы передать, насколько устала. Каждый день после смерти Гарри превращался в схватку с изнеможением, которое затуманивало ее мысли и, казалось, наполняло ее конечности влажным песком. Когда она отправлялась по магазинам – а она всегда выбирала те, которые были поблизости, в центре Лаффертона она не была уже несколько недель, – у нее было ощущение, что она может прямо сейчас лечь на тротуар и тут же заснуть.

А сейчас она лежала на диване в гостиной. Была середина декабря. Усталость только усугубилась, несмотря на то что она проспала два часа. Трещал огонь, шторы были наполовину опущены. Птицы молчали под своим покрывалом.

Она заметила, что снаружи стало темно. Это было одно из самых неприятных в жизни в одиночестве теперь, в самом конце года, – темнота наступала рано и держалась до позднего утра, делая дни короткими, а ночи – бесконечными.

Но всего на секунду, когда она согрелась под одеялом, ей стало хорошо и как-то странно радостно. Комната как будто бы держала ее в теплых объятиях, и тепло облегчило артрит в ее коленях. А приятнее всего было чувство, которое приходило и уходило всегда так неожиданно. Будто Гарри был в комнате, с ней. Подождав секунду, она произнесла его имя вслух – тихо, неуверенно, испугавшись звука собственного голоса.

– Гарри?

Она ничего не услышала, но знала, что он ей ответил. Она протянула руку.

– Ох, Гарри, милый, это тяжело, это так тяжело. Я знаю, что ты счастлив и тебе больше не больно, и я очень этому рада, конечно же, рада, но только я очень сильно скучаю по тебе. Я и не думала, что мне придется так тяжело. Ты же не уйдешь от меня насовсем, правда? До тех пор, пока я знаю, что ты тут, со мной, вот так, у меня получается справляться.

Ей хотелось, чтобы он сел на стул напротив нее, чтобы она могла увидеть его, а не просто чувствовать его присутствие, чтобы он мог показать ей, что с ним все хорошо и он не изменился.

– Я хочу видеть тебя, Гарри.

Внезапно пламя вспыхнуло, и на секунду огонь стал синим. Она затаила дыхание, полная желания и мольбы.

Он был здесь.

– Я хочу видеть тебя, – громко взвыла она, и внезапная холодная уверенность в том, что этого не будет, и разочарование от этого, стали такими же горькими и острыми, как и в самом начале.

Стук в заднюю дверь испугал ее, но потом она услышала, как ее зовет Полин Мосс, и начала с трудом подниматься с дивана.

– Я в порядке. Я здесь.

Полин была хорошей соседкой, хорошим другом, но иногда ее присутствие было совсем не необходимо. Бывали дни, когда Айрис думала, что предпочла бы больше не видеться и не разговаривать ни с одной живой душой.

– Я сделала булочки в глазури. Мне поставить чайник?

Айрис Чатер вытерла глаза и водрузила на место свои очки, зажгла лампу. Ну что же, ей очень повезло, так она подумала. Как же живется тем, у кого нет соседей, которые за ними присматривали бы и могли разделить с ними чашечку чая?

– Здравствуй, дорогая, – ой, я тебя не разбудила? Я прошу прощения.

– Нет, нет, я просто прилегла и задумалась. Самое время мне было встряхнуться. – Она прошла за Полин на кухню. – Ты молодец.

Поднос был накрыт, тарелка с теплыми булочками в глазури стояла на плите.

– Нет, я – эгоистка. Мне просто очень хотелось этих булочек, и ты дала мне повод. Я теперь никогда не сброшу лишний вес, учитывая, что Рождество на носу. Я уже достала свою форму для пирога, пока делала булочки. Не хочешь походить со мной по магазинам в субботу, когда я буду выбирать фрукты?

Рождество. Айрис посмотрела на вышитые люпины на салфетке, накрывавшей поднос. Рождество. Это слово не значило ничего. Она не хотела ни думать о нем, ни вспоминать, даже пытаться.

Полин подняла поднос.

– Ты принесешь чайник?

Она встала, и боль раскаленными до бела вертелами пронзила ее колени с такой силой, что ей пришлось ухватиться за край стола, пытаясь выровнять дыхание. Полин внимательно на нее взглянула, но ничего не сказала и молчала до тех пор, пока они не устроились напротив огня и булочки в глазури не были съедены, а они пили уже по второй чашке чая.

– Я добавляю щепотку пекарского порошка в эти булочки… моя мама всегда так делала, и не знаю почему, но это делает их вкуснее, тебе так не кажется?

Айрис Чатер с нежностью посмотрела на свою подругу.

– Я не знаю, что бы я делала без тебя последние несколько недель. И пока Гарри болел. Я бы хотела что-нибудь сделать для тебя, Полин.

– Ты можешь.

– Тебе стоит только попросить. Надеюсь, ты и так об этом знаешь.

– Хорошо. Я хочу, чтобы ты показала эти свои колени доктору, и не надо мне говорить, что с ними все не так плохо, потому что я вижу, что именно так.

– Нет, я имела в виду сделать что-нибудь для тебя, Полин.

– Я знаю. Ну, так что сказала доктор Дирбон в последний раз?

– Ой, все старо как мир – на операцию стоит целая очередь, и, как она сказала, бедрам везет заметно больше, чем коленям. Ну и таблетки от боли.

Айрис не считала нужным признаваться, что артрит ее коленей не был даже упомянут в беседе с доктором. Какой в этом смысл? Бывало гораздо хуже, когда боль была острее и подолгу не проходила, тем более то, что она сказала Полин, было правдой: существовал список ожидавших, и один бог знает, когда подойдет ее очередь, а от мощных обезболивающих у нее точно будет расстройство желудка. Аспирин она может и сама себе купить.

– Тогда возвращайся. Скажи ей, что тебя это не устраивает, пусть включит тебя в приоритетный список.

– Там есть те, кому гораздо хуже, чем мне.

– Гм.

Айрис потянулась вперед, чтобы налить себе последние полчашки из чайника.

– Гарри все еще здесь, знаешь, – сказала она.

Полин улыбнулась.

– Ну конечно же… он присматривает за тобой, и всегда будет.

– Я имею в виду, здесь, в этой комнате. Иногда меня это пугает. Просто я хочу… видеть его, я хочу слышать его… не просто чувствовать. Я схожу с ума?

– А ты сходишь?

– Это такая радость, Полин. Я не хочу, чтобы это исчезло.

В комнате было тепло. Свет от лампы отражался от латунных обезьянок на полке и заставлял их сиять.

– Ты когда-нибудь, ну, знаешь, не думала пойти поговорить с кем-то?

– В каком смысле?

– С одним из этих спиритуалистов. Медиумов.

Когда она услышала, как Полин озвучивает вслух мысль, которая уже давно гнездилась в ее голове, она покраснела, и ее сердце подпрыгнуло в груди.

– Многие люди ходят, многие говорят, что они и правда… ну, что у них есть дар.

– Ты когда-нибудь к такому ходила?

– На самом деле у меня никогда не было повода. Да и вообще, это была просто идея.

– Я бы испугалась.

– Чего?

– Просто… что это меня расстроит, – она взглянула вниз, на свою чашку. – Моя бабушка читала по чайным листьям.

– Ой, моя тоже. Они все раньше это делали, разве нет? Столько ерунды было в головах.

– Ну да.

И все-таки когда бабушка Биксби описала человека, за которого Айрис выйдет замуж, еще задолго до того, как она впервые встретила Гарри Чатера, она все угадала абсолютно верно, все о нем: его внешность, его манеры, направление его работы, и про семью, все. Она правильно угадала, что у них не будет детей, за долгие годы до того, как они перестали надеяться.

– Кроме того, – сказала она, – как мне найти такого? Я хочу быть осторожна.

– На Пассадж-стрит есть церковь спиритуалистов. Может, у них есть доска объявлений.

– Мне никогда не нравилось, как выглядит это здание, напоминает хижину Ниссена[7].

– Ну, ты уж точно не захочешь пойти к тем, что выступают рядом с отелями… иногда рядом с Дир-парк такое бывает. Они вывешивают табличку типа «Вечер ясновидения и ярмарка экстрасенсорики» и тому подобное. Мадам Розита, вся обвешанная золотом. Это просто ерунда.

– С другой стороны, люди отдают им деньги.

Полин начала составлять посуду на поднос.

– Это работает так же, как и все остальное… Тебе нужен кто-то с рекомендациями, верно? Я поспрашиваю. А не хочешь зайти ко мне попозже и посмотреть «Слабое звено»?

– Сегодня нет, Полин, мне нужно кое-что сделать.

– Ну, если передумаешь…

– Я знаю. Ты хороший друг.

После ухода Полин Айрис еще долго вертела в голове идею похода к медиуму – будет ли это нехорошо, будет ли это дорого, да и не просто ли это уловка, чтобы несчастным людям стало лучше? Но прежде всего эта идея казалась ей пугающей. Хотя с чего бы? Это либо просто одно большое надувательство, либо у кого-то из них и правда есть дар, и, если она такого найдет, он поможет ей связаться с Гарри, и что в этом страшного? Но как это возможно? И что конкретно произойдет? Сможет ли она на самом деле поговорить с ним и услышать, как он отвечает ей своим собственным голосом? И сможет ли этот экстрасенс доказать, что все это взаправду, рассказав ей какие-нибудь факты, известные ей одной, что-то личное? Бабушка Биксби предсказывала судьбу по чайным листьям, ее тетя гадала на картах. Но, как правильно заметила Полин, все женщины тогда это делали, чтобы развлечься, посмеяться, устроить себе передышку в те тягостные дни, когда все надо было делать руками. Иногда это могло тебя встряхнуть, но это не то, что ей было нужно сейчас. Ей ничего не было нужно, только знать, что Гарри и правда был здесь, и поговорить с ним.

Душная гостиная сейчас казалась пустой, как будто он покинул ее. Может быть, ему не нравилось то, о чем она думала?

В конце концов, чтобы ее мысли перестали ходить кругами, она пошла-таки в соседский дом посмотреть с Полин телевизор.

Но ни викторина, ни комедия, ни триллер, никакой телевизор или другие развлечения не могли заставить ее перестать скучать по Гарри и думать о том, что у нее может появиться шанс встретиться с ним, если только она наберется храбрости. Она мучилась от этой мысли весь вечер и дважды просыпалась ночью, чтобы продолжить мучиться.

В Лаффертоне перед Рождеством в магазинах царило полное безумие. В третью субботу декабря Айрис Чатер с обреченным видом блуждала между ними, ошарашенная изобилием и разнообразием товаров, с ужасом думая о том, что она должна купить еду и подарки. Но в этом едва ли была нужда. Полин пригласила ее на Рождество, и она собиралась прийти к обеду, но еще к Полин должны были приехать двое ее сыновей с семьями, которые будут вынуждены тесниться в маленьких комнатках. Так что она не хотела злоупотреблять ее гостеприимством. Она хотела, чтобы Рождество в этом году закончилось чем скорее, тем лучше.

Воскресным утром, после дурной ночи, она сделала то, чего не делала уже годами, – пошла на службу в собор. Но она чувствовала себя неуютно среди молодых пар с младенцами и маленькими детьми, поющих гимны, которые она не узнавала из-за современных переложений. Семейная служба явно не подходила для того, чтобы помолиться о Гарри и еще раз задаться вопросом о том, стоит ли ей сходить к медиуму. Она сидела, потом встала и преклонила колени, вслушиваясь в бормотание и шепот вокруг, и у нее возникло такое ощущение, будто она случайно приземлилась на вполне дружелюбную, но совершенно чужую планету.

Когда она шла домой, ее колени заболели так, что она чуть не расплакалась. Вторая половина воскресенья простиралась перед ней словно лента бесконечной дороги.

Полин стояла у окна и смотрела на улицу. Когда она увидела Айрис, она приподняла свою кружку.

Горячий сладкий кофе и шоколадный бисквит немного улучшили ей настроение.

– Я нашла для тебя человека, – сказала Полин.

Стены комнаты как будто втянулись внутрь, а потом расширились, как резиновые.

– Я сказала, что поспрашиваю, а потом вспомнила, что девушка, с которой я работала в Педдерс, рассказывала мне, как ее свекровь ходила к медиуму.

Она потянулась к часам на полке и взяла с них сложенный лист бумаги.

«Если я возьму его, – думала Айрис, – если я только дотронусь до него, то что-то случится». Она опустила глаза на листок. Как только она его возьмет, то пути назад уже не будет, она чувствовала это. «Ты глупая женщина», – подумала она. Но желание было непреодолимым.

– Я всегда могу пойти с тобой, ну, если ты занервничаешь… просто подожду, я имею в виду, конечно, в комнату заходить не буду. Ну, в любом случае, держи.

Полин положила листок на стол между ними.

– Выпей еще чашечку.

Она так и сделала и долго ее растягивала, болтая о магазинах, Рождестве, ценах, забавных новых гимнах, стараясь скоротать время. Потому что когда настало время уйти из дома Полин в свой собственный, ей пришлось взять листок бумаги, и когда она закрыла свою переднюю дверь, она оказалась один на один с ним, и с именем на нем, и с адресом и телефоном.

Чтобы стало легче, она кинула быстрый взгляд на надпись, сделанную закругленным почерком Полин: Шейла Иннис. Прайам-кресент, 20. 389113.

Простота имени этой женщины и ее адрес со знакомой улицей почему-то успокоили ее, так что она взяла листок, сложила его пополам и положила в сумочку с облегчением, ругая себя за то, что так волновалась.

Девять

Детектив Фрея Грэффхам стояла в холле дома престарелых «Фор Уэйс», ожидая приглашения в кабинет Кэрол Эштон, и хотела сбежать. Здесь стоял особый запах – сперва чувствовались древесный лак и аромат хризантем, но за ними проступали тяжелые нотки антисептика и тушеного мяса. Он унес ее в прошлое, в ее приходскую школу, а потом не так далеко, отчего было еще неприятнее, в дом престарелых в южном Лондоне, где ее бабушка провела свои два последних мучительных года. И дело было не только в отвратительных запахах лака и цветов, маскировавших вонь. Для нее просто снова войти в дом престарелых, как бы сильно он ни отличался от того, другого, было словно оказаться под струей ледяной воды.

Кабинет Кэрол Эштон был светлый и приятный, повсюду были картины, растения, а мебель была качественной и удобной.

– Вы нашли Анджелу? Прошу, присаживайтесь…

– Извините, боюсь, что нет.

– Кажется, что прошло уже так много времени! Я абсолютно уверена, что с ней должно было что-то случиться.

– Миссис Эштон, я пытаюсь выстроить портрет Анджелы Рэндалл. Прошу, не могли бы мы с вами пробежаться еще раз по некоторым моментам?

– Я могу, конечно, все что нужно.

– Вы сказали мне, что просто так уйти, не сказав ничего вам и, насколько вам известно, никому другому, было не в ее характере?

– Я много об этом думала, и все-таки я точно уверена. Я знаю, что люди иногда ведут себя неожиданно, но я искренне не верю в то, что Анджела могла уехать куда-нибудь вот так. Она не оставила бы свою работу и свой дом, никого не предупредив. Она просто не стала бы.

– Знаете ли вы о каких-либо ее близких отношениях?

– Вы имеете в виду мужчину? Любовные отношения? – Одно это предположение, кажется, поразило Кэрол Эштон. – Кажется, я уже говорила вам, что Анджела не из тех людей, которые говорят о своей личной жизни. Вы понимаете, что я даже не могу сказать вам, была ли у нее кошка? Но она никогда никого не упоминала.

– Никого, кому она могла бы купить дорогой подарок?

– Сомневаюсь. Какого рода подарок вы имеете в виду?

– Мы нашли в ее доме пару запонок в подарочной упаковке, к которым была приложена записка, указывающая на некоторого рода теплые отношения.

– Боже мой!

– У вас нет предположений?

– Нет, и, должна сказать, я очень удивлена. Это все никоим образом не вяжется с Анджелой. – Она задумалась на секунду. Фрея ждала.

– Если бы мне предложили описать ее одним словом, боюсь, это было бы слово «холодная». Я не хочу, чтобы было похоже на то, будто она мне не нравится, потому что вообще-то нравится, и уважение она во мне тоже вызывает. Я уважаю всех, кто относится к работе так добросовестно и преданно.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, не волнуйтесь, – Фрея поднялась. – На самом деле остается вполне реальная возможность того, что она просто вернется домой… Если она такая закрытая, то логично предположить, что она вряд ли доверилась бы кому-то, возникни у нее какие-нибудь проблемы в жизни.

– Наверное.

Кэрол Эштон выглядела скептически. Фрея не винила ее, так как сама не слишком верила собственным невнятным объяснениям.

– Не могли бы вы попробовать вспомнить еще хоть что-нибудь, о чем она могла упомянуть, даже вскользь, в связи с кем-то из ее знакомых, с кем она была близка?

– Да, я попытаюсь. Но ничего такого я не помню.

Пока они шли по коридору, откуда-то сверху раздался протяжный вой. Фрея с трудом заставила себя не броситься к двери со всех ног.

– Сержант, есть кое-что, о чем я хочу вас попросить. Я тут на днях включила радио, и там было объявление о пропавшей собаке… какой-то призовой породистый пес… Я тут подумала, может, был бы смысл попросить их поставить в эфир что-нибудь про Анджелу?

– Мы используем местные радиостанции, чтобы размещать объявления о пропавших людях, и у нас всегда прорва звонков, не все из которых относятся к делу. Но довольно часто мы получаем полезную информацию. Давайте я проверю.

– Наверняка же попробовать стоит? Может, кто-нибудь видел ее… видел что-нибудь.

Они прошли по сверкающему полу холла. Наверху все стихло. На секунду Фрея задумалась о том, что заставило этот голос замолчать.

Она вернулась к машине под моросящим дождем. Окна горели почти в каждом доме, хотя не было еще и трех часов. Рождество наступит через несколько дней – особенное время для того, чтобы пропасть.

Оставшуюся часть дня она провела в Бевхэме, на семинаре по интернет-преступлениям, на котором особое внимание уделялось педофилам. Региональный штаб создал специальное подразделение и хотел привлечь туда рекрутов. Фрея Грэффхам совсем не стремилась попасть в ряды тех, кто, на ее взгляд, был занят в самой грязной, мрачной и неприятной области полицейской работы, которая предполагала долгое сидение за компьютером. Но все же было полезно получить общее представление о чем-то относительно новом, тем более энтузиазм, который можно было продемонстрировать, записавшись на семинар, всегда поощрялся. Она покидала полицию Лондона и уезжала жить и работать в Лаффертон с мыслью, что амбиции она будет рада оставить позади, наряду с давлением большого города, которое с каждым днем становилось для нее все более невыносимым и опасным, и по-настоящему несчастливым коротким замужеством. Теперь она чувствовала, что изменения уже начинают ее исцелять и освежать. Она влюбилась в Лаффертон, когда приехала на собеседование, восхищенная красотой собора и окружающей природой. Он предлагал ей гораздо больше, чем она ожидала, и она до сих пор радовалась, осваиваясь в своем новом доме.

Но самое главное, она чувствовала себя спокойно и снова получала удовольствие от своей работы. Она была полна рвения и высоких целей, а еще уверенности, которую, как она думала, она навсегда потеряла во время своего последнего ужасного года в Лондоне.

Двадцать минут спустя она уже сидела в комнате с тридцатью другими полицейскими офицерами и знакомилась с описанием типичного больного, извращенного, нелюдимого охотника за детьми и с новейшими технологиями, которые использовались в операциях по обнаружению подобных. Один или два раза некоторые подробности о сайтах педофилов оказывались для нее слишком отталкивающими, и тогда она отвлекалась от них и снова обращалась мыслями к Анджеле Рэндалл, отмечая про себя, что следующим утром надо позвонить на радио.

Семинар завершался вопросами от аудитории. У Фреи вопросов не было, а те, у кого они были, в основном углублялись в технические подробности. Но последний вопрос привлек ее внимание, и не столько из-за его предмета, сколько из-за того, кто его задал, – это был старший инспектор Саймон Серрэйлер, который проводил с ней собеседование, но с момента ее переезда в Лаффертон находился в отпуске. Она сразу вспомнила, каким молодым он ей показался для своего звания и насколько необычным было сочетание его светлых, почти нордических волос с темными глазами.

В конце семинара он перехватил ее.

– Рад, что вы смогли появиться. Не очень весело, правда?

– Мрачновато. Боюсь, что была даже пара моментов, когда мне пришлось отключить мозг.

– Значит, вы не покинете нас ради нового подразделения?

– Э… нет.

– Хорошо. Может быть, вы зайдете ко мне завтра и расскажете, как тут осваиваетесь?

– Я приду, сэр, спасибо. Мне все очень нравится.

Старший инспектор Саймон Серрэйлер улыбнулся, но потом резко повернул голову, когда кто-то тронул его руку.

Улицы Бевхэма были ярко освещены и заполнены припозднившимися покупателями, музыканты Армии Спасения играли рождественские песни, и люди с текстами в руках стояли и пели под огромным деревом на городской площади. Через окна машины Фреи слабо слышались слова «Пастухи охраняют стада».

Рождество, семьи собираются вместе, домашний очаг… прошлогоднее Рождество стало последним, которое они с Доном провели вместе, практически в полной тишине, будто затерявшись в темных водах враждебности и несчастья. Тем днем она шла по улицам Патни и очень обрадовалась, увидев открытый индийский магазин на углу, где смогла хотя бы на время укрыться среди его заваленных всяким барахлом полок, пахнущих специями. А в этом году, вежливо отклонив просьбу провести Рождество в кругу семьи на ферме ее сестры в Камбрии, она с нетерпением ожидала момента, когда можно будет захлопнуть за собой новенькую входную дверь и побыть наедине с собой, запасшись простой едой, хорошей бутылкой вина, несколькими дисками, книгами и телевизором. Ее короткий брак, как ей теперь казалось, полностью состоял из криков пополам с периодами пропитанного ядом временного перемирия.

Проехав один за другим три светофора и любуясь сказочными арками из разноцветных огоньков, серебра и золота, она снова подумала об Анджеле Рэндалл. Где она была сейчас, в эту минуту, в это светлое, оживленное, счастливое время? Фрея думала о безупречном, безликом, холодном маленьком доме, о его странной тишине, его тоскливой обстановке, его стерильном воздухе; Барн-клоуз, четыре имел дух места, которое никогда не посещала любовь, дружба и смех. И дорогой подарок в блестящей упаковке? И записка: Для тебя, со всей возможной любовью и преданностью, от Меня.

Что бы инспектор ни говорил, Фрея Грэффхам знала, что в этом случае она не отступится. Она хотела вцепиться во что-то зубами, во что-то свое, и оставить свой след, это она осознавала четко. Но дело было не только в этом.

Она выехала из города по темным узким дорожкам, направляясь к Лаффертону, к дому, и всю ее переполняли мысли о пропавшей женщине, а еще – глубокое беспокойство.

Десять

Когда голубой с бежевым автобус подъехал к остановке на торговой площади, Дебби Паркер на мгновение охватила такая паника, что все ее нутро как будто превратилось в воду, а пот насквозь пропитал повязку у нее на шее.

Всего в день из Лаффертона в Старли и Старли-Тор ходило три автобуса. Этот, в девять сорок пять, был первым, и ей нужно было скоротать еще час до назначенной встречи. Она тщательно ее распланировала. Она точно выяснит, где находится Духовное Святилище Давы, и потом раздобудет себе где-нибудь кофе. Если после этого еще останется время, то можно будет пробежаться по нескольким здешним магазинам. Старли был всего лишь поселком, который вырос вокруг собственно Тора, но многие лекари и целители обосновались именно здесь, как она узнала из «Общественной Газеты Тора», которую взяла в магазине здорового питания. Она изучала ее несколько дней и прочла там про кое-какие интересные брошюры и книги, а Сэнди оставила ей компьютер, чтобы она могла поискать больше информации в интернете. Кое-что было просто безумным, но несколько текстов увлекли ее настолько, что она просидела до глубокой ночи, пытаясь в них углубиться, а потом лежала, не в состоянии заснуть, размышляя о них и пытаясь приложить принципы, изложенные там, к себе. Ей предстояло столько открыть с помощью Давы, получить так много уроков, задать так много вопросов, и каждый раз, когда она смотрела на синюю карточку, она чувствовала уверенность и твердую убежденность в том, что именно по этому пути она должна пойти, именно это было то, что ответит ее чаяниям. Тем не менее, оказавшись прямо перед распахнувшимися дверьми автобуса и стальными ступеньками, ведущими наверх, Дебби так перепугалась, что готова была развернуться и бежать обратно по улицам, домой, в безопасную темноту своей комнаты и своей кровати.

– Ну же, милая, ты задерживаешь очередь.

Водитель-кондуктор ждал, постукивая монеткой по кассе с билетами. Она обернулась. Полдюжины человек уже топтались за ее спиной.

– Старли и Старли-Тор через Димпер, Харнхэм, Брансби, Локертон-Вуд, Литтл-Локертон, Фретфилд, Шримфилд и Ап-Старли. Выбирай что хочешь, нужно только решить.

Кто-то толкнул ее сзади, и, чтобы удержаться, ей пришлось поставить ногу на ступеньку автобуса.

– Ну, слава тебе господи. Куда?

Она сглотнула, и у нее в горле застрял твердый сухой комок, из-за которого она не могла ни говорить, ни дышать.

– Старли.

– Один или ты планируешь возвращаться домой?

– Обратный. Пожалуйста.

Комок рассосался, но ее пальцы все еще дрожали, когда она брала скрученные в трубочку белые билеты.

Она и забыла, как красиво в этих местах, даже в январе: как холмы набегают и расстилаются друг за другом, а между ними виднеются небольшие островки деревьев, как у подножия холмов струятся быстрые ручейки, и лентами вьются стены из древнего серого камня, а овечки рассыпаны по полям будто бы случайно, как конфетти. Светило бледное зимнее солнце, которое висело совсем низко надо холмами, и его свет был чудесным, мягким и ясным, и он выхватывал то крышу сарая, то кроны вязов, то деревянные ворота или просто бросал несколько своих косых лучей на широкий луг. Один раз она даже увидела, как охотятся – лошади перепрыгивали мелкие зигзаги изгородей друг за другом, а красные куртки, черные шляпы, хвосты и гривы скакали вверх и вниз.

Одного взгляда на все это хватило, чтобы успокоить ее и поднять настроение. Ей стоило бы почаще вот так выбираться, путешествовать где-то и смотреть, смотреть, в тишине и комфорте теплого автобуса. Темное чувство ненависти к себе, к своему непривлекательному лицу и грузному телу, казалось, осталось в Лаффертоне. Сейчас она была кем-то другим или никем не была, довольная, безмятежная, даже счастливая, утопающая в приятном трансе удовольствия.

Она совершенно ничего не имела против того, что автобус ехал так медленно, да еще и кругами, постоянно останавливаясь и снова трогаясь, все это нравилось ей и держало в безопасном удалении от самой себя. В ее кармане была надежно спрятана синяя карточка, ее талисман, обещание чего-то, чего, хотя бы сейчас, не стоило бояться. Что будет впереди, то и будет, что должно случиться, случится, и все так, как должно быть.

Солнце согревало лицо Дебби сквозь окно автобуса. Цапля, вытянув свои длинные ноги, пролетела над полем рядом с ручьем и встала, прямо, изящно, в абсолютной неподвижности. Неожиданно по склону пронесся кролик и сразу же исчез из вида. Она впала в полудрему.

– Старли… Старли… Все выходим, пожалуйста.

Она вздрогнула, проснулась и еще некоторое время не могла вспомнить, почему она сидит с затекшими ногами и ноющей шеей посреди пустого автобуса.

– Не выспалась, да?

Она стояла на тротуаре и смотрела, как автобус поворачивается и едет к стоянке на противоположной стороне улицы. Двигатель заглох, и водитель вышел из кабины.

Все затихло. Остальные пассажиры как будто испарились, а полдень январского вторника был явно не тем временем, когда в Старли жизнь бьет ключом.

Маленький городок расположился на двух пологих холмах, образующих букву «Т», и главная торговая улица шла по его длинной стороне. Дома здесь были маленькими, и все как на подбор из простого камня и с черепичными крышами, а еще было несколько выкрашенных в белый и розовый особняков восемнадцатого века, похожих на те, что были в старой части Лаффертона. Она осмотрелась. Начальная школа Старли стояла прямо через дорогу от нее рядом с почти пустой парковкой. Баптистская церковь. Банк. Почта. «Книги и канцтовары Старли».

Она медленно прошлась мимо них. Маленький универсам рядом с мясной лавкой. Это были самые обычные магазины. На т-образном перекрестке дорога начала все круче подниматься наверх, и в этот момент она увидела, что все, что делает Старли центром интереса нью-эйджеров, начинается здесь. В каждом здании был либо магазин, либо какой-нибудь центр… Фэншуй. Кристаллы. Вегетарианские, веганские и органические продукты. Травники. Книжный центр Нью-эйдж. Общественный дом собраний Старли… Индийские сари и бусы североамериканских племен, свечи, благовония, ветряные колокольчики, трубчатые колокола, орехи, натуральные лосьоны и мази, косметика, не протестированная на животных, экологически чистые моющие средства, контейнеры для переработки мусора. Посреди всего этого встречались двери с табличками в консультационные кабинеты целителей, травников и физиотерапевтов.

На улице было тихо, магазины в основном были пусты. Она заглянула в один. Там пахло благовониями и пылью, а звук ее шагов по деревянному полу казался очень громким. За стойкой сидела девушка и вязала. Две женщины разговаривали о гомеопатической клинике для животных. Дебби ожидала, что здесь будет интересно, но это место казалось просто печальным и заброшенным. Ценники были невзрачными, а товары – залежалыми, и все будто говорило об упадке.

Она нашла маленькое кафе органического питания, в котором стояли столы и стулья из светлой сосны и висела доска объявлений с карточками целителей и постерами о встречах. Они подавали только кофе без кофеина и органический чай, так что она взяла кофе и затвердевший злаковый батончик. Кофе на вкус был странным, а девушка, которая ее обслуживала, – явно простуженной.

Дебби села прямо под доской объявлений. Синева карточки Давы ярко выделялась среди других. Дебби посмотрела на нее. Этот цвет снова оказал на нее свое магическое воздействие, мгновенно поднял ей настроение и окрасил собой тоскливую атмосферу кафе, возбуждая ее, как и всегда. У нее не было ни малейшего понятия, как цветной кусок картона может казаться живым голосом, который прямо и откровенно обращается к какому-то затаенному уголку ее души.

– Не могли бы вы мне сказать, где это, пожалуйста? – сказала она, указывая на карточку.

– Что там написано?

– Святилище, Пилигрим-стрит.

– А, да, это маленькая улочка, которая сворачивает здесь за угол, вам нужно только подняться к магазину свечей.

– Спасибо. Сложно что-то найти в незнакомом месте.

– Да, точно.

– Думаю, я возьму еще чашку кофе. У меня встреча только в двенадцать.

Она хотела рассказать девушке все, рассказать о себе, о таких вещах, о которых она никому не говорила. Девушка взяла кофейную банку в вытянутую руку и со вздохом извлекла оттуда ложку с коричневым порошком. Вода с громким бульканьем закипала.

Дебби провела языком по своим зубам, пытаясь извлечь оттуда кусок батончика, и так ничего и не сказала.

Она приехала слишком рано. Она прошлась по одной стороне улицы от начала и до конца, но так и не нашла ничего, что походило бы на Духовное Святилище Давы.

Ее лодыжки уже начинали болеть, когда она перешла улицу и начала медленно спускаться по другой стороне. На полпути она краем глаза увидела промельк чего-то синего – ее синего, как она теперь о нем думала, – кусочек этого синего будто мягко сиял посреди сумрачной улицы. Он был приделан к стене здания, которое, помимо этого, ничем не отличалось от остальных. Дава. На нем была все та же россыпь золотых звезд. Но до двенадцати оставалось еще двадцать минут, она боялась показаться слишком настойчивой.

Она сильно устала после того, как дважды обошла квартал изогнутых улиц. Она повстречала всего несколько человек, магазины были совершенно пусты. Слабый запах пачули и терпких благовоний струился из чьей-то двери. Было холодно.

Если бы не синяя карточка в ее кармане, Дебби Паркер расплакалась бы и побежала обратно к автобусной остановке, а потом в свой теплый угол в Лаффертоне. Но у нее была карточка.

Без пяти двенадцать она позвонила в звонок под синей вывеской.

Никакого звука не последовало, и никто не вышел. Неожиданный порыв холодного ветра пронесся по улице. Она попыталась толкнуть дверь, но та была плотно закрыта и заперта. Зачем все это представление?

Церковные часы где-то неподалеку пробили ровно двенадцать, и, когда звук последнего удара растворился в тишине, дверь отворилась. Женщина в длинной юбке и с шарфом на голове впустила Дебби внутрь.

– Дава любит, чтобы его встречи начинались точно в назначенное время.

Они прошли в коридор, который был освещен разноцветными огнями, мягко сияющими из-за витражных стекол.

– Дава хотел бы, чтобы было тихо.

Она открыла дверь и придержала ее, чтобы Дебби вошла.

В комнате стоял круглый стол и два стула, а стены были завешаны какой-то легкой тканью.

– Пожалуйста, входи, Дебби.

Он сидел за столом, одетый в бархатный плащ без воротника, напоминающий рясу священника. У него были длинные темные волосы, а пальцы были украшены кольцами. На шее висела цепочка с простым кельтским крестом.

Сердце у Дебби заколотилось.

– Не нервничай. Пожалуйста – подойди и присядь.

Горевшие вокруг свечи распространяли сладкий аромат; зеркало в изысканной раме отражало их мерцающий янтарный свет.

Он молча подождал, пока Дебби расстегнет куртку и снимет рюкзак. Она суетилась, ее движения были нервными и неуверенными. Но потом она подняла взгляд и увидела его глаза. Они остановились на ее лице, большие глаза под густыми ресницами, и они были синие, такого же глубокого, притягивающего, прекрасного синего цвета, как и карточка. В них не хватало только золотой пыли. Дебби почувствовала, что тонет в них, и испытала мощный, потрясающий прилив спокойствия; она словно отказывалась от какой-то части себя. Она больше не переживала, больше не боялась. Она была здесь, и этого было достаточно.

– Хорошо, – сказал Дава. Его голос был вполне обычным. – Добро пожаловать в Святилище, Дебби. Какие бы проблемы, неприятности и страхи ты ни принесла сюда сегодня, мы внимательно на них посмотрим, и я исцелю тебя и открою тебе новые перспективы в жизни. Какие бы муки – душевные, физические или духовные – ни отнимали твою жизненную энергию, ни опустошали тебя и ни тянули тебя вниз, какие бы негативные силы ни истощали тебя и ни пытались сломить, мы с ними разберемся. Не со всеми сразу, не со всеми сегодня. Но постепенно ты начнешь чувствовать себя все более обновленной и полной жизни. Это я обещаю. Ты будешь чувствовать баланс и гармонию внутри себя и во всем мире, ты будешь свободнее, ты будешь жить в согласии со своим внутренним «я». Это я обещаю. Некоторые вещи можно решить очень просто, некоторые лежат глубже. Все мои слова и поступки, все средства излечения, которые я предлагаю, все энергии, к которым я обращаюсь, чтобы помочь тебе, – все они позитивны и добры. Тебе от них не будет никакого вреда. Давай я расскажу тебе, как пройдет этот час, Дебби.

Слушать Даву было словно слушать журчание воды, или плеск волн, или легкий шум ветра в листве, его голос был нежным и успокаивающим. Пока он говорил, он смотрел на нее не отрываясь, и сила его взгляда была так велика, что она вынуждена была отвести глаза и посмотреть на стол, накрытый плотной красной бархатной материей. На него было так же тяжело смотреть, как на солнце.

– Сначала я проведу с тобой несколько коротких простых медитаций, чтобы расслабить тебя и снять напряжение. Мы помолчим вместе, пока я настроюсь на твои энергии и смогу почувствовать силу и слабость твоих чакр. Затем я прочту тебя. Как только я стану тобой, я смогу понять, какие проблемы, заботы – и даже болезни – мучают тебя. Но ты также можешь сказать мне, что именно ты сама хотела обсудить со мной. Тебя это устроит, Дебби? Что-то вызывает вопросы или сомнения или мы можем начать? Пожалуйста, можешь спрашивать о чем угодно.

Он сидел, сложив руки перед собой на столе. Она раньше не встречала никого, кто мог бы сидеть так неподвижно. Казалось, что он едва дышит. Она вспомнила цаплю, которая стояла рядом с ручьем, словно изящная фигурка.

– Нет. – У нее во рту пересохло, а собственный голос казался незнакомым. – Нет, спасибо вам. Я… я всем очень довольна.

– Хорошо. Хорошо, Дебби. Тогда закрой свои глаза и позволь мне начать с того, чтобы сфокусировать твое сознание на свете и мире.

Она лежала, и ей было тепло, ее тело было совсем легким. Она парила где-то над землей, окруженная мягким сиренево-голубым туманом, и она не думала ни о чем, что беспокоило ее сейчас или когда бы то ни было. Она слушала нежные звуки, которые звучали как музыка, но не были музыкой, это были естественные звуки: пение птиц, бегущие ручьи, волны, набегающие на песок, и ветер в деревьях… «Музыка сфер» – так она подумала, музыка сфер…

Она рассказывала о своем детстве, когда ее мама еще была жива. Голос ее матери звучал так отчетливо, лицо ее матери было прямо перед ней. Она рассказывала, как идет вместе с матерью по лесу в золотой листве, как они смеются, кидаясь снежками, как мать поет ей перед сном. Она рассказывала, как ее мать лежала в кровати, такая бледная и болезненно худая, а ее кости белели сквозь почти прозрачную кожу, и глаза не выражали ничего.

– Я боялась ее… – услышала она собственные слова. – Это была не моя мать.

Она рассказывала о смерти и о похоронах, о пустой спальне и о тишине в их доме, и о том, как она уходила, чтобы посидеть в саду или походить по улицам, вместо того чтобы слушать, как плачет отец. Она рассказывала о своей мачехе и о том, как она ненавидела ее в те первые недели.

А теперь она чувствовала, что стремится вверх, как дайвер, медленно поднимающийся из глубин на поверхность воды.

– Хорошо, Дебби… Передохни здесь. Передохни спокойно.

Слезы текли по ее лицу. Она лежала на диване, и потолок над ней был синий и усыпанный золотыми звездами. Она не могла припомнить, как оказалась здесь.

Дава сидел на стуле рядом с ней.

– Когда будешь готова, сядь. Не торопись.

– Я спала? Мне это снилось?

– Мы называем это гипнотическим сном… сном наяву. Это очень помогает излечиться. Ты была в безопасности. В полной безопасности.

Его голос звучал мягко и как будто ритмично, так, что она почувствовала, что снова может лечь и он вернет ее обратно в другой, прекрасный, мир.

– Сядь, Дебби.

Дава встал, взмахнув своим длинным плащом, и вернулся на свое место за круглым столом.

– Когда ты будешь готова, подойди сюда, ко мне. Не вставай слишком резко, у тебя может закружиться голова.

Ее голова казалась такой легкой, словно может улететь с плеч. Она осторожно спустила ноги с края дивана и немного подождала.

– А теперь ты пойдешь домой и будешь спать крепче, чем ты спала последние несколько месяцев. Но есть пара вещей, которые нам стоит обсудить… пара проблем, которые надо прояснить.

Когда она шла по комнате, ее ноги были словно резервуары с водой, так что она рада была присесть.

– Ты будешь чувствовать себя хорошо. Ты будешь чувствовать себя очень хорошо. Перед тобой раскинулся яркий сияющий путь, но есть еще несколько препятствий. Ты знаешь, что это за препятствия, Дебби. Расскажи мне о них. Ты сама знаешь о том в себе, что ты хотела бы изменить.

– Я толстая. Я ненавижу свои прыщи. Я ненавижу черноту, которая тянет меня вниз.

Она никогда и не представляла, что может говорить настолько открыто; она слышала, как перечисляет все, чего так стыдилась, как будто это был список покупок.

– После этой консультации я пришлю тебе письменные инструкции и кое-какие предписания. Памятку по диете – но там все совсем просто. Ешь только овощи и фрукты. Пей только воду или травяные чаи. Не ешь ничего неорганического. Ешь только здоровую пищу. Все это можешь есть столько, сколько захочешь. Не ешь продукты животного происхождения. Ни молочных продуктов, ни хлеба, ни сахаров. Не употребляй алкоголь и кофеин, ни кофе, ни шоколада, ни чая. Принимай витамины, которые я пошлю. Еще я сделаю травяную мазь для твоей кожи. Я пошлю ее тебе через несколько дней. Подавленность будет медленно-медленно уходить. Сначала она может стать более острой, могут усилиться и головные боли. Просто отдыхай. И гуляй столько, сколько можешь, на свежем воздухе. Гуляй, и танцуй, и бегай в полях, в лесах… куда бы тебя ни потянуло. Иди куда хочешь и позволь своей душе петь, Дебби. Слушай меня и слушай свой внутренний голос.

Процесс исцеления и гармонизации начался. Я доволен тобой. Я вижу любовь и свет вокруг тебя и прекрасное будущее, теперь оно наступит, когда мы разгоним тьму и устраним все препятствия с твоего пути.

На долгое время воцарилась тишина. Дава закрыл глаза.

Одна из ароматических палочек, дымящихся в сосудах на столе, обломилась и обратилась в горстку легкого серого пепла.

Дава открыл глаза и поднялся на ноги одним быстрым движением.

– Я сообщу тебе о том, какое время для следующей встречи было бы благоприятным.

Она посмотрела прямо ему в глаза, но сейчас они казались непроницаемыми, затуманенными, как будто он отключил электрическую сеть между ними. Его лицо ничего не выражало.

– Спасибо вам… да. Спасибо.

Она попятилась к выходу, чувствуя, как краснеет от смущения. Женщина в длинном платье стояла у двери, так что в сумраке коридора Дебби чуть не сбила ее с ног. Та ничего не сказала. Входная дверь тихо отворилась, когда она нажала на переключатель на стене, и Дебби оказалась на улице одна. Лил мелкий дождь.

Растерянная, с каким-то туманом в голове, Дебби почти бегом побежала вниз по крутому склону и быстро завернула за угол, к кафе органического питания, где на этот раз два стола были заняты женщинами с пакетами из продуктового магазина и маленькими детьми, и они болтали между собой. Все это выглядело обыденно. Нормально. Она почти расплакалась от облегчения.

Только когда она уже выпила половину чашки кофе и съела столько же морковного пирога, она поняла, что ей нельзя ни то, ни другое. Но ей это было нужно. У нее было чувство, будто она оттаивает после того, как ее тело полностью заморозили, но потом кровь снова начала бежать по венам. Она оставалась в тепле и уюте кафе до тех пор, пока не пришло время садиться на автобус до дома.

Она проснулась чуть позже восьми на следующее утро и долго пыталась осознать, где она находится и как она себя чувствует. Первое, что она поняла, это что она действительно спала глубоко, спокойно и без сновидений. Она подождала, лежа в своем коконе, словно младенец. Пятнадцать минут спустя она все еще лежала, полностью проснувшаяся и абсолютно счастливая от осознания того, что темный туман не наполз на нее, чтобы испортить весь оставшийся день. Она чувствовала себя немного отстраненно, немного странно, но не подавленно. Ничего такого.

Она неуверенно поднялась, будто боялась, что ее пронзит резкая боль или что это движение может спровоцировать внезапный наплыв темноты. Но она приняла душ и оделась, и ничего такого не случилось.

Сэнди была на кухне и загружала вещи в стиральную машину.

Дебби включила чайник и потянулась за кружками и молоком. Она пока не могла понять, хотелось ли ей рассказать о Даве, во-первых, потому, что она сама не до конца разобралась, что случилось и что именно он ей сказал, и во-вторых, из-за какого-то глубинного понимания того, что эта встреча была чем-то очень личным. Ей стоило попросить у него разрешения говорить об этом. Она поняла, что ей будут необходимы его наставления в отношении еще многих вещей.

– С тобой все нормально?

– Немного как в тумане. Слишком долго спала. Ну расскажи, как провела выходные.

Минут десять или около того Сэнди говорила. Кухню приятно освещало зимнее солнце. Дебби продолжала прислушиваться к себе, пытаясь понять, как она себя чувствует, как после посещения дантиста люди постоянно щупают языком просверленный зуб, пытаясь понять, болит ли он.

– Ну все, хватит обо мне.

Они сидели в тишине за хлипким кухонным столом с дешевым искусственным покрытием, и даже узор на нем, похожий на серую сыпь, показался Дебби красивым, да и облупленная стена за стиральной машинкой, и кружка со сколом, висящая на крючке, показались красивыми. Дава. Это все благодаря Даве.

– Ну, кое-что случилось, – сказала Дебби.

Первые несколько предложений Дебби выдавила из себя с трудом, стараясь найти правильные слова, чтобы все описать, чтобы передать силу, и мощь, и красоту Давы, но потом слова соединились, словно ручейки после каменистой отмели, и слились в один мощный поток рассказа о том, как он говорил ей о ее детстве, ее будущем, ее характере, о том, что он сможет сделать с ее внутренним «я», с ее печалями, с ней самой. Сэнди очень внимательно слушала, ни разу не перебив ее, иногда осторожно посматривая на Дебби, но преимущественно уперев взгляд в свою кружку.

Солнце поднялось по стене за их спинами.

Поток слов Дебби иссяк и остановился, и на кухне стало тихо. Она вся взмокла от пота на шее, груди, спине; то усилие, которое она приложила, чтобы точно передать все и оживить свои эмоции, опустошило ее и ослабило.

– И что будет дальше?

– Моя жизнь изменится.

– Прямо…

– С сегодняшнего дня.

– Ты снова туда пойдешь?

– Он сообщит мне о встрече… вот что будет. Ты не можешь назначить ее самостоятельно, он сообщит точную дату и время… когда это наиболее благоприятно.

– Понятно, – голос Сэнди не выражал ничего: ни одобрения или энтузиазма, ни подозрения.

– Он пришлет мне какие-то таблетки… травяные штуки от головных болей и какую-то мазь для кожи.

– Это дорого?

– Не думаю, что дорого, не должно быть.

– Почему?

– Потому что он не из тех, кто будет вытягивать из тебя все деньги, это сразу видно, он не стремится разбогатеть… и он в любом случае в курсе, что я на пособии.

– Понятно.

– Он сказал, что надо будет посмотреть, пройдут ли головные боли от его таблеток, долгих прогулок на свежем воздухе и новой диеты, и если нет, то он пошлет меня к кому-то еще, он сказал, что иногда подобные вещи так просто не проходят… их нужно лечить по-другому.

– И куда же он тебя пошлет?

– Он не сказал. Наверняка к кому-то, кого он знает.

– Ой, уж наверняка, да.

Дебби внимательно посмотрела на нее.

– Слушай, все хорошо, Сэнд. Это невероятно. Я к тому, что я чувствую себя намного, намного лучше после вчерашнего.

– Отлично, – Сэнди поднялась и поставила кружки в раковину. Она ополоснула и просушила их, а потом вылила воду из чайника и выкинула заварку. Она обернулась:

– И что же ты собираешься делать сегодня?

– Пойду куплю правильной еды. Освобожу полки и холодильник от всякой дряни.

– Хорошо, только мою случайно не прихвати.

– А потом я пойду прогуляюсь… Как он и сказал. Буду долго гулять на свежем воздухе.

– Хорошо, – Сэнди подошла к двери. Остановилась около нее, колеблясь. – Слушай, Дебс, не пойми меня неправильно – просто ты сказала, что точно не помнишь всего, что произошло… ты вроде как пришла, а потом лежала на диване… ты не думаешь, что он мог дать тебе что-нибудь или…

– О чем ты говоришь?

– Только не убивай меня. Я просто хочу сказать, что тебе надо быть поосторожней. Ты была совсем одна в этой комнате с ним и…

– О господи боже, Сэнди. Это было просто что-то вроде гипноза. – Она подумала о глазах Давы и о его мягком голосе.

– Ты выглядишь лучше.

– Я чувствую, будто переродилась, понимаешь? Он дает мне второе рождение, вот что он мне сказал, только оно пока не окончено, но когда это случится, появится новая… новая Дебора. Он сказал, когда оно будет завершено, я сменю имя – я почувствую сильное, глубокое желание сменить его… И тогда я буду уже не Дебби, я буду Дебора. Дебора Паркер.

Она выпрямила спину и почувствовала себя на фут выше, она будто бы парила над землей, когда выходила из кухни.

Солнце соскользнуло со стены, и комната погрузилась во тьму.

Одиннадцать

Джиму нужно было чем-то занять себя, нужно было выйти на улицу, тем более дома стало слишком тихо. Когда почтальон входил в калитку, было тихо, и когда просвистел разносчик молока, и когда мусоровоз свернул на его улицу. Тихо. Он часто проклинал истеричный лай Скиппи, из-за которого он подскакивал в кресле, но тишину он ненавидел еще больше.

Он прочесал весь Холм и распотрошил палкой столько кустов и зарослей, сколько смог. Каждый день Джим Уильямс большую часть утра проводил здесь, причем выходил очень рано, совсем как в тот день, когда терьер пропал, и часто возвращался, искал, звал и свистел до тех пор, пока не станет темно.

Рождество он провел один, и это для него ничего не значило. Сейчас был Новый год, и больше никого на Холме не было. Он ожидал увидеть женщину с доберманами, которая не появлялась уже неделю. Было тепло и влажно, и не видно никаких признаков Скиппи.

Он слышал по радио сообщение о пропаже какой-то породистой призовой собаки, и после этого просмотрел все номера «Лаффертон эхо» за прошлую неделю и каждый вечер читал «Бевхэм пост» в поисках сообщений о бандах, ворующих собак. Фил рассказывала ему о них.

«Они и кошек тоже воруют, отдают на вивисекцию или на консервные заводы, где из них делают корм. Тебе нужно быть повнимательнее».

Но он не был внимателен, и он спустил Скиппи с поводка, как бы она никогда не сделала, и терьер пропал. Он проверил каждую кроличью нору на Холме, пытаясь услышать слабый лай или скулеж собаки, застрявшей под землей.

Тишина преследовала его, только ветер шумел засохшими кустарниками и дул ему в лицо, когда он спускался с Холма.

Ему придется сдаться, в глубине души он это понимал. Он не найдет собаку. Он был расстроен, зол и растерян, но в конце концов ему придется сдаться.

Но не сейчас, еще не сейчас. Что такое неделя? Терьер за кем-то погнался и пропустил свой поворот, оказался на незнакомых улицах, где все непонятно пахло, и пошел куда глаза глядят, скорее всего, оказался у кого-нибудь дома или спрятался у кого-то в гараже или сарае, где его случайно заперли.

Всего лишь неделя.

Он подумал, что может дать объявление в бесплатную газету.

Потом он услышал захлебывающийся лай двух доберманов и увидел женщину, вместе с ними движущуюся к нему вверх по склону. Джим Уильямс чуть не побежал ей навстречу с распростертыми объятиями, настолько был уверен, что она видела или слышала что-то. Она гуляла здесь в тот день, когда Скиппи пропал, она видела Джима и даже оглянулась на него через плечо, когда он начал звать собаку и свистеть.

Он встал на месте, стараясь выровнять свое дыхание, в отчаянном желании поговорить с ней.

Она была не из приятных женщин. Она была очень толстой и агрессивной и носила огромное тяжелое пальто из овечьей шерсти и шляпу с ушами, и в ее выражении лица всегда было что-то высокомерное. Она нетерпеливо слушала его, а доберманы тянули за свои поводки.

– Я знаю, что вы всегда гуляете здесь, вы были здесь в тот день, я очень ждал, когда смогу с вами пересечься. Не видели ли вы чего-нибудь или, может, слышали? Вы знаете, как он выглядит.

– Да, мелкое существо, смахивающее на крысу, они все такие, не выношу маленьких собачек. Но нет, боюсь, что не видела и не слышала, да и, в самом деле, чему вы удивляетесь? Стоит только спустить их с поводка, и они как будто испаряются. Убегают, зарываются куда-то и – в дыру. Пусть это будет вам уроком, прежде чем вы заведете еще кого-то. Возьмите собаку приличного размера.

Она поспешно тронулась с места вслед за лающими доберманами и, пройдя несколько ярдов, обернулась через плечо с тем же самым видом, что и тогда, когда он звал Скиппи.

– Мне жаль.

Джим Уильямс почувствовал, что его начинает трясти. Он должен был разозлиться, может быть, даже сделать ей замечание за то, что она была такой грубой, но вместо этого он чувствовал себя сокрушенным, и ему хотелось плакать. Она была права, это он ошибся, это все была его вина.

«Ой, Джим, правда…» – слышал он, как говорила ему Фил. Он смотрел, как спина женщины с доберманами исчезает между деревьев. Он хотел погнаться за ней и умолять, чтобы, если она увидит Фил, не говорила ей ничего, не выдавала его…

Он достал носовой платок, вытер глаза и высморкался. О чем он думал? Что навело его на такую мысль? Фил была мертва и, в любом случае, женщина с доберманами не была с ней знакома.

Он все еще трясся, когда спускался вниз по склону в сторону дороги.

Но потом, успокоив себя с помощью хорошего завтрака, он снова вышел из дома, и сначала отправился в редакцию бесплатной газеты, где разместил объявление, потом зашел в телефонную будку и позвонил на местную радиостанцию, чтобы они пустили сообщение об исчезновении Скиппи. А потом он пошел в полицейский участок Лаффертона.

Двенадцать

У Джейка Спуррье очень много времени занял процесс надевания уличных ботинок и застегивания куртки, отчасти потому, что в последнее время он все делал ужасно долго, так как уставал, отчасти потому, что ему совсем не улыбалась идея встречи с мистером Шарпом.

– Джейк, это не больно.

– Это больно. Когда мы в прошлый раз приходили к нему, когда у меня болело горло, и он втыкал мне иголки в шею, это было супербольно.

– Но ведь у тебя больше не болело горло, правда?

– Сейчас болит.

– Гм.

Но когда он отвернулся, Дженни Спуррье посмотрела на своего десятилетнего сына с беспокойством. Он никогда не отличался крепким здоровьем, в отличие от своего брата Джо, которому было четырнадцать и который едва ли пропустил хотя бы один день в школе по болезни за всю свою жизнь. Это у Джейка были слабые легкие и постоянные ушные инфекции, это он умудрялся подхватывать свинку или ветрянку и мог болеть ими целый месяц, это у него мгновенно появлялся насморк в сентябре и не заканчивался до самого апреля. А в последнее время он начал жаловаться на усталость и был бледнее обычного. У него снова начало болеть горло и даже вскочила пара ячменей на глазу, хотя у современных детей их попросту не бывает.

Дженни Спуррье была против антибиотиков в любой форме, но время от времени прибегала к ним, когда ничто другое не могло справиться с сильнейшими ушными болями Джейка, и каждый раз, как она вела его на осмотр к доктору Дирбон, она знала, что это закончится очередным непримиримым спором на эту тему. Не то чтобы эта практика была хуже той, от которой она освободила их всех пять лет назад. Тогда антибиотики раздавали как конфеты в качестве панацеи от любого чиха и от всех головных болей; их можно было получить, сделав один звонок на ресепшен, не утруждая себя встречей с доктором. В стационаре у доктора Дирбон ситуация обстояла лучше, тут вопросов не было. Именно доктор Дирбон предложила Дженни попробовать акупунктуру от ее постоянных желудочных болей, когда всевозможные тесты не дали никаких результатов.

– Я не посылаю людей к специалистам по альтернативной медицине постоянно, – сказала ей доктор Дирбон, – но я испытываю большое уважение к Эйдану Шарпу. Он квалифицированный специалист и не будет забивать вам голову всякой абракадаброй, а некоторого рода проблемы весьма успешно устраняются с помощью акупунктуры. Она в том числе очень эффективна и при хронических болях. Мой пациент, кости которого буквально крошились от остеопороза и артрита, испытывал огромное облегчение после сеансов у мистера Шарпа. Это не волшебная таблетка, вы понимаете… Нет лекарства против крошащихся костей, но снятие боли и напряжения – это вещи очевидные. Боюсь, по государственному полису вы к нему не попадете, но если у вас есть медицинская страховка от какой-то коммерческой организации, то она может это покрыть, если я выпишу вам направление.

Дженни сходила к Эйдану Шарпу всего дважды, и ее боли пропали. Она наконец смогла есть нормально, хотя мистер Шарп рекомендовал ей воздержаться от слишком острой пищи и белого вина. Это было два года назад, и теперь такое же лечение помогло с больным горлом Джейка и сделало его более энергичным и выносливым. Он играл в футбол за школьную команду целый сезон, и пропустил только одну игру из-за простуды, что было беспрецедентным марафоном здоровья. Но в последний месяц или около того он снова начал сдавать, у него пропал аппетит, и его посадили на скамейку запасных рядом с тренером.

– Ты же помнишь, насколько тебе стало лучше после того, как тебя полечил мистер Шарп, Джейк, и ты же хочешь вернуться в команду, разве нет?

Джейк поворчал, но его мать знала, как до него достучаться: он был страстным игроком, и в предыдущем году забил достаточно голов, чтобы их команда добралась до полуфинала национального юношеского чемпионата, где их сумели победить. На Рождество он даже получил – через знакомого его папы, у которого был знакомый в Манчестере, – футболку с семеркой и фамилией Бекхэм на спине и с автографом своего героя.

– Ладно, ладно… – Джейк встал, закончив завязывать шнурки, и начал падать на Дженни.

– Джейк, что такое? Все хорошо… присядь вот здесь. Нагнись вперед и положи голову на колени.

– Все начало качаться… пол куда-то уплыл.

– У тебя просто закружилась голова. Такое случается, когда ты слишком быстро встаешь. Просто посиди здесь минутку, я принесу тебе попить водички. Мы никуда не пойдем, пока тебе не станет лучше, не волнуйся.

Десять минут спустя она усаживала протестующего Джейка на переднее сиденье машины.

– Я могу застегнуть ремень сам, мама, я в порядке, не переживай…

– Извини.

Но он был слишком бледным, вот о чем думала Дженни, слишком бледным. Чем быстрее его осмотрят, тем лучше.

Когда ей было шесть, ей вырвали за раз три зуба. Перед этим ее друзья в школе порассказали ей столько ужасов про то, какую боль она испытает, сколько крови и жутких стоматологических инструментов увидит, что, когда они приехали к стоматологу, она была практически в истерике. Но она никогда не забудет, каким ласковым и добрым был дантист, мистер Пит. Он был высоким, с густой копной волос над большим блестящим лбом, и он потратил очень много времени, чтобы поговорить с ней, объяснить, что она совсем ничего не почувствует, только потом будет немножко больно, но и это пройдет после «магических таблеток», и что она уж точно не увидит никакой крови на инструментах, и что она просто заснет рядом с больничным мишкой и проснется через пять минут после красивого сна, и мишка все это время будет приглядывать за ней. Все случилось именно так, как он сказал, и с тех пор она никогда не боялась дантистов.

У Эйдана Шарпа была та же спокойная, мягкая, ласковая манера общения, что и у мистера Пита, только он не был таким высоким, а его волосы всегда были аккуратно подстрижены, как и маленькая бородка. В тот момент, когда они вошли в светлый холл его приемной, она впервые за долгое время почувствовала, что успокоилась. За Джейком присмотрят. С Джейком все будет хорошо.

Здесь был кулер с водой, удобные стулья и диван, а на низком столике лежали ежедневные газеты и аккуратная стопочка свежих номеров глянцевых журналов. На столе секретаря, миссис Купер, стояла ваза со сладко пахнущими гиацинтами, а на стойке – изящный стаканчик с подснежниками. В этом месте царил какой-то особый уют, неуловимое ощущение радости и спокойствия, которые Дженни совсем не ожидала здесь встретить во время своего первого визита.

– Ничего экстравагантного, – сказала она тогда доктору Дирбон.

– Я знаю. Это одна из причин, по которой я посылаю туда пациентов со спокойной душой. Никаких банок для пожертвований Друзьям Земли[8].

Это была правда. Медицинские дипломы Эйдана Шарпа, а также многочисленные профессиональные сертификаты и свидетельства висели в рамках на стене за стойкой ресепшен, вместе с его фотографией рядом с Королевой. Кроме них помещение украшали только неприметные акварели, несколько бледных морских пейзажей и симпатичные лесные виды.

– Мам, а это обязательно?

Но Дженни не успела ответить.

– Доброе утро, миссис Спуррье… Джейк, – Эйдан Шарп уже шел через приемную из своего кабинета в кипенно-белом халате и отполированных ботинках.

Стоявший за спиной у матери Джейк скорчил рожу, которую заметила только секретарь и подмигнула ему.

Кабинет выглядел более формально, чем холл, здесь были только стол, стул, койка для процедур и лоток с иглами и антисептиком. Но его окна выходили на солнечную сторону, и комната была заполнена прозрачным лимонным светом.

– Ну, Джейк, когда же мы с тобой последний раз виделись? – Эйдан Шарп заглянул в свои записи: – Почти восемнадцать месяцев. И тогда боли в горле прекратились?

– Потребовалось всего две процедуры, – сказала Дженни. – У него все было так хорошо.

– Но теперь они вернулись, и вы говорили, миссис Спуррье, что вас еще что-то беспокоит?

Мальчик сидел, уткнувшись в ковер, и болтал ногами.

– Не волнуйся, Джейк, я прекрасно понимаю, как это противно, когда люди говорят о тебе не с тобой, и ты обязательно расскажешь мне, как себя чувствуешь, через минутку. Но, боюсь, у всех мам есть особое свойство знать о тебе что-то, чего ты сам не знаешь.

Он подробно записал все, что Дженни Спуррье сообщила ему об утомляемости Джейка, о ячмене на глазу, о больном горле и о сегодняшнем головокружении.

– Хорошо, Джейк, поменяйся с мамой местами, пожалуйста… Мне нужно взглянуть на тебя при хорошем освещении. Отлично. Давай сначала посмотрим горло.

Он достал из упаковки стерильную лопаточку и нажал на язык Джейка, потом проверил его глаза и завершил осмотр тщательным изучением обоих ушей.

– Ты говоришь, что сильно устаешь, а можешь рассказать поподробнее? Ты засиживался допоздна с книжкой или за компьютером? Не высыпался? Ничего страшного, если так, это не преступление.

– Я не могу подолгу не спать.

– Ты устаешь в течение дня?

– Да.

– Играешь? Ты же вроде футболист, я слышал.

– Я не могу быстро бегать, я слишком устаю.

– Ты чувствуешь удушье – ну, тебе трудно дышать, – когда ты бегаешь?

– Нет.

– У тебя есть боли в ногах после игры?

– Он часто жалуется, что у него болят ноги, даже если не играл, – сказала Дженни.

– Ладно, Джейк, сними верхнюю одежду и футболку, и оставь только трусы. Потом ляг на койку. Я хочу тщательнее тебя осмотреть.

Джейк лег и стал наблюдать, как солнце рисует на потолке яркие диски, когда отражается от металлического ободка лампы. Его ноги и сейчас болели, и он подумал, что если бы мистер Шарп сейчас замолчал, то он бы заснул прямо здесь на много-много часов.

– На тебя никто не налетал, Джейк?

– Нет.

Иглотерапевт пощупал лодыжки Джейка и потом осторожно потрогал ноги выше.

– Грубая игра?

– Нет, они просто так появились.

– Есть еще синяки типа этих?

– У меня был один на руке, но, кажется, сейчас его уже нет, – он посмотрел на нужное место и увидел, что там появился новый синяк, еще больше первого.

– Понятно. Была ли кровь из носа в последнее время?

– Нет.

– Была, ты помнишь, – сказала его мама, – неделю или две назад ты позвал меня посреди ночи? Я подумала, что он, наверное, ворочался в кровати и случайно ударился о тумбочку. Я полдюжины носовых платков вымочила в холодной воде и приложила к его носу, пока кровь не остановилась.

– С того времени еще было такое? В школе?

– Нет.

Вообще-то было, но Джейку уже надоел этот допрос, и он решил прибегнуть к стратегии Джеймса Бонда и не выдавать информацию под пытками.

– Хорошо, Джейк, теперь можешь одеваться, а потом просто подожди, пожалуйста, немножко снаружи, пока мы с мамой обсудим скучную часть. Миссис Купер может принести холодный апельсиновый сок, если хочешь пить.

– Вы не будете втыкать в меня иголки?

– Сегодня нет.

– Да-а-а-а.

Джейк схватил свои брюки и футболку и кое-как их натянул, засунул остальные вещи под мышку и выскочил из кабинета, пока мистер Шарп не передумал.

– Значит, на самом деле нет ничего страшного, раз вы решили его не лечить? Что же, это большое облегчение. Но было бы хорошо, если бы вы что-нибудь сделали, чтобы вернуть его в строй.

– Миссис Спуррье, думаю, лучше, чтобы возвращением его в строй занялась доктор Дирбон. Я бы рекомендовал назначить с ней встречу для Джейка как можно скорее.

Эйдан Шарп надолго остановил на ней взгляд, какого она никогда раньше за ним не замечала.

– Я не хочу ставить диагнозов. Я не врач, вы знаете.

– Но не хуже, чем врач. Лучше многих, кого я знала.

– Спасибо. – Довольная и гордая улыбка коснулась его губ. – Но тем не менее. Джейка должен осмотреть терапевт, и мне нужно получить от него результаты осмотра, прежде чем я смогу решить, какое нужно назначать лечение. Может быть, с ним все в порядке, но некоторые его симптомы нужно изучить поподробнее. Я напишу доктору Дирбон записку. Пожалуйста, не волнуйтесь. Я просто очень осторожен. Нынче есть много специалистов по вспомогательной медицине, которые, не имея достаточной медицинской квалификации, готовы прыгать с места в карьер и лечить то, о чем ничего не знают. Я не один из них.

Он поднялся.

– Когда я поговорю с доктором Дирбон и пойму, что она не против, я назначу вам еще одну встречу, и мы посмотрим, чем я могу помочь Джейку. За эту консультацию оплата не требуется.

– О, я должна вам заплатить, я понимаю, что акупунктуру вы не проводили, но мы отняли у вас рабочее время.

– Нет. Это дело принципа, миссис Спуррье. Я не беру плату, если не лечу. А теперь пойдемте, освободим юного Джейка из акупунктурного заточения.

Эйдан Шарп проводил Дженни Спуррье и ее сына к выходу с шутками и улыбками, но, когда вернулся к ресепшен, лицо его было мрачным.

– Джули, у меня еще осталось десять минут до… кто там следующий?

– Мистер Кромер.

– Сначала я хочу кое с чем разобраться. Не могла бы ты для меня попробовать дозвониться доктору Дирбон – доктору Кэт? Если ее не будет, то оставь ей, пожалуйста, сообщение, чтобы она перезвонила мне по срочному делу.

Но Кэт взяла трубку сразу же:

– Эйдан? Доброе утро. Как дела?

– Все хорошо, прошу прощения, что побеспокоил.

– Ничего, у меня как раз только что закончилась операция. Что ты хотел у меня сросить?

– Джейк Спуррье… десять лет. Фелстед-роуд.

– Знаю. Мать зовут Дженни. Милая семья.

– Да. К сожалению, я за них сильно беспокоюсь. Она привела ко мне мальчика этим утром… болит горло, усталость. Он был у меня около восемнадцати месяцев назад, тоже по поводу горла… я провел с ним пару процедур, и боли прекратились. Мы с тобой тогда сошлись на том, что они, видимо, были вирусного происхождения.

– Я помню.

– Так вот, это не вирус. Я не стал проводить с Джейком никаких процедур и посоветовал его матери встретиться с тобой как можно скорее. Он жалуется на высокую утомляемость, кровотечения из носа, боль в конечностях, периодическая слабость, ячмень, и у него сильно воспалено горло. Еще у него несколько синяков на ногах и на одном предплечье. Тревожных звоночков достаточно, как ты, я полагаю, уже поняла.

– Бледность?

– Да.

– Значит, все симптомы… Спасибо тебе большое, Эйдан, я рада, что ты обратил на это мое внимание. Я скажу им, что необходимо записаться на срочный прием.

– Держи меня в курсе, хорошо? Может, я просто развожу панику.

– Судя по моему опыту, нет. В любом случае, анализ крови совершенно точно сообщит нам все, что мы хотим знать.

Эйдан Шарп положил трубку и развернулся в кресле, чтобы посмотреть в окно на сад. В его дальнем конце две белки проскакали друг за другом с одной ветки на другую, потом спустились по толстому стволу, пробежались по траве, а затем снова забрались на дерево, чтобы продолжить свою веселую гонку.

Если у Джейка Спуррье действительно обнаружат агрессивную форму детской лейкемии, как они с доктором Дирбон вынуждены были предположить, он еще не скоро сможет бегать, лазать и играть так же легко и самозабвенно – если вообще сможет.

Тринадцать

Состояние счастья и умиротворения, окутавшее Дебби Паркер исцеляющей пеленой, которую создал для нее Дава, не уходило и не ослабевало еще несколько дней. Каждую ночь она спала удивительно хорошо и просыпалась спокойной и довольной, готовой к новому дню. Она выкинула все баночки, пакетики и пачки с едой из своего кухонного шкафа и из своей части холодильника и потратила почти недельное пособие на здоровую пищу и органические фрукты, овощи и злаки.

Она выходила на улицу каждый день и гуляла в тех частях Лаффертона, где раньше никогда не бывала: в парке, по набережной, на Холме.

Сэнди наблюдала за ней и молчала. Она все еще была обеспокоена, а еще уверена в том, что диета и упражнения – это временное увлечение, но для нее было облегчением, по крайней мере, не наблюдать за тем, как ее соседка угасает и ломается под гнетом собственного несчастья, и не выковыривать ее каждое утро из постели, чтобы потом весь день беспокоиться за нее на работе.

Почти через неделю после того, как Дебби отправилась на автобусе в Старли, пришла посылка.

Таблетки выглядели и пахли так, будто были сделаны из смеси водорослей и компоста, а мазь в пластиковой упаковке была отвратительной даже на ощупь. Вместе со всем этим в посылке была сложная инструкция на несколько листов и чек в семьдесят пять фунтов.

Она с самого начала не спрашивала, сколько все это будет стоить, и сейчас окончательно убедила себя, что ей совершенно все равно; Дава делал ее лучше. У него был дар, он понимал ее, и ему удалось коснуться чего-то, лежащего глубоко в ее подсознании, до чего никто никогда не добирался. Стоило ей только вспомнить звук его голоса и живой, гипнотизирующий взгляд его глаз, только подумать о той синеве, как она снова чувствовала возбуждение и восторг встречи, будто сам Дава звал ее и отвечал ей с готовностью и радостью. Если бы пришло пять чеков по семьдесят пять фунтов – ей бы было все равно. Это того точно стоило. Неоценимо было даже то, что он уже для нее сделал.

Тем же утром она написала своему отцу письмо с просьбой выслать ей сто фунтов. «Это стоимость лечения для кожи. К сожалению, как это теперь часто бывает, такое лечение государственная страховка не покрывает, но для меня все изменится к лучшему, когда моя кожа снова станет чистой».

Таблетки надо было запивать чистой минеральной водой после приема сырой вегетарианской пищи дважды в день. После этого еще два часа нельзя было употреблять внутрь ничего, кроме любого количества воды. Бутылку нужно было хранить отдельно от любой химии, в темном шкафу.

Мазь надо было наносить тонким слоем перед сном, на чистую кожу, вымытую минеральной водой и мылом без отдушек. Она пахла дегтем и еще чем-то, что Дебби помнила из детства, но никак не могла узнать.

Она разделась, тщательно вымыла лицо и промокнула его, как было указано в инструкции, хлопчатобумажным кухонным полотенцем без синтетики. От мази ее кожу немного защипало.

Все эти ритуалы, которые она совершила, приготовив органические овощи, поев фруктов и выпив минеральной воды, каким-то образом помогли ей почувствовать связь с Давой, и чувство успокоения, которое будто уносило ее по морским волнам, убаюкивало ее и вновь погружало в сон без сновидений.

Что-то было не так. Ей снился сон, но этот сон был одной большой отчаянной попыткой проснуться. Она не могла понять, было ли ей больно или она задыхалась, и в этом полусне ей казалось, что кто-то заклеил ей веки, и даже когда она смогла их разлепить, вокруг была только темнота, и глаза нестерпимо горели. А потом их резанула внезапная ослепительная вспышка, и где-то рядом с ней прозвучал голос Сэнди:

– Дебс… просыпайся, ты кричала, у тебя был кошмар. Господи, что случилось с твоим лицом?

Дебби села. Она почти ничего не могла разглядеть через щелочки, в которые превратились ее глаза. У нее было странное ощущение, будто ее голова каким-то образом опухла. Кожа на ее лице горела.

– Это чертова мазь. У тебя на нее аллергия, от нее у тебя все лицо отекло.

Дышать Дебби тоже было больно – когда она выдыхала, было такое ощущение, что она толкает дверь, а кто-то держит ее с другой стороны.

– Я позвоню доктору. Он сейчас приедет, все будет хорошо.

Она слышала, как Сэнди вышла из комнаты, но видеть все еще могла только тонкую полоску света. Она понимала, что, если ляжет, ей станет тяжелее дышать. Она будто слышала, как трещит ее грудная клетка.

– Доктор едет, и она сказала открыть все краны в ванной, чтобы наполнить ее паром, и отвести тебя туда. Ну Дебби, о чем ты только думала? Боже, просто пообещай мне, что больше не будешь ходить ко всяким чокнутым.

От пара стало лучше. Дебби почувствовала, как отпускает грудь, но ее глаза оставались практически закрытыми и ощущения на коже были такие, будто ее всю ошпарило. Она постаралась думать о Даве и окружить себя синей пеленой спокойствия, попыталась сосредоточиться на глубинном центре своего «я», как он учил ее, но ею все сильнее овладевала паника, путая ее мысли. Дава казался нереальным и далеким. Ей показалось, что ее сейчас стошнит.

Полчаса спустя она сидела на диване и уже с легкостью дышала через ингалятор, вполне спокойная после того, как антигистаминная инъекция, которую ей сделала доктор Дирбон, наконец подействовала. Ее веки все еще оставались опухшими, но она могла видеть темный силуэт доктора в свете лампы.

– Что мне нужно делать? – нервно спросила Сэнди у Кэт Дирбон, пока провожала ее в ванную, чтобы та вымыла руки. – Мне лучше посидеть с ней, да?

– Не думаю, что это необходимо. Она довольно скоро захочет спать, и ее дыхание почти вернулось в норму. Но все-таки держите ингалятор поблизости и звоните в скорую, если ей снова станет хуже. Но я не думаю, что это случится. Может быть, нелишним было бы вам поспать в ее комнате – это возможно? Я оставила четыре антигистаминные таблетки, дайте ей принять одну с утра и одну в обед. Завтра ей будет довольно паршиво.

– Это ничего, завтра суббота, так что я буду дома.

– Не могли бы вы показать мне те травяные средства, которые она использовала?

Сэнди достала пузырек и мазь.

– Я смою эти таблетки в унитаз и выброшу к черту крем. Можно только догадываться, из чего они, если сделали с ней такое.

– У людей часто бывают аллергические реакции на самые разные средства народной медицины, даже на те, которые продаются в аптеке, как у некоторых бывает аллергия на обычные продукты. Это все очень индивидуально. Но, думаю, я это все-таки заберу, чтобы понять, что в них содержится.

– Вы думаете, они ядовитые?

– Очень сомневаюсь. Хотя я не видела, чтобы другие мои пациенты пользовались чем-то подобным. – Кэт взяла свою сумку. – Я позвоню вам завтра с утра, чтобы узнать, как дела у Дебби, приезжать мне уже не понадобится. Но вы можете звонить мне, если вас будет что-то беспокоить, я на связи все выходные, и передайте ей, пожалуйста, что я жду ее на приеме в понедельник.

Кэт пошла проведать Дебби перед уходом еще раз. Та спала на боку, свернувшись калачиком, и дышала совсем ровно. Ее веки все еще были опухшими, но отек на лице уже спадал. Антигистаминные, как всегда, творили чудеса. Легко можно было понять, почему девушка решила, что ее коже нужно нечто радикальное: акне усыпало все ее лицо и шею, местами были заметны воспаления. Но почему она решила обратиться к какому-то потенциально опасному сумасшедшему хиппи из Старли, консультация у которого наверняка стоила кучу денег, когда она могла просто получить рецепт у Кэт, которая выписала бы ей курс антибиотиков от акне, и, раз уж она безработная, не заплатить за это ни копейки?

Пока Кэт ехала по пустым ночным улицам Лаффертона, она решила, что обязательно поговорит с коллегами о человеке, который называет себя Дава.

Четырнадцать

Фрея Грэффхам не ходила в церковь, но в один из своих первых свободных вечеров в Лаффертоне она отправилась в собор, потому что там давали «Мессию» Генделя. Она исполняла в нем альтовую партию столько раз, что и не припомнить, – начиная со школьных лет, когда она пела еще много чего другого, и заканчивая представлениями на настоящей оперной сцене. Но в какой-то момент Дон объявил, что он против всего этого, и, в очередной попытке сделать ему приятное и умилостивить его, она ушла из своего хора в Илинге и из любительского оперного кружка. Дон не умел петь, не любил музыку, отказывался даже заходить в церковь и на дух не переносил все, чем Фрея могла заниматься вне дома и без него. Она перестала играть в теннис и бадминтон, в которых была так хороша; единственный спорт, которым ей позволено было заниматься, было плавание, потому что Дон был пловцом. Он, тем не менее, дважды в год отправлялся кататься на лыжах без нее. Она однажды поехала с ним в Швейцарию и сломала лодыжку. После этого Дон просто стал ездить кататься со своими друзьями. Ни у кого никогда не возникало даже мысли о том, что он мог бы от этого отказаться.

Когда она сидела в церкви Святого Михаила, наслаждаясь мощными хоралами Генделя, она на секунду задумалась даже не о том, как она вообще могла выйти замуж за Дона Бэллинджера, но скорее о том, как ей удалось перенести и полдюжины вечеров рядом с ним на людях. На протяжении всего их брака ее не покидало чувство, будто она исчезает, ее личные вкусы и предпочтения разъедал яд его неодобрения, а ее личность не могла найти никакого выражения за пределами работы.

Она все еще не могла привыкнуть к тому, что свободна. Сидя в этом величественном здании и слушая музыку, которую она так хороша знала, она в очередной раз поняла, что не должна больше испытывать вину, не должна выдумывать оправдания или врать, возвращаясь домой, и что теперь она в ответе только перед самой собой.

Всякий дол да наполнится…

Ей хотелось присоединиться. Она знала каждую ноту, каждое форте и пианиссимо, каждую партию альта, каждую библейскую строку.

Собор был полон, и, несмотря на то что Фрея никого не узнавала, она чувствовала себя как дома и совершенно на своем месте, будто прожила здесь уже десять лет. Лондон, ее брак, столичная полиция постепенно исчезали из ее памяти, будто улыбка Чеширского Кота.

В программке она нашла информацию о хористах собора Святого Михаила, которые заменяли профессиональных солистов, и адрес секретариата, где проводились прослушивания. Когда она пришла домой, она зажгла огонь – одним из принципиальных моментов во время поиска нового жилья было наличие настоящего камина. Она слишком долго жила в доме с экономически целесообразным, казенным, бездушным центральным отоплением, скрытым под полом. Камин был маленьким, но хорошо тянул, так что щепки и небольшие поленья занимались всего за несколько минут. Она вставила диск с «Мессией» в плеер, налила себе бокал «Сансера» и, прежде чем вернуться к книге, которую сейчас читала, оставила заявку на следующее прослушивание в хор Святого Михаила.

– Ты счастлива, – сказала она вслух сама себе. – Ты счастлива!

Прослушивание проводилось через неделю после Рождества в церковном зале. Кроме нее пришли еще четыре человека, и ее с двумя другими, мужчиной и пожилой женщиной, приняли.

Фрея понимала, что давно не практиковалась и ее голос звучал несколько грубовато, еще и после перенесенной простуды. Прослушивание оказалось непростым – стандарты в соборе Святого Михаила были высокие, – но в тот момент, когда она в унисон с пианино взяла первую ноту, она почувствовала, будто взлетает к сводам собора, радостно и беззаботно, словно птица. Она скучала по пению гораздо сильнее, чем думала.

Перед тем как они разошлись тем же вечером, хормейстер рассказал им о планах на грядущий сезон, который длился до конца июня. Предполагалось, что они будут петь «Военный реквием» Бриттена здесь, в соборе, в мае, а перед этим примут участие в большом пасхальном концерте с Мессой си минор Баха, которую исполнят вместе с хорами со всего округа в Бевхэме. Фрея была на седьмом небе. Баха она знала прекрасно, а Бриттена мечтала спеть уже очень давно.

– Кстати, через пару недель планируется небольшая вечеринка для хора. Мы всегда приветствуем помощь от новеньких – а то вы знаете, как это бывает: все ложится на плечи старожилов, так что если вы можете предложить свои услуги…

Фрея вызвалась добровольцем, поскольку работа ей это позволяла, и пополнила ряды участников хора, которые будут отвечать за угощения. Она была не бог весть каким кулинаром, но никогда не упускала случая испечь пудинг.

Она ехала домой, подпевая своему плееру, из которого доносилась Месса си минор. Ей нравился ее новый дом; с самого начала работы в лаффертонской полиции она наткнулась на такое дело, за какие всегда любила браться; у нее снова была ее музыка; и теперь даже ее социальная жизнь, кажется, начинала приобретать какие-то очертания.

Она попробовала позвонить по тем номерам, которые ей дал хормейстер, Алан Фентон, но ни по одному из них ей никто не ответил и даже не сработал автоответчик. Но она не собиралась сдаваться. Пока она рылась в еще не разобранных коробках в поисках своих кулинарных книг, на ее лице неожиданно появилась озорная улыбка:

– Кусай локти, Дон Бэллинджер.

Чуть-чуть не дожидаясь десяти вечера, она решила обзвонить номера снова.

– Да, – раздался раздраженный голос пожилого мужчины.

– Здравствуйте, меня зовут Фрея Грэффхам, мне дал этот номер хормейстер из хора Святого Михаила…

– Вам нужна моя жена.

Еще один супруг, который считает, что чем дальше он держится от интересов и занятий своей жены, тем лучше.

– Мэриэл слушает.

Фрея только начала объяснять, зачем она звонит, как ее оборвал восторженный возглас:

– Вы что, правда хотите помочь? Вы святая!

– Я сегодня только прошла прослушивание, но все же нам успели прочесть лекцию о том, как все ложится на одни и те же плечи и как отчаянно нужны волонтеры.

– Старый добрый Алан.

– Я могу делать десерты. Мне нравится их готовить. Сколько человек придет?

– Где-то от двадцати до ста пятидесяти, дорогая. Они никогда не отвечают на приглашения, и все могут привести спутника. Если их будет сто пятьдесят – да поможет мне Бог, потому что вечеринка будет проводиться у нас, и мой муж просто-напросто взорвется.

– Я тогда сделаю примерно шесть видов разных закусок. Мне принести их в тот же день?

– Пожалуйста, если только вам не будет удобнее заморозить все и принести их заранее…

– Нет, день в день будет в самый раз.

– Надеюсь, вы придете на вечеринку? Приятно видеть новые лица – и слышать новые голоса, конечно же. Вы живете в Лаффертоне? Ваше имя не показалось мне знакомым.

– Я переехала сюда всего месяц назад. Но я так рада, что меня приняли в хор. Я пришла послушать «Мессию», и это напомнило мне о том, как я скучаю по пению. Я была членом хорового общества в Лондоне.

– Замечательно. Вот мой адрес.

Фрея все записала.

– Это где-то в пяти милях от Лаффертона, нужно отъехать на одну милю от Бевхэма по дороге на Флимби и свернуть на крутом повороте налево после паба. В любое время. Думаю, я весь день буду в пирогах и салатах. Я буду с нетерпением ждать встречи с вами… миссис Грэффхам?..

– Вообще-то, я только недавно вернула себе девичью фамилию, я развелась прошлым летом. На работе меня в любом случае знают как Грэффхам.

– Хорошо. Тогда мисс Грэффхам… или, может быть, мисс…

– Фрея?

– Замечательно. До свидания, – и она быстро положила трубку.

Теплота ее голоса и ее поощрение подняли Фрее настроение, как это бывает, если директор узнает тебя в коридоре или хормейстер похвалит твою высокую ноту. Или, как ей подумалось, если инспектор скажет: «Отличная работа», когда ты найдешь Анджелу Рэндалл.

И она вернулась к кулинарной книге, которая лежала открытой на странице с тортом с шоколадным муссом и кремом капучино.

Большую часть своего свободного времени на следующей неделе Фрея провела на кухне за экспериментами, пока не осталась в полной уверенности, что ей удалось освоить шесть оригинальных рецептов пудинга. Во время первой репетиции «Военного реквиема» ее навыки чтения с листа прошли серьезную проверку, а ее голос к концу вечера почти пропал, но все это было для нее так волнующе, что потом она даже решила присоединиться к нескольким другим членам хора в баре «Кросс Кис». Ее записная книжка пополнилась новыми именами и телефонами, а некоторые из хористов оказались еще и членами бадминтонного клуба, куда ее с радостью обещали принять на следующей неделе, и еще она приняла приглашение на обед от женщины по имени Шэрон Медкалф, у которой не завелась машина и которую Фрея согласилась подбросить. Приезд в Лаффертон оказался чуть ли не лучшим решением в ее жизни. Она не чувствовала себя такой уверенной уже много лет, но больше всего ее поражало четкое ощущение, что ей дан второй шанс, что она может начать свою жизнь сначала. Она подумала, что, наверное, такое чувство появляется, когда ты чудом избегаешь смерти – во время страшной аварии или тяжелой болезни. Новый шанс. Она начала осознавать, насколько крепки были цепи, которые держали ее во время ее короткого брака, как сильно преуспел Дон в том, чтобы растоптать все ее стремления и сломить ее внутреннюю силу. Она всегда имела привычку рассчитывать только на себя и доверять только своим суждениям и решениям, и, хотя ее никак нельзя было назвать импульсивной или легкомысленной, она безусловно полагалась на свою интуицию и инстинкты, что помогало ей быстро соображать и действовать. Если потом что-то шло не так, она никогда не отказывалась от ответственности. Это делало ее хорошим полицейским офицером, и именно поэтому ее взяли в уголовный розыск.

Но ее несчастливая личная жизнь очень скоро начала влиять на работу. Она делала неправильные выводы, сомневалась тогда, когда раньше действовала бы решительно, и, если кто-то обращал на это внимание, начинала винить себя и окончательно теряла уверенность.

Но сейчас все быстро становилось на свои места. Она вновь отыскала в себе ту женщину, которой всегда была, и решила строить свою новую жизнь, прислушиваясь к ней. Она заводила новых друзей, возвращалась к своим прежним увлечениям, обустраивала свой дом именно так, как хотела сама, ни к кому не прислушиваясь, и снова зарабатывала себе на жизнь только самостоятельно. У нее появились новые амбиции. Уголовный розыск был ее призванием, и она была решительно настроена получить повышение через два или три года.

«Никто, – думала она теперь, – не унизит и не сломает меня снова».

Весь следующий день она выбирала себе наряды в магазинах Бевхэма. Она решила, что и ее гардероб, включая очень дорогие и совершенно непрактичные туфли, должен отражать новую Фрею Грэффхам. Она вернулась домой с льняным кремовым брючным костюмом, двумя свитерами, двумя куртками для работы – одной велюровой и одной джинсовой, – а еще с тремя шарфами, между которыми она никак не могла выбрать, и вязаным хлопковым дизайнерским кардиганом. Дон не любил, когда она надевала что-то, что он называл «броским». Если она выделялась из толпы, если ею восхищались и делали комплименты, он начинал бояться, что она ускользнет от него, вернется к своей прежней независимости, и всегда склонял ее к тому, чтобы она носила одежду оттенков серого и бежевого с узорами приглушенных тонов. Она любила его. Она старалась делать все, чтобы угодить ему. Она была близка к тому, чтобы полностью стереть себя с лица земли, и едва успела убежать.

Когда Фрея выходила из очередного бутика в Бевхэме, она краем глаза заметила на стеклянной витрине небольшого ювелирного магазинчика по соседству фамилию Дакхэм. На крышке коробочки, в которой лежали золотые запонки с ляпис-лазурью, была та же надпись.

Их бригада тогда провела обычную проверку и не доложила ни о чем интересном. Но теперь, садясь в машину с горой пакетов, Фрея отметила про себя, что нужно еще раз проверить отчет, а потом сходить в магазин самостоятельно. Кто-нибудь в этом маленьком дорогом ювелирном магазине обязательно вспомнит что-то в связи с приобретением такой необычной пары запонок.

Все субботнее утро Фрея доводила до совершенства дюжину пирогов, пирожных и пудингов, выкладывала их на подносы, одолженные в столовой участка, и аккуратно упаковывала.

Найти дом оказалось нетрудно. Под сенью высоких вязов стояли два каменных столба, между ними проходила подъездная дорога, а вокруг выстлался ковер из подснежников и аконитов. Дом, вероятно, принадлежал к Эдвардианской эпохе, он был сделан из красного кирпича, а над крышей виднелись высокие дымоходы. На широкой лужайке перед ним, под сенью деревьев, было еще больше подснежников, а потом на глаза начали попадаться снежно-голубые крокусы.

– Вы Фрея? Добро пожаловать, добро пожаловать! Вы молодец.

Это была высокая стройная женщина с умным проницательным лицом. Она была в джинсах и футболке, седые волосы были заколоты высоко на затылке, и ей можно было дать от пятидесяти пяти до семидесяти пяти.

Она протянула руку.

– Мэриэл Серрэйлер.

– И правда, это же вы и есть.

– Кто? – Когда хозяйка повернула голову, Фрея сразу же заметила сходство. Это был тот самый нос.

– Серрэйлер. Моего начальника зовут Саймон Серрэйлер.

– Это мой сын. Боже милостивый, вы из полиции!

– Детектив Фрея Грэффхам, уголовный розыск Лаффертона.

– Обещаю, шуток про поющих дам-полицейских не будет.

Они начали заносить подносы в дом. На полу лежал отполированный паркет, на второй этаж с галереей вела закругленная резная деревянная лестница, а на стенах висело несколько картин в рамах. Кухня была заставлена деревянными столами и ящиками, рабочие поверхности которых явно часто использовались по назначению, повсюду стояли растения, а в углу – старый ободранный диван, на котором возлежали два огромных рыжих кота. Они сделали три захода, чтобы принести все подносы. Мэриэл Серрэйлер сняла с них салфетки и с восхищением посмотрела на шоколадный торт, грейпфрутовый и мятный муссы, липкую сливочную помадку с имбирем и сливочной глазурью, песочные медовые пирожные с ревенем, двухслойные меренги, ореховые и кофейные «Павловы» и ягодную шарлотку.

– Господи, да это же праздник какой-то! Почему вы вообще работаете в полиции, вам бы управлять своей десертной империей!

Через полчаса они уже сидели за столом, попивая эрл грей и закусывая песочным печеньем, и Фрея купалась в море новой информации о Лаффертоне, соборе, хоре Святого Михаила, Бевхэмской центральной больнице и о нескольких поколениях Серрэйлеров-медиков. В конце концов у нее возникло ощущение, будто она знает эту женщину всю свою жизнь. Мэриэл Серрэйлер когда-то наверняка была красавицей, но, как часто случается с очень худыми женщинами, возраст оставил на ее лице глубокие морщины и заставил ее выглядеть слишком костлявой.

Впрочем, как подумала Фрея, это не имело никакого значения. Ее красота, может быть, и померкла, но ум, очарование и живая и подлинная заинтересованность в собеседнике освещали ее изнутри.

– Теперь ваша очередь. Я хочу знать, откуда вы переехали в Лаффертон и почему, кого успели встретить, собираетесь ли оставаться и в чем уже успели поучаствовать.

Сжав в ладонях кружку свежезаваренного чая, Фрея уже пустилась было в рассказы о себе, потому что распознала в Мэриэл Серрэйлер человека, для которого во главе угла стоит доверие, и была вполне готова удовлетворить ее любопытство, когда к дверям подъехала машина и кто-то вошел прямо в дом.

– Так, это может быть кто угодно… Может, Кэт с детьми, хотя не хотелось бы, со всеми этими сладостями: боюсь, я не готова к столкновению с Сэмом и Ханной прямо сейчас… Это точно не Роберт, он поехал проведать Марту…

Но дверь открыл начальник Фреи.

– Боже милостивый.

Фрея начала вставать.

– Добрый день, сэр.

– Ой, только вот этого не начинайте, вы сейчас не на работе. Здравствуй, дорогой, надеюсь, ты не планировал сегодня остаться, ведь ты помнишь, сегодня у нас ужин хора Святого Михаила, и вот, смотри какое чудо. Я как раз говорила Фрее, что она теряет время в полиции…

– Это совсем не так.

Саймон Серрэйлер сел рядом с матерью и потянулся за чайником. Потом он быстро взглянул на Фрею, улыбнулся и начал макать печенье в чай.

Впоследствии Фрея много думала о том, что это была не единственная вещь, которую она запомнила, в ее памяти отпечаталось все, потому что все сложилось в единую картинку: зимний свет в витражных стеклах, тепло уютной кухни, тихое урчание одного из рыжих котов, спавшего на старом диване, аромат горячего чая и приветливый вид горшка с лиловыми крокусами на подоконнике; она смотрела на профиль Мэриэл Серрэйлер, на ее прямую спину, на то, как волосы у нее на затылке выбились из-под невидимок, и чувствовала восторг оттого, что завела настоящего нового друга, и в то же самое время перед ее глазами стоял образ этого дома с его красными кирпичными стенами, высокими дымоходами, блестящими деревянными полами, резными перилами, ведущими на галерею. Все сложилось воедино в этот миг спокойствия и ясности.

Несколько секунд она не осмеливалась поднимать глаза. Кот продолжал тихо урчать. Где-то на улице залаяла собака. Она посмотрела на Саймона.

Он смотрел не на нее, а на свою мать. Она заметила, что они похожи строением лица и тела и совершенно непохожи цветом глаз и волос. Она посмотрела на пальцы Саймона Серрэйлера, которые справа держали ручку кружки, а слева неподвижно лежали на плоском столе из сосны.

Он сказал матери:

– Я обещаю, что приеду на следующей неделе.

«Французы называют это coup de foudre[9]» – вот о чем она тогда подумала. «Ты влюбляешься отчаянно и без памяти за одну секунду. Вот оно».

Она допила свой чай и встала. Ей надо было уйти как можно быстрее, посидеть в своей машине наедине с собой. Ей надо было подумать. Насколько она могла разобраться в своих чувствах на тот момент, прежде всего она была зла, очень зла, и еще напугана. «Я не хочу этого, – настойчиво говорила она себе, – я не готова, и это неправильно. Я ничего этого не хочу».

Мэриэл Серрэйлер проводила ее до двери.

– Вы так, так добры! Вы не представляете, насколько сильно помогли. Ну, скоро увидимся!

«Черт! – думала Фрея. – Черт, черт, черт!»

Он крикнул ей «до свидания!» с кухни, но она уже выходила из дверей, а потом почти что побежала к своей машине, запуталась пальцами в ключах и едва справилась с замком.

Черт.

Она услышала, как гравий из-под колес бьется о поддон машины, и визг своих шин.

Еще несколько миль она ехала очень быстро, пока не оказалась в деревеньке, где увидела маленький мостик. Она остановилась и вышла. Было холодно. Мост высоко висел над рекой, и она стояла на самом его верху, вглядываясь в воду и стараясь прийти в себя.

Она была в настоящем шоке от того, что с ней произошло. Когда она встретила старшего инспектора на семинаре в Бевхэме, она подумала о нем как о приятном, очень молодом для своего звания человеке с необычной внешностью. Но сегодня, всего через несколько минут после того, как он сел за кухонный стол и улыбнулся ей, а его мать сделала какое-то замечание, она посмотрела на него и просто влюбилась, как люди, например, засыпают или начинают смеяться над хорошей шуткой. Она слышала о подобных вещах, читала о них, но никогда не воспринимала всерьез.

Лицо Саймона Серрэйлера смотрело на нее из холодных вод реки. Его изящные кисти, пряди невероятно светлых волос, движение его головы, с которым он повернулся к ней и потом опустил взгляд, въелись в ее память и затмили собой все остальные образы, все мысли.

Фрею передернуло.

Для тебя, со всей возможной любовью и преданностью, от Меня.

В эту долю секунды она осознала, что значила эта записка Анджелы Рэндалл; она была уверена, что наконец смогла залезть в голову этой женщины, понять ее. Анджела Рэндалл, женщина средних лет, живущая бесплодной одинокой жизнью, влюбилась; влюбилась, возможно, безответно, возможно, не в того человека, и была явно в плену у этой любви. Женщины в таких ситуациях часто бездумно покупают дорогие подарки объектам своей любви, не заботясь о том, могут ли себе это позволить, и не придавая значения тому, что этому подарку могут быть не рады.

Фрея ощутила острый приступ сочувствия к этой женщине и абсолютную уверенность в том, что была права.

Запись

Однажды ты мне сказала, что приходила в больницу в надежде увидеть, как я хожу там «как настоящий доктор». Ты прождала почти три часа, но ни одна из проходивших мимо фигур в белых халатах не оказалась моей, так что в итоге ты сдалась и вернулась домой разочарованная. Ты не знала, что студенты все равно занимаются в другом здании и почти никогда не надевают белые халаты, потому что в основном ходят на лекции, делают конспекты и носят спортивные куртки. Но ты хотела увидеть меня, потому что знала, что, если это случится, ты правда поверишь, что я действительно здесь учусь, что я настоящий студент-медик. Тогда ты сможешь мною гордиться, а белый халат станет символом этой гордости. Когда я действительно начал носить его каждый день, ты и представить себе не могла, как я сам им гордился.

В течение первых нескольких месяцев я чувствовал себя будто маленький ребенок, который только проснулся с утра и понял, что сегодня – день его рождения, и мне надо было буквально щипать себя, чтобы поверить, что все происходящее – не сон. Я еще много недель никак не мог поверить, что я действительно добился того, чего желал и ради чего трудился с того самого дня, как мне зашили губу в больнице после укуса собаки, которую я так ненавидел.

Лекции по медицине были довольно интересные, но, посещая их, я как будто бы снова оказывался в школе, и мне хотелось, чтобы побыстрее началась настоящая медицинская практика. Я хотел надеть свой белый халат. Я хотел посмотреть, как проводится хирургическая операция, стоя рядом с хирургами и анестезиологами в перчатках и масках.

Когда нас впервые привели в секционную и я увидел на столах трупы, каждый из которых предназначался для небольшой группы студентов, я чуть не потерял сознание, но не от шока или отвращения, как некоторые другие, которые, извинившись, вышли из помещения; я чуть не лишился чувств от возбуждения, из-за которого у меня даже затряслись руки, так что мне пришлось спрятать их за спиной. Эта комната с этими телами, этими инструментами, в которой стоял запах формальдегида и антисептика, перекрывавший запах разложения, была именно тем местом, куда я так долго хотел попасть, именно она была центром моих мечтаний и венцом многолетней работы. Я так и не забыл того восторга, чувства страшного возбуждения; ощущения всемогущества. Тела в кабинете для вскрытия были так далеки от живого состояния, что сложно было поверить, что они когда-то вообще имели отношение к жизни. Их плоть не обладала живыми цветами, она была цвета шпатлевки. Когда ты режешь что-то живое, оно кровоточит, и свежая, рубинового цвета кровь брызжет из вен, но когда ты погружаешь скальпель в тело трупа на столе для вскрытия, оно не отвечает тебе с такой живостью. Очень скоро разрезание плоти, сухожилий и мускулов, вскрытие желудка, сердца и легких, удаление печени и почек, разматывание ярдов за ярдами кишок становится рутиной. А еще это начинает казаться совершенно невинной процедурой, будто с тем же успехом тело могло быть сделано из пластика или резины. Это помогает учиться, и для начинающего хирурга ничто не может заменить работу с настоящими человеческими тканями.

Но все же это были тела, которые, возможно, были мертвы уже очень давно. Кем они были? Откуда они взялись? Какой жизнью жили? Такие вопросы задавать было не принято. Отчего они умерли? В каком состоянии их органы и что это может нам сказать о состоянии их здоровья и возрасте? Вот какие вопросы нас приучали задавать, и ответы на них мы должны были находить, скрупулезно разбирая труп кусочек за кусочком собственными руками. В каком положении мышцы, как расположена печень по отношению к селезенке, где находятся главные артерии, названия которых мы, может быть, и знали наизусть, вычитав в медицинских справочниках, но которые до этого момента еще ни разу не видели?

Через пару недель все это казалось прозаичным, и мне стало неинтересно. Многие другие студенты настолько привыкли к мертвым телам, что начали придумывать с ними разные шутки. Это приводило меня в ужас. Они относились к ним с неуважением, и это всегда казалось неправильным. Мертвое тело заслуживает уважения вне зависимости от того, какое отношение у нас сложилось к той живой душе, которая когда-то в нем обитала. Я был шокирован, когда однажды утром зашел в секционную и обнаружил, что один из моих одногруппников использует кишку в качестве скакалки.

Я навсегда сохранил любовь к секционным. Теперь ты это знаешь. Но этого было недостаточно.

Я очень усердно учился. Химические формулы, психологические теории, список заболеваний с их причинами и симптомами надежно хранились в толстых учебниках, из которых их надо было извлечь и поместить в свою память, и для меня это было тяжело. Но я никогда не сдавался. Ты пожертвовала всем, чтобы я получил эту возможность, и я никогда этого не забывал, а ты?

Кроме этого, меня подстегивали мысли о том, что будет дальше.

Секционная была началом. После нее мне стала придавать силы надежда попасть в операционную, посмотреть на настоящую работу хирурга с живыми телами, в которых билось сердце, сокращались легкие и кровь в которых все еще бежала, пульсируя, по эластичным венам.

Удивительно, но тогда я совсем мало думал о морге и о том, какое он может произвести на меня впечатление. Я был даже не уверен, будут ли нас туда водить и когда, и что мы там вообще будем делать.

Как бы мне хотелось, чтобы ты поняла, что я почувствовал в тот момент, когда прошел через вращающиеся пластиковые двери в это ярко освещенное, выложенное белым кафелем помещение! Я задал преподавателю вопрос, связанный с посмертным обследованием, и меня послали сюда, чтобы я понаблюдал за одним из них.

Наверное, для всех, кто изучает медицину, наступает решающий момент, который показывает им, куда дальше будет двигаться их судьба; для акушеров это первый крик ребенка, для офтальмологов – восторг от возможности вернуть человеку зрение, для психиатров это беседа с пациентом, которого признали безумным, когда появляется вера, что можно достучаться до этого человека, прикоснуться к его разуму и вернуть его в норму.

Мой решающий момент наступил в морге.

Пятнадцать

– Не надо мне идти на прием, со мной все в порядке, разве нет?

– Ты пойдешь – даже если мне придется отпрашиваться с работы и тащить тебя туда самой, – Сэнди Марш резко отдернула одеяло, и тело Дебби оказалось беззащитным под морозным утренним воздухом. – Доктор Дирбон была очень добра, что проделала такой долгий путь, чтобы добраться сюда и привести тебя в нормальное состояние… могло случиться все что угодно, ты могла умереть.

– Да не умерла бы я.

– Давай вставай и пошли. Ты не можешь прогулять прием, и нельзя заставлять доктора ждать. Вода в чайнике уже вскипела, и я положила хлеб в тостер. Тебе, по-моему, нужен не сосед, а воспитатель.

Сэнди подошла к двери. Она здорово выглядела, как заметила Дебби, она была стройной и смотрелась бы шикарно, даже если бы надела мешок для мусора. На ней был приталенный пиджак, узкая юбка с черно-белым принтом и высокие ботинки, а завершал образ розовый кашемировый шарф. И это не было вопросом денег, у Сэнди мало чего оставалось после оплаты всех счетов; она всегда делала покупки с умом, выбирая самые дешевые варианты, и имела завидное чутье на то, как грамотно комбинировать вещи. «Но уже совсем скоро, – думала про себя Дебби, направляясь в ванную, – совсем скоро я тоже стану стройной, и моя кожа очистится, и я тоже смогу так же».

Она посмотрела в зеркало. Отек совсем спал, но легкое покраснение осталось, а кожа под глазами выглядела как жеваная бумага.

– Пока, Дебс. Я позвоню тебе, чтобы узнать, что она сказала, имей в виду.

– Ладно, ладно.

Но Дебби понимала, что ей повезло. Сэнди, может быть, и была скептиком и любила покомандовать, но она была хорошим другом, и Дебби была у нее в долгу. И на встречу с доктором Дирбон стоило пойти хотя бы только из-за этого.

Стационар находился в паре миль от их дома, на другом конце города, и в таких случаях Дебби обычно садилась на автобус, но сегодня она решила пройтись. Маршрут был не очень интересный, но каждый шаг, который она делала, поднимал ей настроение; она шла по светлой улице, глубоко вдыхая свежий воздух, и думала о том, какая громадина неба у нее над головой, и какие глубины земли у нее под ногами, и что и с тем и с другим она, Дебби Паркер, связана невидимой, но могущественной силой природы. Она вспомнила все, что Дава говорил ей о том, как раскрывать свой разум и душу, чтобы почувствовать себя в гармонии со всей планетой, с небесами, с космической вселенной.

«Ничто вокруг не чуждо тебе, ничто не враждебно. Все является частью тебя, а ты, в свою очередь, – частью всего. Мир держит тебя в надежных объятиях, и ты сможешь почувствовать, что это так, если только откроешь свое сердце и разум. Иди, иди и дыши, и смотри, и слушай, и ты заметишь, что с каждым разом ты становишься свободнее и приближаешься к гармонии с окружающим миром».

Это была правда, она чувствовала гармонию со всем миром, чувствовала, как земля вращается под ее ногами, состоящая из множества слоев… но в ее голове был образ, хотя она не знала, чего именно, – корни, уходящие вниз. Она посмотрела наверх. Над ней висело обычное светлое серое облако, но она легко могла представить небесную голубизну за ним, а за голубизной – золотое мерцание, в которое она могла вглядываться.

Прогулка ободрила ее, несмотря на то что ей пару раз пришлось остановиться, потому что у нее сбилось дыхание. Но это пройдет, если она будет больше гулять и станет более подтянутой. Дава попросил ее четко определять свое настроение и придумывать каждому свой символ, взвешивать его и определять цвет и форму. Сегодня ее настроение было легким, оно не весило почти ничего; оно было серебристо-белым и клубилось по краям, словно облако.

Один визит к Даве изменил всё во вселенной Дебби Паркер. Она знала, что на самом деле ей не нужно идти к доктору Дирбон этим утром. Дава определит ее будущее и проведет ее через все перемены, которые будут ждать ее на пути к новому «я», к новой жизни. Она будет стройной, ее кожа очистится, она станет жизнерадостной и оптимистичной, спокойной и веселой; она начнет что-нибудь изучать или найдет новую работу. Она заведет много новых друзей, и ее существо объемлет собой весь мир.

К стационару Манор-хаус она пришла вся мокрая от пота и со свежей мозолью на левой пятке, но в остальном счастливая настолько, что готова была петь. Она чувствовала счастье, даже пока ждала. Помещение было заполнено молодыми женщинами с кашляющими грудничками и стариками, жалующимися на долгое ожидание, а журналы на столике посередине были жутко потрепанными, но Дебби все казалось прекрасным, все было частью одного гармоничного целого. Ей казалось поразительным, что люди вокруг не знают о Даве и его силах, о том, как он может исцелять и помогать, о его красоте и духовности. Она подумала даже принести несколько синих карточек и оставить их здесь, но потом поняла, что лучше не надо, потому что даже если пациенты и будут ей благодарны, врачам это явно не понравится.

– Дебби Паркер, пожалуйста.

Доктор Дирбон выглядела бледной и больной. Кажется, из-за этого она была в дурном настроении.

– Боже ты мой, Дебби, о чем вы только думали? Вы хоть малейшее представление имели о том, что принимаете и из чего сделано то, что вы мажете на лицо?

Дебби почувствовала себя так, будто ее ударили.

– Дайте мне посмотреть на вашу кожу. Подойдите к свету.

– Мне не кажется, что я сделала что-то не так.

– Правда? После того, что случилось?

– Ну, я же не знала, что так будет, верно? Вы сами сказали, что у людей бывает реакция на самые обычные вещи.

– Да, сказала. Я прошу прощения. Во всем виновата тяжелая ночь, но я все равно не должна срываться на вас. Ну давайте для начала разберемся с этим акне. Почему вы не пришли сначала сюда, Дебби? Это в наши дни очень просто лечится. Я дам вам антибиотики, которые надо будет принимать шесть недель. Только курс необходимо обязательно закончить. Акне постепенно начнет уходить и больше не вернется.

– И все? Никаких кремов и всякого такого?

– Нет. Вам не нужно наносить ничего на кожу, и не покупайте никакие лосьоны, которые обещают чудесное исцеление, антибиотики сделают свое дело. Так… У вас же не было раньше приступов астмы, нет? – она посмотрела в карточку Дебби.

– Нет. По крайней мере, насколько я знаю.

– Тогда, наверное, это единичный случай такой реакции, но я все равно выпишу вам ингалятор. Держите его всегда при себе, в сумочке, рядом с кроватью. Вполне возможно, что у вас больше никогда в жизни не случится приступа, но даже один – это уже тревожный звоночек. Не выходите из дома без этого ингалятора. После нашей встречи подождите немного снаружи, сестра подойдет и пообщается с вами минут пять. Она покажет, как им правильно пользоваться, – там ничего сложного, но надо приноровиться.

– Хорошо. Спасибо, – Дебби встала.

– Нет, Дебби, не уходите. Я хотела бы поговорить с вами о том человеке, к которому вы ездили в Старли.

– О.

– Я не из тех врачей, которые не одобряют альтернативную медицину в принципе. Я посылаю людей на акупунктуру и к остеопатам и вполне терпимо отношусь к некоторым другим видам терапии. Но вокруг полно сумасшедших, и все это совершенно никак не регулируется, понимаете? И ошибкой было бы полагать, что, никак вам не помогая, они уж точно не могут вам навредить. Они могут. Я очень серьезно отношусь к безопасности своих пациентов. У вас была депрессия, и в этом состоянии вы могли быть очень уязвимы. Итак, с кем вы виделись?

Дебби не знала точно, о чем именно ей можно рассказать. Она доверяла Даве, он был чудесным, он говорил с ней так, как никто другой до этого, но она чувствовала себя глупо под градом вопросов доктора Дирбон.

– Он… он показал себя очень хорошо, доктор. На самом деле это был просто разговор.

– Разговоры не всегда бывают безобидны. Кроме того, он назначил вам таблетки и мазь. Я забрала их прошлой ночью, ваша соседка вам сказала? Сейчас проводятся анализы. Что именно он делал?

– Просто разговаривал со мной, как я и сказала.

– Что, вот как я сейчас?

– Примерно…

Дебби не собиралась рассказывать ей про диван и про то, как она почувствовала себя вне тела и вне времени, про ощущение парения и прикосновения к чему-то необычайному.

– Не хотели бы вы назвать мне имя?

– Что вы собираетесь делать? Я же не подаю жалобу, нет?

– Конечно нет. Да я ничего и не могу сделать, даже если захотела бы. Но, как я уже сказала, мой долг – заботиться о собственных пациентах.

– Его зовут Дава.

– Дава – а фамилия?

Дебби пожала плечами.

– Он давал вам какие-то врачебные советы?

– Нет. Он много говорил про сферу духовного. О моей душе… Он говорил, что мне нужно… быть в гармонии со вселенной. Что мне нужно много гулять и заниматься всяким на свежем воздухе. Он сказал, что это поможет с кожей.

– Это точно ей не повредит.

– Еще еда. Он посоветовал мне диету.

– О.

– Нужно есть только органическое и полезное… цельные злаки и фрукты с овощами, ни мяса, ни молочных продуктов.

– Куча сои?

– Откуда вы знаете?

Доктор Дирбон улыбнулась.

– Кажется, они все просто обожают сою.

– А это вредно?

– Нет. Просто у некоторых людей аллергия на сою.

– Так что, могу я ее соблюдать? Диету?

– Да. Только убедитесь, что вам хватает протеина… ешьте иногда рыбу или, например, яйца. Фрукты, овощи и цельные злаки – это хорошо, но время от времени позволяйте себе какое-нибудь баловство. Очень важно не быть слишком строгой к себе. В этом отношении вы тоже еще очень чувствительны, Дебби, учитывая то, что у вас была депрессия. Так что иногда разрешите себе чашечку капучино, или бокал вина, или плитку хорошего шоколада. Не надо себя мучить.

– Хорошо. Что же, спасибо. Теперь все?

– Теперь все, лекция окончена.

Уже держась за дверную ручку, Дебби повернулась.

– Он заставил меня почувствовать себя просто изумительно. Понимаете? Он заставил меня увидеть все в другом свете. Я никогда раньше не встречала никого подобного.

Еще некоторое время после того, как Дебби ушла на встречу с медсестрой, Кэт Дирбон просидела в кресле, выводя бессмысленные каракули в своем планшете и размышляя о том, что ей сказала эта девушка. Дава. Имя было дурацкое и ни о чем не говорило, а то, что он не сказал ей свою фамилию, было явно элементом шоу. Советы, которые он ей дал, были в основном полезными, хотя с тем же успехом она могла вычитать их из любого женского журнала, ну или как минимум безобидными. Но одна или две фразы, которые обронила Дебби, наводили на мысль о чем-то скрытом за всем этим, вся эта набившая оскомину ерунда про внутреннюю гармонию и общение со вселенной. От всей этой истории можно было бы просто отмахнуться, тем более Кэт сомневалась, что в этих таблетках было что-то, кроме смеси безвредных трав, перемолотых с соей, или что эта мазь представляла какую-то опасность; Дебби Паркер, скорее всего, просто не повезло с аллергией на что-то, содержащееся в том или другом.

Но все же Кэт переживала. Девушка типа Дебби – с лишним весом, непривлекательная и не умеющая себя подать, без работы и без особой личной жизни – действительно была очень уязвима, а недавно перенесенная депрессия делала ситуацию еще более тревожной. Если неопытный терапевт возьмется оказывать психологическую помощь кому-то типа Дебби Паркер, да еще и с опытом погружения в прошлое и со всякого рода «возвращениями к себе» и «перерождениями», то можно ждать большой беды.

Она написала «Дава» на бумаге. У нее не было полномочий выкидывать кого-то типа него из профессии, да и в любом случае, закройся он в Старли, он может снова открыться где только пожелает.

– Дава, – с презрительной усмешкой произнесла Кэт вслух, прежде чем вызвать следующего пациента.

Дебби не пошла еще две мили обратно домой. Начал моросить дождь, и ее мозоль сильно болела. Но вместо этого ей пришлось полчаса прождать автобус на обочине Эддисон-роуд. Ей было не по себе. Доктор Дирбон вроде бы ничего не имела против того, что она начала делать после своей часовой встречи с Давой; и диета, и упражнения – на них она смотрела вполне одобрительно. Но что-то в выражении ее лица и тоне ее голоса заставило Дебби почувствовать не только беспокойство, но и вину. Это была как будто беседа с завучем. Ты чувствуешь себя мельче и глупее после нее, чем до. Но теперь она была взрослой женщиной, так почему же ее снова заставляют почувствовать себя глупым ребенком?

В автобусе было тепло и влажно, и, сев в него и протерев рукавом запотевшее стекло, чтобы видеть улицу, Дебби вспомнила последний автобус, на котором ездила, – в Старли. Воспоминания об этой поездке, о минутах ожидания в кафе, о доме Давы на узкой маленькой улочке, о комнате, где Дава ее принял, и о самом этом замечательном человеке приободрили Дебби и убедили ее в том, что ей не за что оправдываться. Он сделал для нее больше добра, чем кто бы то ни было, разве нет? Ее тоска оставила ее, она почувствовала себя уверенной и счастливой впервые за несколько месяцев. Как это может оказаться чем-то плохим? Она была благодарна ему, и она это ему покажет. Дава был не виноват в том, что она так отреагировала на лекарства, это могло случиться когда угодно и с кем угодно. Доктор Дирбон сама это сказала.

Она вышла из автобуса в центре Лаффертона и купила себе плитку органического шоколада, чтобы пожевать по дороге домой. Это будет приятно им обоим – так она подумала, когда срывала фольгу.

На коврике под дверью лежало письмо для нее. Когда она открыла конверт, она сразу же увидела отблеск прекрасной синевы. Казалось, что она сияет в сумраке прихожей, и это сияние окружило ее теплом.

Дава

Пожалуйста, прибудьте для следующей встречи ровно в два пятнадцать во вторник, 30 января.

Это время было тщательно выбрано специально для вас как самое благоприятное для проведения терапии.

Дебби сделала себе чаю и села за кухонный стол, держа карточку перед глазами и вглядываясь в глубины волшебной синевы. Эффект, который она на нее производила, был сродни тому, какой произвел бы сам Дава, если бы сидел сейчас в комнате рядом с ней. Она чувствовала себя одухотворенной, преображенной и ощущала, что ее будущее таит в себе массу возможностей, о которых она даже не могла и мечтать до того, как сделала этот один храбрый шаг.

Казалось, что весь оставшийся день кухня сияла, озаренная духовным светом, который исходил от карточки. Но потом Дебби поняла, что она хочет заниматься тем, что ей велел Дава, не переставая, чтобы при следующей встрече он поздравил ее и гордился бы ею; так что, налепив прочный пластырь на пятку, чтобы прикрыть мозоль, а еще надев две пары носков под кроссовки, она пошла гулять. Было половина пятого, и многие школьники возвращались домой, скакали по тротуарам со своими разноцветными рюкзачками, выбегали из трамваев со скрипками, игрушками, книгами и коробками для завтрака в руках. Дебби почувствовала, что буквально излучает дружелюбие и доброжелательность, так что было даже странно, что они на нее не оглядываются.

День был пасмурным, и все еще слегка моросил дождик, но подснежники, растущие под сенью деревьев в больших садах рядом с дорогими домами на пути к Холму, держали свои головки поднятыми. Она чувствовала себя своей в этом зеленом сердце Лаффертона; она знала, что в Камнях Верна таится какая-то особенная сила, прямо как в Старли-Тор. О них говорили, будто Камни видели все, и, если они вдруг когда-нибудь расколются, все секреты многих поколений жителей Лаффертона будут выгравированы внутри них. Если двое поднимались на Холм под покровом ночи, чтобы встретиться тайно, Камни видели их, как бы спокойно они себя ни чувствовали, если рядом с камнями произносилась ложь, то рано или поздно она должна будет раскрыться, несмотря на то, сколько веков с тех пор пройдет. Дебби подумала, что надо будет спросить про Холм Даву.

Было уже почти темно. Навстречу ей по тропинке пошла было пара с собакой, но быстро свернула обратно к дороге. Дебби ускорилась, делая широкие шаги, размахивая руками и тяжело дыша. Ей бы хотелось, чтобы взошла луна и она смогла увидеть звезды, но небо над ней только темнело и хмурилось. Ее кроссовки слегка поскрипывали, когда она ступала по влажной гравийной дорожке, и от раздражения она сошла с нее на травянистую тропинку, которая виляла между кустарниками, поднимаясь наверх, к камням Верна, а потом еще выше, к роще древних деревьев на самой макушке Холма. Вскоре восхождение стало совсем тяжелым, и Дебби начала задыхаться. Она остановилась и оперлась на дерево, потому что у нее закололо в боку. Внизу она увидела несколько размытых оранжевых городских огней. Наверху все было затянуто тучами. Ночной воздух был приятным, пахло мокрой травой. Она старалась думать о вращающейся земле у нее под ногами, и о своде небес над ее головой, и о себе в гармонии с ними, и на секунду ей показалось, что она смогла достигнуть единства со вселенной, с духом всего сотворенного.

Ее отвлек слабый звук – то ли шаги, то ли шум ветра в кустарнике. Она повернулась и попыталась что-нибудь различить. Ветра не было, воздух был неподвижен. И снова послышался тот же звук, в нескольких ярдах ниже по Холму, только она не могла понять, справа или слева.

Дебби окоченела от напавшего на нее страха и почти перестала дышать. Стук ее сердца гремел в ушах, как волны, бьющие о берег. Она ничего не видела и не смела пошевелиться. Дебби была парализована страхом и осознанием собственной беззащитности. Как же было глупо пойти сюда одной, затемно, не предупредив никого, куда идет! Она с диким ужасом и напряжением ожидала какого-то, хотя бы малейшего, звука или движения, но ничего не происходило. Темнота и тишина были абсолютными, они удушающе давили на нее всей своей тяжестью. Она была совершенно дезориентирована и не могла сдвинуться с места, потому что не знала, в какую сторону надо идти, чтобы вернуться обратно к дороге. Она схватилась за холодный влажный ствол дерева, чтобы удержаться и успокоиться. Дерево было живым, они были частью одной вселенной, они были связаны; если она будет оставаться рядом с ним, то сможет черпать от него силы. Она будет в безопасности.

Где-то неподалеку что-то произвело еще один тихий звук, потом еще раз, но это был другой звук, не шелест или шепот, а скорее слабое, чуть слышное царапанье.

Снова начался дождь, покрывший холодной пеленой ее лицо и руки. А потом внизу, на дороге, она увидела фары машины, а потом услышала двигатель. Если она сейчас же быстро тронется с места, не поскользнется на траве и сумеет в целости и сохранности добежать до дороги, то она сможет догнать машину, в которой будет водитель, другое человеческое существо, и еще, может быть, пассажир, так что все снова будет нормально, и, что бы там ни скреблось сейчас рядом с ней, это останется позади.

Глубоко вдохнув и отцепившись от дерева, Дебби начала, спотыкаясь, спускаться по травянистому склону, но дождь усилился, и тропинка стала совсем скользкой, так что, когда она добежала до самого крутого места, она внезапно заскользила и упала, неловко отставив руку, чтобы предотвратить удар. Она лежала на спине и плакала от страха и обиды, но зато, как она через несколько секунд осознала, не от боли. Она сильно ударилась, и ее рука заболела, как только она ее выпрямила, но, усевшись, она поняла, что ничего не сломала и не растянула и может подняться на ноги. Как только она это сделала, ее ослепил яркий свет. Она была ближе к дороге, чем ожидала, и это оказался свет от фар фургона, который остановился прямо перед ней.

Ей было больно дышать, ее грудь сдавило от паники и от бега в кромешной темноте, поэтому, когда она услышала мужской голос, она не сразу смогла ответить. Но сам факт того, что рядом было другое человеческое существо и что она спустилась живая с Холма, принес облегчение.

– Эй! Вы ушиблись?

Голос донесся из автомобиля, но потом она услышала, что дверь фургона открылась.

– Не могли бы вы выключить фары, я ничего не вижу, просто…

– Извините.

Через секунду свет фар ослаб и освещал только дорогу перед фургоном, но в глазах Дебби все еще рябило. Она услышала шаги и поняла, что мужчина встал рядом с ней. У него в руках был фонарик. Она увидела, что он был в твидовом пальто, но все еще не могла различить черты его лица.

– Что случилось?

– Я… Я гуляла там, наверху, и… Стемнело быстрее, чем я ожидала. А потом я что-то услышала.

– Что услышали?

– Я не знаю, но было страшно, как будто кто-то скребся и пробирался по кустам…

– Наверное, кролик или барсук. Или бродячая собака.

– Ну да. – Она держалась за бок, покалывание медленно начало уходить. – Но я ничего не видела. И просто побежала, но тропинка была скользкая, и я упала.

– Вы поранились?

– Нет, кажется, нет. Я повредила руку, когда попыталась удержаться, но это ничего. Еще, наверное, поранила колено.

– Вам повезло.

– Да. Хотя там мне так не показалось.

– Ну, видимо, это не самая лучшая идея – гулять по Холму в одиночестве в темноте.

– Вы думаете, там небезопасно?

– Скорее всего, там абсолютно безопасно, но вы – молодая девушка без сопровождения, а в таких случаях осторожность никогда не бывает лишней. Так что в следующий раз возьмите кого-нибудь с собой. Или лучше приходите, когда светло. Ранним утром здесь гораздо лучше, чем поздним вечером.

– Спасибо. Спасибо большое.

– Вы далеко живете?

– Где-то в миле отсюда, но можно идти по большим улицам, так что со мной все будет в порядке.

– Нет, давайте я вас подвезу. Вы промокли насквозь и напугались. Мы доедем всего за пару минут.

Дебби на секунду засомневалась. Он казался довольно милым, ничего подозрительного в нем не было. Ей стоило согласиться, хорошо было бы поскорее добраться домой. Но он сразу же заметил ее замешательство.

– Ой, нет, конечно, нет. Было глупо такое предлагать. Вы меня не знаете. Не стоит соглашаться на предложение подвезти от незнакомца, тем более ночью. Но я хочу быть уверен, что вы спокойно доберетесь до дома. Давайте так… вы пойдете, я поеду вслед за вами в направлении главной дороги с включенными фарами, так что вы будете в полной безопасности, а потом вы окажетесь среди людей и других машин, так что я уже смогу за вас не волноваться. И еще я сразу смогу убедиться, что вы ничего не сломали и можете идти. У вас будет кто-нибудь дома, когда вы приедете?

– Сэнди Марш, она моя соседка.

– Хорошо. Тогда давайте, идите… Я прослежу, чтобы вы дошли до главной дороги, а потом оставлю вас.

Дебби подождала, пока он сядет обратно в фургон и развернется на дороге, а потом пошла в сторону от Холма. Вокруг никого не было. Ей было приятно, что за ней едет человек и что приглушенные фары его фургона ярко освещают ее фигуру, так что она прямо и спокойно шла по освещенной дороге, пока не дошла до поворота, который вел на более оживленную часть улицы, где стояло несколько магазинов и заправка. Она свернула. Фары сверкнули, и, когда машина снова развернулась, чтобы поехать обратно, мужчина помахал ей рукой. Дебби Паркер с благодарностью помахала в ответ. Кто-то позаботился о ней, хотя она на это совсем не рассчитывала. Она вспомнила еще кое-что, что сказал ей Дава: «О тебе всегда будут заботиться. Ты под присмотром и защитой. Помни об этом».

Это было правдой. Она слышала истории про людей, которые находили помощь в самых отдаленных местах и в самых критических ситуациях, а потом ясно понимали, что их спасители были ангелами в человеческом обличье.

Ее сердце подскочило в груди, когда она неожиданно для себя осознала, что это могло только что произойти с ней. А почему нет? Она была в опасности, или, во всяком случае, думала, что была, и неожиданно из тьмы появился спаситель, а потом исчез без следа, убедившись, что с ней все будет хорошо. Все сходилось, это один в один напоминало те истории об ангельском вмешательстве, которые она читала.

Ей не терпелось рассказать Даве.

Она сделала последний поворот перед домом и увидела, что там горит свет. Сейчас она выпьет чего-нибудь, примет горячую ванну, а потом уляжется на диване в ночной рубашке и будет смотреть «Чисто английское убийство».

Но когда она открыла дверь и крикнула «привет!», она решила, что, наверное, не будет ничего рассказывать Сэнди про своего спасителя или про то, что она считает его не совсем обычным человеческим существом. Прямолинейный здравый смысл Сэнди будет как палка, которую воткнули в легчайшую паутину, а Дебби хотелось сохранить в душе радость от своей ангельской встречи, а не выслушивать, как ее соседка над ней потешается. Она, наверное, даже не будет упоминать, что ходила одна на Холм в такой темноте. Тот шум, наверное, был просто копошеньем мелких диких животных с Холма, но теперь, вернувшись домой, она понимала, что все-таки поступила глупо. Нигде теперь не было безопасно, даже в старом захолустном Лаффертоне, и вообще, она должна была быть благодарна своему спасителю, что снова не подверглась риску. Она еще обязательно поднимется на Холм. Он весь расчерчен линиями силы, и они помогут ей привести себя в созвучие с вселенной и ощутить гармонию. Но теперь она будет ходить туда только засветло, и обязательно рано утром. Рассвет был благословенным временем, Дебби знала это. Именно поэтому люди в Старли-Тор выходили танцевать на улицы в день летнего солнцестояния утром.

Погрузившись в мягкую бархатистую пену в ванне, Дебби решила, что обязательно спросит у Давы еще и об этом.

Шестнадцать

Флуоресцентные стрелки часов на прикроватной тумбочке показывали пятнадцать минут пятого. Фрея лежала на боку и неотрывно смотрела на них, наблюдая, как движется минутная стрелка. Ей было холодно.

Черт. Черт. Черт. Проклятье. Дьявол. Мать твою. Дерьмо. Черт…

– Боже ты мой! – сказала она уже вслух, стряхивая с себя одеяло. Ее ноги соскользнули на пол.

Ей нужно было попить и как-то согреться, а потом обязательно прочесть несколько глав книги, которой она была вполне увлечена, пока ее сознание не захватило то, что она про себя со злобой называла «эта штука».

Пока она ждала, когда вскипит чайник, она отодвинула тяжелую штору и посмотрела на улицу. Окна кухни выходили в ее сад, в котором было все, что положено, – трава, сирень, пара розовых кустов. Даже сарай. Напротив стояло несколько домов, и только в одном из них наверху горел свет. Интересно, там был другой такой же страдающий бессонницей несчастный, слишком занятый своими беспокойными мыслями, чтобы спать, или это просто заботливый родитель поднялся к проснувшемуся ребенку? Она слегка приоткрыла окно, и совершенно уникальный запах ночи – мокрых цветочных клумб и зеленых кустов с еле уловимыми нотами сигаретного дыма и выхлопного газа – коснулся ее ноздрей и напомнил о всех тех ночах, которые она провела в свои первые годы в полиции, патрулируя улицы. Ей это нравилось, в это время все будто бы воспринималось острее, и даже стиль общения с товарищами во время ночных обходов менялся – все больше шутили, были более внимательными друг к другу; можно было неожиданно рассказать коллеге о том, о чем ты никогда не говорил своему спутнику жизни или родителям, и услышать признание в ответ, просто сидя бок о бок с ним в патрульной машине или шагая по тихой темной улице. Она не жалела о переводе в уголовный розыск и последовавшем за этим повышении, так же как она не жалела о своем переезде в Лаффертон, но этот запах в воздухе все равно трогал ее душу.

Она наполнила кипятком грелку, а потом и свою кружку. Она поспала с грехом пополам еще где-то час, а все остальное время вертелась в кровати, пока ее простыня с пододеяльником не превратились в один большой ком, периодически поругиваясь, изнывая от скуки или честно пытаясь разобраться в своих эмоциях и понять, что произошло.

Саймон Серрэйлер не пришел на вечеринку хористов. Фрея потратила уйму времени, подбирая наряд и делая прическу и макияж, а по пути туда ее руки на руле взмокли от пота, а во рту пересохло. «Как чертов подросток» – так она себя охарактеризовала, уже совершенно разъяренная, поворачивая к Галлам-хаус. Во дворе выстроилась целая очередь из машин, и в окне на первом этаже приветливо горели праздничные огни. Все занавески были подняты, и Фрея смогла рассмотреть всех присутствующих, но так и не увидела его. Она услышала внезапный взрыв хохота и почувствовала себя так неловко, что чуть было не вернулась обратно в машину и не уехала. Социальные взаимодействия всегда давались ей непросто, а брак с Доном уничтожил в ней все остатки непосредственности и уверенности в себе, да и выходили они редко, не считая мест, где встречали только коллег или еще кого-то, с кем уже были знакомы. Еще одна машина заехала во двор и остановилась рядом с ее. Фрея задержалась, размышляя о том, какую машину мог бы водить Саймон Серрэйлер и надеясь, что это был он и что они смогут пойти к дому вдвоем. Фары потухли, и из машины вышла пара, и Фрея узнала женщину, которую подвозила после репетиции хора. Она позвала ее по имени. «Шэрон!» Войти в дом вместе с кем-то, кого она хоть немного знала, показалось ей удачным началом вечера.

Ее десерты похвалили и мгновенно уничтожили, а кое-кому она даже дала рецепт. Она хорошо провела время, окончательно убедившись в том, как ей повезло завести дружбу с Мэриэл Серрэйлер, хотя ей совсем не понравился ее муж, язвительный мужчина, лицо которого постоянно выражало смесь презрения с неодобрением.

Вечер был приятным, но она сама себе его испортила, потому что постоянно только и делала, что пялилась на дверь, ожидая, что он сейчас войдет, и страшась своей собственной реакции, а потом, когда она увидела, что часы показывают начало одиннадцатого и он уже точно не придет, почувствовала такое острое разочарование, что уже ничто не могло ее развлечь, и поэтому она решила отправиться домой.

Вернувшись в тепло и уют своей постели, она взбила подушки, зарылась в них, свернувшись в кружке света от своей лампы, и снова попыталась понять, что же произошло, и как, и что все это для нее значило. Она была сражена наповал, сразу и безоговорочно, внешностью этого человека, звуком его голоса, его аурой, всем его существом; она была зачарована, отравлена любовным напитком – она пыталась припомнить все литературные метафоры, которые применялись к этому обычному, в общем-то, событию, которое ей не пришлось пережить раньше. Она была сбита с толку, ошарашена им, и ее застало врасплох, что она может оказаться уязвимой для такого чувства, которое больше было похоже на сильный порыв штормового ветра, чем на эмоцию. И перед своим мысленным взором она всегда, что бы ни делала, о чем бы ни думала, разговаривала ли с кем-то или была одна, ехала ли в своей машине или лежала в кровати, пытаясь заснуть или переворачивая книжные страницы, видела Саймона Серрэйлера, сидящего на кухне в доме своей матери с кружкой чая и занесенной над ней рукой с кусочком песочного печенья. Этот образ никогда не покидал ее, будто он был изображен на экране, помещенном внутрь ее глаз. Он и сейчас был с ней.

Она взялась за книгу – книгу, которая до сегодняшнего дня казалась ей такой увлекательной, вернулась к истории, которая была такой захватывающей, что она старалась поскорее умыться и принять вечером душ, чтобы вернуться к ней. Теперь же ей пришлось перечитать одни и те же три абзаца, только чтобы осознать, что снова ничего из них не поняла и не уловила. Ее часы показывали двадцать минут пятого. Единственное, что точно могло ее занять и отвлечь от мыслей о Саймоне Серрэйлере, была работа, а единственное из ее текущих дел, которое одновременно было и сложным, и интересным, было дело об исчезновении женщины, Анджелы Рэндалл. Помимо этого на ней было вялотекущее и, по мнению Фреи, ужасно занудное дело о растрате, текучка из автомобильных краж, а еще, как всегда, куча всего связанного с наркотиками. Она взяла блокнот, который держала на прикроватной тумбочке рядом с телефоном, и начала записывать. Она выстроила образ Анджелы Рэндалл, основываясь на посещении ее дома и на том, что рассказала ее работодательница из дома престарелых. А еще она ей странным образом сопереживала. Через десять минут, в течение которых она четко и подробно записала в свой блокнот все, что у нее пока было по этому делу, Фрея почувствовала страшную усталость. Завтра ее не ждали в участке рано, потому что она должна была провести ряд проверок в бизнес-парке на самой окраине города в связи с делом о растрате, которое ей уже не терпелось передать в руки отделу по мошенничествам. И вот после этого она получит возможность, без ведома инспектора, но, как она надеялась, с помощью простодушного молодого констебля Нейтана Коутса, немного позаниматься делом Анджелы Рэндалл.

Она выключила свет и провалилась в тяжелый сон.

Нейтан Коутс сидел за компьютером, скрупулезно просматривая базу осужденных по наркопреступлениям, ровно с половины девятого утра. Сейчас было одиннадцать, и он решил подбодрить себя уже третьей пластиковой чашкой кофе, чтобы снова взяться за дело, когда у его стола остановилась Фрея.

Ей нравился Нейтан, не столько вопреки, сколько благодаря его лицу, которое напоминало карикатуру на фото уголовника. Он как будто когда-то со всей силы врезался в дверь, и теперь его нос был расплющен, скулы выпирали в разные стороны, а рот расплылся до невероятных размеров. У него были рыжие волосы, которые торчали, как прутья у дворовой метлы, а его кожа была испещрена таким количеством рытвин и фурункулов, что он напоминал ей шекспировского Бардольфа; зубы у него были кривые, и между двумя передними красовалась щель. А еще у него была широкая улыбка, которая зажигала огонек в его глазах, и благодаря ей, а также радостной готовности взвалить на свои плечи любую самую противную работу, которую все остальные пытались с себя скинуть, он стал любимцем не только уголовного отдела, но и всего участка.

– С добрым утром, Нейтан.

Он поднял голову и улыбнулся.

– Я пришла спасти тебя.

– О, да все не так уж плохо, сержант, по крайней мере, тут я в тепле и обеспечен кофеином. Кроме того, я просто ненавижу этих торчков, бог свидетель, просто ненавижу.

Фрея знала, что Нейтан вырос в муниципальном районе Бевхэма, где в то время заправляли драгдилеры. Он видел, как втягиваются и подсаживаются на наркотики его школьные друзья, некоторые из них уже умерли, а остальные вели довольно паршивую жизнь мелких преступников, или того хуже. Нейтан был четвертым ребенком женщины, которая взяла привычку рожать от каждого своего сожителя, прежде чем выкидывать его вон ради нового. Понятно, что у такого парня, из такой семьи, из школы, ученики которой, мягко говоря, «имели проблемы с успеваемостью», было на роду написано пойти по стопам своих приятелей, и сейчас быть либо безработным, либо за решеткой, и, вероятно, постоянно доставлять головную боль местной полиции. Но Нейтан Коутс был умнее, чем вся его остальная семья, вместе взятая, он был сообразительным и дальновидным. Он как следует огляделся вокруг и понял, что если он не найдет другого пути, то его ждет довольно мрачное будущее. С тех пор как ему исполнилось шесть и он начал слоняться вместе со своей бандой по району, он украдкой наблюдал за патрульными машинами, которые были здесь частыми гостями, а потом, когда никто не видел, проскальзывал к ним и разговаривал с офицерами. Когда ему было десять, он пошел в полицейский участок и спросил, как можно к ним записаться, а в свободное время с упоением поглощал все телевизионные программы и сериалы про преступления и полицию, чем вызывал немалое удивление дома, где телевизор не выключался ни на минуту и кто-то всегда торчал перед ним с остекленевшими глазами.

Нейтан Коутс служил в полиции уже шесть лет, из них в уголовном розыске – восемь месяцев, и все это время в Лаффертоне. Он понимал, что не сможет патрулировать свой собственный район, арестовывать собственных бывших соседей и школьных приятелей, и, кроме того, переезд символизировал для него новый этап в жизни. Он усердно и с энтузиазмом работал, играл в хоккей в региональной команде, и, к всеобщему удивлению, жил с исключительно симпатичной девушкой, которая была акушеркой в Центральной бевхэмской больнице.

– Ты лучше всех, – сказала Фрея, – но ты мне нужен для кое-чего другого, всего на час или около того.

– Как скажете, сержант. – Нейтан закрыл базу и проследовал за Фреей к ее столу, где она ввела его в курс дела по Анджеле Рэндалл.

– Звучит странно.

– Думаешь?

– Она не из тех, кто просто исчезает. Это обычно ребятишки с проблемами дома, или мужчины, которые не могут больше терпеть нытье своих женушек, или кто-то нечистый на руку, о ком прознали, и теперь он должен уматывать. Она не подходит.

– Я рада, что ты тут со мной согласен. У меня это понимание есть, но в понимании инспектора это всего лишь очередной пропавший без вести.

– Запиши их, забудь их. Я понял, сержант. Если кто-то спросит, я такой: «Кто такая Анджела Рэндалл?»

– Так точно.

– Что от меня требуется?

– Пробегись по картотеке с пропавшими без вести за последний год, или даже полтора, посмотри, нет ли ничего напоминающего наше дело… ты понял, как оно выглядит. Не могу сказать, что надо искать что-то конкретное, но если ты на такое наткнешься, то сразу заметишь. И сначала прочти мои записи по Рэндалл. Все, что сможешь собрать, положи, пожалуйста, на мой стол.

– Вы снова уезжаете?

– Официально я снова буду в бизнес-парке разбираться с растратчиками.

– Так?

– Я заскочу в Бевхэм в очень дорогой ювелирный магазин.

– Что, папочка дал вам свою кредитку на целый день?

Фрея на ходу схватила свою куртку со спинки стула.

– Точно.

Если бы не это дело с растратой и не Анджела Рэндалл, занимающая все ее внимание, ей пришлось бы самой что-нибудь для себя выдумывать. Сегодня ей лучше было не проводить много времени в участке. Она хотела увидеть Саймона Серрэйлера, столкнуться с ним в коридоре, найти повод зайти к нему в кабинет, пойти на какой-нибудь брифинг, который он организует… что угодно. Она хотела взглянуть на него в рабочей обстановке, в форме, где он для нее – «сэр», чтобы доказать себе, что ее чувства были временным и нелепым явлением, какой-то отложенной эмоцией, связанной с концом ее брака. Она увидела Саймона Серрэйлера и почувствовала к нему влечение, что могло случиться с каждым, и на основании этого физического импульса она ошибочно решила, что влюбилась.

При входе в магазин «И. Дж. Дакхэм и Сын» потенциального покупателя встречал электрический звонок, а также камера видеонаблюдения, под пристальный взгляд которой он сразу же попадал. Прежде чем пройти внутрь, Фрея посмотрела на стеклянную витрину, на которой красовались бриллиантовые ожерелья, серьги и брошки, цена которых нигде не была указана, сапфировые, изумрудные, рубиновые и бриллиантовые кольца, а также часы «Ролекс» и «Патек Филип». Она не могла понять, кто в Бевхэме вообще мог приобрести себе что-то такое или, например, одну из многочисленных серебряных масленок или миниатюрных жемчужных браслетов для новорожденных. В Бевхэме были дорогие районы, на юге по Кранбрук-драйв и на Хайтс, где отдельные дома с длинными подъездными дорогами и огромными садами стоили от трех четвертей миллиона фунтов и больше, да и в некоторых близлежащих деревнях попадались на удивление состоятельные жители, в основном бывшие директора коммерческих банков или ушедшие на покой поп-звезды, но всем им не было свойственно покупать свои побрякушки в Бевхэме. Бросив последний долгий взгляд на серебряную филигрань и колье с бриллиантовой звездочкой, она нажала на кнопку звонка и, пока дверь беззвучно открывалась, достала свое удостоверение.

В этом месте царила некая бархатная приглушенность, характерная для многих ювелирных магазинов и бутиков с дизайнерскими платьями; внешний вид и прическа женщины за стойкой были безукоризненны, как у королевской фрейлины, а мужчина, который вышел встретить Фрею, обладал теми особенными галантными манерами, которые ассоциировались у Фреи с Джермин-стрит в Лондоне, откуда, она могла поспорить, были родом его костюм в узкую полоску и лавандовый галстук.

– Надеюсь, вы пришли с хорошими новостями, сержант.

– Хорошими новостями? – Фрея знала, что в прошлом году на местные ювелирные магазины была совершена серия налетов, и решила, что «И. Дж. Дакхэм» были одними из пострадавших. – Если вы о тех кражах…

– О нет, нет, не думаю, что вы когда-нибудь сможете найти этих налетчиков, они приехали откуда-то из Бирмингема или Манчестера и укатили на своих мотоциклах без следа. Нет, я имею в виду мисс Рэндалл. Один из ваших офицеров был здесь неделю назад или около того и спрашивал о ней. Насколько я понял, она неожиданно пропала?

– Мы ведем несколько линий расследования, пока не разберемся, что именно случилось, мистер Дакхэм.

– Вы хотите сказать, что она так и не вернулась домой?

– Вы хорошо ее знали?

– Совсем не знал, но она стала нашим самым дорогим гостем в последние – так, сколько же? – полтора года, где-то так, а мы гордимся своими хорошими отношениями с клиентами.

– Патрульный должен был спрашивать вас о запонках, которые мисс Рэндалл приобрела у вас в начале декабря.

– Так и было. Очень красивые. Ляпис-лазурь. Прекрасно сделаны.

– Не могли бы вы сказать мне, сколько они стоили?

Он посмотрел на нее неодобрительно.

– Я понимаю, что такого рода информацией вы обычно не делитесь, но это может быть важно.

– Важно для чего именно?

Когда у тебя нет достойного ответа на вполне закономерный вопрос – прячься за профессиональный жаргон.

– Это может иметь отношение к нескольким основным зацепкам, которые мы имеем.

Нейтан, вероятно, описал бы лицо мужчины в этот момент как «постную рожу», но все же, посомневавшись немного, тот вздохнул и удалился в застекленный кабинет в дальнем конце зала и, как увидела Фрея, начал бить по клавишам. Видимо, гордиться своей благородной старомодностью они были готовы, только пока дело не касалось компьютеров. За стеклянной стойкой на другом конце магазина женщина с идеальной прической полировала хрустальную вазу для роз, в которой красиво отражался свет. Она подняла взгляд, не ответила на улыбку Фреи и продолжила свое занятие. «Значит, я просто пыль у тебя под ногами», – подумала про себя Фрея.

– Запонки стоили двести семьдесят пять фунтов.

– Очевидно, подарок для кого-то, кого мисс Рэндалл очень хорошо знала.

– Не могу сказать.

– Но вы говорите, что она была регулярным посетителем… насколько регулярным? Как часто она заходила за последний год?

– Полдюжины раз. Да, по меньшей мере, не так ли, миссис Кэмпион?

Идеальная Прическа что-то пробормотала.

– Она просто осматривалась?

Это был, конечно, не такой магазин, в который ты заходишь пасмурным днем в среду, чтобы убить время.

– Не совсем… разумеется, она очень внимательно рассматривала то, что мы ей предлагаем, прежде чем принять окончательное решение.

– И она всегда что-нибудь покупала?

– Да, думаю, всегда… Был один раз, когда у нас просто-напросто не было того, что она искала… конкретная модель часов, но мы в скором времени смогли ее добыть.

– Что за часы?

– Они показывают фазы Луны. На самом деле это была «Омега», 1950-х годов.

– Значит, дорогие.

– Зависит от того, что вы называете дорогим. У нас есть часы за двадцать пять тысяч фунтов.

– Ну а эти?

– Меньше двух тысяч.

– Сложилось ли у вас впечатление, что деньги не были для нее проблемой?

– Боюсь, я как-то об этом не задумывался. Это не мое дело.

Фрея выпрямилась.

– У вас есть фотография часов?

– Нет. Но мы купили их на аукционе у «Голдштейна и Кроу» в Бирмингеме, можете посмотреть у них.

– У вас записана дата продажи?

– Я посмотрю и обязательно сообщу вам.

– Еще, мистер Дакхэм, я хотела бы получить полный список предметов, которые Анджела Рэндалл приобрела у вас в тот период, когда, как вы говорите, она была регулярным посетителем, с подробными описаниями, ценами и датами приобретения. Это возможно?

Он снова состроил постную рожу и кинул взгляд в сторону женщины, которая уложила вазу обратно в футляр и теперь снимала с витрины набор рамок для фотографий и серебристую ткань. Как ни называй, простая домработница.

– Полагаю, я могу это для вас сделать, если это действительно будет полезно.

– Будет.

– Но я все-таки хочу обратить ваше особое внимание на то, что мы рассматриваем информацию о приобретениях наших клиентов как конфиденциальную.

– Как много времени это у вас займет?

– Не очень много, поскольку пока наплыва посетителей у нас нет… может быть, час?

– Постарайтесь за сорок минут.

Фрея вышла, оставив этих двоих вдоволь пообсуждать ее за ее спиной.

Через час она уже сидела в своей машине с бумажным стаканчиком капучино навынос и читала список мистера Дакхэма. Бедная Анджела Рэндалл – столько всего, и для кого? Для того, кто вскружил ей голову настолько, что она была готова тратить львиную долю своей скромной зарплаты на дорогие подарки.

Она допила кофе, слизнула с губы сладкую пенку и отправилась в Лаффертон, в дом престарелых «Фор Уэйс».

* * *

Девушка в приемной Кэрол Эштон сказала, что та сейчас общается с представителем похоронной службы, который приехал забрать умершего этой ночью старика, и освободится минут через десять. Фрея согласилась подождать в офисе, отказавшись от очередной порции кофе, и решила еще раз пробежаться по списку.

1 золотой зажим для галстука. 14 апреля 2000 года. 145 фунтов

1 мужские часы «Омега». 5 июня 2000 года. 1350 фунтов

1 серебряный держатель для визиток. 16 августа 2000 года. 240 фунтов

1 мужское кольцо с печаткой, золотое с одним бриллиантом. 4 октября 2000 года. 1225 фунтов

1 серебряный нож для бумаг. 27 октября 2000 года. 150 фунтов

1 пара золотых запонок с ляпис-лазурью. 4 декабря 2000 года. 275 фунтов

И ничего для себя, ничего для какой-нибудь другой женщины, все – мужское, общей стоимостью более трех тысяч фунтов, за один год.

Когда Кэрол Эштон вошла в офис, извиняясь за задержку, Фрея сразу сказала:

– Боюсь, у нас нет никаких новостей, но мы нашли несколько зацепок.

– Кто-то видел Анджелу?

– Нет.

– Тогда что вы имеете в виду под зацепками?

– Новая линия расследования.

– Значит, вы считаете, что с ней все-таки что-то случилось, раз относитесь к делу так серьезно.

– Я отнеслась к этому делу серьезно с самого начала, миссис Эштон.

– Просто скажите мне, что, по вашему мнению, случилось?

– Я не знаю, случилось ли что-нибудь, но пока время идет, а мисс Рэндалл не объявляется, нам все-таки стоит обратить внимание на некоторые вещи. – Она протянула ей список: – Я бы хотела, чтобы вы взглянули на это.

Кэрол Эштон быстро пробежалась глазами по списку и посмотрела на Фрею в полном недоумении.

– Это предметы, которые мисс Рэндалл приобрела у ювелира по фамилии Дакхэм в Бевхэме за последний год.

– Что?

– Могу я поинтересоваться, сколько она у вас получала, миссис Эштон?

– Подождите секунду, я скажу вам точно. – Она подошла к столу и забила по клавишам.

– Так, вот оно. У Анджелы выходило тринадцать тысяч пятьсот фунтов в год.

– Небогато.

– Оклады в индустрии здравоохранения невысокие. Я плачу стандартную ставку. Есть, конечно, надбавки, мы обеспечиваем питанием, формой… еще я выдаю бонус на Рождество.

– Я вас не критикую.

– Мне бы не удавалось оставаться на плаву, да и никакому дому престарелых бы не удалось, если бы я обеспечивала сотрудников даже зарплатой, которую гарантируют государственные учреждения. Не все это понимают. Считается, что в частном секторе оклады выше.

– Знаете ли вы, был ли у Анджелы Рэндалл какой-либо другой источник дохода?

– Другой работы у нее не было, в этом я уверена… у нее не хватило бы сил. Это отнимает много энергии – работать по ночам в месте типа этого.

– Частный доход?

– Понятия не имею. Я бы не стала такое предполагать, но на самом деле я ничего не знаю. Кажется, я уже говорила вам раньше, что она очень закрытый человек, и я не знала ни о чем, что происходило в ее жизни вне этих стен.

– Есть ли у вас какие-нибудь предположения о том, кому она могла покупать все эти дорогие вещи?

– Боюсь, ни одного.

– Вы удивлены?

Кэрол Эштон поразмышляла с минуту, постукивая пальцем по краю своего стола.

– Должна сказать, да, и очень. Я имею в виду, что это не такие вещи, которые в течение одного года покупают в подарок, например, брату или другому родственнику, если даже такой есть. Она могла купить какую-нибудь самую недорогую из этих вещей – ну, я не знаю, на юбилей или на крестины… что-то в этом духе. Но остальные… да, этот список меня весьма удивил. Выглядит так, как будто все это было для… ну…

– Любовника?

Кэрол Эштон покачала головой.

– Я не могу в это поверить. Анджела держалась… как бы это сказать… довольно-таки строго. Я бы не удивилась, если бы оказалось, что у нее никогда не было серьезных отношений. Она всегда была чисто и аккуратно одета, хорошо причесана, но никогда не пыталась выглядеть модно. Выдержанный гардероб, знаете ли, все очень сдержанное и ухоженное, но не настолько, чтобы это можно было назвать утонченным. Во всяком случае, ничего такого я на ней не видела.

– В общем, старая дева?

– Звучит ужасно, да? Так снисходительно. Но да.

Фрея поднялась и взяла в руки список.

– Если вспомните еще хоть что-то интересное, особенно в связи вот с этим, позвоните мне, пожалуйста.

– Что, например?

– Просто вы, может быть, вспомните, как она о чем-нибудь таком упоминала… походя отпущенное замечание, подобного рода вещи.

– Анджела была… Анджела не из тех, кто походя отпускает замечания. Она всегда держала язык за зубами.

– И все же.

– Конечно, если что… Но я очень сомневаюсь, что вы от меня еще чего-то добьетесь. Но тем, что вы мне показали, вы меня просто поразили. Это все ведь говорит о том… как мало мы знаем о людях, которых видим каждый день, да?

В участке Фрея снова обнаружила Нейтана Коутса за компьютером с открытой базой по наркотикам.

– Ты посмотрел списки пропавших?

– Да, сержант, за последние два года.

– Есть что-то?

– Оставил на вашем столе. Но на самом деле почти ничего. Одна девочка-подросток, но это было полтора года назад и ее последний раз видели на железнодорожной станции. Другой – парень.

– Понятно. Но в любом случае спасибо.

– Без проблем. Хоть отвлекся.

Его улыбка, как всегда, подняла ей настроение.

Двое пропавших, которых Нейтан выделил из общего списка, на первый взгляд не имели ничего общего с Анджелой Рэндалл, как он и сказал, особенно девочка-подросток, Джени О’Дауд, которая казалась типичной беглянкой из неблагополучной семьи.

Фрея взглянула на отчет по пропавшему мужчине и уже собиралась отложить его, пока не заметила фразу, выделенную Нейтаном красной ручкой:

«Видели последний раз: шесть тридцать вечера, вторник, 7 марта 2000 года, катался на горном велосипеде на Холме. Видел Алан Джон Тернер, 57 лет, проживающий по адресу Мид-хаус, кв. 6, Брюер-стрит, Лаффертон, когда гулял с собакой».

Стоило ли послать Нейтана послушать историю мистера Алана Джона Тернера? Скорее всего, нет, тем более инспектор просто лопнет от возмущения, если узнает, что она оторвала Нейтана от его наркоманов ради низкоприоритетного расследования о пропаже человека. Она услышала, как слово «ресурсы» звенит у нее в ушах. Но Брюер-стрит была всего в двух минутах ходьбы от ее дома, так что ничто не мешало ей сделать небольшой крюк по пути с работы. Она засунула заметки Нейтана в сумку и уже собрала последние силы, чтобы вернуться к делу о растрате, когда в дверь службы уголовного розыска всунула голову констебль Хайди Уолш:

– Брифинг инспектора Форда по операции «Саппер» через полчаса. И, Фрея, тебя хочет видеть старший инспектор.

Фрея почувствовала что-то похожее на удар электрошокером.

– Старший инспектор Серрэйлер? Когда?

– Видимо, сейчас.

– По поводу?

Хайди пожала плечами, и дверь за ней захлопнулась.

– Фрея… входите.

Он не сидел за столом, а стоял у окна, и когда она увидела его, то окончательно поняла, что никакой ошибки не было, что происходящее с ней – не злая шутка ее подсознания и не секундный приступ влечения, который разросся до невероятных масштабов лишь у нее в голове.

«Я не хочу этого», – подумала она, и на нее нахлынула такая паника, что она чуть не кинулась бежать не просто из этого кабинета, а из здания; она осознала, что совершенно не владеет своими чувствами, и единственным выходом будет действительно просто уйти, подать прошение об отставке по какой-нибудь уважительной причине и никогда не возвращаться. «Это не просто перевернет все с ног на голову, это все испортит. Это будет мешать мне работать и отдыхать, спать и радоваться жизни, спокойно просыпаться каждое утро и быть счастливой оттого, что я оставила Лондон и переехала сюда. Я снова окажусь в рабстве, и я не хочу этого».

– Присаживайтесь, пожалуйста. Извините, что не смог побеседовать с вами раньше, но я только вернулся из отпуска, а тут это дело о растрате и эти проклятые проблемы с наркотиками, которых как будто становится больше с каждым днем… ну вы знаете. Но я все-таки хотел бы узнать, какие у вас впечатления после тех нескольких недель, которые вы уже с нами.

– Все хорошо, спасибо, сэр. Мне тут очень нравится.

– Вы со всеми нормально поладили?

– Кажется, да.

– Даже с Билли Камероном?

Он улыбнулся ей, и это было уже слишком. Она опустила глаза и посмотрела на свою правую туфлю. Мысок на ней был слегка потертым. Надо будет отполировать.

– Наверное, все это не совсем правильно. Он все-таки довольно старомоден… резковат и грубоват, но все же он когда-то был хорошим детективом.

– У меня с ним все хорошо, сэр.

«Прекрати говорить «хорошо». Придумай какое-нибудь другое слово. Это звучит глупо».

– Он всегда будет на вашей стороне, Фрея, он самый преданный человек, с которым мне когда-либо приходилось работать. Всегда помните об этом.

– Хорошо.

– Над чем вы сейчас работаете?

Ей захотелось рассказать ему все об Анджеле Рэндалл, и что только это ее сейчас интересует, что у нее нет времени на дело о растрате, и она до смерти устала от всего, что связано с наркотиками, потому что этого было вдоволь и в Лондоне. Она хотела его одобрения, чтобы он сейчас же сказал ей бросить все и работать только над поиском пропавшей женщины, она хотела взяться за собственное дело, как следует разобраться в нем и, когда оно будет раскрыто, прийти к нему, рассказать ему и получить от него похвалу.

«На тебя жалко смотреть. Ты впала в детство, тебе снова четырнадцать».

– Вы над чем-нибудь работаете с Нейтаном Коутсом?

– Да, над парой вещей… Я считаю, он потрясающий, настоящее сокровище. Он дотошный, никогда не перестает работать, он умный и амбициозный.

– И еще он ходячий фонтан счастья, да. Я знаю. Я согласен. Нейтан Коутс – это прямая противоположность всему, что ты себе представляешь, когда слышишь о парне из такой среды, с такой судьбой – которую ему, кстати, удалось переломить. Я считаю, что нужно об этом всегда помнить. Но он верен своим. Ему будет тяжело оказаться в ситуации, когда ему понадобится предать их. Ему придется, разумеется, он же коп. Но именно поэтому он здесь, а не в Бевхэме. Я бы не хотел, чтобы у него появились проблемы.

– Я вас услышала, сэр.

– Спасибо. Отлично, я рад, что вы всем довольны. Если будут какие-нибудь проблемы – я здесь.

Ей хотелось сказать что-нибудь еще, что угодно, задать вопрос, высказать мнение. Остановись сейчас же. Она захотела вскочить и убежать, вдохнуть воздух полной грудью и думать, думать о каждом слове, что он произнес, о каждой маленькой детали в его облике.

«Мать твою. Твою мать. Твою мать. Твою мать. Я этого не хочу».

– Спасибо, сэр.

Ноги ее не держали. Она точно не сможет сейчас устоять и дойти до двери.

– Фрея…

Она обернулась.

– Спасибо, что так помогли моей матери на прошлой неделе. Она берет на себя слишком много, а мой отец не в большом восторге от хора и от всех этих светских мероприятий, которые она ему навязывает, так что в основном она делает все одна. Она была действительно благодарна за вашу поддержку.

– А я очень рада, что попала в хор. Я завела несколько хороших друзей.

– Причем не с работы. Это приятное дополнение. Я и не знал, что вы поете.

– Я участвовала в разных хорах еще со школы… ну, практически все время. Последние два года в Лондоне у меня был перерыв, но хор Святого Михаила очень хорош, и мне повезло, что меня туда приняли.

– Моя мама в полном восторге от того, что нашла вас. Но берегитесь, она может быть довольно безжалостной. Вам надо научиться говорить «нет».

– А вы не поете?

– Нет, – сказал Саймон Серрэйлер. Не «нет, я не умею петь», не «нет, мне не нравится пение», не «нет, я предпочитаю футбол», не «нет, у меня нет времени». Просто «нет».

Он посмотрел прямо на нее застывшим и холодным взглядом. Фрее стало не по себе, она пробормотала что-то и вышла. Она быстрым шагом вошла в офис и, стараясь не встречаться ни с кем глазами, взяла свою куртку и сумку и снова вышла.

Ей хватило пятнадцати минут, чтобы дойти до того мостика, рядом с которым она остановилась в тот день, когда все началось.

Сегодня светило солнце, хотя с утра сильно подморозило и на улице было еще холодно. Фрея заперла машину и прошла под мостом, чтобы спуститься по крутому травянистому берегу и встать на узкую тропинку прямо над водой.

Она не могла угомонить свои мысли, которые носились в ее голове, прямо как маленькие водовороты вниз по течению, и, когда она посмотрела вниз, она, как и предполагалось, увидела отражение Саймона Серрэйлера – ясное и не потревоженное течением реки.

Весь этот бесконечный день она провела в бизнес-парке и за компьютером, заставляя себя сосредоточиться на деле о растрате, и ни с кем не разговаривала. Она последней из отдела ушла из офиса.

Впервые с момента переезда в Лаффертон ей не хотелось ехать домой и оставаться в одиночестве, и она даже подумала позвонить кому-нибудь из хора и пригласить поужинать или хотя бы просто выпить вместе. Но перед этим она все-таки свернула на Брюер-стрит и припарковала машину напротив Мид-хаус. Она слишком погрузилась в дело о растрате и не успела полностью прочесть все материалы по пропавшему велосипедисту, и взять с собой документы она тоже забыла, но имя и адрес человека, который сообщил, что видел его последним, она запомнила.

Маленькая женщина азиатской наружности, открывшая дверь квартиры номер шесть, не переставая улыбаться и кланяться сообщила Фрее, что мистер Тернер уехал несколько месяцев назад проводить старость на Коста-дель-Соль.

Семнадцать

В комнате стоял сумрак. Льняные кремовые занавески пропускали ровно столько зимнего солнца, чтобы оно могло рассеять темноту, но не отвлекало своим ярким светом. Было тихо, но в этой тишине слышался шум волн, которые мягко набегали на шелковистый песок в особом ритме, создавая нежную мелодию.

Было половина третьего. Дом затих.

Карин Маккафферти лежала на кушетке у себя в спальне, закинув ноги на высокую спинку так, чтобы ее голова и плечи покоились на ровной мягкой поверхности, и обняв себя руками за талию. В своем воображении она рисовала поле сверкающей, искрящейся на солнце молодой зеленой травы, усеянное черными сорняками, которые росли жирными пучками, пятная собой свежесть и яркость луга. Сначала она сфокусировалась на самой траве, вглядываясь в ее глубокий цвет, чувствуя мощь ее корней, полных здоровья, жизненной силы и потенциала для роста, спрятанных под землей, разглядывая отдельные травинки и их тонкие бледные жилки, которые несли живительные соки по всему растению.

Она глубоко и сосредоточенно вдохнула, опуская диафрагму, как делают певцы, сосчитала десять вдохов и выдохов, делая паузы, сначала наполняя свои легкие и растягивая мышцы живота, а потом спокойно и медленно выдыхая, и почувствовала, как ее тело расслабляется.

Через несколько мгновений она представила ворота на дальнем конце весеннего луга. Она пошла к ним по упругой пружинистой почве и отперла. Небо над ее головой было чистое, бледно-голубое. Светило солнце.

Через открытые ворота на луг выбежало стадо, множество овец с ягнятами начали прыгать, скакать и бегать по траве. Овцы разбежались по всему полю, Карин наблюдала за ними и направляла каждую отдельную овцу к одному из темных уродливых сорняков, и овцы послушно исполняли ее указания, хотя при этом не издавали ни звука, и ей не приходилось ни свистеть им, ни жестикулировать. Потом, по второй телепатической команде, каждая овца начинала поедать предназначенный для нее сорняк, медленно и педантично выкорчевывая его из-под земли и поглощая, уничтожая его полностью, вместе с корнями, перекрученными, почерневшими, отвратительными листьями и бородавчатыми стеблями, все растение целиком. Когда все заканчивалось, дыра, из которой рос сорняк, исчезала, это место зарубцовывалось, и на нем вырастала новая, свежая, молодая травка, сочная и живая.

Карин наблюдала за этой картиной с предельной концентрацией, поражаясь живости деталей. Луг был ее телом, трава – здоровыми тканями, а сорняки – ее раком, который крепкие, всесильные и покорные овцы только что поглотили. Места, на которых рос рак-сорняк, были теперь здоровыми; ткани, плоть и кожа, каждая клеточка – обновленными и восстановленными. Она лежала, внимательно вглядываясь в ярко-зеленое, свободное от сорняков поле, пока стадо овец убегало прочь, через ворота, скрываясь из виду за ближайшим холмом. Она была полностью исцелена, клетки рака были уничтожены.

Дверной звонок привел ее в чувство, и она пошла вниз, где на пороге ее ждала Кэт Дирбон.

– Ты скажи, если время неподходящее… У меня освободился день, Сэм и Ханна на чаепитии, и Крис поехал их забирать.

– Это замечательно! Проходи!

– Ты выглядишь так, как будто только проснулась.

– Да? – Карин бросила на себя взгляд в зеркало, проходя на кухню, которая была частью большой оранжереи. Ее глаза немного покраснели. – Я не спала, я просто только что закончила сеанс визуализации.

– Понятно, – сказала Кэт, рассматривая оставленную на столе раскрытую книгу.

– Чаю?

– С удовольствием.

Остановившись у книжных полок, Кэт сразу же заметила несколько книг по альтернативному лечению рака… «Прогрызи себе путь из рака», «Деликатная война: боремся с раком щадящим путем», «Как увидеть себя здоровым», «Новая жизнь после рака», «Лечение от рака: альтернативный подход», «Помоги себе, вылечи себя».

– Наверное, ты потратила кучу денег.

– А куда их еще девать? Индийский или китайский?

– Тот же, что и себе.

– Я буду пить мяту. Больше не употребляю кофеин.

– Ясно.

– Я знаю, о чем ты думаешь.

– И о чем же?

– Как связан кофеин с раком и как мята поможет справиться с злокачественной опухолью…

– Неверно. Я подумала о том, что нам всем не помешало бы сократить дневную дозу кофеина. Мне тогда тоже, пожалуйста, мяту… Я ее люблю.

– Хочешь сказать «прекрати на меня кидаться, Карин»?

– Что-то типа того.

– Ну хорошо, но все-таки у тебя выходной, так что давай поговорим о цветах, ну или о новых фильмах, или о последних городских сплетнях – не о моем же здоровье!

– Вот именно о нем я и хотела поговорить. Ты обещала держать меня в курсе того, что ты будешь делать, а ты молчишь. Так что я здесь.

Карин улыбнулась.

– Я рада, что ты не собираешься давать мне спуску, Кэт. Я должна уметь защитить свою позицию на любом этапе этого пути. Я даже сама сразу отбросила несколько методик, не успев и начать.

– Это как?

– Ну, как ты уже поняла, пока я в основном читаю. Пытаюсь отделить то, что имеет хоть какой-то смысл, от откровенной магии и просто словоблудия… Ох, и там этого очень много. Знаешь, я была в шоке. Как можно втюхивать такое, как можно наживаться на людях, которые безнадежно больны и пойдут на что угодно? Я ездила в Старли… да, тут твое негодование будет к месту. Это просто Мекка шарлатанства.

– Да, я знаю.

– Зато теперь мы точно знаем, где это. Я на органической диете, ем только натуральные продукты, много сырых овощей и фруктов, цельных злаков. Я ограничила употребление кофеина, а также молочных продуктов и сахара, пью соевое молоко. Делаю свежевыжатые соки. Принимаю витаминные добавки.

– М-м.

– Я знала, что ты так отреагируешь. У меня программа медитаций и визуализаций. Я прохожу две мили в день и выпиваю пять литров минеральной воды.

– А твой мочевой пузырь отрабатывает сверхурочные.

– Выпей еще чаю.

Кэт очень внимательно посмотрела на свою подругу. Она хорошо выглядела. Ее кожа сияла, волосы блестели, а глаза лучились здоровьем; она светилась изнутри – так, как никогда раньше, и Кэт ей честно об этом сказала.

– Я чувствую себя фантастически, Кэт. Я просто не могу поверить, что со мной что-то не так.

– Но правду ты знаешь.

– Да.

– Извини, если это прозвучало жестоко.

– Это твоя работа – напоминать мне. Спасибо.

– Ты уже ходила куда-нибудь?

– К духовному целителю. Я нашла ее через одного человека в церкви. Общение с ней дает мне чудесное чувство умиротворения и… пожалуй, это можно назвать доверием. Я как будто полностью отдаюсь в руки кому-то, доверяюсь кому-то… но не целителю. Наверное, кто-нибудь сказал бы, что это Бог.

– Я бы так сказала.

– Я ходила к гомеопату.

Кэт фыркнула.

– Это шарлатанство. Это бесполезно, Карин. Это просто не работает, а если кому-то кажется, что работает, то это может быть только по двум причинам. Первое – проблема уходит сама по себе; второе – это эффект плацебо. Довольно мощная эта штука, плацебо. Без нее докторам пришлось бы туго.

– Здесь надо различать. Она не пытается вылечить рак, она работает с моим организмом в целом. И, пожалуйста, не надо на меня так смотреть и говорить «ясно» с такой интонацией, с которой ты это обычно говоришь.

– Я постараюсь. Еще что-то?

– Я связалась с Клиникой Герсона, чтобы они предоставили мне информацию, и я два дня провела в Бристольском центре помощи больным раком. Помимо этого я много читаю. Размышляю. Меняю свою жизнь и обстановку вокруг себя. Продолжаю работать в саду у твоей матери. От остальной работы я отказалась, мне сейчас нужно сконцентрироваться на выздоровлении, но мне нравится бывать в Галлам-хаус, твоя мама действует на меня тонизирующе.

Кэт состроила гримасу.

– Есть, кстати, одна вещь, о которой тебе, по-моему, стоит знать. В Старли недавно начал практику некто называющий себя хилером.

– Кем-кем?

– Я посмотрела в интернете. Это довольно-таки жутко. Сейчас таких много в регионах типа Филиппин – понятно, все мошенники. Хилеры – это те, кто утверждает, что в них вселяется дух кого-то, кто в прошлых столетиях был хирургом.

– Но это же не может подразумевать хирургию в смысле настоящей хирургии?

– Я не уверена… насколько я поняла, там все скорее замешано на магии, но они уже обманули очень много беззащитных людей. Я слышала, как две женщины в Старли разговаривали о ком-то, кому такой парень удалил опухоль в горле.

– Что?

– Они говорили, что ему стало лучше, что это чудо, что доктор воскресил его из мертвых – ну ты знаешь, как это обычно бывает.

– Боже мой. И как именно все это происходит?

– По идее, это просто фокус… но судя по тому, что я видела, там участвуют и инструменты, и кровь.

– Это нужно прекратить.

– Но как? Это разве незаконно?

– Я, черт возьми, обязательно это выясню. – Кэт в упор посмотрела на свою подругу. – Ты же не думаешь о том, чтобы туда пойти?

– На самом деле я думала, что можно и сходить. Довольно интересно в этой области отделять овец от козлищ.

– Слушай, ты знаешь мое отношение ко всему этому. Для меня совершенно очевидно, что хорошая диета, упражнения и позитивный настрой могут оказывать очень благотворное воздействие. Благотворное, но второстепенное, Карин. Все остальное – это чушь, и далеко не безобидная.

– Я не купилась на всю эту психохирургию, ты же понимаешь? Не принимай меня совсем уже за дуру.

Кэт посмотрела вокруг, на кухню Карин, на стеклянный купол над их головами, на растения и посевы, которые всходили под теплым солнцем на обширных террасах оранжереи – четко маркированные и ухоженные. Пол был выложен плиткой в стиле французского Прованса, столом служил крепкий массив из темного вяза, и комната была оборудована новейшей стереосистемой. Она подумала, что тут чувствуются деньги, деньги и вкус – этим Карин, безусловно, обладала, и еще очень многим, ради чего стоило жить: у нее был любящий муж, сложившаяся карьера и любимое дело, красота, друзья, ум. Как врач, она понимала, что Карин приняла неверное решение, и чувствовала своим долгом убедить ее передумать. Но как подруга…

– Я даже не знаю, – наконец сказала она. – С одной стороны, я хочу выяснить как можно больше про этих хилеров, но я не хочу, чтобы ты подвергала себя опасности.

– Брось, Кэт, я крепкая, я могу постоять за себя. Так, а твоя мать говорила тебе про новую теплицу, которую она думает оборудовать?

Кэт прекрасно понимала, что не стоит и пытаться свернуть разговор обратно на тему здоровья Карин. Кроме того, ей действительно хотелось узнать о последних экстравагантных идеях своей матери по поводу сада, чтобы быть готовой к очередной вспышке ярости отца, которая обязательно последует за ними. Долгие годы Мэриэл Серрэйлер использовала свою работу и семью в качестве подушки безопасности, благодаря которой выживала в своем несчастливой браке с озлобленным и вечно недовольным мужчиной. Теперь, когда семья перестала занимать такую большую часть ее жизни и она ушла на пенсию с должности консультанта Национальной службы здравоохранения, она с головой погрузилась в перепланировку огромного сада Галлам-хаус, который раньше был не более чем семейной площадкой для игр. Она до сих пор состояла в нескольких лечебных и врачебных консультационных советах, но этого было недостаточно, чтобы исчерпать всю ее невероятную энергию и обезопасить ее жизнь от столкновений с Ричардом.

То, что она нашла Карин, с которой смогла вместе заниматься садом, было большой удачей. Они были нужны друг другу.

Восемнадцать

Ей хотелось хорошо выглядеть для Гарри. Он всегда делал ей комплименты, всегда замечал, когда она покупала новое платье или делала прическу, и теперь она хотела показать ему, что для нее до сих пор важно его мнение и что она все еще хочет, чтобы он ею восхищался. Это было одно из обещаний, которые она дала ему, да и себе, сразу после того, как его не стало. Некоторые себя запускают, не утруждаясь делать макияж или прическу, обходятся старой одеждой, которую можно просто надеть с утра, ни о чем не думая, но она поклялась, что никогда не позволит себе стать такой. Каждое утро она выбирала что надеть даже более тщательно, чем раньше, подбирала бусы или брошь, обязательно надевала симпатичный шарфик к пальто и чистила обувь, прежде чем выйти на улицу. Она всегда пользовалась только помадой и пудрой, но за кожей тщательно ухаживала и перед сном увлажняла ее кремом.

Но сегодня все было иначе. Это был особенный день.

Она рылась в своем гардеробе две ночи подряд, по ходу выкидывая старые вещи, а остальные откладывая для химчистки или для ателье. Она остановилась на шерстяном бежевом костюме, который она покупала к одной из их годовщин, но с тех пор почти не надевала, к которому подобрала коричневые полуботинки и шарфик карамельного цвета с узором из ромбиков. Без шляпы она решила обойтись. Теперь никто не носил шляпы, только на свадьбы и на похороны, ну и еще шерстяные шапки зимой от ветра.

Она несколько вечеров просидела в одиночестве, пытаясь решить, записываться ей на встречу с медиумом или нет, рассматривая эту идею со всех сторон, решаясь, а потом снова передумывая, спрашивая об этом у Гарри, не в состоянии определить, отвечает он ей или нет. Ни с кем другим она об этом не говорила, даже с Полин. Это было слишком личное, только между ней и Гарри. Однажды вечером, через пару дней после того, как она ходила к доктору Дирбон, она лежала на диване и отдыхала после тяжелого дня. У нее на коленях лежал журнал, огонь тихо шумел на газовой плите, а она скучала по Гарри, скучала по его лицу, его голосу, его шуткам, его забавным привычкам, по его ботинкам, которые он всегда прислонял перевернутыми к решетке очага, его хриплому дыханию, скучала сильнее, чем она скучала по нему с тех пор, когда он умер, ужасно сильно. Тогда она расплакалась, отчаянными, безутешными слезами, и через рыдания громко вскрикнула вслух:

– Гарри, что мне делать? Ну что же мне делать?

– Иди и поговори со мной.

Это был голос Гарри, звучавший в ее ушах четко и ясно.

«Иди и поговори со мной».

Она задержала дыхание и стала ждать, прислушиваясь, надеясь, что он продолжит, скажет что-то еще, объяснит ей.

– Мне пойти к медиуму, Гарри? Ты хочешь, чтобы я это сделала? Почему ты не можешь просто поговорить со мной сейчас, я здесь, тут так хорошо и спокойно, почему мы не можем побыть вместе сейчас?

Голубое газовое пламя заискрилось.

– Гарри?

Но больше ничего не произошло. «Иди и поговори со мной». Ей это не послышалось, она ведь не принимала желаемое за действительное, этого не могло быть. Он проник в ее мысли и сказал ей это.

«Иди и поговори со мной».

Следующим утром она, набравшись храбрости, позвонила по номеру Шейлы Иннис и, услышав автоответчик, испытала такое разочарование, что поспешила сразу бросить трубку. Только через пару часов, после прогулки к газетному киоску, где она расплатилась за подписку на журнал, получения пенсии на почте и целого чайника чая, она решилась позвонить снова. Она поняла, что толком не расслышала, что говорилось в сообщении.

«Здравствуйте. Это Шейла Иннис. Мне очень жаль, что я не могу лично ответить на ваш звонок, но уверена, вы понимаете, что во время работы меня нельзя беспокоить. Если вы хотите записаться на прием, позвоните, пожалуйста, между пятью и семью вечера. В ином случае оставьте сообщение после сигнала. Спасибо».

Ее голос был успокаивающим, чистым, приятным, довольно приветливым, но без ложной доверительности. Айрис Чатер прослушала сообщение полностью, положила трубку и отметила у себя, что нужно будет перезвонить вечером.

Она поняла, что ей было гораздо спокойнее теперь, когда она приняла решение и услышала голос медиума. В ней не было ничего пугающего или странного. Но в десять минут шестого ее руки начали трястись, и она оказалась настолько не уверена, что сможет сказать вообще что-нибудь, что налила себе стакан воды и поставила его рядом с телефоном.

«Что я делаю? Это неправильно, я не знаю, на что подписываюсь, я должна оставить Гарри покоиться с миром, не тревожить его душу».

– Шейла Иннис, чем я могу вам помочь?

Каким-то чудом Айрис удалось заставить себя ответить:

– Я… Я хотела бы записаться на прием, если можно. Я звонила ранее и прослушала ваше сообщение.

– Конечно. Не могли бы вы назвать свое имя?

– Чатер. Миссис Айрис Чатер.

Она также сказала ей свой адрес, номер телефона и дату рождения. Больше ничего не требовалось.

– Я провожу индивидуальные встречи каждый день с двух часов до половины шестого, миссис Чатер, а также групповые сессии по вечерам.

– Ой, нет, я не хочу, чтобы был еще кто-то. Я… Я бы хотела прийти к вам одна.

– Я понимаю. У меня только что отменилась встреча на три часа шестого февраля. Вам это подойдет?

– А до этой даты?

– Боюсь, что нет. У меня всегда очень много записей. Если в этот день у вас не получается, то, боюсь, нам придется рассматривать только вторую неделю марта.

– О да, конечно, я смогу прийти. Я не имела в виду…

– Я знаю. Как только люди принимают решение встретиться со мной, им, естественно, хочется сделать это как можно скорее. Мне бы хотелось, чтобы я могла видеться с каждым в тот самый день, когда они звонят, но я просто-напросто не могу.

– Нет, нет, я все понимаю. Мне это полностью подходит. Шестое февраля. Я могу прийти в этот день.

– У вас есть адрес?

– Да. Я знаю улицу.

– Тогда в три часа.

– Спасибо вам большое.

– И, миссис Чатер? Кажется, вы нервничаете. Пожалуйста, не волнуйтесь. Я уверена, вы совершенно расслабитесь, когда окажетесь наедине со мной в комфортной обстановке моей гостиной. Сначала все чувствуют неуверенность, это естественно, но я обещаю вам, что после сеанса вы станете гораздо спокойнее и счастливее. С нетерпением жду встречи.

Айрис Чатер сидела рядом с телефоном, все ее тело обмякло от облегчения. Она сделала все правильно, и больше она не будет переживать. Шейла Иннис обнадежила ее.

– Я иду поговорить с тобой, Гарри, – сказала она, – как ты и хотел.

Шестого февраля день выдался похожим на весенний – в воздухе витали ароматы травы и цветов, небо было голубое, а солнце ярко сияло. Подснежники, которые прятались под сиреневым кустом в дальнем конце сада, уже почти отцвели, и начали появляться первые яично-желтые и фиолетовые, словно облачение священника в пост, крокусы, собираясь в небольшие хороводы под деревьями. Гарри никогда не был страстным садоводом, впрочем, как и она, но они оба всегда любили весенние цветы и ухаживали за ними, так что, когда она начала свой путь на Прайам-кресент, она чувствовала, что не одна. В этот день она рано проснулась. Все утро она держала заднюю дверь запертой, чтобы Полин Мосс, которая обязательно захочет зайти к ней после обеда, не смогла войти прямо в дом как обычно. Гарри никогда этого не любил, и, когда он был жив и был дома, Полин всегда стучалась. А в последнее время она перестала это делать. Айрис решила мягко намекнуть на то, что она бы предпочла возобновить эту практику.

Она чувствовала себя немного виноватой, что сохранила в тайне свой разговор с медиумом о встрече, ведь именно Полин это предложила, и она же ее нашла. Может быть, она расскажет позже. Это будет зависеть от того, как все пройдет.

В четверть второго она услышала, как Полин выходит из дома, как и всегда по четвергам. За ней заезжала ее невестка, они вместе отправлялись в Бевхэм по магазинам, а потом к ней домой, на чашечку чая. Лучшего дня для сеанса нельзя было и придумать.

Она больше не боялась и не тревожилась, нисколечко. С этим было покончено. Ей понравился голос этой женщины, и в глубине души она знала, что Гарри хотел этого. Разве не об этом он ее попросил, настолько четко, насколько это было возможно? «Иди и поговори со мной». Что еще он мог иметь в виду? Она была счастлива, когда шла по Прайам-кресент.

Нужный дом оказался небольшим особняком с выкрашенными в белый цвет оштукатуренными стенами и с выступающими окнами по обеим сторонам входной двери. Живая изгородь скрывала его от посторонних взглядов, а длинная дорожка вела прямо к застекленной веранде. В саду перед домом росло дерево магнолии, а под ним – белые и желтые крокусы. У Айрис стало совсем легко на сердце.

Одно-единственное слово «Иннис» было написано на медной табличке рядом со звонком. Она могла бы жить по соседству – так подумала Айрис, глядя на этот милый, аккуратный, самый обычный домик; в конце концов, Шейла Иннис и была чьей-то соседкой. Эта мысль была на удивление успокаивающей. Она не засомневалась ни на секунду, прежде чем нажать на кнопку звонка. Да и с чего бы, если она делает то, о чем попросил Гарри?

Если бы у нее и оставались еще какие-то сомнения или опасения, то при виде Шейлы Иннис они бы точно испарились.

– Миссис Чатер? Проходите, прошу вас. Только я сначала должна вас спросить: вы не возражаете против кошек? Просто если так, мне нужно перенести Отто в другую комнату.

– О нет, не надо, я люблю кошек.

– Он вас не побеспокоит. Он уже очень старый и в основном спит, но в это время дня в моей комнате появляется солнечное местечко, которое его очень привлекает.

На вид ей было около пятидесяти, не больше, она была пухленькая, но не толстая, ее волосы, которые когда-то были светлыми, но сейчас уже начали седеть и выцветать, были коротко подстрижены и аккуратно уложены так, чтобы не закрывать лицо. На ней была твидовая юбка и желтая блузка, на шее висел золотой кулон, а обувь была домашняя, без каблука. А еще она улыбалась, открытой, теплой улыбкой, которая была предназначена специально для Айрис, чтобы успокоить ее, поприветствовать и… что-то еще. Это была улыбка человека, который, как ей показалось, знал ее. Когда она натыкалась на фотографии медиумов, у них всегда были сложные прически и темные, цвета воронова крыла, волосы, черные глаза, золотые серьги и слишком яркий макияж. Шейла Иннис была их полной противоположностью.

Кот Отто лежал, растянувшись, на бледно-зеленом ковре рядом с французским окном, которое выходило в сад, и вытянул лапы так, чтобы захватить каждый сантиметр солнца. Клумбы, расположившиеся вдоль дома и по обеим сторонам широкой лужайки, были засажены розовыми кустами, которые пока еще не цвели и стояли голые, но зато здесь можно было заметить подснежники и крокусы, а еще заросли чемерицы и кусты зимней вишни, которые оживляли сад и добавляли ему ярких красок.

Это была приятная комната. Мягкая мебель из одного комплекта была обита плотной тканью чуть более темного, чем ковер, зеленого цвета, на гладком блестящем деревянном столе стояла ваза с желтыми тюльпанами, на симпатичном комоде – фотографии в рамках: пара новобрачных, несколько детей, молодая женщина с длинными прямыми волосами, пожилой мужчина.

– Пожалуйста, присаживайтесь. Если вы посильнее надавите на спинку кресла, то снизу должна выдвинуться подножка.

Шейла Иннис села в кресло напротив, спиной к французскому окну и свету. Сбоку от нее на стене висели старинные часы. Айрис подумала, какая же это милая, тихая комната. В ней чувствовалась какая-то умиротворяющая законченность. Она могла бы прекрасно жить в этой комнате и ничуть не скучать по своей собственной. Ничто здесь не заставляло ее напрячься, ничто не волновало и не смущало ее, нигде не было никаких странных изображений или предметов. Она глубоко вдохнула и откинулась в кресле. Действительно, выдвинулась подножка. Такой расслабленной она не чувствовала себя уже много недель. Если даже ничего больше не случится, стоило прийти сюда хотя бы ради этого.

– Миссис Чатер, вы когда-нибудь посещали медиумов или какого-либо рода экстрасенсов раньше?

– О нет. Нет, никогда.

– Я не хочу, чтобы вы мне рассказывали еще что-то о себе. Я хотела узнать это, потому что, очевидно, прошлые опыты влияют на людей, и каждый медиум отличается от другого, мы все работаем по-своему. Так что я просто вкратце расскажу вам, чего ожидать. Вам тут комфортно?

– Да я могла бы спокойно заснуть здесь. Тут замечательно.

– Хорошо. Ну, прежде всего, мы будем и дальше сидеть здесь, вот так, как сейчас. Я не буду закрывать шторы, или зажигать свечи, или что-нибудь в этом роде. Я также не работаю с духовными проводниками, как некоторые другие медиумы и ясновидящие. Я не вижу в этом пользы. Я не использую карты Таро или кристаллы. Я не буду вас гипнотизировать или вводить вас в транс, я также не вхожу в транс сама во время индивидуальных сессий. Но я закрою глаза, чтобы лучше сконцентрироваться. Я попрошу вас отвечать на любые мои вопросы, но только на эти вопросы… лучше, чтобы вы меня никуда не направляли. Другая важная вещь состоит в том, что ничего может не случиться. Может быть, никто с той стороны не появится, и никто не захочет установить контакт с вами через меня. Это вполне возможно, хотя обычно так не бывает, и если это вас разочарует, я пойму, но тут я правда ничего не могу поделать. Я никогда ничего не выдумываю. Я не собираюсь этого делать. Если кто-нибудь – или даже несколько человек – говорят со мной, стараются установить контакт, и если у них есть сообщение для вас, то я слышу их и обычно могу видеть их… это просто картинка, которая появляется в моей голове. Если вы сейчас закроете глаза и попытаетесь представить, например, высокого, симпатичного темноволосого молодого человека с белыми зубами и сияющими глазами… ну, перед вами сразу появится картинка. Это то, что происходит со мной… разница, разумеется, в том, что я понятия не имею, кого я увижу. Или услышу. Иногда ко мне приходят сразу несколько людей и, как дети, начинают бороться за мое внимание, и тогда я не могу их расслышать, и мне приходится прислушиваться, кто из них говорит наиболее внятно, а это не всегда легко. Вы понимаете, о чем я говорю?

Айрис Чатер подняла глаза и увидела, что женщина снова улыбается своей теплой, очаровательной, приятной улыбкой. Эта улыбка будто окутала ее, защищая от всего вокруг. Этой улыбке она верила.

– Да, – сказала она, – мне кажется, да.

– Вы хотите еще что-нибудь спросить?

– Нет, спасибо.

– Хорошо. Тогда просто расслабьтесь, миссис Чатер.

Старинные часы тихо тикали. Кот потянулся во сне и выпустил когти. В окне Айрис заметила островок пурпурных крокусов.

Несколько минут Шейла Иннис сидела с закрытыми глазами, со сложенными на коленях руками, тихо и неподвижно. Айрис ждала, удобно и приятно устроившись в кресле с подножкой. Может быть, на этом все и закончится, и Гарри не придет. Она не знала, расстроится ли.

– Нина… – сказала Шейла Иннис. – У меня здесь кто-то по имени Нина… она спрашивает, помните ли вы голубую… одну минуту… она что-то держит в руках… а, это расческа. Голубая расческа. У вас с ней была шутка про голубую расческу?

Это была какая-то бессмыслица. Айрис попыталась припомнить какую-нибудь голубую расческу, но ничего не приходило в голову.

– Я уверена, это Нина… нет, Нита? Да, извините, это Нита.

– Нита Рамсден? Боже, я и забыла ее, это было кучу лет назад.

Зачем Ните Рамсден понадобилось поговорить с ней?

– Теперь она смеется. Ей где-то… восемнадцать или девятнадцать лет, у нее короткие кудрявые волосы и на ней фартук…

– Комбинезон… это комбинезон. Боже мой, это наверняка Нита. Мы работали вместе… больше пятидесяти лет назад. Что она говорит?

– Она не говорит, она просто смеется. Она выглядит такой счастливой. Она очень красивая, да?

– Нита всегда была красавицей.

– С ней там несколько молодых людей… один симпатичный молодой человек стоит прямо за ней. Он говорит… я не могу разобрать его имени, но он говорит, что вы все были друзьями, в одной компании. Он говорит: «Вот это да, Айрис!» Немножко нахальный молодой человек.

– Дональд?

– Это так? Он крутит пальцем. Не хочет мне говорить.

– Он был женихом Ниты.

На несколько минут Шейла Иннис затихла. Ее глаза были плотно закрыты, и, казалось, она внимательно слушает. Нита Рамсден и Дональд. Это так странно, если попытаться вспомнить всех, кто мог бы прийти. Почему они? Но, если подумать, как она могла быть уверена, что это именно они? Она задавала вопросы, медиум давала подсказки, и она сама их назвала. Все это может быть обманом. Это не то, чего она хотела. Но тут Шейла Иннис снова быстро заговорила:

– Теперь она подошла совсем близко. У нее очень необычные глаза… зеленовато-серые. Красивые глаза. Она говорит, что просит прощения за то, что вам пришлось ее дожидаться, а она так и не смогла рассказать, что случилось. Вы так долго ждали, на холоде. А сейчас она указывает мне на велосипед… Я вижу, как она едет на велосипеде через мост… это мост?

Айрис Чатер почувствовала, что у нее жжет горло. Ее руки стали холодными. Во всей комнате стало холодно, и она туго обернула свой шелковый шарф вокруг шеи.

– Она говорит, что все закончилось в одну минуту, но было мгновение, в которое она осознала, что происходит, и все вокруг как будто остановилось. Она знала, что уже ничего не может сделать, и потом все было кончено. Она сказала, что видела, как вы ее ждали. Она говорит… минуточку… нет, это… она говорит, что вы принесли печенье. Это оно? Печенье?

– Да, – тихо прошептала Айрис, – мы приносили его по очереди. Это был мой день нести печенье… мы таскали его дома из жестянок.

– Она снова показывает мне на велосипед… колесо совсем искорежено, а руль выгнут на сторону.

– Она погибла, когда ехала на велосипеде. Мы встречались на углу, и в тот день я прождала ее двадцать минут, но она так и не пришла, так что я пошла на работу… и она погибла, ее переехал трамвай. Ох, Нита… Бедная маленькая Нита. Это и правда ты?

– Она говорит, что вам было весело. «Правда, нам было весело, Айрис, нам с тобой, вместе с Дональдом и Норманом? Правда же было весело?»

– Да, – произнесла Айрис, хотя во рту у нее пересохло. – Да, Нита, нам было весело.

– А теперь у меня здесь кто-то другой. Элла… Элла, нет, прошу прощения, это Элли. Да. На ней необычная брошь с корабликом, точно… на темном платье.

– Это моя бабушка.

– Она расстроена. Она говорит, что ей было тяжело. Ей жаль, что она проводила с вами так мало времени, когда вы были маленькой, но ей было тяжело справляться с вашим дедом. Он был болен? Ощущение такое, что он очень долго болел.

– У него были проблемы с психикой… От меня многое скрывали.

– Она говорит, что хотела оставить вам свою шкатулку с драгоценностями, но она не успела написать завещание. Она умерла внезапно. Она говорит, что вам всегда нравилось копаться в ней, но она никогда не придавала этому значения. Она продолжает повторять, что ей очень жаль. Здесь еще собака… собачка. Маленькая коричневая собачка, да. Вы знаете эту собаку? Она лает так, будто здоровается с вами.

– Нет. Я не знаю никаких коричневых собак.

– Ну, это дружелюбная маленькая собачка, и она точно говорит вам «привет» и прыгает, чтобы привлечь ваше внимание. Это маленький терьер… йоркширский терьер?

– Нет, – сказала Айрис тоскливо. Она должна была бы знать собаку, уж если она пришла поздороваться с ней.

Шейла Иннис снова замолчала, а ее руки были по-прежнему сложены у нее на коленях. Свет солнца перемещался по комнате, и кот перемещался вместе с ним.

– Там… там есть кто-нибудь, кто говорит, что он Гарри?

Медиум не ответила. Наверное, ей не стоило говорить. Она стала ждать, думая о Ните, милой маленькой Ните, которая погибла, катаясь на своем велосипеде. Это ее Дональд дал Айрис ее первую сигарету. Они тогда все вместе начали. Они были друзьями, приятелями, но не очень близкими, и это все было задолго до Гарри. Почему Нита смогла прийти, а Гарри нет?

«Иди и поговори со мной», – сказал он, и Айрис пришла, но его сейчас здесь не было, он как будто не хотел говорить. Она хотела знать, что с ним хорошо, только это, и чтобы он сказал ей что-нибудь, что угодно, что могло бы быть доказательством, хотела, чтобы он пришел и сказал что-нибудь, что знают только они вдвоем. Это было бы доказательством. Как только они с Нитой знали про печенье.

Старинные часы все тикали и тикали.

Еще через несколько минут медиум открыла глаза и сделала быстрый жест руками, проведя ими по всему своему телу от макушки до пояса, как будто отряхивалась от чего-то.

Она улыбнулась Айрис.

– Извините, – сказала она, – но сегодня больше никого нет. Я чувствую, что разочаровала вас. Вы ждали, что кто-то придет, и этого не случилось. Это был ваш муж? Он недавно скончался?

– Гарри. Мой Гарри умер перед Рождеством.

– Прошло совсем мало времени, миссис Чатер. Может быть, слишком мало. Иногда надо подождать… но не всегда. Нет, не всегда. Я не могу заставить их прийти, понимаете, и я не буду притворяться. Я могу придумать очень много всего, чтобы порадовать людей, но это будет обман, а я не собираюсь никого обманывать.

– Понятно.

– Не хотели бы вы прийти снова? Я всегда рада продолжать попытки. Я не сдаюсь так легко, но я просто не могу приказать человеку прийти, если он не хочет или ему это тяжело. Обычно так бывает, когда человек только умирает… ему это тяжело. Им бывает нужна помощь. Я уверена, что Гарри старается. Может быть, стоит дать ему месяц? Но это исключительно вам решать. – Она поднялась. – Пожалуйста, не расстраивайтесь так. Я чувствую, что Гарри всегда очень близко, и он присматривает за вами, а еще – что он счастлив.

В этот момент у Айрис Чатер впервые появились подозрения. Слишком легко она это сказала.

У дверей Шейла Иннис взяла ее за руку.

– Я тут подумала… Мне кажется, вы можете быть из тех людей, которым помогают мои вечерние группы… иногда сама атмосфера помогает тем из мира духов, кто не говорил… кто раньше не смог прийти. Иногда результат бывает невероятным. Обычно на них бывает человек шесть. Может, тогда вы найдете то, чего хотите.

Ей хотелось убежать. Было что-то гнетущее в том, как Шейла Иннис смотрела на нее, что-то в ее глазах.

– Я… Мне нужно подумать. Я не уверена.

– Конечно. Просто позвоните мне. Но сделайте это. У меня особенное предчувствие. Вы найдете то, что искали.

– Спасибо. Да.

Дойдя до конца дорожки, Айрис быстро обернулась и увидела, что медиум все еще внимательно смотрит ей вслед, наблюдая, как она уходит.

Она не могла прямо сейчас отправиться домой и остаться наедине с собой, но неподалеку, на главной улице, была остановка, и ей нужно было подождать всего пару минут, чтобы автобус отвез ее в город. Ей нужно было в город, где люди, и машины, и магазины, и суета, нужно было оказаться среди самых обычных вещей, реальных и живых. Она купила немного хлеба и еще букет молодых нарциссов у лавочника. Утром она отнесет их на кладбище. А потом зайдет к Тилли, возьмет чайник чая с поджаренными булочками и проведет там немного времени, наблюдая за другими людьми и слушая их разговоры, пока снова не почувствует себя нормально, нормально и спокойно.

* * *

Полин стояла у окна и, как всегда, приветственно приподняла свою кружку, но она сейчас была не готова разговаривать с Полин, которая сразу же поймет, что с ней что-то не так. Она не была просто надоедливой соседкой, она действительно о ней заботилась, но сейчас Айрис была не готова говорить о визите к Шейле Иннис, и врать она тоже не хотела, поэтому просто быстро вошла в дом, сделав вид, будто роется в сумке. В доме было очень тихо. Ее радовало, что ночи были уже не такими длинными и ей не надо было включать свет раньше пяти. Она переодела свой костюм и отправилась на кухню. Стоявшие в горшке на подоконнике розовые цикламены мягко сияли в вечернем свете. Это была одна из немногих радостей, которая осталась Гарри, когда он сильно заболел. Он любил смотреть на домашние растения, за которыми она тщательно ухаживала. И теперь, когда она взглянула на них, она произнесла его имя. Но вокруг была только тишина и пустота. Его здесь не было, как его не было и в доме на Прайам-кресент.

– Где же ты, Гарри? Почему ты не пришел поговорить со мной? Если я смогла поговорить с Нитой Рамсден…

Она могла бы махнуть на все это рукой, как на очередное надувательство, ведь Гарри так с ней и не поговорил, если бы не Нита Рамсден. История про ее бабушку, даже про брошку в виде корабля, могла быть просто удачным попаданием; у всех в ее возрасте были мертвые бабушки и дедушки, да и родители тоже, чего уж там. Ошибиться тут сложно. Но Нита Рамсден, Нита и Дональд, печенье, и то, что она долго ждала Ниту на углу по пути на работу, а Нита не пришла. И происшествие с велосипедом… На психологию и чтение мыслей это списать нельзя, потому что о Ните Рамсден она не думала уже лет эдак пятьдесят, и как медиум вообще могла что-либо знать о ее юности?

Но она не получила то, зачем пришла, она не пообщалась с Гарри. Шейла Иннис сказала приходить снова, подождать немного и назначить новую встречу. Она знала, что так и сделает, что она не успокоится, пока не пообщается с Гарри, но вот вечерняя встреча, в группе – это было совсем другое, ее не на шутку встревожил разговор о ней. Кто будут все эти люди и почему медиум сказала, что во время этих встреч все иначе и увеличиваются шансы на успех? Что там происходит такого, чего не произошло сегодня днем?

На кухне постепенно темнело, и небо за окном стало глубокого бархатистого синего цвета. Будет мороз, мороз и полная луна.

Через какое-то время она услышала знакомую заставку шестичасовых новостей, доносившуюся из телевизора в доме Полин Мосс. Она почувствовала укол вины. Она должна сходить навестить Полин, она совсем не хотела обидеть ее. Просто сегодня она не готова была встретиться с градом вопросов, которые наверняка будут настолько хитроумными и настойчивыми, что она не сможет на них не ответить. Гарри не пришел поговорить с ней. Она была расстроена этим гораздо сильнее, чем могла бы признаться соседке, какие бы добрые намерения у нее ни были.

Девятнадцать

– Ладно, Нейтан, скажи мне, что ты думаешь.

Перед констеблем Нейтаном Коутсом лежал раскрытый блокнот. Они с Фреей, сидящие под светом лампы на ее столе, были единственными людьми в офисе. Было уже далеко за восемь. Она посвятила его во все подробности истории Анджелы Рэндалл, но сразу сказала, что инспектор не позволит ему тратить свое рабочее время на очередного пропавшего человека.

– Я не могу выбить для тебя сверхурочные, Нейтан, я даже не могу устроить, чтобы ты в свое основное время этим занимался.

– Ничего, сержант, если вы думаете, что тут что-то есть, я с вами.

– Спасибо, но на всякий случай держи рот на замке, хорошо?

Они сидели над списками в полном одиночестве уже час. Кроме Анджелы Рэндалл и пропавшего велосипедиста, девятнадцатилетнего Тима Галловэя, Натан выделил еще три случая, между которыми, казалось, могла быть какая-то связь, пусть и самая призрачная.

Джеймс Бонд («Господи, бедный парень, что же с ним в школе-то было!» – прокомментировал Нейтан). Сорок восемь лет. Клерк. Холостяк, живет один. Пропал рано утром, у реки. Ни следов, ни тела не найдено. Имеется история психических заболеваний, однажды ушел из лечебницы, был найден на Эйлам-Мур три дня спустя. Через две недели исчез повторно.

Кэрри дель Санто. Девятнадцать лет. Зарабатывала проституцией. Последний раз видели бегущей куда-то в районе собора ранним утром в Великую пятницу 1997 года. Арестовывалась за вымогательство и два случая мелкой кражи и была выпущена под залог. О пропаже не сообщали несколько недель.

Филлис Синк, семьдесят восемь лет, пропала в 1999 году. Жила одна в богадельнях Святого Михаила. Имеет историю деменции и потери памяти.

– О’кей, ладно, давай разберем их по очереди. Что в каждом из них навело тебя на мысли об Анджеле Рэндалл?

– Так, мистер 007… Последний раз видели ранним утром, а дорожка к реке находится в той же части города, что и Холм.

– Слабовато.

– Да, знаю. И история депрессий плюс то, что он уже исчезал до этого, говорят, скорее всего, о том, что он ушел куда-то за много миль и покончил с собой, а его так и не нашли. Не все тела находят.

– Не все, но большинство, потому что, если ты совершаешь самоубийство, после смерти ты уже не контролируешь то, что происходит с твои телом.

– А вот когда тебя убивают, это контролирует кто-то другой.

– Да. Не убирай его пока, но я не думаю, что он подходит.

– Ладно… – Нейтан отхлебнул лимонада, который он пил из литровой бутылки, вытер рот тыльной стороной ладони и тихонько рыгнул, одарив после этого Фрею своей обезоруживающей улыбкой.

– Девица… тоже имечко на любителя, скажем так. Наверное, иностранка. Ее оформляли, так что повод смыться был. Она, наверное, перемахнула через океан, но я ее отложил, потому что тоже видели рано утром.

– Да, и она женщина. Оставь ее. Проверь, кто она была по национальности и, может быть, откуда конкретно родом, но много времени на это не трать. А теперь наша потерянная старушка.

– Миссис Синк. Тоже женщина.

– Но с расстройствами. Должно быть, убрела куда-нибудь прямо в ночной рубашке.

– Но тела нет.

– Ладно, ее тоже пока оставь. А теперь возвращаемся к велосипедисту.

– Тим Галловэй. Я его отобрал, потому что его тоже последний раз видели рано утром, и на Холме, и еще он был спортсменом, хотя велосипед – это, конечно, не бег.

– Но мужчина.

– Ну да. Извините, сержант, но остальные совсем никак не подходили. Куча тинейджеров, сбежавших от новых отчимов, или которых били в школе, бедняги, или с депрессией. Пара парней, которые явно просто сбежали от жен, несколько под подозрением в мелких преступлениях, мошенничестве, кражах на работе. Ничего, что могло бы связать их исчезновение с вашей мисс Рэндалл. И потом, мы ушли уже на пять лет назад. И все же удивительно, сколько Лаффертон растерял народу. Но все не так плохо. Извините, что не смог для вас толком ничего сделать.

Его юное приплюснутое лицо было угрюмым, а голос звучал совсем удрученно.

– Ты хорошо поработал, Нейтан. В таких делах приходится только гадать.

– Я хотел найти для вас идеальное совпадение, сержант.

Он выглядел как маленький мальчик, который хочет угодить учителю и получить хорошую оценку.

Она рассмеялась.

– Так это никогда не работает. Но это было полезно. Я еще раз просмотрю их дома и решу, какие стоит рассмотреть поподробнее… Да ладно тебе… Пошли я куплю тебе выпить.

Лицо констебля засияло. Непосредственность его реакций и абсолютная искренность, не позволявшая ему скрывать эмоции, были одними из причин того, что все в участке его так любили. Когда его хвалили, он светился от радости, когда что-то получалось хорошо, он весь день ходил с улыбкой от уха до уха, а если нет, то начинал напоминать грустного клоуна.

Паб «Кросс Кис» находился всего в нескольких ярдах от участка, на противоположном конце улицы. Когда они прошли во вращающиеся двери, черный полицейский «Ровер» старшего инспектора Саймона Серрэйлера свернул на стоянку. Фрея почувствовала, как у нее внутри все сжалось. Черт. Черт, он увидит ее с молодым констеблем Коутсом и подумает, что между ними что-то есть, что они вместе, что…

Ради бога, женщина!

Серрэйлер шел широкими шагами и кивнул им в знак приветствия. Фрея глянула через плечо и увидела, как копна его светлых волос исчезает из вида в темноте внутренней лестницы.

Несколько секунд спустя еще две машины старших офицеров, одна с полицейским за рулем, въехали во внутренний двор.

– Что-то происходит, – сказала Фрея.

– Операция «Мерлин».

– Прошу прощения?

– Большая облава на притоны… с патрульными и отделом по наркотикам.

– Как так получается, что ты знаешь о том, о чем даже я не знаю, а, Нейтан?

Он постучал себя по носу и хитро улыбнулся.

«Нет, – подумала она, когда они проталкивались внутрь забитого паба, – не хочу я знать ничего об этих наркоманских облавах. Их в Лондоне у меня было столько, что на всю жизнь хватит».

– Что ты будешь?

– Нет, сержант, я сам себе возьму.

– Ни за что. Тем более это твоя оплата сверхурочных, так что попытайся выжать максимум.

– Ладно, спасибо, я буду лимонад.

– Ой, ну хватит.

– И запью его виски.

– Если я буду растягивать и съем упаковку чипсов, мне можно немного белого вина.

Нейтан резво развернулся, когда двое мужчин освободили столик в углу, и быстро пошел его занимать, пока Фрея дожидается напитков.

– Думаю, если все пройдет успешно, завтра мы услышим об этой операции.

Нейтан покачал головой.

– Она еще не закончена, все только начинается.

– Черт побери, у тебя там что, горячая линия в офицерском кабинете?

– Просто держу ухо востро, и все.

Он сделал большой глоток лимонада, а потом опрокинул весь свой виски в один присест.

– Как вам Серрэйлер? – спросил он так неожиданно, что Фрея не успела опомниться и покраснела. Она быстро опустила голову и некоторое время рылась в своей сумке, но когда села прямо, Нейтан Коутс все еще смотрел на нее поверх своего стакана.

– Прости, – сказала она. – Старший инспектор? Кажется, он ничего. Я толком с ним и не общалась. А вот Камерон… Боже, сколько еще таких Билли Камеронов осталось в Лондоне… такие крутые, все с лишним весом, все дымят как паровозы, но, если они окажутся на твоей стороне и тебе будет нужно прикрыть спину, лучше не найдешь. Камерон из этой компании.

Нейтан пожал плечами.

– Что?

– Мне кажется, сейчас он просто дотягивает до пенсии. Хотя, конечно, он настоящий мужик.

– А это уже о чем-то да говорит.

– Серрэйлер не такой.

– Ты что, хочешь сказать, что он не мужик?

– Господи, нет! Я имею в виду, он другой. Не просто обычный коп.

Фрея поднялась.

– Еще пару капель и этой твоей ядовитой шипучки? Чипсы, сосиски в тесте, соленый бекон… а, гурман?

– Не, Эм готовит ужин, сегодня ее очередь. У нее пара дней выходных, и она сейчас в режиме готовки. Печень с луком. Так что мне пора. Но все равно спасибо, – он допил свой стакан. – И я не пытаюсь вас остановить.

– Знаешь, мне как-то не улыбается пить в одиночестве в «Кросс Кис». У людей могут появиться вопросы.

– Конечно, могут, такая-то красотка, как вы, сержант… – Нейтан открыл перед ней дверь с веселой улыбкой и поклоном.

Когда они подошли к участку, Фрея повернула к своей машине, а Нейтан к велосипедной парковке. Они с Эммой жили в квартире всего в нескольких кварталах отсюда.

– Спасибо за выпивку, сержант. Увидимся завтра.

– Спокойной ночи, Нейтан.

Фрея окинула взглядом машины, припаркованные в первом ряду. «Ровер» Саймона Серрэйлера все еще стоял здесь, и в его офисе на втором этаже горел свет. Она хотела подождать, погулять во внутреннем дворе, надеясь, что он скоро соберется домой и выйдет, и что она сможет встретить его у дверей участка, что они обменяются парой слов, что он, может…

Черт. Черт, черт, мать твою, мать твою, проклятье, черт.

Черт.

Нейтан медленно развернулся на своем велосипеде, глядя на нее. Потом он остановился и поставил одну ногу на землю. Фрея обернулась.

– Все нормально?

Он ничего не сказал, пока она не подошла к нему на несколько шагов ближе. Она думала, что он хочет сказать ей что-то по делу о пропавших, и поняла, что сама бы предпочла, чтобы он не кричал, несмотря на то что на стоянке они были одни. На нем был велосипедный шлем – сверкающий доспех цвета электрик, в котором его шишковатое лицо и рыжие волосы смотрелись еще более несуразно. Но он выглядел каким-то озабоченным.

– Серрэйлер, – сказал он.

Она отступила на полшага назад, в тень.

– Его дорога ведет в никуда, сержант. Понимаете, о чем я?

А потом он резко сорвался и быстро укатил прочь.

Двадцать

Дебби сидела в кровати, подложив под спину три взбитые подушки, а перед ней лежала небольшая стопка карточек. Дава дал их ей накануне. Эта встреча с ним оказала на нее еще большее воздействие, чем первая; он уложил ее на диван и снова отправил в духовное путешествие, но на этот раз он провел ее через так называемые Пять Порталов, проходов в уникальный мир ее внутреннего «я». Она описывала ему что видела – прекрасные образы садов с магическими цветами, прозрачные пещеры, расцвеченные радугой и наполненные крылатыми ангелами и другими созданиями света. Она чувствовала себя восхитительно, паря на облаке мира и гармонии, а голос Давы мягко звучал у нее в ушах, будто бы на фоне журчащего водопада, и его руки дотрагивались до ее бровей и гладили по волосам, но где-то очень, очень далеко.

Он сказал, что с ней все уже гораздо лучше, что ее энергии постепенно становятся более сбалансированными, а негативные силы медленно, но верно растворяются.

– Мы не сражаемся, Дебби, мы не используем терминов боя. Я не говорю о преодолении и уничтожении, я говорю о растворении и ослаблении. Негативные силы, которые так тебя угнетали, сейчас истощаются и растворяются. Скоро они совсем отступят и перестанут существовать.

Он сказал ей, что над ней установлена особая защита; что куда бы она ни пошла, она может целиком и полностью полагаться на ангела, который встретился ей, чтобы спасти.

– Это была редкая и необычайная встреча, Дебби. Это особая привилегия. Быть спасенной таким образом и получить помощь от одного из многочисленных ангелов, принимающих человеческий облик, чтобы поддерживать нас, это то, за что надо быть глубоко и искренне благодарной.

– О, я благодарна, – горячо заверила Дебби. – Действительно благодарна.

– Теперь ты знаешь, что ты под защитой, и в ближайший день или два ты получишь знак, что так и есть. Ты найдешь белое перо, и когда увидишь его, подними и всегда держи при себе. Это будет символом твоего защитника. Теперь глубоко и медленно вдохни. Я хочу, чтобы ты сфокусировала свое сознание на своем цвете, на синем. Синий, но с мерцающим золотым оттенком. Взгляни в сердце и в центр своего синего, Дебби. Я буду называть тебе определенные слова и фразы. Ты их не забудешь, но я дам тебе несколько карточек в качестве подсказок. Перечитывай их снова и снова. Каждая карточка – это талисман.

Карточки были разных цветов, и на каждой были напечатаны фразы Давы. Он подписал каждую из них.

СИНИЙ

Умиротворяющий. Музыкальный. Духовно исцеляющий. Артистический. Чувствительный. Искренний.

СИНИЙ

Приносит мир, покой, веру в себя.

СИНИЙ

Побуждает к спокойствию, вере, доверию.

СИНИЙ

Это знак твоей гармонии с миром.

На других карточках были напечатаны диаграммы чакр и рисунки ее персональных лечебных трав и растений, а также особенные для нее даты в будущем году, отмеченные на календаре. Она зачитывала их, пока не выучила наизусть. Сейчас она смотрела на карточку, в которой были указаны благоприятные для нее периоды суток. Первым таким периодом значилось семь тридцать пять вечера, странное время, с которым Дебби было сложно себя идентифицировать, несмотря на запутанные описания фаз Солнца и Луны и ссылки на астрологические карты. А вот второй период сразу же показался ей «ее» временем. Ее имя встречалось в карточке несколько раз, так что, рассматривая ее, она чувствовала внутреннюю связь с Давой, потому что он лично вписал его туда своим красивым, летящим почерком.

РАССВЕТ

Час между первым лучом на утреннем небе и восходом солнца – это твое самое благодатное время. Именно тогда, ДЕБОРА… ты становишься наиболее живой и наиболее созвучной Вселенной. В этот час, ДЕБОРА… ты более всего восприимчива и полна надежд. Твои энергии идеально настроены, твоя аура, совершенно необыкновенная и прекрасная, ДЕБОРА, ярко расцвечена и поет от полноты жизни. В этот час ты должна возносить хвалы создателю Вселенной, этот час наиболее благоприятен для принятия новых решений, это твой самый творческий час. Вставай рано утром и радостно приветствуй свои рассветные часы, и засыпай, когда твои энергии начинают угасать, после захода солнца.

Еще у нее была карта с несколькими фразами, которые ей было предложено читать в выбранном ею самой «священном месте» на рассвете, а также с молитвами, которые ей нужно было произносить.

Она читала до тех пор, пока не устала так, что не могла продолжать, и тогда она выключила свет и легла на спину, поражаясь тому, насколько иначе она начала чувствовать себя с тех пор, как встретила Даву, насколько она стала счастливее, увереннее и оптимистичнее в своих мыслях о будущем. Ее кожа тоже стала выглядеть гораздо лучше, и темнота, которую она ощущала внутри себя по утрам несколько месяцев подряд, сейчас стала скорее тонкой вуалью, через которую она могла ясно видеть, а не грозной густой тучей.

Если она продолжит двигаться вперед такими же темпами, то вскоре ей должно уже настолько полегчать, что она сможет начать искать новую работу, сначала хотя бы на полставки, и это, в свою очередь, позволит ей расширить свой круг общения. Она записала названия нескольких групп, которые собирались в Старли, чтобы обсуждать вопросы экологии, астрологии, исцеления и нью-эйдж-практик, потому что скоро, как она чувствовала, она сможет отважиться и записаться в одну из них. Но она планировала следовать совету Давы. Если она и тратила большую часть своего пособия на встречи с ним и на записи и книги, которые она также покупала у него, то это были траты на благое дело, инвестиции в ее будущее здоровье и счастье.

Она позволила себе расслабиться, почувствовала, как ее дыхание становится более глубоким и медленным, и стала сосредотачиваться на круге вибрирующего синего цвета, который она вызвала в своем воображении, с мерцающей золотой каемкой и глубочайшим фиалковым центром.

Его исцеляющая сила заполнила ее мозг и полилась по ее венам.

Она заснула.

Этим днем Сэнди случайно опрокинула сумку Дебби с кухонного стола и, поспешив извиниться и собрать обратно ее содержимое, наткнулась на письмо о второй ее встрече с Давой.

– О Дебс.

– Спасибо, я сама, – натянуто буркнула Дебби, почти что оттолкнув соседку, потому что боялась, что та увидит другие карточки и посмеется над ней.

– Слушай, это не мое дело…

– Точно.

– Ладно, но… ведь есть одно но, и ты это знаешь.

– Я больше ничего не принимала и не пользовалась никакими мазями, если ты об этом.

– Но тебе снова пришлось заплатить, ведь так?

Дебби запихнула последние пару вещей в сумку, застегнула на ней молнию одним резким движением. Готовность защищаться на ее лице говорила больше, чем слова. Сэнди села за стол и посмотрела на нее.

– Я волнуюсь за тебя, Дебс, я переживаю за тебя, я забочусь о тебе, черт возьми!

– Не нужно. Со мной все хорошо, спасибо.

– А было нехорошо.

Дебби задумалась. Голос Сэнди был полон неподдельной тревоги. Она действительно волновалась, она была ее другом. Дебби села напротив нее.

– Неужели ты не видишь, насколько мне лучше?

– Это же таблетки доктора Дирбон, разве нет? Ты же понимаешь.

– Я не имею в виду кожу. Я полагаю, что насчет этого ты права, но я имею в виду себя. Я виделась с ним всего дважды, и он полностью поменял все, Сэнди, он заставил меня думать иначе, чувствовать иначе, иначе смотреть на себя. Я больше не несчастлива, я рада вставать по утрам и скоро я начну искать работу на полставки. Тебе не о чем волноваться, честно.

Сэнди вздохнула. Она все еще хмурилась.

– Но все-таки это слишком дорого стоит. Мне просто интересно, не можешь ли ты ходить на какие-нибудь консультации в государственном учреждении?

– Это не консультации.

– А что это тогда?

Слова вертелись в голове у Дебби, слова Давы, слова на карточках, слова, которые были новыми для нее и значение которых невозможно было донести до прямолинейной, здравомыслящей и рассудительной Сэнди. Гармония… аура… вибрации… энергия… мир… защита… ангел…

Она не могла произнести их вслух, боясь прозвучать глупо, быть высмеянной и непонятой. Эти слова стали священными, как слова из Библии или молитвы в церкви, это были не те слова, которыми можно было так просто обменяться, сидя за столом с потрескавшимся покрытием в своей квартире.

– Я честно говорю тебе, что все хорошо. Я знаю, что я делаю. Если бы я не чувствовала, что все идет как надо и если бы от этого мне не стало настолько лучше, я туда бы больше не пошла. Но в любом случае спасибо. Правда. Спасибо.

Она обошла стол и обняла Сэнди, надеясь, что теперь между ними все наладится и Сэнди больше не будет донимать ее разговорами. Потому что в этом действительно не было никакой необходимости. Она знала, что она делает. Все было хорошо. Действительно хорошо.

Ее будильник, поставленный на слабую вибрацию, включился в шесть часов следующим утром. Больше всего она волновалась, как бы не разбудить Сэнди. В окне на кухне она увидела только темноту, но дождя не было, и когда она открыла заднюю дверь, навстречу ей подул приятный ветерок. Она ограничилась стаканом апельсинового сока, чтобы не ставить чайник, который просто оглушительно свистел, когда закипал, съела соевый йогурт и положила два мягких печенья в карман своей флисовой куртки. Она аккуратно выключила свет и еще более аккуратно закрыла за собой дверь. Выйдя на улицу, она остановилась и оглянулась назад. В квартире все еще было темно. В этот момент она с нежностью подумала о Сэнди, которая сейчас глубоко спала в своей белой в цветочек спальне, где рядом с кроватью лежал пушистый коврик, а две голландские куколки в широкополых шляпах и фартуках в розовую и белую полосочку сидели на узкой полке, свесив вниз свои деревянные ноги. Она увидела косметику Сэнди, аккуратно разложенную на туалетном столике, накрытом белой салфеткой с желтой бахромой, ее журналы, сложенные в стопку и упорядоченные по дате между двумя держателями для книг, фотографии Сэнди на стене – каждая была в отдельной овальной рамке, а все их вместе обрамляла одна большая: Сэнди и ее сестра в младенчестве, в детстве, переодетые в ангелов для какой-то постановки, в отряде скаутов, на пони, в бикини на солнечном пляже, родители Сэнди, многочисленные кошки и собаки Сэнди. Каждое субботнее утро Сэнди убирала, протирала пыль, подметала и мыла в своей комнате и ставила все в точности на свои места на полках и стеллажах. Однажды она создаст фантастический дом для молодоженов, в котором она лично сошьет каждую занавеску и оборку, покрасит каждую стену, выберет каждый порожек, следуя советам из своих журналов. Неожиданно Дебби почувствовала приступ паники. Это же случится, конечно случится, рано или поздно Сэнди покинет ее ради этого нового дома, встретив Эндрю или Марка, Стива или Кева, или Фила, и когда это произойдет, Дебби останется одна. Она понятия не имела, как с этим справится.

Улицы были пусты, как и за минуту до этого. Вдалеке, на главной дороге, слышалось движение – одинокий грузовик, первый автобус, – но она не видела никого, кто бы еще прогуливался по улице или хотя бы ехал на велосипеде на утреннюю смену. Две специальные карточки Давы были у нее в кармане, а еще у нее с собой был фонарик, который по размеру и форме был как кредитка, но давал очень яркий луч света на удивительно дальнее расстояние. Она увидела его в сувенирном магазине в Старли, где покупала ароматическую свечку, которая, по словам Давы, должна была очистить ее комнату и помочь ей сконцентрироваться и сфокусировать свои мысли.

На улицах и перекрестках города он ей, разумеется, не понадобился, но как только она ступила на тропинку у подножия Холма, сразу же его включила, чтобы не быть застигнутой врасплох и напуганной до смерти кроликами или бродячими собаками, как в прошлый раз.

Но ничто этим утром не напоминало ей прошлый раз. Воздух был мягким и свежим, она чувствовала, что крепко стоит ногами на земле, и легко поднималась вверх по дорожке. Как только в свет ее фонарика попали Камни Верна, она с энтузиазмом направилась к ним и, дойдя до одного из них, вытянула руку и дотронулась до холодной влажной поверхности, а потом провела рукой вниз, где на нем были небольшие неровности и шероховатости. Древние камни стояли здесь сотни лет, никто не знал, как и насколько давно они появились, но Дебби представляла, что они находились в этом месте еще со времен создания мира. Она чувствовала, как они всей своей тяжестью давят на землю и как сила веков проникает в нее через них. Как она могла испугаться тогда, когда стояла в зачарованном круге Камней Верна? Она повернулась и посмотрела на небо. На горизонте появилась тонкая полоска света. Неожиданно она почувствовала странное возбуждение. Можно было только представить, как выглядит Старли-Тор или Стоунхендж на рассвете в день летнего солнцестояния. Ну ничего, она увидит это в июне, когда будет там вместе со всеми остальными плясать и праздновать рождение света. Откуда-то снизу раздался свист. Собачники тоже приходили сюда рано, но было слишком темно, чтобы различить какие-то фигуры.

Она начала подниматься, проходя сквозь кустарники и заросли, среди которых ей было так страшно тогда, но сейчас, направив прямо в них луч света от своего фонарика, она видела только безобидные спутанные корни и ветки, ягоды, колючки и шишки, и кроличьи норы. Она поднималась все выше. Она уже начала задыхаться. Дава сказал ей, что ей надо научиться чувствовать, когда с ее телом все в порядке, когда ее вес соответствует ее росту, ее эмоциям, ее духу, научиться понимать себя для себя же. После перехода на диету из органической и полезной пищи она уже похудела на несколько фунтов, хотя так и не смогла отказаться от шоколадок и печенья, одно из которых сейчас нащупала в кармане, освободила от блестящей упаковки и жадно откусила. Доктор Дирбон сказала, что ни ей, ни кому-либо еще доподлинно неизвестно, усугубляет ли шоколад проблемы с кожей или нет, но все же предложила Дебби постепенно сокращать его потребление. Ну, она сократила. Немножечко.

Неумолимо светало. Она почти дошла до вершины Холма, где в огромный круг выстроились древние дубы, ориентиры для всего Лаффертона. Их голые ветви слегка соприкасались друг с другом, издавая тихий шелест, и легкий ветер растрепал волосы Дебби. Тут была каменная скамейка – просто одна плоская глыба, положенная сверху на две другие, – и она села на нее и посмотрела на восток, на светлеющее небо, которое теперь окрасилось ярко-розовым по тонкой кромке, где соприкасалось с темной землей. Она испытала абсолютную, будоражащую уверенность в том, что это действительно было ее особенное время, когда она пребывала в предельном созвучии с силами природы, со Вселенной, с естественным миром, с гармонией сфер… с вещами, которые она не могла до конца понять, но, как она теперь полагала, могла почувствовать. В рассветах она всегда сможет черпать силу и утешение, в это время она будет обновлять свои энергии и планировать будущее, доверившись направляющей руке света. Она могла слышать голос Давы, который все продолжал и продолжал тихо звучать у нее в ушах, когда она ложилась на диван, словно текущий поток, никогда не останавливающийся, никогда не меняющий свой ритм.

Свет разлился по небу, наползая на темноту и растворяя ее, а затем макушка солнца и красно-розовое зарево стали постепенно подниматься из-за края земли. Дебби задержала дыхание. Где-то прямо над ней начала петь птица, хотя она не имела ни малейшего понятия, кто это. Она знала, что позже, весной, тут будет петь целый хор птиц, и люди будут подниматься сюда, только чтобы их послушать. Она не была уверена, что ей это понравится. Она хотела, чтобы это место, в это время, существовало только для нее.

Где-то на нижних склонах, очень далеко, она услышала свист. Теперь она могла ясно различить собор, его каменные стены, тронутые восходящим солнцем. Это было потрясающе. Мир создавался заново на ее глазах, как будто он был мертв, а теперь возвращался к жизни, или как будто невидимый художник писал картину, а она за этим наблюдала.

Она достала карточки и прочитала их, а потом зачитала фразы вслух, хотя и тихо, потому что чувствовала себя немного глупо.

– Мое время, – сказала она радостно, – это мое время.

Сэнди, наверное, уже встала и плетется в ванную в своей яркой и свежей лимонно-желтой ночной рубашке, чтобы начать сражение с их капризным горячим краном и принять душ. Начинался обычный день. «Для обычных людей», – внезапно для самой себя подумала Дебби, ведь она испытала неожиданное, странное чувство, что она – не обычная, не такая, как другие, как все эти люди в их маленьких домиках, квартирках, машинках или бунгало, как у ее соседей в Лаффертоне, что она другая, избранная, призванная для получения особого знания, способная на необычайные озарения. Она была не той прежней несчастной толстой Дебби Паркер с плохой кожей, она была избранницей Давы, на нее были возложены руки, и она преобразилась.

Ей хотелось петь.

А еще ей хотелось есть и в туалет. Солнце встало, ее особенное время кончилось. Она сунула фонарик обратно в карман и весело зашагала вниз по тропинке.

В самом низу, выйдя на широкую дорогу, она заметила знакомый белый фургон, стоявший к ней под каким-то странным углом. Ее сердце подпрыгнуло в груди. Она была уверена, совершенно уверена, что это был фургон мужчины, который тогда пришел ей на помощь, который уехал на нем и исчез, не как человек, а как ангел. Она остановилась.

Кто-то, как ей показалось, сидел на переднем сиденье сильно согнувшись, почти вываливаясь из открытой двери фургона. И совсем не двигался.

Либо этот человек так скрючился, чтобы починить что-нибудь рядом с педалями, а значит, его фургон сломался, либо ему стало плохо или он сильно поранился.

Она подошла ближе и протиснулась между кустами и открытой дверью фургона, пытаясь быстро сообразить, стоит ли ей бежать за помощью и кричать, и сможет ли она оказать первую помощь. То, что она должна помочь ему, было вне всяких сомнений, ведь он помог ей. Он пришел спасти ее, и убедился, что она вне опасности, а сейчас она видит его в таком положении.

Она наконец отодвинула ветки кустарника и оказалась прямо рядом с его ногами, потому что он полулежал на переднем сиденье фургона; но потом он резко дернулся и мгновенно откинулся на спинку одним быстрым и мощным движением. Значит, беда была с фургоном, а не с ним. Она почувствовала огромное облегчение, осознав, что до ужаса боялась того, что могла там обнаружить, – кровь или, например, его самого, умершего от сердечного приступа.

Он выпрыгнул из фургона, встал и посмотрел прямо на нее, улыбаясь. Это был он.

– Здравствуй, Дебби, – сказал он.

У нее не было ни единого шанса, он застал ее врасплох и вывел из равновесия, как и рассчитывал. Вот она стоит, разволновавшись и готовясь заговорить, а через секунду он берет ее в неожиданный сильный захват. Он откидывает ей голову назад, сворачивая шею, и поднимает над землей одним отточенным, уверенным движением. На мгновение Дебби испытала удивление, на мгновение – невыносимую боль, а потом небо превратилось в черную воронку с пылающими звездами, а ее тело стало подниматься и опускаться, подниматься и опускаться. Вся она стала болью, и двигалась она в темноту. Единственное, чего она не испытала, чего у нее не было шанса испытать перед тем, как все закончилось, был страх.

Три минуты спустя ее тело охлаждалось в морозильной камере фургона, который медленно и размеренно уехал прочь, свернул с дороги и выехал на главную улицу.

Бизнес-парк «Уиппл-Драйв» на окраине Лаффертона был выстроен год назад и состоял из спроектированных лучшими архитекторами и разнесенных в пространстве кварталов разного назначения, включая блоки с полностью оборудованными офисами в двухэтажных зданиях, более компактные территории складских помещений и крытых гаражей. Здесь был приятный ландшафт с пологими склонами, покрытыми газоном, и молодыми, недавно высаженными рябинами.

Белый фургон проехал по еще пустой в этот час дороге для служебного транспорта и повернул направо в ее дальнем конце, к рабочему кварталу, который примыкал к забору по периметру парка и даже выходил за его пределы, занимая пустое пространство рядом с главной железной дорогой. Последний квартал был самым большим, и туда организовали отдельный въезд. Здесь располагался один небольшой офис, а за ним – огромное крытое хранилище, к которому и подъехал фургон. Его двери открылись, как и двери хранилища, из которых выехали длинные стальные рельсы, куда был погружен холодильник с телом Дебби Паркер и отправлен внутрь. А потом двери закрылись и вновь были заперты на двойной замок, а фургон поехал в гараж.

Отсюда в хранилище вела внутренняя дверь.

В офисе, на двери которого висела табличка «Европейские представительства Флетчер», он включил верхний флуоресцентный свет и кофеварку.

Пока готовился кофе, он снял куртку и обувь, открыл стальной шкафчик и достал оттуда зеленый комплект рабочей одежды и пару резиновых сапог. Кремовые жалюзи всегда были опущены, скрывая офис и всех, кто в нем находился, от взглядов снаружи, хотя там редко кто-то появлялся.

Он спокойно уселся за стол, попивая горячую арабику. Было десять минут восьмого. У него был час, чтобы сделать кое-какие приготовления, а потом, до того, как ему необходимо будет покинуть хранилище на целый день, – работу, которой ему не терпелось заняться. Отчасти именно поэтому он каждый раз проводил ритуал варки кофе – чтобы стряхнуть с себя острое возбуждение, а также чтобы успокоиться после опасных моментов на дороге у подножия Холма. Здесь он чувствовал себя в безопасности, здесь он был на своей собственной территории, где действовали его правила. Там же могло пойти не по плану что угодно и в любую секунду; впрочем, это редко случалось, хотя с молодым велосипедистом пришлось непросто, он был сильным и проворным. Он заставил его попотеть.

С толстой девчонкой было легко, она оказалась доверчивой и дружелюбной, и он застал ее врасплох. В этот раз он все тщательно спланировал, ничто не оставил на волю случая, и все прошло как по нотам. Он был горд собой. Но он никогда не станет настолько безрассудным, чтобы подумать, что теперь ему все будет даваться так легко, что он не сможет совершить ошибку. Гордость всегда предшествует фатальному падению. Он не может позволить этому случиться.

Потому что он не закончил, еще нет.

Он отпер боковой ящик металлического стола и достал папку. Внутри нее лежал листок с напечатанным текстом. Он зачитал его, просто ради удовольствия.

Молодой мужчина, 18–30

Взрослый мужчина, 40–70

Пожилой мужчина, 70 плюс

Молодая женщина, 18–30

Женщина средних лет, 40–60

Пожилая женщина, 60 плюс

Он так и не добавил слово «собака». Собака не была частью плана, собака появилась под влиянием момента, потому что встреча с собакой заставила вновь закипеть в нем жестокую ревность, и все из-за воспоминания о той собаке, ее собаке, ненавистной собаке. Она выглядела точно так же: та же порода, размер, цвет, все точно такое же. Собака, казалось, была клоном той собаки. Он забрал собаку, не успев осознать что делает.

С собакой было покончено.

Рядом с двумя пунктами, напечатанными на листе, были проставлены красные галочки, и теперь он взял ту же ручку из ящичка, и на секунду ее кончик застыл над пунктом «Молодая женщина, 18–30». Он снова почувствовал прикосновение к ее толстой шее, когда его руки сомкнулись на ней и свернули. Она не издала ни одного звука, только утробное захлебывающееся бульканье.

Он опустил кончик ручки на бумагу и сделал жирную отметку, сначала проведя короткую линию вниз, а потом длинную – наверх.

Три галочки. Шесть пунктов.

Он сомневался, что шести хватит. Но торопиться было некуда, и потом, поиски подходящего кандидата могли занять месяцы. Вряд ли ему снова так повезет и все случится так скоро, все-таки именно отбор и планирование были самыми важными элементами, которые помогали не совершать ошибок.

Маленькие часы на столе показывали семь тридцать. Он положил листок обратно в папку и запер ящик, а потом прошел через внутреннюю дверь офиса в хранилище. Он включил верхний свет, и в мгновение ока это место осветилось точно так же, как были освещены все кабинеты патологоанатомов, которые он видел в своей жизни. В одном углу стояла стальная раковина, а в прорезиненном полу был проделан слив, уходящий в основную канализацию. У противоположной стены ящики, напоминавшие огромные стеллажи для документов, мерцали зеленовато-серым светом. Рядом с ними стоял металлический стол. Он выкатил его на середину комнаты, под самый свет и прямо к сливу, и сорвал с него простыню. Металлическую тележку с резиновыми колесиками он расположил рядом, сбоку к ней с помощью болтов и крючков был прикреплен выдвижной ящичек. Ящичек располагался под таким углом, чтобы было видно, как разложены все инструменты, и все это выглядело как на картинке, которая радует глаз своей симметрией и упорядоченностью.

Он сделал шаг назад, проверяя, все ли на своих местах.

Удовлетворившись, он подошел к тому месту, где на стальных рельсах стоял квадратный ящик, и начал поднимать его с помощью рычага до того момента, пока он не сравнялся со столом.

Тело Дебби Паркер уже было холодным на ощупь. Острые хирургические ножницы разрезали ее флисовую куртку, брюки, джемпер и нижнее белье, и все это было выброшено в большой мусорный пакет – с этим он разберется позже. Ее наручные часы, ключи от дома и фонарик размером с кредитку были помещены в отдельную коробочку. В одном из ее карманов было три карточки. Он несколько секунд изучал, что там было написано, счел нью-эйджерскую ерунду малоинтересной и кинул карточки в мусорный мешок, на кучу одежды.

Потом он встал рядом с металлическим столом, вглядываясь в заплывшее голое тело девушки, в ее лицо в рытвинах и обсыпанные акне плечи. Он ничего не чувствовал. Это было правильно. При посмертном обследовании патологоанатом не чувствует ничего, никаких эмоций, ни скорби, ни сочувствия, только любопытство и интеллектуальный и профессиональный интерес. Первичные удовольствия, которые сопровождали охоту, засаду и убийство, были позади. Остальные еще предстояли, и они были другими, более стерильными, холодными и более медленными. Те были неуловимыми, быстрыми и пугающими. У него росло давление, его сердце колотилось в груди, он потел. Он шел на головокружительный риск. Сейчас он был уверен, что никакого риска не было, потому что все планировалось долго и как следует, да и практика помогала.

Он медленно прохаживался вокруг стола, глядя на тело, и в какой-то момент начал надиктовывать, как делали все патологоанатомы, отмечая каждую особенность тела, лежащего на столе под его пытливым взглядом, тихо и профессионально, тем самым тоном, которым он так восхищался, когда слышал, и который пытался имитировать сам нескончаемое количество раз. Теперь он гордился своей собственной экспертизой и был уверен, что, возьми он сейчас любого из них, лучшего из лучших, сможет доказать ему, что ублюдки ошибались. У них была власть уничтожить его, осудить его как недостойного вступить в их ряды, но теперь он был сам по себе.

Когда он был готов, он взялся за скальпель. У него было совсем мало времени, но он не мог ждать, и сегодня вечером он сможет вернуться и провести столько времени, сколько он только захочет, здесь, в центре своего мироздания, профессионально разбирая Молодую женщину, 18–30, на части. С того момента, как он схватил ее за шею, Дебби Паркер перестала существовать как человеческое существо с личностью, именем и с жизнью. Вот почему он мог бесстрастно проводить над ней любые операции. Они все могли. Это была их работа. Она была образцом, представителем своего пола и возраста, не больше.

Он нагнулся и сделал первый тонкий надрез.

Двадцать один

Кэт Дирбон удалось сохранить одну комнату в доме свободной от тирании детей и собак. В результате ее прозвали Гостиной для Умников и именно здесь, на двух диванах и в глубоких креслах, обитых светлой кожей, они и расположились. Обед был съеден, и с собой они взяли только по бокалу вина. Еще на низком стеклянном столике стояли чашки с блюдцами и чайник чая. Кэт нечасто имела возможность организовывать встречи дома, но были каникулы, и Мэриэл Серрэйлер взяла Сэма и Ханну в Лондон с ночевкой, чтобы успеть сходить куда только можно, включая колесо обозрения, планетарий и «Хард Рок Кафе». У Кэт появилась возможность приготовить приличную еду, привести дом и себя в презентабельный вид и подготовить некоторые материалы, которые сейчас лежали перед ней в распечатанном виде.

Помимо нее в комнате со своими бокалами и кофе расположились Крис, остеопат Ник Гайдн, иглотерапевт Эйдан Шарп и Джеральд Тейт, старший терапевт в клинике из другой части Лаффертона, которого одинаково уважали оба супруга Дирбон. Он был представителем старшего поколения, но при этом человеком передовых взглядов и широкого кругозора.

За обедом беседы велись на медицинские темы, но в основном в общем ключе. Сейчас разговор должен был стать более конкретным.

Кэт поставила свой бокал.

– Это была моя инициатива – собрать эту неформальную встречу умов, но, разумеется, она совершенно неофициальная, и я не выступаю здесь в качестве какого-то председателя. Мы все здесь в равных правах и можем высказываться в том ключе, который кажется уместным. Так, хорошо. Я и Крис крайне озабочены в связи с возросшим за последние месяцы количеством… я не знаю, какое слово для вас предпочтительнее – народных лекарей, представителей нетрадиционной медицины – в нашей профессии. Можно было бы использовать слова «мошенники» и «шарлатаны» по отношению к некоторым из них – могу поспорить, вы бы здесь со мной согласились. Вы знаете, что довольно крупное сообщество людей пустило корни в Старли-Тор из-за его исторически сложившейся сомнительной репутации древнейшего места силы – опять же, сами выберете подходящее слово – колдунов, друидов, целителей, энергий… Множество путешественников, увлекающихся нью-эйдж, приезжают туда весной, и из-за этого большое количество обычных кафе и магазинов переехало в Старли. Все это не имеет значения, все они по преимуществу безобидны. Там покуривают травку – впрочем, это удивительно, но мой брат-полицейский говорит, что там гораздо меньше проблем с наркотиками, чем в Лаффертоне и уж тем более в Бевхэме. Нет. Дело не в наркотиках. Что привлекло наше особое внимание и стало причиной беспокойства – это врачи-мошенники. В лучшем случае они сдирают кучу денег с доверчивых людей, которые редко могут себе это позволить, но даже это имеет мало отношения к нам. Но некоторые из этих так называемых врачей совсем не безобидны. Вы должны понимать, что ни я, ни Крис, ни большинство терапевтов в Лаффертоне не имеют ничего против альтернативной терапии, которую осуществляют опытные, квалифицированные специалисты и эффективность которой клинически доказана. Именно поэтому мы позвали вас, Эйдан, Ник… Я посылала пациентов с больной спиной к Нику, я посылала их и к Эйдану, потому что знаю, что пациенты с некоторыми недомоганиями хорошо реагируют на акупунктуру. Но вы двое отлично знаете, что вы делаете, и следуете главному принципу всех настоящих врачей: «Не навреди».

Эйдан Шарп прочистил горло.

– Спасибо, Кэт – извини, что прерываю, я благодарен за все твои слова и, я уверен, Ник тоже. Мы действительно опытные и квалифицированные специалисты, на что ты совершенно справедливо указала, но боюсь, что у меня возникло ощущение, будто мы добровольно пришли выслушивать враждебную критику в свой адрес.

У него была удивительно конкретная и формальная манера речи. Вероятно, это было связано с тем, что он четко работает с конкретными проблемами – вот о чем подумала Кэт. Она говорила с Эйданом Шарпом о классическом китайском искусстве иглоукалывания и удивлялась, как в нем сочетается четко изложенная медицинская система картирования человеческого тела и того, что с ним может быть не так, с необходимостью интуитивной, практически творческой способности ставить диагноз. Она не притворялась, что понимает или принимает теорию, которая стояла за всем этим, – это противоречило слишком многому, чему ее учили, – но она уважала акупунктуру за долгую и славную историю, а еще за то, что она часто работала.

Ник Гайдн, растянувшийся на краю одного из диванов, был широкоплечим регбистом с огромными руками, и в своей практике он мог работать с человеческим телом очень интенсивно, если необходимо, с применением недюжинной силы, в противоположность методу Шарпа, к которому, как казалось Кэт, он испытывал определенную антипатию. Ну, они были на противоположных концах спектра и по человеческим, и по профессиональным качествам. На Нике была чистая, но поношенная толстовка с крупной надписью «Гиннесс полезен для вас» и вельветовые штаны; на Эйдане был костюм с иголочки и галстук-бабочка в огурец. У Ника была кудрявая шевелюра, которая давно нуждалась в стрижке, а Эйдан был аккуратно причесан; лицо Ника было свежим, грубым и небритым, а Эйдан носил козлиную бородку. Кэт любила и уважала их обоих. Было здорово, что они могли друг друга дополнять.

– А почему эта тема всплыла именно сейчас? Старли был прибежищем для хиппи и последователей нью-эйдж долгие годы, – сказал Ник. – Они совсем не мешают мне работать – мое расписание забито под завязку.

Эйдан Шарп кивнул в его сторону в знак согласия.

– Две вещи, которые произошли по факту. Во-первых, меня экстренно вызвали к девушке, которая консультировалась у одного из этих целителей по поводу своего акне. Он дал ей какие-то травяные пилюли и мазь с омерзительным запахом. У нее была серьезная аллергическая реакция на что-то из этого, или и на то и на другое, и ее соседке пришлось меня вызвать. Все кончилось хорошо, но я отправила эту дрянь на анализы к своему приятелю в хорошую лабораторию. Таблетки оказались ерундой – в основном сухая петрушка, но вот в мази оказалось несколько компонентов, которые я не стала бы держать даже близко с чьей-либо кожей.

– Бог ты мой, кто выдал ей все это?! – Джеральд Тейт выглядел по-настоящему взбешенным. – Вот почему сейчас разрабатывают закон о препаратах, не входящих в официальный реестр, – чертовы спекулянты торгуют опасными веществами!

– Но предписания Евросоюза предлагают выплеснуть воду вместе с младенцем, – вставил Эйдан, – потому что, если они вступят в силу, люди лишатся возможности покупать некоторые очень полезные добавки.

– Я бы предпочел это, чем очевидный вред.

– Проблема в том, что люди типа этого лекаря из Старли никогда не будут следовать никаким предписаниям.

– В любом случае, кто этот человек? Мы его знаем?

– Его славят под именем Дава.

– Дава – как? – спросил Ник.

– О, он не опускается до такой банальщины, как фамилия. Просто Дава.

Ник презрительной фыркнул.

– Но это еще не самое худшее. – Кэт взглянула на свои записи. – В Старли начал практиковать хилер.

Джеральд Тейт обвел взглядом остальных.

– Это для меня что-то новенькое. Кто, ради всего святого, такой «хилер»?

– Могу я тут вмешаться? – Эйдан поднял руку и поправил узел своей бабочки, которая не сдвинулась ни на миллиметр. О, Кэт много знала о бабочках. Мало того, что они жутко претенциозные, при виде их сразу вспоминаются некоторые особо скользкие гинекологи.

– Так получилось, что я кое-что знаю о хилерах. Хотя, признаюсь, я и понятия не имел, что мы были осчастливлены появлением одного из них в наших краях, и сразу соглашусь, что это совершенно чудовищный факт. Это категорически чуждая нам практика, и, разумеется, это форма обмана, причем довольно ловкого, но любой, кто когда-либо разоблачал иллюзиониста или знает что-нибудь о фокусах, сможет объяснить вам, как это работает. Их добычей обычно становятся бедные и легковерные люди, и охотятся они в основном за теми, у кого не осталось другой надежды. Но, конечно, им необходимо демонстрировать какое-то количество успешных результатов, в противном случае у них быстро закончились бы клиенты, и поэтому у них есть сообщники.

– Как и у любого хорошего иллюзиониста, – сказал Крис. – Девушка, которая помогает с тем, чтобы ее разрезали надвое, или подсадной зритель, который вызывается добровольцем и выбирает карту с якобы завязанными глазами.

– Именно. Сообщники выступают в качестве пациентов с самыми разнообразными проблемами, от открытого перелома ноги до опухоли кишечника. Они приходят с историями болезни, с письмами от несуществующих врачей и так далее, и, конечно же, они излечиваются и громко кричат о том, что с ними случилось чудо, узрите! – так и формируется очередь…

– Боже мой, на что только люди готовы пойти, лишь бы вытрясти из других деньги, – сказал Джеральд. – Неужели мы ничему не научили почтенную английскую публику за несколько веков существования классической медицины?

– Вы поразитесь, – сказал Эйдан, – если узнаете, сколько людей приходят ко мне, вместо того чтобы направиться прямиком к своему лечащему врачу, куда, спешу заметить, я их сразу отправляю. Но если бы я не был так скрупулезен, я бы мог нанести огромный вред и сколотить целое состояние на обмане. Люди хотят верить. Они хотят верить, что иглотерапевт способен вылечить врожденную слепоту, и синдром Дауна, и косолапость, и даже обратить вспять процесс старения. Не стоит думать, что я излечиваю и половину из тех, кто ко мне приходит. Полагаю, то же можно сказать и о Нике.

– В меньшей степени, – ответил Ник Гайдн. – Остеопаты ассоциируются скорее с обычными врачами – нас воспринимают как кого-то типа физиотерапевтов. Но у меня было много клиентов, которые приходили со сломанными лодыжками и однажды даже со сломанной шеей, в надежде, что я смогу помочь им быстрее и эффективнее, чем скорая помощь.

– Мне бы все-таки хотелось узнать побольше про этих хилеров, – вмешался Джеральд Тейт.

Кэт внимательно прослушала лекцию, которую Эйдан Шарп прочел им про эту практику. «Хирург» – хоть он и прибегал только к ловкости рук – действительно прикасался к телам клиентов и манипулировал ими, ощупывал их большим пальцем или палкой с закругленным концом, которую держал в ладонях, оставляя следы и синяки, но не порезы, а потом делал вид, что извлекает какие-то ткани из тела.

– И ты хочешь сказать нам, Кэт, что это происходит в каких-то десяти милях отсюда? Нам надо что-то с этим делать.

– Именно поэтому я и хотела, чтобы мы встретились. Идея в том, Джеральд, чтобы продемонстрировать, что мы, представители классической медицины, одобряем некоторые эффективные альтернативные методики, как у Эйдана и Ника. Тогда, может, люди начнут отсеивать тех, кто не имеет такой санкции?

– А полиция не может ничего сделать? Ты не можешь попросить своего брата?

– На самом деле я уже пыталась сделать это на прошлой неделе, но полиция Лаффертона сейчас по уши завязла в операции по наркотикам, и мне не удалось поговорить с ним, но я еще планирую поднять эту тему.

– Хорошо.

– Как бы то ни было, я считаю, что это замечательно, что мы вот так собрались, и я хочу поблагодарить вас, – подчеркнул Эйдан в своей характерной манере, – прежде всего, разумеется, за ваше гостеприимство, но также и за жест доверия, который вы продемонстрировали по отношению к Нику и ко мне… это очень ценно.

– Поддерживаю, – сказал Ник и при этом состроил Кэт гримасу, когда Эйдан отвернулся.

Эйдан протянул свою чашку с просьбой подлить ему еще кофе.

– Это тревожный звоночек для всех нас, если можно так выразиться.

– Слушайте! – Ник выпрямился и убрал с прохода свои длинные ноги. – Все мы знаем, что вокруг полно психопатов, и некоторые из них могут даже представлять опасность, но я сомневаюсь, что у кого-то из нас есть такая власть, чтобы выкинуть их из города. Мы здесь должны быть очень осторожны. Я думаю, нужно кристально прояснить все юридические аспекты, прежде чем что-то предпринимать.

– Согласен, – твердо произнес Крис Дирбон, – и я тут сильнее всех настроен против всей этой вспомогательной медицины и прочего. Мы не можем строить из себя богов, как бы нам этого ни хотелось.

Несколько минут все спорили. Кэт была расстроена. Она рассчитывала, что консенсус будет достигнут практически сразу и они тут же перейдут к составлению плана боя, но это не сработало. Но тут инициативу перехватил Эйдан.

– Мы ходим кругами, – сказал он. – Я думаю, мы должны четко определить, чего мы хотим достичь и что представляется наиболее важным, а все остальное пока отбросить. В первую очередь, насколько я тебя понял, Кэт, ты хочешь создать некую группу или коалицию, состоящую из нас и, может быть, других заинтересованных врачей общей практики и квалифицированных специалистов по вспомогательной медицине, чтобы вам, докторам, было проще определять, к кому из нас вы можете со спокойным сердцем отправлять своих пациентов, если они об этом попросят, а к кому – нет.

– Ну, более или менее верно, да.

– Но, во-вторых, тебе бы хотелось устранить тех, кто может быть реально опасен. Надувательство повсюду, но люди всегда были и будут открыты по отношению к нему, так что, получается, выбор остается только за ними: и астрология – это надувательство, и лечение кристаллами – это надувательство.

– Свечи в ушах у детей.

– Иридодиагностика[10].

– Рефлексология.

– Нет, это серьезная наука, – вставил Ник Гайдн.

Кэт подняла руку:

– Пожалуйста, продолжай, Эйдан.

– Спасибо. Что нас действительно должно волновать, как мне кажется, так это те люди, которые выдают лекарства, и те, кто может причинить реальный физический вред, – твои хилеры.

– Мне хотелось бы еще добавить, что больше всего вреда наносят те, кто из-за недостатка знаний может не заметить что-то очень серьезное в состоянии пациента. Они приносят вред по умолчанию.

– Может быть, разделим обязанности? Кэт, ты вроде бы собиралась спросить своего брата по поводу вмешательства полиции?

– Да, хорошо. И мы все можем начать делать заметки по поводу тех представителей нетрадиционной медицины, с которыми мы сталкиваемся.

– Может, придумать какую-нибудь симпатичную цветовую схему? Красный – для опасных, голубой – для тех, кто вроде ничего, зеленый – для тех, кого можно активно рекомендовать, – предложил Ник. – Чур я буду за зеленых.

– Важно то, кто будет за красных, – сказал Эйдан Шарп.

Запись

Конечно, я не рассказывал тебе. Как я мог тебе об этом рассказать? Только сейчас ты впервые об этом услышала. Мне удавалось скрывать это от тебя все эти годы, и я очень горд собой, потому что, если бы ты узнала, мне пришлось бы исчезнуть где-то на другом конце света, ведь, хотя это была и не моя вина, ты всегда винила во всем меня.

Я трудился с невероятным упорством, не спал ночи напролет, изучая предметы, которые давались мне с таким трудом, – нагромождения химический формул, фармакология, тропические болезни, – все, что мне казалось совсем неинтересным, но что мне необходимо было знать. Это все были просто средства достижения моей цели, и только мысль о том, что скоро все это закончится, придавала мне сил двигаться дальше. Я никуда не ходил, ни с кем не общался, и в конце концов люди перестали приглашать меня даже на кружку пива вечером. Они довольно быстро поняли, что им в любом случае будет отказано. Я был изгоем и зубрилой, они не могли понять меня и не очень-то пытались. В глубине души я был бы не против иметь пару друзей, людей, с которыми можно было бы поговорить, но мне претили шум и панибратство, которые царили в баре медицинской школы, грубый юмор, непристойные разговоры, а больше всего – шутки практикантов. Так что, когда я не занимался и не был в морге, я шел бегать. Я стал очень подтянутым, и мне нравилось это чувство силы и скорости, с которыми я преодолевал улицы и проселки, пересекал болота или пробегал много миль по пустынным пляжам. Бег. Хотелось бы мне и сейчас им заниматься. Я и сейчас довольно подтянутый и не забываю про свои полчаса тренировок по утрам и вечерам, но, с тех пор как я сломал ногу, я уже не мог бегать так быстро и далеко, так что я прекратил. Я предпочитаю делать что-то хорошо или не делать совсем.

Я работал. Иногда казалось, что я больше ничем и не занимался – только работал и бегал, бегал и работал, но на самом деле я был сконцентрирован на конечной цели.

Если бы я только не был таким нетерпеливым и не попытался ускорить ее приближение. Если бы я только не сделал одну-единственную ошибку и меня не обнаружили.

Я был по-настоящему ошарашен, когда совсем недавно узнал, что студенты-медики во многих учебных заведениях больше не вскрывают трупы, как и школьники, изучающие биологию по расширенной программе, больше не вскрывают рыбок, лягушек и так далее, как это делали мы. Компьютерные программы, виртуальная реальность, схемы, диаграммы и пластиковые модели заменяют вскрытия, и многие нынешние студенты-медики могут первый раз погрузить скальпель в настоящую плоть только в операционной.

Мы изучали свое ремесло как положено. Но тела, которые мы вскрывали в первые годы, имели слишком отдаленное сходство с живыми людьми или даже с недавно умершими. Они были высохшими и древними, законсервированными и какими-то ненастоящими, и хотя они выполняли свою функцию и были для меня достаточно интересными, мне хотелось большего, и когда я впервые зашел в кабинет патологоанатома, сразу понял – я нашел что искал. Я стал ходячим анекдотом для своих одногруппников, но старший медицинский персонал восхищался моей амбициозностью и серьезностью, и я это знал, они явно выделяли меня про себя как одного из своих, как будущего коллегу. Они видели слишком мало таких, чтобы позволить себе смотреть на меня с равнодушием. Студенты-медики, которые хотят стать патологоанатомами, – это редкость, даже в нашу эпоху красочных телевизионных шоу.

Это место стало для меня вторым домом. Ближе к концу я ходил на посмертные вскрытия каждый день, иногда по два раза.

Через какое-то время, разумеется, просто смотреть стало недостаточно, меня это уже не удовлетворяло. Я хотел начать делать работу сам, и мысль о том, что мне придется ждать еще несколько лет до тех пор, пока я стану достаточно квалифицированным и изучу еще множество других дисциплин, была для меня крайне мучительной. Однажды ночью я поднял взгляд от «Врожденных заболеваний глаз» и четко осознал, что мне надо делать. Это было так очевидно, что я даже не понял, почему эта мысль не пришла мне раньше, но, как только она мною овладела, я перешел от идеи к плану ее осуществления всего за пару минут. Я уселся с блокнотом, позабыв о глазах, и начал думать, и меня переполняло такое возбуждение, какое раньше мне было неведомо.

Двадцать два

Сэнди вышла из душа, завернувшись в длинное полотенце, когда радио на ее прикроватной тумбочке пропикало одиннадцать раз, сообщая об очередном выпуске новостей. Когда она услышала это, по ее лицу пробежала тень беспокойства. Дебби не предупредила, что собирается уходить, и даже не оставила записку, что было ей не свойственно, но она вроде как собиралась на одну из тех встреч, на которые она записалась в Старли, – встреч для чудиков, как их про себя называла Сэнди, хотя вслух ничего не говорила, радуясь, что ее подруга взбодрилась и приходит в себя, что она даже начала вести какое-то подобие социальной жизни. Но обычно встречи не длились допоздна – до сегодняшнего дня, Дебби всегда возвращалась домой к десяти, заваривала себе чашку своего отвратно пахнущего травяного чая и рассказывала Сэнди про всякие нью-эйджерские верования, чакры, ауры и бог знает что еще. Сэнди всегда слушала и с интересом задавала вопросы, и она вынуждена была признать, что Дебби выглядела лучше, гораздо лучше: ее кожа стала чище, хотя это почти что наверняка из-за антибиотиков доктора Дирбон, ее глаза были ясными, а волосы, которые она удачно подстригла, укоротив до модной нынче длины, больше не висели и не засаливались, а еще она определенно скинула вес. Сложно критиковать что-то, что приносит такую очевидную пользу.

Сэнди достала свой маникюрный набор и мешочек с лаками, отнесла их в гостиную и стала смотреть старые серии «Друзей», попутно удаляя с ногтей «Розовый пион» и заменяя его на «Сахарную глазурь». «Друзья» в этот раз были страшно смешными, и под них она расслабилась. «Вот и Дебби придет посмотрит», – подумала Сэнди, когда серия закончилась. Было уже пять минут первого. Сэнди начала расхаживать по квартире, вскипятила воду и сделала себе кружку чая, о котором забыла и оставила остывать, включала радио и снова его выключала. Один раз она даже вышла на улицу. Там было пусто и тихо, горело совсем мало окон – всем, кто здесь жил, на следующее утро надо было рано вставать на работу. Сэнди подождала несколько минут. Ночь была прекрасная – теплая и сухая. Дебби появится с минуты на минуту, быстро вышагивая по улице, или даже на такси, потому что последний автобус уже давно ушел. Черная кошка пробежала через дорогу и скрылась в кустах. Из-за дальнего поворота появилась машина, но это было не такси, и она просто быстро проехала мимо и исчезла.

Без десяти час Сэнди уселась рядом с телефоном. Она снова оделась, подумав с тревогой, что ей еще придется выйти – что Дебби могла попасть в аварию и что она будет нужна ей в больнице. Она подняла трубку, но сразу положила ее на место, потому что ей показалось, что она услышала шум двигателя. Она посмотрела на улицу из-за занавески в гостиной и увидела машину, которая развернулась на противоположной стороне улицы и потушила фары.

Полвторого. Она пошла в комнату Дебби и стала искать книжку, куда та записывала адреса и телефонные номера. Может, там была запись по поводу встречи. А потом она увидела, что на спинке стула висит сумка Дебби. Сэнди уставилась на нее. Куда бы она ни пошла, она взяла бы с собой свою огромную коричневую сумку. Она поколебалась, но потом расстегнула ее и посмотрела внутрь. Бумажник, помада, расческа, салфетки, блокнот, брошюра по медитации, какие-то скрепки… обычная мелочевка. Не было ключей от дома и ингалятора, который ей выписала доктор Дирбон после приступа астмы и который велела всегда носить с собой.

Сэнди была в растерянности. Дебби никак не могла пойти на встречу или на вечеринку к своим новым друзьям из Старли без сумки. Она вернулась к телефону. Было без двадцати два.

Патрульная машина была у ее дверей через пять минут, и из нее вышел веселый пожилой мужчина и молодая женщина, которую, как показалось Сэнди, ее история совсем не впечатлила. Они отказались от чая, сели на кухне и стали задавать свои обычные вопросы.

– Я бы посмотрела ее комнату, если вы мне позволите, – сказала молодая женщина-констебль. Она назвалась Луизой Тиллер.

Сэнди отвела ее в комнату Дебби.

– Боюсь, вы здесь ничего не найдете, – сказала она.

– Давайте это уже я буду решать.

– Но здесь ее сумка, и она никогда бы не оставила ее дома, если бы собиралась провести где-то вечер.

– Ну, она могла взять другую. Обычно у людей больше чем одна сумка.

– Нет, – сказала Сэнди, – у нее на самом деле нет.

– Как давно вы двое вместе?

– В смысле, соседки? Около года.

– Соседки и все, да?

Сэнди вспыхнула. Ей все больше и больше не нравилась констебль Луиза Тиллер.

– Да, и все.

– Хорошо. Вот эта сумка?

– Да.

Констебль подняла ее, отнесла к кровати и вывалила из нее все содержимое, беспорядочно рассыпавшееся перед ней. Затем она начала рассматривать все по очереди, взяла блокнот и пролистала несколько страниц.

– Я так полагаю, что вы уже позвонили всем этим людям, чтобы выяснить, не с ними ли она?

– Ну… нет… она бы не ушла куда-то на весь вечер без сумки.

Констебль Тиллер вздохнула и быстро вышла из комнаты, оставив вещи разбросанными на кровати Дебби. Сэнди последовала за ней.

– Здесь ничего, Дейв.

Он поднялся.

– Послушайте, мисс Марш, я думаю, скоро выяснится, что ваша подруга просто пошла погулять, припозднилась и осталась у кого-нибудь на ночь.

– Она бы никогда так не сделала. Не сказав мне. Не позвонив. И она никак не оставила бы дома свою сумку.

– Но так она и поступила, разве нет?

Констебль Дейв Граймс нахмурился. Его собственная жена, казалось, буквально срасталась в области бедра с той сумкой, которая оказывалась у нее в фаворе, – в ней была вся ее жизнь.

– Значит, она осталась у какого-нибудь парня, которого подцепила в пабе, – сказала женщина скучающим тоном.

– Нет.

– Почему вы так уверены?

– Дебби не такая.

– Какая?

– Дебби не ходит в пабы и не… слушайте, я знаю ее, я живу с ней, мы с ней дружим с начальной школы. Просто это совсем на нее не похоже. Она… у нее недавно была депрессия, но сейчас ей уже гораздо лучше и…

– Все хорошо, я понимаю, что вы пытаетесь нам сказать, – сказал ей полицейский ласково, – нетипичное поведение. Некоторые люди гуляют ночами напролет, где им только заблагорассудится, и никому даже в голову не приходит сообщать об их пропаже до тех пор, пока не пройдет несколько недель. А другим людям в голову не приходит так себя вести – они звонят, или оставляют сообщения, или просто никуда не ходят.

– Но если имеют место психические проблемы, то все предстает в несколько ином свете, не так ли?

Сэнди перевела взгляд на констебля Луизу Тиллер. Слова застряли у нее в горле, настолько она была зла и обижена.

– Что вы имеете в виду?

– Случаи депрессии.

– Ладно, Луиза. На самом деле сейчас мы не можем ничего для вас сделать, мисс Марш, и я уверен, что ваша подруга вернется домой уже утром. Если к этому времени от нее не будет никаких вестей, сообщите нам об этом, и мы сможем дать этому делу ход.

Констебль Тиллер уже успела выйти за дверь. Мужчина потянулся за своей каской.

– Это будет непросто, но попробуйте поспать. Вы поступили абсолютно верно, позвонив нам.

Сэнди была искренне ему благодарна, а женщина-констебль была просто самодовольной коровой. Но, несмотря ни на что, беспокоиться она меньше не стала. Дебби было лучше, гораздо лучше. Но депрессия – это такая странная вещь, и она могла внезапно снова накатить на Дебби, никак не проявившись, и из-за этого она могла…

– Прекрати, – сказала она себе. – Прекрати немедленно.

Она налила себе немного выпить, наполнила грелку и отправилась в кровать вместе с романчиком Мейв Бинчи[11], который купила днем. Может быть, чтение поможет ей заснуть.

В половине четвертого ее наконец сморил сон, а в шесть она снова проснулась. Она выскочила из постели и сразу пошла в комнату Дебби. Она была пуста, и там все было точно так, как они оставили ночью. В остальной квартире тоже оказалось пусто. Сэнди уселась за кухонный стол и посмотрела на квадрат жемчужно-серого неба над крышей дома по соседству. Она чувствовала себя разбитой и усталой, а ее мышцы болели после такого беспокойного сна. Но было что-то еще, что она сначала даже не распознала, что-то типа боли в груди. А потом она поняла, что это был страх. Она боялась за Дебби. Какие бы дежурные реплики ни отпускала констебль Луиза Тиллер по поводу того, что она осталась на ночь у друзей, Сэнди знала, что она этого не делала, никогда в жизни бы так не сделала. Но что она сделала? Куда она пошла? Почему не вернулась домой?

Она пошла в гостиную и проверила, работал ли домашний телефон, а потом нашла свой мобильник и проверила его. Потом она позвонила в скорую помощь Бевхэмской центральной. К ним не поступало никого похожего на Дебби. Потом она позвонила на работу, чтобы предупредить, что не придет. После этого она приняла душ, оделась, обожгла себе рот слишком горячей кружкой чая и направилась в полицейский участок Лаффертона.

Констебль Нейтан Коутс выудил из общей текучки дело о пропавшей девушке. Когда Фрея пришла на работу, его копия лежала у нее на столе.

– Что думаете, сержант? – спросил он.

Она изучила детали.

– Больницы?

– Ничего.

– Хм.

Фрея вышла, чтобы взять свой первый кофе за сегодня. Фигурировало словосочетание «психические расстройства», что делало это все похожим на обычную историю девочки в депрессии, которая сбежала в сильно угнетенном состоянии и скоро найдется – хорошо, если живая, но вполне возможно, что мертвая, если она была склонна к суициду. Она встала посреди коридора, отхлебывая из пластикового стаканчика. Это был наиболее вероятный сценарий, но… что-то здесь было, что-то не то; Фрея никогда не доверяла коллегам, которые говорили о каком-то чутье на дела, но иногда она сама была вынуждена признать, что и ее посещают такие предчувствия. И сейчас это было оно. Это был один из отчетов о пропавшем без вести, который она не хотела бы видеть пылящимся в дальнем углу.

Нейтан вышел из распашных дверей за ее спиной.

– Сержант, соседка ждет внизу. Пришла только что сказать, что вестей нет.

Если бы это не было одним из даже отдаленно невеселых дел, Фрея улыбнулась бы из-за выражения неподдельного рвения на его лице. Он зацепился за дело Анджелы Рэндалл, и вот появилось что-то новое, что, возможно, имело к нему отношение. Нейтан чувствовал, что сейчас требуется действие, и после слишком долгого копания в компьютере именно действия ему и не хватало. Фрея бросила пустой стаканчик в корзину и пошла вниз по лестнице. По большому счету, она чувствовала себя так же.

Еще до того как их разговор с Сэнди закончился, она была полностью удовлетворена – сходство между делами было налицо. Соседка пропавшей девушки была совершенно белая и с трудом могла связать два слова от волнения, так что Фрее пришлось использовать все свои профессиональные навыки, чтобы успокоить ее и выяснить подробности. Первое, о чем она спросила, было психическое состояние Дебби Паркер, и подруга сразу же яростно бросилась на ее защиту:

– Слушайте, у нее была небольшая депрессия. Она потеряла работу, и у нее… у нее была очень низкая самооценка… у нее небольшие проблемы с лишним весом и… Слушайте, я не хочу быть предательницей, я не критикую ее, вы должны это понимать, она моя лучшая подруга, и я чувствую себя ответственной за нее.

– Именно поэтому вы должны рассказать мне все, Сэнди. И конечно же, вы не предательница. Вы хотите, чтобы ее нашли как можно скорее, и мы все для этого сделаем, но вы не должны ни о чем умалчивать из-за ложного чувства долга.

– Да, понимаю. Ну, проблемы не небольшие, она очень полная. И все стало еще хуже после того, как она лишилась работы и впала в депрессию, а еще у нее было сильное акне. Но, знаете, она только начала со всем этим справляться, она начала ходить к какому-то целителю из Старли, и он предложил ей очень хороший режим питания – не какую-то изнуряющую диету для похудания, а совершенно безопасную, просто очень здравые ограничения в еде.

– У вас есть имя и адрес этого лекаря?

– Ну… только имя. Он называет себя Дава.

– Дава?

– Дебби никогда не упоминала его фамилию. Я говорила ей, что ей стоит быть осторожнее, но потом решила, что он безобиден… ну, не считая того, что он дал ей те препараты.

Фрея резко подняла голову.

– Препараты?

Сэнди рассказала ей об аллергической реакции Дебби.

– Они все еще у вас в квартире?

– Нет, доктор Дирбон забрала их. Она сказала, что хочет отдать их кому-то в клинике, чтобы выяснить, что в них содержится.

Фрея сделала пометку.

– Как вы думаете, могла ли Дебби пойти на встречу с этим человеком прошлым вечером?

– Сомневаюсь. У нас нет секретов, хоть и совсем разные взгляды на жизнь. Кроме того, она никогда не уезжает куда-то далеко, не взяв свою сумку.

Сумка. Фрея отметила это сразу, как только первый раз прочла отчет. Ни одна женщина не уйдет на весь вечер, или даже на час, не взяв с собой сумку, и, по словам Сэнди, это была единственная сумка Дебби Паркер, и все находилось в ней.

– Только она взяла ключи от дома, – сразу сказала девушка.

– Это делают даже тогда, когда отходят в магазин за углом, чтобы купить пакет молока.

– У нас нет магазина за углом, и она не взяла свой кошелек.

– Еще раз, вы абсолютно уверены… подумайте как следует, Сэнди… вы абсолютно уверены, что она не получала никаких плохих новостей или внезапно не впадала в уныние? Депрессия коварна, она может нанести повторный удар даже тогда, когда человек уверен, что оставил ее позади.

– Я знаю, что ей стало лучше, я просто это знаю. Она снова могла спокойно смотреть на себя в зеркало впервые за очень долгое время, она похудела, она хорошо выглядела и говорила о том, что собирается искать новую работу в ближайшее время. Она делала упражнения. Вот почему я не начала волноваться сразу, как только пришла домой. Иногда она уходила на долгую прогулку… она говорила, что еще не готова начать полноценно бегать или тренироваться, но когда еще немного сбросит, то обязательно начнет.

«Боже…» – пронеслось в голове у Фреи.

– Если бы она ушла на долгую прогулку, она бы не стала брать с собой сумку, так ведь?

– Нет, она бы ей только мешала. Это большая сумка.

– Но она взяла бы ключи.

– Да. Так я и думала. Сначала. Первые несколько часов, но потом стало темно, а время все шло и шло, и я знала, что она не стала бы гулять после полуночи.

– Она ходила куда-то конкретно, у нее был свой маршрут или она просто ходила туда, куда ей захочется? Пожалуй, я бы делала именно так.

– Днем она могла пройти через весь город, может быть, зайти в магазин или выпить там кофе. Но в основном она ходила на Холм.

Сердце Фреи упало, но в то же время ее охватило острое возбуждение. Их стало уже трое, трое точно. Велосипедист, Анджела Рэндалл и теперь Дебби Паркер. Три человека, которые пропали, когда гуляли, или бегали, или катались в одиночестве на Холме. Три человека, которые исчезли без следа, не оставив ни записки, ни подсказки, ни зацепки. Трое людей, которые, по словам тех, кто мог о них что-нибудь сказать, не имели никаких причин исчезать по своей воле и которых никто больше нигде не видел.

– И что теперь будет? Что вы будете делать? Вы же собираетесь ее искать, правда? Просто женщина, которая приезжала прошлой ночью, вела себя так пренебрежительно, и я не думаю, что вам следует…

– Пренебрежительно в каком смысле?

– Казалось, что она не воспринимает все это всерьез. На самом деле мне стало очень неприятно, потому что для нее как будто бы было очевидно, что если у Дебби была депрессия, значит, она могла… могла, ну, знаете…

– Это совершенно не очевидно. Я верю вам, Сэнди. Вы знаете свою подругу, вы должны были заметить. Кажется, не похоже на то, будто Дебби была настолько подавлена, чтобы навредить себе. Но вопрос я вам задать должна была, вы понимаете это?

– Да, но дело в том, что вы даже спросили об этом иначе.

– Понятно. Я думаю, сейчас вам следует пойти домой, на тот случай, если Дебби уже вернулась.

– Мне позвонить ее отцу и мачехе, как вы думаете?

– Подождите немного – хотя бы до обеда. Если к этому времени она не вернется, то да, но постарайтесь особенно их не пугать. Я, скорее всего, пущу объявление по местному радио, видел ли кто-нибудь Дебби. Не могли бы вы посмотреть по ее вещам и попробовать понять, в чем она была, когда вышла? Я зайду к вам попозже, и мы с вами вместе пройдемся по тексту, который я подготовлю для эфира, чтобы вы смогли удостовериться, что все правильно. Вот, это карточка с телефоном участка и моим внутренним номером. Если меня не будет, а вам понадобится оставить сообщение или просто поговорить с кем-нибудь, попросите констебля Нейтана Коутса, он будет вместе со мной работать над этим делом.

Она наблюдала, как девушка медленно вышла из участка, опустив голову, – такая хрупкая, красивая и искренне взволнованная. Примерно так же, подумала Фрея, она сама сейчас будет подниматься в кабинет инспектора.

Его там не оказалось. Фрея вернулась в офис, где, как всегда, сидел Нейтан и прилежно забивал какие-то данные в компьютер. Когда он услышал ее краткий отчет по делу о пропавшей девушке, его глаза загорелись.

– Мы беремся за него, так?

– Да, только Камерона нет в его кабинете.

– Камерона сегодня не будет, – крикнул кто-то с другого конца офиса, – у него прием в больнице.

Фрея знала, что инспектор собирался встретиться с врачом по поводу того, что сам он называл своими «дурацкими кишками», уже несколько недель. На несколько секунд она задумалась, постукивая ручкой по краю своего стола. Значит, его не будет, может быть, целый день, и как минимум все утро, так что у нее не было выбора, правда же? Тут нельзя было ждать.

– Операция по наркотикам еще продолжается? – спросила она Нейтана.

Он покачал головой.

– Вчера они ее свернули, по крайней мере, пока.

– Успехи?

– Я слышал, они наловили мелочевки. Большой рыбе удалось уйти. Что теперь будем делать, сержант?

– Именно это, – сказала Фрея, направляясь к дверям, – я и намерена сейчас выяснить.

Интересно, но из-за того, что это было по работе и что Фрея была сильно взвинчена, на этот раз ее не трясло от предвкушения простой встречи и беседы с Саймоном Серрэйлером, как в прошлый раз, когда она с трудом смогла совладать с собой, постучавшись в его дверь. Анджела Рэндалл и Дебби Паркер сейчас были на переднем плане ее сознания, и она хотела, чтобы дело скорее пошло. Она была рада, что инспектора Камерона сегодня не было, потому что возможность перепрыгнуть через него обозначала, что процесс может ускориться.

– Войдите.

Когда она услышала его голос, ее сердце дрогнуло.

– Фрея… Надеюсь, у вас хорошие новости. Они бы сейчас мне не помешали.

– Не совсем, сэр, извините.

Он убрал свои прекрасные светлые волосы со лба, на который они небрежно упали. Он выглядел уставшим.

– Ох-хо. Что у вас? Присаживайтесь, присаживайтесь.

Она обозначила все факты о Дебби Паркер, а потом быстро связала ее дело с Анджелой Рэндалл и привела соответствующие ссылки на случай с пропавшим велосипедистом, которого ненавязчиво упомянула в самом конце. Это был тип доклада, в котором она, по собственному мнению, была особенно хороша – лаконичный, но исчерпывающий, подчеркивающий самые важные детали, которые он сразу должен был заметить, и оставляющий в стороне несущественные факты, о которых ему позже, при необходимости, доложат. Он был весь внимание и слушал ее не перебивая. Когда она закончила, он секунд тридцать помолчал, а потом сделал забавный жест головой, который, как она решила, обозначал, что он переварил информацию и принял решение.

– Вы правы. Ваш инстинкт вас не подвел. Три человека подряд – а особенно две пропавшие женщины – кажутся большим, чем совпадение. Мы должны найти эту девочку, Дебби Паркер… Что вы предлагаете?

– Обращение по местному радио с просьбой о предоставлении информации. Полоса в вечерней газете, желательно сегодняшней, с ее фотографией, настолько четкой, насколько это возможно. Листовки, но это после, скажем, сорока восьми часов. И полноценная поисковая операция на Холме. Беседа с лекарем из Старли-Тор.

– Хорошо. Что насчет отца и мачехи?

– Я сказала соседке, чтобы она подождала немного подольше на тот случай, если Дебби вернется.

Он посмотрел на часы.

– Нет, им нужно сообщить сейчас. Вызовите их сюда. Я хочу, чтобы каждую травинку на этом Холме тщательно осмотрели. Мне нужно, чтобы отчеты по Анджеле Рэндалл и велосипедисту были на моем столе, и я хотел бы, чтобы вы съездили в Старли и разделали этого хиппи-целителя под орех.

Она встала.

– С этим я справлюсь.

– Кого бы вы хотели взять с собой?

– Нейтана Коутса. Он уже наводил для меня кое-какие справки, и он жаждет поехать.

Серрэйлер рассмеялся.

– Отлично. И – хорошая работа, Фрея.

Она направилась к двери. С этим ничего не могло сравниться: подозревать, что происшествие важное, заставить других воспринять свои подозрения всерьез, сформировать стоящее дело и получить зеленый свет. Это она любила в работе больше всего; расследования типа этого делали ее жизнь в лондонской полиции сносной, помогая справляться с особо унылыми периодами, неприятными обязанностями и самыми мерзкими делами, и уж точно способны были занять ее голову и отвлечь от мыслей о ее безнадежном браке в рабочие часы. Это было дело, над которым она работала втихаря неделями, потому что не могла смириться с тем, что его отставили как неважное, и по поводу которого оказалась абсолютно права. А это могло обещать ей повышение. Она подумала об инспекторе Камероне и его приеме в больнице. Она никогда никому бы не пожелала тяжело заболеть, но, с другой стороны, Нейтан не раз намекал, что Камерон ждет не дождется, когда сможет уйти на пенсию… а это будет значить освободившееся место инспектора.

Она чуть ли не вбежала в офис, на ходу показывая Натану пальцы вверх.

– Мы в деле. Старший инспектор одобрил и тоже участвует. Патрульные будут прочесывать Холм, и будет обращение по местному радио. Мне нужно, чтобы соседка снова приехала сюда – ты можешь взять машину и забрать ее, Нейтан? – а потом еще позвони в новостную службу радио и предупреди их. Я хочу составить обращение с просьбой об информации, и еще мы передадим его в «Эхо», чтобы они опубликовали в вечернем выпуске. Ой, и не мог бы ты еще попросить Сэнди Марш привезти фото Дебби, если у нее найдется, и чем свежее, тем лучше?

Нейтан подскочил к телефону.

– А что мне потом делать, сержант?

– Мы с тобой поедем в Старли. Может быть, отведаем сэндвич из одуванчиков в органическом кафе.

Двадцать три

«– Наше радио вещает по Бевхэму, Лаффертону и области. Это Робби Манкастер с местными новостями и прогнозом погоды для вас в эту пятницу. Полиция Лаффертона обращается с просьбой о предоставлении любой информации о пропавшей девушке. Двадцатидвухлетняя Дебби Паркер, проживающая на Пимент-драйв, Лаффертон, ушла из дома около суток назад и не вернулась. Полиция проявляет повышенную обеспокоенность в связи с этим случаем. Слово предоставляется детективу Фрее Грэффхам из Уголовного розыска Лаффертона.

– Это исчезновение кажется нам нетипичным. Дебби Паркер никогда раньше не уходила из дома без предупреждения, и мы особо обеспокоены тем, что она оставила в квартире свою сумку со всеми личными вещами, а это значит, что у нее не было намерения далеко уезжать или оставаться где-то надолго. Мы убедительно просим граждан сообщать нам сведения о возможном местоположении Дебби Паркер и передавать нам любую информацию, которая, по их мнению, может относиться к делу, несмотря на то, какой незначительной она кажется. Если вы думаете, что видели ее, пожалуйста, свяжитесь с нами незамедлительно.

– Описание пропавшей девушки: примерно пять футов ростом, полная, с прямыми коричневыми волосами средней длины. Вероятнее всего, на ней надеты спортивные штаны и флисовая куртка. Полиция особенно заинтересована в сообщениях от граждан, которые видели девушку, отвечающую этому описанию, в районе Холма. Если вы обладаете какой-либо информацией, пожалуйста, звоните в уголовный розыск Лаффертона по номеру 01990 776776.

– Житель Бевхэма получил четыре тысячи фунтов в качестве компенсации от фирмы, в которой проработал семнадцать лет, «Вейкс Электрик», после того как…»

Сэнди Марш выключила радио, и на кухне стало тихо. Ничего этого просто не могло происходить. В любую минуту Дебби войдет в переднюю дверь, и кошмар закончится. В любую минуту она позвонит и станет спрашивать, из-за чего весь сыр-бор. В любую минуту.

Сэнди чувствовала себя виноватой, как будто из-за того, что она сходила в полицию, исчезновение Дебби стало чем-то зловещим и пугающим. Вот Дебби просто не пришла домой, а вот о ней уже говорит по радио полиция, и все совершенно вышло из-под контроля. Надо было просто сидеть тихо, – думала она, – и тогда Дебби уже вернулась бы. Надо было просто ждать ее здесь и… Конечно, не надо было. Она очередной раз поставила на огонь чайник, просто потому, что ей надо было что-то делать, что угодно, чтобы остановить этот нескончаемый поток мыслей.

Полчаса назад она позвонила отцу Дебби и ее мачехе в Стаффорде, но попросила их не приезжать сразу сюда, потому что Дебби может им позвонить, если не придет с минуты на минуту в квартиру, или даже к ним домой, решив сделать сюрприз. «Как будто бы может», – подумала Сэнди.

Она не сказала им о полицейском радиообращении.

Детектив звонила два или три раза, чтобы проверить, как она, а потом еще, чтобы зачитать ей то, что они собирались говорить. Она была очень милая, очень понимающая.

– Господи, Дебби, где же ты? Приходи домой, пожалуйста, просто приходи. Боже, прошу тебя, пусть она просто придет.

Она бросила пакетик чая в кружку и наполнила ее. Дебби была ее подругой и ее соседкой, и она волновалась за нее, но каково это, если это твой ребенок пропадает или муж? Она не могла пойти на работу, потому что знала, что там от нее не будет никакой пользы. Она рассказала им, что случилось, не став ничего придумывать про болезнь. Они были очень добры, и сказали даже не думать приходить, пока Дебби не вернется, и спросили, не прийти ли кому-нибудь к ней домой, чтобы составить ей компанию. На прошлой неделе ей пришло в голову, раз уже Дебби стало настолько лучше, не подыскать ли ей должность в «Маколей Прентис», хотя бы на полставки. Во время работы в строительной компании она могла получить неплохой опыт, чтобы теперь заниматься кредитным контролем.

Где она? Сэнди неожиданно ударила кулаком по столу. Где она?

Зазвонил телефон, и она подпрыгнула. Это была не Дебби, а ее отец, и он спрашивал, нет ли новостей. Сэнди пыталась говорить ободряюще, не пугать его, не драматизировать. Еще нет. Но если Дебби не объявится или не позвонит после публикации в «Эхо», детектив Грэффхам сказала, что надо будет спросить у членов семьи, не хотят ли они приехать сюда, в Лаффертон.

Сэнди нашла снимок Дебби на катке, куда они ходили прошлой зимой, просто чтобы как-то повеселиться субботним днем; они увеличили его и разместили на первой полосе газеты. И это было по-настоящему. Это происходило на самом деле, и она не очнется от этого сна. Дебби не было уже – сколько? Когда она попыталась подсчитать, Сэнди впервые осознала, что, когда она встала и собиралась на работу накануне днем, она на самом деле не видела свою подругу. Раньше она всегда обязательно заходила к ней, отдергивала занавески, приносила ей чай и уговаривала начать новый день, но с тех пор, как она стала гораздо более жизнерадостной и Сэнди не волновалась о том, что она весь день пролежит в кровати, страдая, отвернувшись от всего мира, она больше этого не делала. Теперь Дебби чаще всего просыпалась в одно время с ней, но иногда позволяла себе поваляться, и Сэнди не возражала – она знала, что это не больше чем на полчаса. Теперь она не волновалась.

Спала ли Дебби в своей кровати вчера, когда она ушла на работу? Она была уверена в этом, но сейчас осознала, что не знала наверняка, не могла в этом поклясться. Но она определенно была дома предыдущим вечером, они вместе смотрели «Улицу Коронации», а потом «Двенадцать друзей Оушена» на видео.

Скорее всего, на следующее утро она спокойно спала в своей комнате, но дважды или трижды с тех пор, как она стала видеться с этим Давой, она отправлялась на свои длинные прогулки рано утром.

Сэнди пошла в гостиную, оттуда – в свою комнату, а потом снова вернулась на кухню, не в состоянии успокоиться и понять, что ей теперь делать и надо ли звонить в полицию, и не испортила ли она все, не подумав обо всем этом раньше. Не то что она что-то скрывала, просто это совсем не приходило ей в голову. В конце концов, она не знала, как было на самом деле, и не могла быть ни в чем уверена. Дебби могла и быть дома. Дебби могла и не быть дома. Дебби, скорее всего, была дома. Дебби…

Снова зазвонил телефон.

– Сэнди, это Фрея Грэффхам. Решила тебе сообщить, что к нам уже поступила масса звонков по поводу объявления по радио, и некоторые из них оказались довольно полезными. Мы уже идем по следу.

– Ее кто-то видел? Они знают, где она?

– Пока ничего конкретного. Некоторые – очевидные шутники, но они всегда есть, и мы уже научились их сразу отсеивать. Как ты?

Сэнди сглотнула.

– Нормально. Послушайте…

– Ты что-то вспомнила?

– Да, – сказала Сэнди. – Нет… просто…

– Подожди… Давай не будем говорить об этом по телефону, Сэнди, кажется, ты расстроена. Сейчас я приеду.

Через час, узнав то, что Сэнди Марш должна была ей сообщить, Фрея заехала на Холм и увидела, что поисковая операция в самом разгаре. Полицейские растянулись в одну длинную линию и медленно двигались вверх по крутым тропинкам, поднимая почву, а другие обшаривали палками кусты и заросли. Вся территория была оцеплена. Когда она вышла из машины, она увидела, как Саймон Серрэйлер разговаривает с инспектором, ответственным за проведение операции, и прошла мимо. Поиск Дебби Паркер был на переднем плане ее сознания, и сейчас вся ее энергия и все внимание были сосредоточены на этом, но какая-то ее часть при виде его содрогалась от удовольствия; она подавляла его, убирая свои чувства куда-то далеко внутрь, под замок, где она могла их игнорировать как можно дольше, во всяком случае пока продолжается расследование.

– Фрея? – Он тут же на нее обернулся. – Что-нибудь есть?

– Не уверена, – она кивнула инспектору, двинувшемуся к фургону, который был точкой сбора поисковой команды. –   Я только что виделась с Сэнди Марш, соседкой Дебби. Она была очень расстроена. Она только что поняла, что не видела Дебби вчера утром. Она точно была дома предыдущим вечером. Они весь вечер были в квартире и смотрели телевизор, а потом Сэнди зашла в ее комнату, чтобы одолжить салфеток где-то в пол-одиннадцатого. Дебби уже была в кровати и глубоко спала. Так что Сэнди незаметно проскользнула внутрь, а потом вышла, не будя ее. Но Сэнди думает, не могла ли Дебби на следующее утро проснуться раньше ее и отправиться на одну из своих длинных прогулок.

Серрэйлер нахмурился.

– Какая-нибудь реакция на радиосообщение?

– Звонков много, но в основном обычные болтуны, ничего конкретного. Сэр, я считаю, что мы должны сделать еще одно обращение и упомянуть также исчезновение Анджелы Рэндалл. С него прошло уже довольно много времени, но я уверена, что они связаны. Может быть, этим обращением мы заставим кого-нибудь вспомнить о той, другой, женщине.

– Можно, но лучше подождать, пока сюда не приедут родители Дебби и мы не введем их в курс дела. Я не хочу, чтобы они услышали по радио сообщение о пропаже еще одной женщины до того, как мы сами обрисуем им полную картину, и еще я не хочу, чтобы у прессы появился даже малейший повод начать печатать заголовки со словами «серийный убийца» гигантскими буквами.

– Понятно.

– Чем вы сейчас занимаетесь?

– Сейчас я вернусь в участок, захвачу Нейтана Коутса, и мы поедем в Старли искать того лекаря.

– Дава. – Старший инспектор скривил губы. – Хотелось бы мне услышать, что моя мать сказала бы об этом. – Они улыбнулись друг другу, потому что понимали, кто такая Мэриэл Серрэйлер.

– Ваша мама попросила меня помочь ей на весенней ярмарке, кстати.

– Что же, берегитесь. У нее мертвая хватка.

– Я даже не до конца поняла, для кого она организовывается… для какого-то центра?

– Да. Она попечитель. Это центр, где заботятся о пожилых людях с деменцией и смежными проблемами. Раз уж она привлекла к этому вас, то, видимо, это будет в хосписе Святого Михаила.

– И она его попечитель?

– Президент.

Это было приятно – вот так стоять под ярким зимним солнцем и разговаривать с ним в расслабленном, шутливом тоне, позабыв о том, что привело их сюда. Он как-то по-особому встречался с ней глазами и улыбался, не флиртуя, нет, но будто просто сообщая ей о том, что ему приятно с ней разговаривать о других вещах в их жизни, не касающихся работы. «Остановись, мгновение, – подумала Фрея, – остановись, мгновение».

– Я многим обязана вашей матери. Она приняла меня с распростертыми объятиями и представила меня людям, своим друзьям. Это непросто – начинать все сначала на новом месте.

– Могу представить. Но вы скоро поймете, что Лаффертон – это рассадник сплетен. На самом деле мы просто провинциальный городок с собором. Но, наверное, здесь все-таки проще заводить друзей, чем в Лондоне.

– Знаете, я не думаю, что захочу когда-нибудь снова увидеть Лондон.

– Захотите, захотите.

– Там нет никого, по кому бы я скучала.

Он снова встретился с ней взглядом. Он был прямой, как она заметила, он никогда его не отводил.

– Старли, детектив Грэффхам, – тут же сказал он.

– Да, сэр.

Его улыбка оставалась с ней до конца этого дня.

Двадцать четыре

– Колин…

Он никогда раньше не слышал, чтобы Энни кричала, и это был не тот крик, который ты можешь проигнорировать. Ощущение было такое, что у них дом загорелся.

– Колин… – Она вошла без стука: – Ты слышал новости по местному радио?

– Ну конечно же нет, у меня сегодня все утро были клиенты.

– Так вот, кое-кто из них пропал. Главная новость.

Колин Дэвисон, он же Дава, повесил на крючок свой халат и теперь натягивал джинсовую куртку. Он принимал клиентов одного за другим с девяти часов утра, прерываясь только на чашку кофе – нормального черного кофе, а не этой жижи из одуванчиков, и он был зол. Но то, что сейчас сказала его секретарша, его встревожило.

– О ком мы сейчас разговариваем, Энни? Успокойся.

– Она приходила в начале этой недели и еще один раз до этого. Я нашла ее в журнале. Дебби. Дебби Паркер.

– Ты же знаешь, что я забываю их через десять секунд после того, как они выходят из комнаты.

– Толстая девочка с прыщами.

А, ее он прекрасно помнил. Она была из тех, которые начинают тебе доверять с первого слова и впитывают все, что им дают, серьезно вознамерившись перевернуть свою жизнь. Во второе ее посещение изменения уже были заметны. Требовалось так мало, думал он, и ничего такого, чего они сами не смогли бы для себя сделать, но все же они шли к нему, и возвращались еще, потому что им нужно было разрешение, их надо было вести за ручку, ведь сами в себе они уверены не были. На самом деле ему было их и правда жаль.

– Так что с ней случилось? – Он проверил свои карманы. – У тебя есть пятерка?

– В ящике у меня в столе, но послушай… это громкая новость, говорю тебе. Полиция ищет кого-нибудь, кто ее видел. Она не вернулась домой.

– Ну да, люди не любят возвращаться домой, дома воняет, они по горло сыты домом, их за это винить нельзя.

Он вышел из своей комнаты, зашел в закуток, где Энни оборудовала себе кабинет, и достал жестянку из ящика. Семьдесят пять фунтов.

– Последние двое заплатили наличными, – сказала Энни, входя вслед за ним, – но не бери все, Колин, надо еще оплатить счета за электричество.

Он взял тридцать.

– Ты не думаешь, что тебе стоит позвонить им? Сказать, что она была здесь?

– Зачем? Не думаю, что я был последним, кто ее видел.

– Они просят о любой информации.

– Мы ничего не можем им дать.

Он посмотрел в журнал встреч. Только одна, причем в три дня, и завтра тоже всего одна утром. Нехорошо.

– Надо бы разместить побольше рекламы, – сказал он Энни. – Я поразмыслю над этим за обедом.

Колин Дэвисон выглядел совершенно обычно, неспешно шагая вниз по улице к «Органическому Кафе Грин Мэн», это был непримечательный человек между сорока и пятьюдесятью, и в нем не было ничего от харизматичного Давы. Что-то происходило, когда он выключал свет и надевал свой халат, что-то снисходило на него и придавало его облику мощь и внушительность в тот самый момент, когда к нему входил клиент. Он чувствовал это и знал, что это работает. Колин не был циником. По-своему он верил в то, что делал, хотя уж совсем никак – в то, что говорил. Посмотреть только на эту девочку, Дебби… Сколько она уже от него получила. Он делал то, что не удавалось другим людям – докторам, психиатрам, даже косметологам.

Если все правильно преподать, то вреда нет никакого, а помогают на самом деле – синие карточки, время встреч «наиболее благоприятное для вас», музыка, которую он ставил, фразы, которые он предлагал заучивать. Он был нужен.

В кафе было довольно много народа, и когда он зашел, Стивен Гарлик увидел его и указал на свободное место рядом с собой у окна. Колин взял пирог с сыром и томатами, салат и кекс с корицей, и сел вместе с подносом за стол. Ему нравился Стивен, он владел магазином и еле сводил концы с концами, продавая ароматические свечки, палочки с благовониями, ветряные колокольчики и ловцы снов, экологичные моющие средства и косметику, которая не тестировалась на животных, а также книги обо всем, начиная с фэншуя и заканчивая вегетарианскими рецептами. Он был немного мечтательным и на все сто процентов принципиальным – поборник раздельного сбора отходов и защитник прав животных, честный и неподкупный. Иногда, когда он общался со Стивенсом, Колину становилось немного стыдно.

– Привет.

– Всех благ, – сказал Стив. – Я надеялся, что тебя поймаю.

– Проблемы?

– Да, но не у меня. Ты слышал, кто занял дом 12 по Хен-лейн?

Колин покачал головой с полным ртом теплого и очень вкусного пирога. Они тут умели готовить, особенно выпечку. Нужно было только избегать каких-то совсем странных штук.

– Его зовут Энтони Орфорд.

Лицо Колина по-прежнему ничего не выражало.

– Никто не знает наверняка, откуда он, вроде откуда-то с севера Англии, хотя кто-то говорит, что из Брайтона. Он переезжает раз в несколько лет, наверное, когда для него ситуация становится слишком напряженной.

– Господи, да ты не испорченный телефон, ты совершенно исправный телефон! Кто этот парень?

– Занимается лекарством.

Колин опустил вилку.

– Это не очень здорово. Нас здесь и так довольно много, а клиентов появляется слишком мало. А какая у него специальность?

– Он называет себя хилером.

– О боже. Я слышал о нем. Он открывается, к нему приходит огромная толпа народу, слухи мгновенно распространяются, и к нему начинают съезжаться со всей страны.

– А что именно он делает?

– Говорит, что в нем живет дух какого-то доктора, жившего сотни лет назад, и проводит операции… хотя на самом деле нет. Но людям кажется, что да.

– Это как, еще раз?

– Я не знаю точно, как он это делает, но его слава идет впереди него. Он лечит людей от серьезных заболеваний… опухоли, язвы, склероз… Как только люди узнают, что он здесь, к нему выстроится очередь, а наши конторы опустеют.

– Мне от него никакого вреда не будет… как и этому месту, – Стивен оглянулся вокруг. – И я не думаю, что тебе стоит волноваться, это совсем непохоже на то, что ты делаешь.

– Да, но люди выбирают между нами, немногие из них могут позволить себе несколько заходов.

Ему на ум пришла Дебби Паркер. Она была у других, она сама ему говорила, но все они были в Лаффертоне.

– Ты слышал дневные новости по местному радио? Энни так и набросилась на меня, услышав их. И все из-за этого объявления полиции по поводу пропавшей девочки.

– А что, ты ее знаешь?

– Она приходила ко мне. Толстая девочка с плохой кожей. Милая. Такая невинная. Я бы не хотел, чтобы с ней случилось что-то плохое.

Стивен осушил свою кружку и поднялся.

– Мне еще нужно установить новые колодки на велосипед, перед тем как я откроюсь. – Стивен был категорически против автомобилей, хотя и примирился с тем фактом, что Дава пользовался старым фургоном, чтобы преодолевать семнадцать миль от своего дома до Старли каждый день.

– Ты не знаешь, когда этот парень открывается?

– Хилер? Без понятия. Но они сейчас уже там работают, декораторы и так далее. Должно быть, скоро.

Колин вздохнул. Он читал достаточно про Энтони Орфорда, чтобы понять, что он представляет серьезную опасность для его собственного бизнеса. Он точно не знал, как он заслужил свою репутацию и была ли она действительно на чем-то основана, хотя он подозревал, что нет, и ему явно не нравилось, как все это звучало. Разговаривать с людьми, заставлять их расслабляться, медитировать и фокусироваться на чем-то, что не касалось их самих, даже прописывать витамины и лечебные травы – все то, что делал он сам, – казалось ему вполне допустимым, но он никогда не притворялся врачевателем, никогда не утверждал, что исцеляет какие-либо болезни, хотя был уверен, что многие, кто приходил к нему, избавлялись от разнообразных симптомов, связанных со стрессом. Головные боли, усталость и даже синдром раздраженного кишечника, вызванные избыточным напряжением, могли исчезнуть, хотя он и не давал никаких обещаний. Рак и сердечные заболевания или рассеянный склероз были уже совсем из другой лиги, а притворяться, что ты делаешь хирургическую операцию, казалось ему чем-то переходящим все границы. Это его шокировало. Из-за таких персонажей порядочные целители типа него, просто пытающиеся заработать на жизнь и оказать несчастным людям хотя бы небольшую помощь, выглядели по-настоящему плохо.

Он доел свой обед, спустился к газетному киоску, чтобы взять «Гардиан», а потом отправился на свою обычную прогулку в три четверти мили вокруг города; это было единственное упражнение, которое он готов был делать в течение дня. Когда он свернул на улицу, которая вела к его конторе, он увидел черный «Ровер 45», припаркованный на улице. Из машины вышли мужчина и женщина, и, поискав недолго, как все обычно и делали, нашли звонок и нажали на него. Колин оставался где стоял и наблюдал, как Энни открыла дверь и впустила их внутрь.

У него не было клиентов до трех, так что это было? Он спустился по холму и посмотрел на машину. В ней не было ничего особенного, ничего не лежало на сиденьях или на приборной панели, а в отделениях на дверях не было ничего, кроме сложенной дорожной карты. Что за люди могли ездить в абсолютно чистой и пустой машине? Он вставил ключ в дверь.

– Колин? Вот и ты! – У Энни было трагическое выражение лица. – Тут полиция.

Ну конечно. Он прошел в закуток, который служил также комнатой для переодевания, вымыл руки, протер рот и поправил свой хвост. Лучше ему оставаться так, в обычном виде, а не в своем халате и с развевающимися волосами. Энни провела их в его комнату, где мужчина разглядывал схемы с чакрами и астрологическими знаками, висящие на стене, а женщина сидела, положив ногу на ногу, – красивые ноги, заметил он, – и что-то записывала.

– Извините, я был на обеденном перерыве. Я Колин Дэвисон.

Он верил в то, что с полицией всегда надо быть очаровательным, даже если они остановили тебя только за то, что фургон дает слишком сильный выхлоп. Удивительно, как часто его это выручало.

– Детектив Фрея Грэффхам, а это констебль Нейтан Коутс.

Колин пожал им обоим руки и уселся за свой стол. Он решил, что не было смысла делать вид, что он не понимает, о чем будет идти речь.

– Я так понимаю, что вы здесь из-за Дебби Паркер?

Если женщина-полицейский и была удивлена его прямотой, то она совершенно не подала виду.

– Верно. Как вы узнали о ней?

– На самом деле не я, это была моя ассистентка, Энни, – она услышала выпуск новостей по радио и сразу же сообщила мне. Это ужасно.

– Дебби была вашей пациенткой?

– Я называю их клиентами, сержант. Я не врач. Да, она приходила ко мне дважды. Второй раз – как раз на этой неделе. Милая девушка.

– Не могли бы вы сказать, почему она приходила к вам? Она была больна?

– Ну, как я уже сказал, я не врач. Если у человека есть настоящее физическое недомогание и он еще не обращался к своему лечащему врачу, я отправляю его сразу к нему. Если он уже у него побывал, и ему просто нужна какая-то духовная поддержка и помощь в том, чтобы проникнуть в глубины своего существа и ускорить исцеление, то это для меня приемлемо, и мы можем работать.

– И Дебби сказала, что она уже была у доктора?

– Да. – Ему показалось, что здесь лучше соврать. Они все равно не узнают. – Ее настоящей проблемой была низкая самооценка. Ей нужно было серьезно над этим поработать. Я начал обучать ее, как взглянуть глубоко внутрь себя, найти свою подлинную природу, подлинный путь. Она и понятия не имела, какие ориентиры я могу ей дать, и была очень открыта для всего.

«Словоблудие» – вот что она думала. Это с тем же успехом могло быть написано у нее на лбу.

– Какой она вам показалась, когда приходила последний раз? – Это был уже молодой человек, у которого было одно из самых уродливых лиц, что он когда-либо видел. Он и эта девочка, Дебби, прекрасно подошли бы друг другу.

– Ну, как я вам уже сказал, мы с ней работали над некоторыми таящимися глубоко у нее внутри…

– Да, да, но показалась ли она вам смертельно несчастной? Вы понимаете, о чем я: как если бы она могла просто попытаться убежать от всего этого?

– Если вы имеете в виду, подумал ли я, что она склонна к суициду, то нет. Ничего похожего.

– Есть ли у вас какой-то доступ к деталям личной жизни ваших клиентов, мистер Дэвисон?

Ему очень нравилась женщина. Она была такая прямая, никогда не задавала один вопрос, рассчитывая услышать ответ на другой. Он одарил ее одной из тех улыбок, которая никогда не била мимо цели.

– На самом деле нет. Я много чего узнаю, когда начинаю знакомиться с ними поближе… многое интуитивно, многое – медитируя вместе с ними, а что-то они и сами решают рассказать мне. Очевидно, у меня есть имена и адреса, и еще часто становится известно семейное положение, когда оно вносит дисгармонию. Я всегда это чувствую. Но формальные факты о братьях и сестрах, родителях и так далее я никогда не фиксирую.

– Говорила ли Дебби что-нибудь во время ваших сессий, что могло бы, по вашему мнению, подсказать нам, куда она могла отправиться?

Он сидел, глядя на свой стол, довольно долгое время. В комнате было тихо. Никто из детективов не двигался и не мешал ему.

В конце концов он сказал:

– Мне нужно помедитировать, чтобы ответить. Дебби многое нужно было прояснить и проработать для себя, кое-что из ее детства, что до сих пор оказывало на нее сильное влияние… Я не психиатр, вы понимаете, но люди вспоминают события, произошедшие с ними очень давно, но до сих пор закрывающие им дорогу к здоровой и счастливой жизни, а медитации и другие практики помогают их устранить. Дебби не была полностью довольна собой, но она начала становиться гармоничнее, позитивнее, начала видеть свой путь. Время, когда это происходит, очень волнующее. Она начала двигаться вперед.

– То есть еще менее склонна убежать от всего, чем до этого.

– У нее был свой способ убегать – она бежала внутрь себя, в темноту.

– Она упоминала каких-нибудь друзей – кого-нибудь, кого она хотела бы увидеть?

– Нет.

– Какого рода лечение вы ей предлагали? – Снова мужчина.

Колин вздохнул.

– Я предложил ей изменить свою диету. Только полезная пища, фрукты, овощи и цельные злаки, много минеральной воды. Никаких молочных жиров, сахара и кофеина.

– Строгий пост, значит. – Констебль ему улыбнулся. Это сделало его лицо приятнее в тысячу раз.

– Большинству людей это идет на пользу.

– Не сомневаюсь. Еще что-нибудь?

– Упражнения. Дебби вообще никаких не делала, ну или почти никаких. Опять же, это совет, который можно дать большинству людей, и он, как правило, оказывается полезен. Зачастую все, что я делаю, – это просто предлагаю внести совершенно очевидные изменения в свой образ жизни, и одновременно работаю с духовными энергиями и внутренней гармонией.

– Какого рода упражнения?

– Она явно была не готова к тому, чтобы заниматься бегом или даже просто делать легкую пробежку, а чтобы плавать, что, конечно, лучше всего, ей надо было бы ездить в Бевхэм. Я предложил ей начать с ходьбы, каждый день проходить немного больше, совершать приятные динамичные прогулки. Ей нужно было как можно больше находиться на свежем воздухе, лучше всего в окружении природы.

– Знаете ли вы, куда она ходила гулять?

– Она упоминала дорожку у реки, но я этого не одобрил. Прогулки у воды оказывают невероятный терапевтический эффект, но рядом с реками почему-то постоянно шастают эксгибиционисты и другого рода нездоровые люди. Не лучшее место для одинокой молодой девушки.

– Вы знаете Лаффертон?

– Да, хотя и не живу там.

– Есть ли какие-то другие места, куда бы она захотела пойти?

– Ну, очевидно, Холм. Камни Верна на его верхушке имеют древнее происхождение, это место скопления самых позитивных энергий. А еще он обеспечивает бодрящий и очень неплохой подъем.

– Значит, вы предложили ей ходить на Холм?

– Я не помню точно, предлагал ли его я, – я имею в виду, может быть, идея была ее. Она живет рядом с ним – ведь так? – и это самая известная достопримечательность Лаффертона, не считая собора, так что это было бы очевидно, разве нет?

– Говорила ли она вам, что действительно ходила туда? Может быть, когда была у вас во второй раз?

– Я не помню. У меня много клиентов, вы знаете, мой журнал с приемами заполнен на несколько недель вперед. Думаю, она точно сказала, что начала гулять… и я это отметил – ты всегда видишь, когда кто-то начинает двигаться в одном ритме с естественным миром.

– Значит, при вас она не упоминала походы на Холм?

Ему это не понравилось. Он говорил открыто и прямо, тратил свое время, а они все продолжали копать и копать, задавали одни и те же вопросы. Что они о себе думали?

– Я уже сказал…

– Вы сказали, что у вас много клиентов, да, это понятно.

Женщина внезапно показалась ему более мягкой и терпеливой, чем до этого, когда она чуть-чуть наклонилась вперед и поймала его взгляд.

– Все, что вы нам уже сказали, мистер Дэвисон, кажется действительно полезным. Но это очень важно. Даже самая маленькая деталь, которую кто-то вспомнит, может очень сильно нам помочь. В данный момент мы проводим масштабную полицейскую поисковую операцию на Холме.

Атмосфера в комнате изменилась. Внезапно их разговор коснулся жизни и смерти. Он представил себе картину, как люди в форме, растянувшись в длинную линию, шарят палками тут и там, тут и там, медленно продвигаясь вперед.

– Я понимаю, – сказал он тихо, взглянув женщине в глаза. – Я точно знаю, что Холм обсуждался в качестве места, куда она могла бы ходить вместо речного берега, но я правда не помню, я ей это предложил или она сама. Там ее видели последний раз?

– Мы пока продолжаем собирать информацию, мистер Дэвис, – сержант поднялась. Ее лицо снова стало непроницаемым в тот момент, как она перешла на холодный профессиональный язык, мгновение их интимного взаимопонимания прошло.

Она дала ему свою визитку.

– Я бы попросила вас еще раз как следует подумать об обеих ваших встречах с Дебби Паркер. Если это возможно, проверьте записи, которые вы, может быть, делали. И если что-нибудь, любой незначительный факт, всплывет в вашей памяти, то срочно позвоните нам. Неважно, если это покажется пустяком, – об этом уже нам судить.

– Конечно. Я обязательно помедитирую сегодня с мыслями об этом, когда закончу свои встречи.

– Мы вам будем очень за это признательны. – Тон молодого человека показался ему ироничным, но, когда Колин посмотрел на него, его лицо не смеялось.

Двадцать пять

– Лучше, уже гораздо лучше! Теперь давайте пройдемся по этому куску еще один раз, с самого начала.

По хору пронесся вздох недовольства. Этим вечером они работали усерднее, чем, как им казалось, когда-либо раньше, и было уже девять тридцать – время, когда пора бы промочить горло.

– Когда вы будете готовы, леди и джентльмены.

– Садист, – сказал кто-то еле слышно.

Хормейстер Дэвид Лейстер улыбнулся:

– Спасибо. Так, Dona nobis pacem…[12] Paaaa… cem – и помните, пожалуйста, что это слово значит «мир». Баритоны, не надо так устрашающе греметь… собираемся, и… три, четыре…

– Dona nobis pacem…

Несмотря на усталость и пересохшие горла, музыка все еще лилась из них, вдохновляя петь лучше, чем когда-либо. Фрея никогда не чувствовала себя настолько растворенной в музыке, и ее никогда так не трогало то, что она пела, хотя для нее это и было сложно. Она услышала, как альты остановились на несколько тактов, и представила, как могучая оратория Бриттена будет звучать, когда вместе с ними в соборе будет целый оркестр, а не только хормейстер со своим пианино, как бы он ни был хорош.

Звук медленно утихал. Никто не кашлял и не прочищал горло еще какое-то время. Дэвид Лейстер слегка нахмурился. Они ждали, что он скажет, чтобы они спели еще раз, и еще раз, и еще…

– Я всегда удивляюсь, почему мне каждый раз приходится дожидаться глубокого вечера, чтобы получить лучший результат. На этом все. Спасибо, хор.

Они зашумели, отодвигая стулья и пюпитры.

– Увидимся в «Кис»? – Джоан Янгер, певшая рядом с ней альтовую партию, коснулась ее руки.

– Не уверена. Я выжата как лимон.

– Я слышала о пропавшей девочке.

– Да. Большая операция.

– Еще одна причина, почему тебе надо расслабиться.

– Может быть.

Фрея убрала свою партитуру в старый черный футляр, который был у нее еще со школы, и начала выбираться из толпы. Она не соврала, когда сказала, что устала, а еще у нее болела голова. Дни типа этого были тяжелыми для всех, даже для самых закаленных. Она пришла на репетицию хора Святого Михаила, вместо того чтобы залезть дома в горячую ванну и рано лечь спать, потому что знала, что музыка не просто ее отвлечет, но прольет настоящий бальзам на ее душу, а сам процесс пения обязательно поднимет ей настроение. И она не ошиблась. Внутри нее воцарился мир, но она совсем не была настроена еще час с лишним пить и разговаривать, перекрикивая шумную толпу в прокуренном баре. Она пришла после семи тридцати, и ей пришлось пробираться между рядами тех, кто пришел вовремя. Дэвид Лейстер остановился и с раздражением указал на то, какую суматоху создают опаздывающие. И сейчас она в одиночестве вышла навстречу холодной звездной ночи, радуясь тому, что снова оказалась на свежем воздухе. Ее машина была припаркована с другой стороны собора, потому что, когда она приехала, все места ближе уже были заняты, и, когда она зашла за поворот, оставив позади главный западный вход, вокруг стало удивительно тихо. Дома вокруг были темными, но на улицах стояли фонари – старомодные, как в сказочных книгах, – и из них на мостовую лились топазовые лужицы.

Такой ночью одно удовольствие было медленно прогуляться по этим древним местам, но по пути голову Фреи вновь заполонили мысли о двух пропавших женщинах. Они прогуливались или бежали куда-то в одиночестве – но что происходило потом и где они были сейчас, живые или мертвые, в безопасности или под угрозой? Она вздрогнула, но не потому, что ей было страшно, только не в этом священном и оберегаемом месте, но потому, что в силу профессиональных знаний ее ум стал рисовать картины насилия и его последствий. Это было первое ее дело в Лаффертоне, которое потребовало от нее той же степени вовлеченности, что и лондонские дела. Сама того не желая, она начала ассоциировать себя с этими женщинами. Она чувствовала личную ответственность перед ними. Она должна сделать для них то, что они не могут сделать для себя сами.

Поиски на Холме приостановили, когда стемнело. Найдено ничего не было. Они возобновятся, как только наступит день, и будут продолжаться либо до тех пор, пока они что-нибудь не найдут, либо вся территория будет прочесана безрезультатно.

Она прошла последние два ярда, которые отделяли ее от машины. Она хотела бы избавиться от этих мыслей, но не могла, и не стала бы, пока все как-то не разрешится. Это было сутью ее работы и сутью ее самой. Однажды инспектор в Лондоне сказал ей, что это ее слабость:

«Чтобы подниматься вверх и занимать высокие должности, нужно научиться отстраняться, Фрея, и, кажется, ты на это неспособна. Ты не можешь оставлять все дела, когда заканчивается день. Ты берешь их домой. Ты ужинаешь вместе с ними, ты берешь их с собой в постель. Ты выгоришь».

В каком-то смысле это было именно то, что с ней произошло в Лондоне – она выгорела. Но Лаффертон подарил ей новую жизнь и воскресил в ней решимость. Она знала, что позволяет некоторым делам завладеть собой, проникнуть в сны, но она была тем, кем была, и попытки переделать себя насильно казались ей предательством. И еще они сделали бы ее худшим офицером, в этом она была уверена.

Глубоко погрузившись в свои мысли, Фрея сошла с дорожки, когда внезапно из-за поворота возник автомобиль и осветил ее фарами. Фрея обернулась, когда водитель остановился и засигналил.

– Фрея?

Она была ослеплена ярким светом. Окно серебряного «БМВ» начало медленно опускаться, а фары – гаснуть.

– Кто это?

Но как только она сделала пару шагов ближе, то узнала его, что ее приятно удивило.

– Сэр?

– Зачем это вы ходите по району в одиночестве?

– Иду с занятий хора в соборе. Я опоздала, и там уже не было места, так что мне пришлось припарковать машину здесь.

– Моя мать пела?

– Еще как. Она пошла в «Кросс Кис» с остальными, но у меня сегодня не то настроение.

– Подождите.

Он поставил свою машину на парковочное место рядом с одним из темных домов, выключил двигатель и вышел.

– Вы приехали за Мэриэл?

Он засмеялся:

– Нет, я приехал домой. Я живу здесь.

– Вот это да. Я не думала, что здесь кто-то живет, мне казалось, что в этой части района остались только офисы.

– В основном. Тут вот только офисы и я. А служители церкви живут выше и совсем рядом с собором.

– Понятно, понятно.

– Поднимитесь и посмотрите. Пойдемте, выпьем за конец трудного дня.

«Как просто зачастую звучат самые важные слова», – подумала она. Как обыденно была произнесена эта фраза, которую она будет носить с собой как самое дорогое сокровище, возможно, до конца своей жизни. «Поднимитесь и посмотрите. Пойдемте, выпьем». Она прошла вслед за ним в темное тихое здание и стала подниматься вверх по лестнице, глядя на его спину, на его голову, на светлые волосы, длинные ноги, на его обувь и на цвет его носков, запоминая, запоминая все. Когда ты маленький, ты щиплешь себя, чтобы проверить, действительно ли что-то происходит, действительно ли ты жив и не спишь. Сейчас она с трудом могла вдохнуть, но чувство нереальности было такое же, чувство недоверия и возрастающего волнения. И восторга.

Серрэйлер. Она посмотрела на его имя на табличке рядом с дверью. Серрэйлер. Буквы были необычными. Имя было подсвечено. Серрэйлер.

Он прошел вперед. Включил свет. Фрея встала в дверном проеме и увидела комнату, которая окончательно лишила ее дара речи.

Он взглянул на нее и улыбнулся, такой улыбкой, которая осветила его лицо, всю комнату, пространство между ними.

– Выпьете? Кофе?

– Лучше кофе, – сказала она. Ее голос прозвучал странно, но, кажется, он не заметил.

– Вы не против, если я буду виски?

– Конечно же нет.

– Присаживайтесь.

Он прошел в дверь слева. Больше света, яркого света на бледных стенах. Кухня.

Фрея подошла к окну. Шторы были открыты, и она взглянула вниз на неподвижный, освещенный фонарями двор собора. Несмотря на эмоции, переполнявшие ее оттого, что она находилась здесь, в потрясающей комнате Саймона Серрэйлера, по его приглашению, несмотря на трясущиеся руки, ее мысли снова вернулись к пропавшим женщинам. Она боялась за них, а чувство отчаяния оттого, что полиция ничего не знала, ничего не обнаружила, было невыносимым. Каждый уходивший час был тем временем, когда что-то еще можно было сделать, когда можно было найти что-то жизненно важное. Она снова и снова возвращалась к своим записям по делу, пытаясь понять, что она могла упустить. Она обернулась и вновь посмотрела на комнату. Она была идеальна. Все, что тут было, она могла бы выбрать сама, но расставлено и оформлено все было так, как она сама не смогла бы никогда в жизни, – мебель, ковры, картины, книги и лампы были точно на своих местах, пространства между ними точно выверены. Она прошлась по комнате, чтобы посмотреть на четыре рисунка в рамках, висевшие вместе над кожаным диваном шоколадного цвета. Это была Венеция – соборы Санта-Мария-делла-Салюте, Сан-Джорджо-Маджоре и еще две церкви, которые она не узнала; они были написаны живыми, ясными линиями, а детали были прекрасны и выразительны в своей скупости. В нижнем правом углу каждой картины стояли едва заметные инициалы «С.О.»

– Вот и я. – Он вышел из кухни с подносом и поставил кофейник, молоко, сахар и глиняную кружку на низкий столик.

– Кто их написал? Мне нравится.

– Это мои.

– А я и не поняла.

– Это намеренный обман… «О» – это первая буква моего второго имени.

– Саймон, они прекрасны. Что вы делаете в полиции?

– Ну, разве мог бы я так же наслаждаться искусством, если бы занимался им двадцать четыре на семь? Рисование не дает мне свихнуться.

Он подошел к белому квадратному шкафчику на стене, открыл дверцу и достал стакан и бутылку виски.

– Вы и картины пишете?

– Нет. Я люблю линии – я работаю карандашом, ручкой, углем, но никогда красками.

– Как долго вы этим занимаетесь?

– Всю жизнь. Я ходил в художественную школу, но ушел, потому что там никто не интересовался рисованием или преподаванием рисования. Это было плохое время для меня. Всем нужно было это концептуальное искусство. Инсталляции. Мне было неинтересно.

– Но все-таки… – Фрея присела на диван. – Полиция?

– Я пошел в университет изучать право, чтобы можно было с помощью высшего образования быстро продвинуться на этой стезе. Всегда было только два варианта – рисование или полиция.

– Но ваши родители врачи.

– Все члены моей семьи уже в трех поколениях – медики. Я паршивая овца.

– Получается, вы внесли свежую струю.

– Моя мама только недавно осознала, что это можно видеть в таком свете.

– Ваш отец?

– Нет.

Он произнес это таким тоном, что она решила больше не задавать вопросов. Так что она замолчала и вместо этого нажала на поршень френч-пресса, наблюдая, как он медленно опускается вниз и прижимает молотые кофейные зерна ко дну.

Саймон сел в глубокое мягкое кресло напротив нее, непринужденно положил ногу на ногу и откинулся со стаканом виски в руках. Она с трудом могла дышать. На него было невозможно смотреть.

– Я не стал возвращаться на Холм после окончания поисков, но, полагаю, они ничего не нашли?

– Совсем ничего, – она налила себе кофе, опустив голову; ее руки тряслись.

Она хотела, чтобы он говорил, хотела узнать и запомнить его голос так хорошо, чтобы, когда она уйдет отсюда, унести его с собой, продолжать четко слышать его у себя в голове.

– Тем не менее мы не на работе. Как давно вы поете в хоре?

Полтора часа спустя Фрея все еще разговаривала с ним о себе и о своей прошлой жизни, причем так откровенно, как она ни с кем до этого не разговаривала. Саймон был отличным слушателем, прерывал ее очень редко, и то только чтобы вставить одно или два слова, а еще внимательно смотрел на нее, когда она говорила. Она поняла, что рассказала ему о своей семье, об учебе, о работе в лондонской полиции, о ее браке и его фиаско и что она хочет продолжать и продолжать, хочет, чтобы он узнал ее и все, что с ней связано. Через какое-то время она смогла смотреть на него, на его лицо в приглушенном свете наклонившей абажур лампы за его спиной, на его профиль в тот момент, когда он пил свой виски, и снова прямо в глаза, когда он смотрел на нее.

Она была безоговорочно в него влюблена, теперь она знала это, но этот вечер все изменил. Она больше не хотела отказываться от этой любви, прогонять ее от себя, твердить: «Черт. Черт. Черт» при мысли о нем и при взгляде на него, четко осознавая, какое действие они на нее производят. Она никогда раньше не встречала мужчину, который бы полностью сосредотачивал на ней все свое внимание, который слушал ее и смотрел на нее так, как будто она была важна, как будто то, что она говорила, имело значение, и никто, ничто в этом мире больше не представляло для него интереса.

Колокола собора прозвонили полночь, и она испугалась того, как долго она говорила и сколь многое, таившееся у нее глубоко внутри, всплыло на поверхность. Она замолчала. Эта комната, эта квартира на краю тихого квартала была самым прекрасным, самым спокойным местом, где она когда-либо бывала, здесь царила особая атмосфера. Просто то, что она могла сидеть здесь, в тишине, вместе с ним, вселяло в нее благоговейный трепет.

– О господи, – сказала она.

– Спасибо вам.

– За что?

Он улыбнулся.

– За то, что так много рассказали мне. Люди редко бывают щедры, когда чем-то делятся.

Это был необычайный, совершенно особенный способ выражения такой простой мысли. «Но он сам особенный, – подумала она, – на всем белом свете не может быть никого, похожего на него».

– Мне пора идти.

Он не пытался остановить ее, но и не вскочил, поспешив выпроводить. Он просто выпрямился в кресле, расслабил мышцы и застыл в свете лампы.

– Спасибо вам за это, – сказала Фрея. – Я хожу в хор, чтобы мои мысли перестали крутиться вокруг этого дела, и пение, плюс приход сюда, дали мне то, что мне было нужно.

– Отдохнуть и отвлечься. Это то, что необходимо, чтобы по-настоящему отстраниться от такого рода дел… Если не физически, то хотя бы духовно, ментально. В противном случае оно просто вас опустошит.

Затем он поднялся и пошел вместе с ней к двери.

– Я спущусь, – сказал он.

– Нет, все в порядке.

– Сейчас поздно, темно и никого нет на улице, а вы совсем одна.

Она рассмеялась.

– Саймон, я офицер полиции.

Он закрыл входную дверь на защелку и посмотрел на нее. Его приятное лицо выглядело суровым.

– И две женщины пропали.

Она задержала на нем долгий взгляд.

– Да, – сказала она тихо.

– Мне бы самому не хотелось думать о них в том ключе, в каком я думаю, – сказал Саймон, слегка коснувшись ее спины, направляя, пока она спускалась по лестнице. Прикосновение обожгло ее.

У машины он подержал для нее водительскую дверь. На секунду она заколебалась. Он не двигался.

– Еще раз спасибо.

– Мне это было в удовольствие. Спокойной ночи, Фрея.

Он поднял руку и смотрел ей вслед, пока она не доехала до конца квартала, нырнула в арку и исчезла.

Двадцать шесть

Мистер Виктор Фриборн исчез из дома престарелых «Фор Уэйс» где-то после четырех часов дня. Никто не видел и не слышал, как он спустился по лестнице и вышел из передней двери, которую секретарь, миссис Мердо, обнаружила отпертой, когда выходила за почтой без пяти пять.

Только в двадцать минут седьмого патрульная машина привезла мистера Фриборна назад, после того как нашла его на скамейке у реки в одной пижаме и тапочках.

Подобное случалось и раньше, но в свете исчезновения Анджелы Рэндалл Кэрол Эштон волновалась гораздо больше, чем обычно, и прошло еще очень много времени, прежде чем весь дом успокоился. За эти несколько часов столяр подобрал им новый, более сложный, замок, и они провели встречу с персоналом, где обсуждались способы справиться с тем, что их экономка Пэм Торнхилл называла «проблемой Гудини».

Так что только после восьми вечера Кэрол наконец добралась домой, купив по дороге «Эхо», чтобы ее прочесть за необходимым ей сегодня стаканом джина.

Исчезновение Дебби Паркер было главной новостью на первой полосе. Фотография толстой девушки, хихикающей на катке, была увеличена до драматических размеров. Кэрол быстро прочла статью, ища какие-нибудь упоминания об Анджеле Рэндалл. Но их не было. Хотя два дела, как ей показалось, имели очень много общего.

Но если сходство так очевидно, то почему тут нет отсылок к делу Анджелы? Куда смотрит полиция? Неужели ее дело просто убрали в папку и забыли? Кэрол вспомнила молодую, симпатичную, кажущуюся толковой женщину – детектива Грэффхам, которая уж точно не производила впечатления человека, который мог бы выкинуть записи их разговоров в мусорное ведро. Она была расстроена. Еще кто-то пропал, и Анджелу тоже не нашли, и Кэрол почувствовала, что обязана напомнить полиции имя своей коллеги; а еще она была зла, потому что сообщила нечто важное, а ее отодвинули в сторону.

Она допила свой джин с тоником, налила себе еще на полпальца, закрыла бутылку и пошла к телефону.

– Прошу прощения, детектива Грэффхам сейчас нет, – ответил голос. – Вам может помочь кто-нибудь другой?

Кэрол засомневалась. Ей не хотелось пересказывать всю историю с самого начала кому-то, кто ничего о ней не знал.

– Вы не могли бы мне сказать, когда она будет на месте?

– Попробуйте завтра утром.

– Я могу оставить сообщение?

Она оставила имя и телефон, и попросила, чтобы детектив срочно ей перезвонила.

«Но она не позвонит» – так она подумала, отправившись на кухню, чтобы начать что-нибудь себе готовить. Опыт говорил ей, что люди, какими бы очаровательными и доброжелательными они ни были, редко перезванивали. Она разбила два яйца в миску, чтобы сделать омлет, но, не успев вытащить из холодильника ингредиенты для салата, поняла, что слишком нервничает, чтобы откладывать все на завтра. Она ушла с кухни и вернулась к телефону.

– Газеты Бевхэма и Региона, добрый вечер, чем я могу вам помочь?

Несколько минут спустя она говорила с некоей женщиной по имени Рэйчел Карр. Через сорок минут эта самая Рэйчел Карр позвонила ей в дверь.

– Миссис Эштон, расскажите об этой женщине, которая, как вы говорите, пропала, – Анджеле Рэндалл. Насколько я поняла, она работает на вас?

Она не писала ручкой в блокноте на пружине, а положила маленькое записывающее устройство на журнальный столик между ними. Кэрол смотрела, как крутятся две катушки шоколадного цвета, пока она говорит о себе и «Фор Уэйс», об Анджеле, о ее исчезновении, о двух своих разговорах с полицией и в конце концов о том шоке, который она испытала, когда прочла, что еще одна одинокая женщина пропала.

– Так что, разумеется, я ожидала увидеть в статье что-нибудь об Анджеле… ну, это же очевидно. Только там ничего не было.

– Вы связывались с полицией этим вечером?

– Да, но человека, с которым я разговаривала, не было на месте. Они предложили мне перезвонить завтра утром.

– Не очень-то ваш звонок важен, да?

– Я просто не понимаю, почему они не упомянули Анджелу.

– То есть вы хотите сказать, что полиция работает довольно небрежно?

– Не совсем так… Я о том, что мы не знаем, что происходит, получается так? Я хочу разобраться, вот и все. Я в долгу перед Анджелой. За нее больше некому бороться.

Диктофон щелкнул и отключился, и Рэйчел Карр потянулась за ним, чтобы сменить кассету. Это была высокая молодая женщина с острыми чертами лица в овальных дизайнерских очках и бежевом, на вид дорогом, замшевом костюме.

– Я понимаю, что на этот вопрос сложно ответить, но что, как вы думаете, случилось с Анджелой Рэндалл? Кажется, вы абсолютно уверены в том, что она не из тех людей, кто уезжает куда-то в одиночестве, не предупредив и не связавшись с вами.

– Она последний человек, который так бы поступил. Последний.

– И?

Кэрол посмотрела на свои руки. Диктофон шипел и крутил катушки. Она внезапно испытала острое нежелание говорить то, о чем она думала, вслух, суеверно опасаясь, что, озвучив свои худшие опасения, она каким-то образом заставит их сбыться.

– В глубине души вы чувствуете, что с ней что-то случилось, не так ли?

Кэрол Эштон сглотнула.

– Да, – сказала она. Ее голос больше был похож на шепот. Она прочистила горло. – У меня нет реальных причин говорить это, кроме… чем больше времени проходит, тем меньше невинных объяснений я могу найти.

– Я согласна с вами. И когда вы прочли об этой пропавшей девочке – Дебби Паркер, – как вы отреагировали?

– Как я вам уже сказала, я удивилась, почему они не упомянули Анджелу… еще одна женщина из Лаффертона пропала при, как это может показаться, похожих обстоятельствах.

– И о чем вы тогда подумали?

– Что между ними двумя должна быть связь.

Она взглянула на репортера с одновременно серьезным и выжидающим выражением лица.

Рэйчел сказала:

– Я не хочу расстраивать вас, миссис Эштон, но, в конце концов, вы миссис Рэндалл не родственница, так что, думаю, это будет не совсем бесчувственно с моей стороны. Вы думаете, это вероятно, что она уже может быть мертва?

– Это то, чего я опасаюсь.

– Думаете ли вы, что другая молодая женщина также может быть мертва?

– О господи, надеюсь, нет. Прошло не так много времени, совсем немного, ее, может быть, уже нашли… это всего пара дней, не так, как с Анджелой.

Репортер ничего не сказала, просто смотрела на нее и ждала.

– Слишком ужасно думать о… них обеих.

Тишина.

– Если тут есть связь, то…

Рэйчел Карр слегка приподняла брови, но дала Кэрол продолжить.

– Об этом страшно и подумать.

– Вините ли вы полицию в том, что они затянули с поисками Анджелы Рэндалл?

Так ли это было? Она засомневалась, не сказала ли она уже слишком много, озвучив догадки, в которых сама была не до конца уверена. И все же…

– Я зла, – сказала она, – и я расстроена. Все слишком долго. А теперь это новое дело… Я уже довольно сильно напугана. Думаю, и некоторые другие люди тоже, разве нет?

– Вы полагаете, теперь у женщин в Лаффертоне появилась причина для страха?

Думала ли она так? Ну, если дошло до самого худшего…

Застыв на минуту, Кэрол Эштон кивнула.

Рэйчел Карр несколько раз превысила скорость, когда возвращалась обратно в офис своей газеты, – впрочем, как и всегда. Для этого ее «Мазда MX-5» и предназначалась. А еще она была жутко взволнована. Эта история с продолжением, она чувствовала это, а чего-то такого ей приходилось ждать иногда по несколько недель; она будет следить за ней, задаст ей определенный тон, будет задавать полиции неудобные вопросы и наконец встряхнет публику Лаффертона, которая, как ей казалось, находилась в полукоматозном состоянии. Она уже видела, как ее имя будет появляться на первой странице день за днем, когда она возглавит массированную атаку прессы.

Дон Пилкингтон, редактор «Эха», к моменту ее возвращения уже ушел, но новостной редактор, Грэм Гант, еще сидел за своим столом. Рэйчел придвинула к нему стул и заговорила, не делая пауз, чтобы он не мог ее прервать, пока она не введет его в курс всего и не обрисует свои дальнейшие планы.

С таким видом, будто по нему прошелся каток, он потянулся за одной из национальных газет.

– Они на один шаг впереди нас. Комиссар столичной полиции недавно признал, что они поступили неправильно, убрав полицейских с улиц, и потеряли доверие граждан к ним. Люди должны чувствовать себя в безопасности, и полицейские на улицах должны этому способствовать. Они набирают много новых людей и обещают вернуть пешие патрули.

– Ну да, конечно, так же как наше правительство обещает больше докторов в больницах и больше учителей в школах… и много мы их видим? Ты давно был в Бевхэмской центральной? Лаффертон – это не столица, нововведениям нужно много времени, чтобы просочиться, и в любом случае главное не то, что произойдет в будущем, а то, что происходит – или не происходит – прямо сейчас. Я хочу сделать из этого бомбу, Грэм. Пропали две женщины, так почему полиция рассказывает нам только об одной? Об обеих известно, что они ходили одни на Холм, обе не были склонны пропадать без предупреждения, от них не осталось и следа, и ни одна из них не выходит на связь… Что полиция пытается скрыть – свою собственную некомпетентность? Почему на Холме совсем нет полиции – это как раз подходящее место для всяких чудиков, типа дороги у реки, где тот извращенец постоянно наскакивает на несчастных велосипедистов. Почему полиция до сих пор не поймала его? Почему…

Грэм Гант устало поднял руки.

– Стоп, не все сразу, Рэйчел. Хорошо, ты можешь пройтись по Лаффертону и поспрашивать про ту, другую пропавшую женщину. Я думаю, это важно. Но что касается всего остального, особенно чего-то в духе антиполицейской кампании… тебе нужно будет протащить это через редактора.

– Я позвоню ему домой.

– Ты его не застанешь. Он на большом масонском ужине в Бевхэме.

Рэйчел прыснула.

– Давай соберем побольше информации о той, другой пропавшей женщине, нарой по ней все, что сможешь, и мы дадим заголовок об этом, если о ком-нибудь из них не появится других новостей, – полиция хочет, чтобы мы удерживали общественное внимание вокруг этой пропавшей девочки в любом случае. Но дождись разговора с Доном, прежде чем начать подстегивать общественное беспокойство.

Рэйчел ринулась к своему столу через весь офис, негодуя. Каждый раз было одно и то же, большие мальчики играют в одной команде друг с другом, прикрывают друг друга, трут друг другу спинки. Половина полиции были масонами, и это было всем известно, как и половина юристов, банкиров и крупных бизнесменов как в Лаффертоне, так и в Бевхэме, – большие мальчики, играющие в детские игры. Но это не имело значения. Когда дело доходило до введения людей в заблуждение и всяческих заговоров, все работало прекрасно.

Рэйчел с минуту посидела за своим столом, глядя в одну точку и представляя себе кампанию, которую четко вознамерилась получить разрешение возглавлять, так или иначе, а она была хороша в умасливании Дона, – а потом пошла в своих фантазиях немного дальше, когда ее работу в «Эхо» заметят на Флит-стрит и пригласят на встречу с главным редактором «Дэйли мейл»… Рэйчел Карр не намеревалась задерживаться в стоячих водах Лаффертона слишком долго.

Она подняла трубку и набрала номер полицейского участка, но к этому времени было уже почти десять, в уголовном розыске никого не было, и дежурный сержант смог озвучить ей лишь официальные данные о пропавшей девушке, сказать, что больше никаких новостей нет, и сообщить, что не имеет права давать комментарии по поводу других пропавших без вести.

– Я могу предложить вам позвонить завтра с утра.

– И поговорить с?..

– Детективом Грэффхам.

– В какое время он будет на месте?

– Она. Детектив Фрея Грэффхам. В любое время после девяти. Если вы не сможете поговорить с ней, спросите констебля Коутса. Извините, что не смог быть вам более полезен в этот раз, мадам.

Рэйчел резко бросила трубку. Ее не прельщала идея ждать до утра, чтобы сначала получить разрешение от редактора, а потом разговаривать с какой-то никчемной дамой-детективом, которая, скорее всего, окажется совершенно непробиваемой или специально станет тянуть время до официального пресс-релиза.

Через час она уже целиком написала то, что сама сочла вполне острым и передовым материалом. Ее история, и то, как она ее преподала, была слишком высококачественным продуктом, чтобы отдать ее в «Лаффертон пост», тем более она же пыталась поговорить с редактором, разве нет? Это была совсем не ее вина, что он был на масонском ужине. Она открыла свою адресную книгу и выбрала двух адресатов: ed@bevpost.com и ccnewsed@bevpost.com

«В приложении к письму – моя статья, написанная в связи с сегодняшними новостями о пропавшей в Лаффертоне женщине. Я обладаю крайне важной информацией, которая не была обнародована. Эта история содержит выводы, которые могут заинтересовать широкую аудиторию «Бевхэм пост». Я пыталась связаться со своим редактором, но мне кажется, что эта история слишком важна, чтобы отложить ее на ночь.

С наилучшими пожеланиями,

Рэйчел Карр

rcarr@laffertonecho.com»

Она засомневалась всего на одну секунду, прежде чем нажать «Отправить» и увидеть, как ее письмо и его содержимое улетают с ее экрана.

Через пять минут она уже шла к своей «Мазде», чтобы отправиться в Хейр-Энд, в свой новомодный дом, переоборудованный из старого амбара, который она делила со своим любовником, капитаном команды округа по регби, Джоном Бликсеном.

Двадцать семь

Старший инспектор Саймон Серрэйлер не особенно любил кричать. Он предпочитал выражать свою ярость, говоря спокойным, ледяным тоном.

– Фрея, зайдите сюда, пожалуйста. И возьмите Натана с собой.

Стук последовал через 20 секунд.

– Заходите, – он показал на газету на своем столе.

– Я подозреваю, вы уже успели ознакомиться с утренним выпуском «Пост»?

– Да, сэр.

– Черт его знает, откуда это взялось, шеф, но только не отсюда, это я вам точно говорю.

– Фрея?

– Совершенно точно нет, сэр.

– Но тогда как же эта репортер – Рэйчел Карр – узнала о другой пропавшей женщине, как она выяснила ее имя, ее адрес, где она работает? Кто-то должен был поговорить с ней.

– Но не кто-то из участка. Начать хотя бы с того, что здесь не так много людей вообще знает об Анджеле Рэндалл, она была всего лишь еще одним именем в списке пропавших. Нейтан и я были единственными, кто разбирал это дело подробно, и никто из нас не имел беседы с этим репортером, – ледяные звенящие нотки звучали и в голосе Фреи.

– Ладно, поверю вам на слово. Но именно такого рода заголовков мне особенно хотелось избежать… Посмотрите на пару этих провокационных вопросов: «Могут ли женщины Лаффертона чувствовать себя в безопасности в собственном городе?»… «Неужели полиция Лаффертона не уберегла тех, кто наслаждался главной достопримечательностью города под открытым небом, Холмом, от серийного убийцы?» Серийного убийцы, боже ты мой, да еще даже тела нет! Ладно, нам нужно их опередить. Я хочу, чтобы для меня организовали встречу с прессой сегодня в полдень. Мне нужно местное радио, местное телевидение, новостные агентства, все они, – и доберитесь до них как можно быстрее, пока они не добрались до нас. Я уже отправил команду продолжать поиски на Холме, но, я думаю, к полудню они закончат. Старли чем-нибудь порадовал?

– Что? Вы про Диву – Даву? Господи, ну и придурок!

– Я сомневаюсь, что он знает что-то об исчезновении Дебби Паркер, – сказала Фрея. – У нее было две встречи с ним, и он изрядно заморочил нас своей нью-эйджерской психоглупостью, но у меня не возникло впечатления, что ему есть что скрывать.

– И все же мы должны держать его на прицеле еще какое-то время. Помимо всего прочего, у Дебби, кажется, появились какие-то новые друзья в Старли, и, возможно, ее соседке было не все о них известно. Это лучшая зацепка из всех по поводу того, куда она могла поехать.

– С цыганами чумазыми, ага. Я часто мечтал быть цыганом, когда был маленьким…

– Спасибо, Нейтан, прибереги пока детские воспоминания и садись на телефон. Я хочу, чтобы эта встреча с прессой выглядела давно запланированной, идеально организованной и ультрапрофессиональной. Мы за все отвечаем, мы держим все под контролем, и нам нужно донести это сообщение до всех. Общественное спокойствие может пошатнуться из-за этой ерунды. Да, и если взбудоражится и объявится национальная пресса, перенаправляй их на меня. Ничего им не говори.

– Сэр.

Фрея взглянула на Серрэйлера, когда поворачивалась к двери, чтобы проверить, встретится ли он с ней взглядом, пробежит ли между ними искра. Этого не произошло. Она задержалась на секунду, пропустив Нейтана вперед.

Зазвонил телефон.

– Серрэйлер. Доброе утро, сэр. Я читал это, да.

Фрея поспешно вышла.

Уже очень давно в конференц-зале не собиралось столько прессы на полуденный брифинг. Журналисты понимали, что вот-вот может разразиться громкая история, и чуяли кровь. Старший инспектор Серрэйлер уверенным шагом прошел в помещение, когда часы пробили полдень, и встал на трибуну вместе с Фреей, Нейтаном и инспектором Блэком, который заведовал поисковой операцией на Холме.

– Доброе утро, леди и джентльмены. Спасибо всем за то, что пришли. Как вам известно, вчера по радио прошло сообщение с просьбой к гражданам о предоставлении любой информации касательно местной девушки, Дебби Паркер, которую последний раз видели вечером тридцать первого числа и которая могла уйти из дома ранним утром на следующий день. С тех пор ее не видели и не слышали, она не оставила сообщение, она не входила в контакт со своей семьей или друзьями, и, насколько нам известно, у нее не было причин исчезать по своему собственному желанию. Она не взяла с собой никаких вещей, кроме ключей от дома. Ее сумка, все ее личные принадлежности и уличная одежда остались в квартире.

Нас сильно обеспокоил вопрос безопасности Дебби Паркер, и, помимо публичного обращения о предоставлении информации, мы послали несколько поисковых групп на Холм и в его окрестности, куда, как есть основания полагать, она пошла на прогулку.

Насколько вам, как я уверен, известно, люди пропадают по множеству причин; у них могут быть депрессии или другие психические отклонения, у них могут быть семейные, домашние или финансовые проблемы. Обычно они возвращаются сами. Мы всегда воспринимаем сообщения о пропаже людей очень серьезно, но некоторые дают больше поводов для беспокойства, как в случае этой молодой женщины, Дебби Паркер.

Другая жительница Лаффертона, Анджела Рэндалл, проживающая на Барн-клоуз, четыре, также пропала, о чем нам сообщила ее нанимательница из дома престарелых «Фор Уэйс» 18 декабря прошлого года, но, несмотря на то что мы составили полный отчет и провели необходимое расследование сразу после сообщения, мы не сочли исчезновение мисс Рэндалл подозрительным. Однако в свете исчезновения Дебби Паркер мы обязательно вернемся к делу Анджелы Рэндалл, так как между этими случаями имеется определенное сходство.

Нам начали поступать звонки от граждан после нашего обращения, и мы идем по некоторым следам, но пока не обладаем достоверной информацией о том, какой из них приведет нас к цели. Мы запишем схожее обращение к гражданам и об исчезновении Анджелы Рэндалл. Разумеется, мы будем держать вас в курсе событий. В то же время я буду благодарен, если пресса воздержится от безумных и жутких спекуляций, которые не только не помогают, но угнетающе действуют на родственников и друзей пропавших женщин и провоцируют панику среди граждан.

С места поднялась Рэйчел Карр.

– Старший инспектор, вы же наверняка осознавали, выпуская радиосообщение с просьбой поделиться информацией о пропавшей молодой девушке, что оно сразу же всколыхнет ту самую «панику среди граждан», о которой вы говорите?

– Конечно же, людей это обеспокоило, но мы сформулировали свой запрос в предельно спокойной форме, как раз для того, чтобы не вызвать панику, но обратить внимание общественности на это происшествие.

– Почему вы скрыли исчезновение Анджелы Рэндалл?

– Никто ничего не скрывал, мисс…

– Прошу прощения, Рэйчел Карр, газеты Бевхэма…

– Да, так я и подумал, что это, должно быть, вы.

По толпе прошла волна одобрения. Дерзость и неприкрытые амбиции Рэйчел Карр не делали ее популярной среди коллег.

– Что же, мисс Карр. Это как раз та риторика, о которой я и говорю. Нам сообщили об исчезновении Анджелы Рэндалл, и мы провели предварительное расследование. Но мы не можем и не станем придавать общественной огласке все случаи пропажи людей, даже в городе размером с Лаффертон.

– Но теперь вы восприняли ее дело всерьез?

– Как я уже сказал, мы принимаем все сообщения о пропавших людях всерьез. Есть ли ко мне еще какие-то вопросы, раз уж мисс Карр решила открыть площадку для обсуждений?

– Джейсон Фокс, Агентство местных новостей. Старший инспектор, опасаетесь ли вы за безопасность одной или обеих пропавших женщин?

– Поскольку ни одна из них не вышла на связь, а время идет, не принося никаких новостей, – да, у нас есть повод для беспокойства. Но я хочу обратить особое внимание на отсутствие у нас свидетельств того, что кому-то из женщин был нанесен какой-либо вред.

Вопросы посыпались один за другим.

– Это расследование убийства?

– Обнаружены ли были во время поисков следы хотя бы одной из женщин?

– Почему поиски не проводились в других частях города?

– Рекомендуется ли людям воздержаться от походов на Холм?

– Должны ли одинокие женщины беспокоиться за свою безопасность, находясь в Лаффертоне?

И снова от Рэйчел Карр:

– Почему Лаффертон недостаточно охраняется полицией? Почему в районе Холма не проводится патрулирование на регулярной основе?

И снова:

– Если вы, как вы утверждаете, опасаетесь за безопасность этих двух женщин, и если, как вы утверждаете, вы видите связь между двумя этими исчезновениями, ищете ли вы того, кто связан с этими пропавшими женщинами? Не кажется ли вам вероятным, что они были похищены или убиты? Неужели серийный убийца охотится на женщин на улицах Лаффертона?

Джим Уильямс слышал вчерашнее обращение по радио по поводу информации о пропавшей девушке, после которого еще какое-то время сидел в своем удобном кресле Parker Knoll и размышлял. А теперь, с утра, он, как обычно, прошелся по улице, не доходя полмили до Акре-стрит, чтобы купить свежий выпуск «Таймс» и пачку карамелек. День был ясным, даже чересчур ясным – было слишком тепло, слишком много нарциссов, и птицы пели слишком радостно. Это могло означать только скорое возвращение слякоти, восточного ветра и морозных ночей. Он снял белую ткань, которой любовно прикрывал камелии, стоявшие в горшках на террасе, но он обязательно посмотрит на термометр перед десятичасовыми новостями и накроет их заново, если ему покажется, что температура слишком уж упала.

Он думал о камелиях, входя в дом. «Пост» была сложена у него под мышкой. Он не позволил себе открыть ее на улице, отчасти потому, что тогда лишил бы себя удовольствия почитать ее за чаем, а еще потому, что не до конца понимал, настолько ли естественно читать на улице газету, как, например, там есть.

Он не забыл о новостном блоке про пропавшую девушку. Это занимало его мысли все время, пока он делал себе яйца с беконом и грибами, нарезал хлеб и намазывал на него масло, а затем насыпал заварку в чайник и ставил кипятиться воду. Он открыл кухонное окно, и запах, который ни с чем невозможно спутать, – запах весны – сразу же ворвался внутрь. Как только кто-нибудь на улице первым подстрижет газон, он станет еще слаще.

Через десять минут он уже сидел за столом перед полной тарелкой и чашкой чая, а «Пост» покоилась рядом с чайником. Новость о пропавшей девушке была на первой полосе. Но когда он начал читать, его внимание сразу привлекло упоминание другой женщины, Анджелы Рэндалл, которая пропала перед Рождеством. Об обеих женщинах было известно, что они ходили гулять или бегать на Холм, и когда Джим изучил фотографию Дебби Паркер, он почувствовал практически полную уверенность в том, что и правда видел ее там, хотя сложно было судить по довольно-таки размытой фотографии девушки, пытающейся устоять на коньках. И все же ее лицо казалось знакомым, и когда он закрывал глаза, то мысленным взором довольно четко видел, как она прогуливалась. Но полиция захочет узнать подробности; десятки людей могут позвонить им и сказать, что они «думают», что «могли» видеть девушку на Холме, но при этом не были уверены когда.

Но по поводу другой женщины Джим чувствовал себя гораздо более уверенным. В газете не было фотографии Анджелы Рэндалл, но было очень хорошее ее описание. Но главное, что заставило заработать его память, было то, что женщину в последний раз видели бегущей в сторону Холма, в светлом сером спортивном костюме, совсем ранним утром в тот самый декабрьский день, когда было так туманно. Джим гулял тогда со Скиппи, и тоже очень рано, потому что не мог заснуть, и он хорошо помнил туман, потому что когда он вышел из дома, он был не таким уж густым, не страшнее, чем обычная дымка, но к тому времени, как он поднялся на Холм, он уже был настолько тяжелым и влажным, что буквально лип к лицу и волосам и пробирал до костей.

Он собрал остатки еды с тарелки ломтиком хлеба и пошел к холодильнику выбрать что-нибудь к чаю. Там была свиная отбивная – ее можно съесть с картошкой и зеленью – и порция яблочного пирога, купленная вчера у «Кросса», которую он мог бы приготовить с банкой девонского заварного крема. Это был его любимый десерт, хотя летом он обычно ел яблочный пирог с мороженым. Он внимательно перечитал статью в «Пост». Нет, он, вероятно, слишком мало мог сказать про Дебби Паркер, чтобы беспокоить этим полицию, но чем дальше он думал, тем больше склонялся к тому, чтобы пойти к ним и рассказать про то, что видел другую женщину, убежавшую в туман.

Приняв решение, он сложил газету, протер стол и вымыл посуду, перед тем как расположиться в своей гостиной и посмотреть футбольные анонсы. Рядом с ним, на маленьком стуле, лежала открытой «Рэдио таймс», где красным были выделены передачи, которые он собирался посмотреть. Он изучил ее с начала до конца в тот же день, когда она пришла, тщательно планируя свою зрительскую неделю. Этим днем его ожидали почти три часа прекрасных спортивных телевизионных программ, а затем настанет время ему, как обычно, прогуляться на другой конец улицы и за угол, а потом обратно, но уже другим путем, прежде чем сделать себе еще чаю и окунуться в вечерний просмотр телевизора. Поэтому ему следовало бы сходить в полицейский участок Лаффертона сейчас, утром. Обязательно нужно удостовериться, что он расскажет свою историю не просто случайно оказавшемуся у приемной стойки человеку, а тому, кто действительно занимается этим делом. Он знал о сообщениях, которые так никому и не доходят, и о записках, которые оказываются в папках, где их больше никто никогда не прочтет.

Он выключил телевизор и надел пальто и шляпу. Он расскажет полиции все, что сможет вспомнить. По какой-то причине он чувствовал, что обязан это сделать не только для пропавшей женщины, но и для Филлис – и, кроме нее, еще и для Скиппи.

Как только Фрея вошла в офис после брифинга, ее телефон зазвонил.

– Детектив Грэффхам.

Сержант у стойки звонил, чтобы известить о пожилом мужчине, который только что пришел в участок.

– Сказал, что хочет кое-что сообщить о пропавшей женщине, Анджеле Рэндалл, но он не скажет мне, что именно, потому что хочет побеседовать с кем-то, кто непосредственно задействован.

– Что за пожилой мужчина, Рой?

– Около семидесяти, плащ и шляпа. Не похож на шутника, он казался искренне обеспокоенным.

– Где он сейчас?

– Пошел домой. Подождал немного. Но у меня есть необходимая информация о нем.

– Продиктуешь мне, ладно?

Она записала имя и адрес. Как только положила трубку, телефон зазвонил снова.

– Фрея, зайдите на минутку, пожалуйста.

На этот раз она шла по коридору к кабинету Саймона Серрэйлера без Нейтана в качестве группы поддержки.

– Спасибо, – сказал он, когда она открыла дверь.

– Эта девушка из «Эхо» жаждет нашей крови.

Саймон сделал равнодушный жест.

– Она просто мелкая рыбешка. Итак, Дебби Паркер. Единственная зацепка, что у нас по ней есть, – это Старли. Это было чем-то новым для нее, и она была этим очень увлечена, и у меня такое ощущение, что если и есть какие-то ответы на вопросы, зачем и куда она исчезла, то мы найдем их там. Вы пообщались с одним лекарем, но мне нужно гораздо больше. Я хочу, чтобы Старли ломился от полицейских, чтобы они проникли в каждый магазин, в каждый кабинет и кафе… в каждый магический шатер. Подомовый обход будет в самый раз. Напечатайте объявления о пропаже Дебби с той ее фотографией и развесьте повсюду. Нам нужны все, кто знает ее или видел. С Холмом у нас ничего не вышло.

– Сэр. Но как же Анджела Рэндалл?

– А что она?

– Ну, насколько нам известно, она не была никак связана со Старли.

– Нет.

– Ну и получается… у нас нет по ней никаких зацепок вообще.

– Нет. Единственной, и довольно хлипкой, был Холм, но мы там ничего не нашли. До тех пор пока по ней не появится чего-то нового, мы должны сконцентрироваться на Дебби Паркер.

– Понятно.

Как в человека она, может быть, и влюблялась в Саймона Серрэйлера все сильнее каждый раз, когда вновь его видела, но с профессиональной точки зрения она была не согласна с его невниманием к делу Анджелы Рэндалл. Образ ее стерильного, печального маленького домика не покидал Фрею, эти молчаливые комнаты, гнетущая, мрачная тишина, которая нависала над этим местом, а потом – образ золотой коробочки, дорогих запонок и той записки. В этой записке были выражены самые сокровенные и самые личные чувства, эта записка тронула Фрею, задела особые струны в ее душе. Она осознавала, возвращаясь обратно в офис, почему она не была готова позволить делу Анджелы Рэндалл исчезнуть из ее поля зрения. Записка, приложенная к подарку, была как будто бы криком отчаяния, актом саморазоблачения, несмотря на отсутствие имен, эта записка явно указывала на безумную страсть. Анджела Рэндалл любила мужчину, которому регулярно делала дорогие подарки, подарки, ради которых ей пришлось серьезно влезть в свои сбережения, скопленные со скромной зарплаты. Фрея понимала ее и то, что ею двигало, слишком хорошо.

И пока она еще никому не рассказывала о том, что обнаружила в ювелирном магазине в Бевхэме.

– Нейтан?

– Сержант?

– Старший инспектор попросил произвести подомовый обход в Старли, а также развесить постеры и объявления с Дебби – в общем, осуществить массированную атаку. Он думает, что все, что мы сможем найти, мы найдем там.

– Не по себе мне от этого места. Зуб даю, она там. Вступила в какой-нибудь чокнутый шабаш.

– Ну, если это так, то, как только там будет полно полицейских, она точно найдется.

– Для меня какая-то работа есть, сержант?

– В Старли?

– Да где угодно. Просто Мэтт Растон просит меня помочь ему с данными по наркотикам. Там еще кучу всего надо сделать.

– Ты пытаешься мне что-то сказать?

– Не будьте такой злюкой, сержант, я люблю вас до потери пульса, умереть за вас готов, но только если надо снова возвращаться в Старли…

– Не надо, нужно просто съездить к маленькому человечку, который хочет говорить только с серьезными людьми из уголовного розыска, и когда мы с этим закончим, я хочу с тобой кое-что обсудить.

Нейтан сверкнул на нее своим оскалом.

– Дайте пять, – сказал он, подняв руку.

Двадцать восемь

– Я вовремя позвонила, или ты кормишь детей, или делаешь с ними домашнюю работу, или подкладываешь сено лошадям…

– Привет, Карин. Дети накормлены, домашняя работа сделана, у лошадей достаточно сена, и в данный момент я разбираю свои врачебные бумажки, так что даже рада отвлечься. Как идут дела?

– Я докладываю, как ты просила.

– Хорошо. Где ты была?

– Рефлексология.

– О нет, ненавижу, когда мне щекочут пятки.

– Они так не делают, они их мнут, и довольно сильно. Это абсолютное блаженство. Я почти что заснула. Они зажигают чудесные ароматические свечи. И девочка тоже милая. Я ничего ей не говорила, но во время сеанса она спросила меня, нет ли у меня проблем с грудью.

– Удачная догадка. У женщин твоего возраста они часто есть.

– Цинично. Но я после этого потрясающе себя чувствую.

– Я всеми руками за.

– Я веду дневник.

– О том, что именно ты делаешь, или свои чувства и эмоции тоже записываешь?

– Все. В противном случае в этом нет никакого смысла. Я должна быть честна с собой, Кэт.

– И что же дальше?

– У меня очередная встреча с моим духовным целителем в среду с утра. Пока что это работает лучше всего. Я ухожу от нее с чувством, что могу забраться на Эверест, но при этом ощущаю себя очень спокойной и счастливой.

– Я могу тебе сейчас кое-что предложить?

– Ты мне за этим и нужна, ты мой врач.

– Я думаю, что тебе нужно сделать еще один снимок.

– Зачем?

– Я хочу видеть, что действительно происходит… соотнести это с тем, что ты чувствуешь.

– Мне нужно подумать об этом.

Кэт вздохнула. Она так усердно себя успокаивала, что это уже было неприлично, она старалась быть настолько открытой для всего, насколько это ей позволял ее профессионализм, но с каждым днем ее все сильнее одолевали дурные предчувствия. Карин выглядела и чувствовала себя хорошо. Кэт нужно было понять, что происходит с раком.

– Ты не врешь?

– Кому?

– Ну, на самом деле мне. У меня для тебя очень большой кредит доверия, Карин.

– Мне просто нужно немного больше времени.

– Чего ты боишься?

– Что?

– Извини, Карин, я не верю, что сказала это.

– Ты считаешь, что я боюсь взглянуть в глаза тому, что ты называешь «фактами».

– Я даже не знаю, что является фактом, пока не выясню это.

– Только не сейчас.

Кэт подумала и решила не давить на нее еще какое-то время.

– Хорошо, и что же дальше? Фэншуй?

– Хилер.

– Нет, Карин, ни в коем случае.

– Слушай, это даже не столько для меня. Я в это не верю, я считаю, что все это обман и, скорее всего, это стоит остановить, но пока что все, что у нас есть, – это слухи. Кто-то должен сходить туда и разобраться, чтобы потом подробно описать. Я тут всем оказываю услугу.

– Тогда я пойду с тобой. Я тоже хочу понять, что там происходит. Я тебя услышала и понимаю, что ты можешь стать хорошим подопытным кроликом. Но ты слишком уязвима.

– Это утро четверга, пол-одиннадцатого. У тебя будет операция.

– Да, а Крис будет читать лекцию в Бевхэме. Черт. Ладно, но если что-то тебе не понравится, сразу уходи. Мы тут не об ароматических свечах говорим.

– Я знаю.

– Кстати, тебе моя мама не звонила?

– Насчет ужина? Да, мы придем.

– Отлично.

– Ты знаешь, кто еще будет?

– Мы, Ник Гайдн, Эйдан Шарп и весьма симпатичная женщина-детектив, которая работает с Саем. Может быть, Дэвид Лестер, но я не уверена. Немного сборная солянка, но ты знаешь мою мать. Может, она хочет поиграть в сваху.

– Или собрать деньги, или сколотить рабочую команду для благотворительного базара в хосписе.

– Ну, или просто позлить моего отца. Ему это, разумеется, не понравится.

– Она как будто совсем этого не замечает.

– О, она замечает. Но она продолжает сражаться, не обращая внимания ни на что.

– К этому времени меня уже психически вскроют, разумеется…

– Господи, ну и способ завершить беседу. И, Карин…

– Я знаю, знаю.

– Снимок. Я это тебе как врач говорю.

– До свидания, Кэт.

Карин была в Старли в девять тридцать утра в следующий четверг. Такой день мог кого угодно заставить почувствовать себя лучше – вот о чем она думала, когда ехала по улочкам, живые изгороди которых украшали белые цветы терновника. Она была уверена, что сможет позаботиться о своем здоровье, уверена решительно и бесповоротно. Она верила в то, что делала. И все-таки в темные ночные часы ее мучили дурные мысли, ей представлялось, как челюсти краба проедают себе путь через нее. А потом она задавалась вопросом, о чем она вообще думала, когда отказывалась от советов Кэт, от серьезного, научно обоснованного лечения, и ее охватывал страх оттого, что собственное промедление могло лишить ее надежды на помощь. Но днем, когда она читала книги, полные чудес и историй успеха, пышущие оптимизмом и уверенностью, или слушала записи, которые переносили ее в царства красоты, спокойствия и абсолютного здоровья, все менялось; ее ночные кошмары вновь уползали в свои пустые пещеры, и она снова чувствовала себя сильной и уверенной в себе.

Именно так она себя чувствовала и сейчас, когда въезжала на парковку рядом с торговой площадью в Старли. Было тихо, солнце выхватывало стволы деревьев своим лимонно-желтым светом, и мимо нее прошла мать с хохочущим резвящимся малышом и младенцем на руках; они с Карин обменялись замечаниями о том, какая весенняя стоит погода, а ребенок выдул очередь из мыльных пузырей с помощью колечка на палочке и пластиковой тубы с жидкостью. Пузыри взметнулись вверх, сияя переливающимися радугами.

Карин пошла вниз по холму, заглядывая в окна магазинов, изучая ловцы снов, баночки с натуральным медом и маленькие кристаллы. Один из них, из розового кварца, похожий на лепесток розы, привлек ее внимание; она почувствовала магнетическую силу, которую он излучал в ее сторону. Она купила его за пять фунтов, и когда положила к себе в сумку, сразу почувствовала душевный подъем.

Она купила газету и взяла ее с собой в органическое кафе со столами из светлой сосны, чтобы почитать за стаканчиком домашнего лимонада. «Если жизнь похожа на лимон, сделай лимонад». Она нашла этот и множество других маленьких жизнеутверждающих девизов на страницах одной из своих американских книг, которая, помимо прочего, рекомендовала ей облачиться в белое сияние, соткать себе золотое покрывало и каждое утро тянуться навстречу своей личной радуге. Но совет про лимонад ей все равно нравился.

Она посмотрела в окно маленького кафе, и ей стало хорошо. Она сказала себе это. Она чувствовала себя счастливой, радостной и здоровой. Она была уверена в этом. А еще она предвкушала предстоящую встречу. Рефлексологи и ароматерапия это одно, а психохирурги – совсем другое. Правой рукой она сжала мобильный телефон у себя в кармане, чтобы придать себе уверенности.

В десять минут одиннадцатого она прошла в двери дома, находившегося в нижнем конце улицы, на стеклянной вывеске которого черными буквами было написано слово «Хирургия»; слово «Стоматологическая» было агрессивно затерто. Поскольку Карин жутко боялась зубных врачей, немного уверенности она подрастеряла.

– Доброе утро. У вас назначена встреча?

Женщина средних лет, одетая в бежевый свитер, могла бы работать в какой-нибудь приемной на Харли-стрит[13]. Карин назвала ей свое имя.

– Да, спасибо, миссис Маккафферти. Присядьте, пожалуйста. Доктор Гротман скоро к вам подойдет.

– Прошу прощения?

Женщина улыбнулась.

– Доктор Гротман. Это имя врача, который лечит пациентов через Энтони.

– Понятно. И, я так полагаю, этот доктор…

– Жил в 1830-х годах в Лондоне.

– Ясно.

Женщина улыбнулась, прежде чем вернуться к своему компьютеру.

– И много людей приходит сюда?

– О да, график доктора расписан на много недель вперед. Люди приезжают издалека, чтобы получить консультацию.

Карин взяла номер «Ворлд хилинг», но пока она рассматривала обложку, одна из дверей открылась и оттуда выглянула пожилая женщина, которая выглядела потерянной и очень бледной.

– Миссис Корнуэлл? Пожалуйста, пройдите, присядьте, осмотритесь. Я сейчас дам вам немного воды. – Женщина встала из-за стойки и пошла к кулеру в дальнем конце офиса. – Нужно, чтобы вы это выпили, миссис Корнуэлл. Как вы себя чувствуете?

Женщина достала платок и вытерла лицо.

– Небольшая слабость.

– Это совершенно нормально. Просто медленно выпейте воду и не вставайте. Вы не чувствуете никакого дискомфорта?

Женщина подняла удивленные глаза.

– О нет. Не чувствую. Совсем никакого. Разве это не странно?

Женщина с ресепшен улыбнулась.

– Это нормально.

А потом дверь открылась, из нее вышел мужчина и прошел прямо к стойке, не глядя ни на одну из женщин. Он был тощий, с волосами песочного цвета и незапоминающимся лицом. Он ввел что-то в компьютер, печатая двумя пальцами, потом быстро посмотрел на папку на столе, а затем прошел обратно через все помещение и закрыл за собой дверь. Повисла тишина. Миссис Корнуэлл медленно глотала свою воду и протирала лицо, все еще оставаясь озадаченной, женщина с ресепшен вернулась к работе. Карин снова открыла журнал.

Прожужжал сигнал.

– Проходите, пожалуйста, миссис Маккафферти.

Ноги Карин отказывали ей, а во рту пересохло. Это было точно как у зубного. Она не хотела идти. Она хотела развернуться и уйти отсюда сейчас, пока могла.

Женщина за стойкой улыбалась. Карин посмотрела на другую пациентку. Что происходит? На что это похоже? Что он делает? Зачем ты здесь? Как ты на самом деле себя чувствуешь? Вопросы роились у нее в голове.

– Прямо, в эту дверь. Доктор Гротман ждет.

«О господи, я, наверное, сошла с ума».

Лучше бы Кэт пошла с ней. Она медленно двинулась в сторону двери.

Мужчина очень сильно горбился и заметно прихрамывал. Он носил удерживающий корсет, и одно его плечо было слегка выше другого. Его волосы были того же песочного цвета, что и у человека, выходившего в приемную, но взъерошенные и торчащие в разные стороны. На нем был надет белый халат, и он стоял рядом с кушеткой для осмотра. Комната была слабо освещена, на окнах висели закрытые жалюзи. Еще здесь была раковина с краном. Голый виниловый пол. Больше ничего.

– На кушетку, пожалуйста. Каким именем вас называть?

– Карин.

– Ложитесь, пожалуйста.

Карин легла. Он встал над ней и начал водить руками над ее телом, не прикасаясь к нему.

– У вас рак. Я чувствую рак у вас в груди и в гландах, и он распространяется ближе к желудку. Расстегните рубашку, пожалуйста, но не снимайте ее и не снимайте другую одежду и нижнее белье.

Теперь было понятно, что акцент точно иностранный, может быть, немецкий или голландский. Когда она расстегивала рубашку, он отвернулся.

– Мне нужно удалить образование здесь, в гландах, на шее. Это основная опухоль. Мы избавимся от этой, и остальные уменьшатся и исчезнут. Они питаются от материнской опухоли.

Все в ней кричало о том, чтобы отвернуться от него. Ему надо было побриться, хотя его кожа и руки выглядели чистыми. Он нагнулся под кушетку и достал поднос с инструментами. Она услышала звук, как будто кто-то толкнул мусорное ведро. Карин заставила себя смотреть, рассмотреть все настолько подробно, насколько можно, запомнить его лицо, его руки, его тело. Он взял инструмент с подноса и как будто бы сложил руки вокруг него.

А потом он потянулся к ее шее.

– Вам не надо пугаться, бояться нечего. Посмотрите на ваш пульс, слишком быстрый, это просто смешно. Успокойтесь. Я вас вылечиваю. Опухоль уйдет, вы будете здоровы, чего здесь бояться?

Потом его рука быстро задвигалась, она почувствовала, как он оттянул складку плоти на ее шее, в самом низу, а потом у нее возникло странное ощущение, как будто что-то протянулось через ее кожу, а рука заерзала и задвигалась в ее шее. Она посмотрела на его лицо. Его глаза были наполовину закрыты, но она знала, что он понимает, что она на него смотрит. Ерзающие движения стали резче, она почувствовала резкую боль и рывок.

– О. Вот. Хорошо.

Его рука быстро отдернулась от нее и опустилась. Что-то упало в ведро у его ног. Когда его рука поднялась, она была в крови. Теперь его руки снова парили прямо над ней, и он бормотал что-то, похожее на камлания шамана.

– Ты в руках Бога, Карин. Ты теперь в полной безопасности. Скоро ты совсем выздоровеешь. Теперь тебе надо отдохнуть и тебе надо хорошо питаться, не голодать, не бороться со своим телом. Давай ему то, что оно просит, когда оно просит. Пей воду, много воды. Отдыхай. До свидания.

Он стоял неподвижно. Карин лежала, немного растерянная, немного ошеломленная, но через несколько секунд она спустила ноги с кушетки и неуверенно встала. Доктор Гротман не помог ей и не заговорил, ни один мускул на его лице не дрогнул. Она подумала, что это и был тот мужчина в спортивной куртке, который выходил в приемную, что он сгорбил спину, подложил что-то под плечи и шею, спутал волосы – подумала, но не могла быть в этом уверена.

Когда она положила руку на ручку двери, ведущую обратно в приемную, он мягко заговорил:

– Недоверие и подозрение плохие помощники. Пусть твоя душа будет открытой, а сердце – великодушным, Карин, или ты перечеркнешь мой труд по твоему исцелению.

Голос у него был неприятным, и какой бы раньше у него ни был акцент, сейчас он испарился.

Карин практически вывалилась в приемную.

Там ее ждали двое.

– Пожалуйста, сядьте и выпейте стакан воды, миссис Маккафферти.

– Нет, мне пора идти, извините…

– Вы действительно должны. Вам нужно собраться. Пожалуйста.

Дрожа, она присела и отпила из бумажного стаканчика воды; женщина была права, ей это было нужно, ее мучили жажда и головокружение. Сигнал вызвал следующего пациента.

– Мне заплатить вам сейчас?

– Да, пожалуйста. Не торопитесь, подождите, пока окончательно не успокоитесь.

– Со мной все в порядке. Спасибо, – Карин поднялась. В обморок она не упала. Комната осталась на месте. Она подошла к столу, и улыбающаяся женщина передала ей маленькую карточку. Миссис Маккафферти. Оплата за лечение: 100 фунтов. Просим вас убедиться, что чек возможно обналичить в «САДБЕРИ И КО».

Она вышла на свежий воздух, разъяренно подсчитывая. Она была в приемной, наверное, минут десять, не больше. Но, предположим, один пациент в полчаса, с учетом ожидания, с девяти до пяти – шестнадцать пациентов в день, минус час на обед, четырнадцать пациентов, четырнадцать на сто – тысяча четыреста фунтов.

Вернувшись в органическое кафе, она села за стол у окна, под солнце, и за чаем и морковным тортом, который был сытным и очень вкусным, исписала несколько страниц в своем отрывном блокноте, пока воспоминания были еще свежи – запахи, образы, звуки, что он говорил, что она чувствовала.

Вернувшись в машину, она позвонила Кэт.

– Доктор Дирбон сейчас на экстренном вызове. Мне передать сообщение?

Карин назвала свое имя и попросила Кэт перезвонить ей домой вечером.

Она медленно поехала обратно в Лаффертон, еще больше радуясь яркому солнцу, чувствуя свободу и облегчение и стараясь выкинуть свои утренние впечатления из головы. Она планировала провести сегодняшний день за расчисткой грядок для картошки. Она зашла в дом, взяла почту, лежавшую за дверью, и пошла на кухню, чтобы поставить чайник, прежде чем переодеться в старые джинсы, куртку и ботинки. Солнечные лучи преломлялись в огромной вазе с нарциссами и особенно ярко сверкали. Карин взяла чашку чая с собой на диван, чтобы просмотреть письма. Через пять минут она уже спала. Она спала спокойно и без сновидений, а когда проснулась два часа спустя, то полежала еще чуть-чуть, чувствуя себя невероятно отдохнувшей и умиротворенной. Солнце двигалось по комнате, чертя на белой стене продолговатые прямоугольники яркого света. Карин смотрела на них. Казалось, что они излучали энергию и были невыразимо, неизъяснимо прекрасны.

Она вспомнила это утро – Старли, странный кабинет, человека с хромой ногой и согнутой спиной, его странный акцент, его короткие фразы. Она была нервной и подозрительной и ушла оттуда с облегчением. Но сейчас, просто лежа и глядя на белую стену, она чувствовала себя полной сил и здоровья, как будто бы что-то в ней действительно изменилось, и дух ее был обновлен. Она не знала, что теперь скажет Кэт Дирбон.

Двадцать девять

Он хотел знать, что происходит. По радио и в местной прессе появились сообщения, и их повторяли, хотя и в сокращенном виде, уже и в национальных СМИ. Все вокруг бурлило от разговоров. Беспокойства. Домыслов.

Сейчас садиться в фургон было бы слишком рискованно.

Предыдущий вечер он провел с Дебби Паркер. Он написал патологоанатомический отчет и подшил его в папку, а потом ее надо было снова собрать, разместить органы, зашить раны. Ему нравилось думать, что его работа всегда была безупречна и что он проявлял уважение, всегда проявлял уважение. Они научили его этому. В моргах постоянно грубо шутили, особенно когда приезжала полиция; это было их способом справиться с тем, что они видели, и не позволить ужасу завладеть собой, но он никогда не поощрял это и уж тем более в этом не участвовал, и теперь, когда он был один, он работал в тишине или иногда под музыку. Для Дебби он поставил Вивальди.

Закончив, он накрыл ее простыней и положил в хранилище, под остальными. На каждой полке была табличка, но там были указаны имена, которые он сам выбрал для них, а не их собственные, и по поводу каждого он как следует подумал.

Ахиллес.

Медуза.

Он аккуратно написал Цирцея черной ручкой и вставил карточку в табличку на полке с Дебби Паркер. Затем он расстегнул свой зеленый защитный костюм, перешагнул через него и отправил в стиральную машину, прежде чем переодеться в свою одежду, запереть помещение – каждая секция закрывалась отдельно, на свой собственный двойной замок – и выйти через боковую дверь, которую он опустил и привинтил к бетонному полу.

Он оставил фургон на парковке у паба, и, наслаждаясь этим приятным весенним вечером, направился в сторону Холма.

Он все еще был огорожен желтой полицейской лентой, и у каждого входа были установлены предупреждающие знаки. Вокруг не было ни души. Полицейский транспорт со всем их оборудованием уже давно уехал.

Он прошелся по дорожке по периметру Холма, подняв голову на пустынные склоны, на кустарники, на Камни Верна, на кроны дубов на вершине. Было совершенно непонятно, как долго полиция будет держать его закрытым, но даже когда Холм откроют снова, людям понадобится еще очень много времени, чтобы приходить сюда как раньше. Они будут нервничать, слухи будут порождать слухи, никто не будет чувствовать себя в безопасности, за всеми будут следить, полицейские патрули станут официальными и регулярными.

Он ушел, выбрав другой путь, чтобы дойти до фургона. Нельзя переборщить с аккуратностью, начеку нужно быть всегда.

Он зашел в паб, который оказался пустым, заказал красного вина и горячую пасту и взял вечернюю газету со стойки. Это было большое безликое помещение, перевалочный пункт для проезжающих путешественников. Его обслуживали без интереса и наверняка не запомнят. Зашли еще две группы мужчин, которые на него даже не взглянули.

В «Лаффертон эхо» была еще одна статья про Медузу и Цирцею. Паста была великолепна. Вечернее солнце окрашивалось в рубиново-красный цвет стеклянных ромбиков на окне за его спиной и падало на газету. Он был доволен.

Тридцать

Шэрон Медкалф не появилась на занятиях хора на этой неделе, прислав сообщение, что у нее ужасная простуда, и это несколько нарушило планы Фреи. А теперь телефон Шэрон был прямо перед ней, но она все еще сомневалась. Ей нужно было поговорить с кем-нибудь о Саймоне Серрэйлере, получить ответы на вопросы, которые занимали ее мысли все время, когда она не была погружена в работу, а оба раза, когда они говорили один на один, Шэрон проявила себя как заядлая сплетница.

«Так что же меня останавливает?» – спрашивала себя Фрея.

Она отошла от телефона, налила себе бокал вина и села подумать. Она хотела говорить о нем, слышать его имя, произносить его самой, узнать больше о его жизни. К кому еще было обратиться? Люди, с которыми она ближе всего познакомилась после прибытия в Лаффертон, были ее коллегами. Кроме случайных знакомых, в основном участников хора, был единственный человек, которого она могла назвать другом, – Мэриэл Серрэйлер, но она, естественно, вычеркивалась. Значит, ей оставалась только всегда безупречно и прекрасно одетая Шэрон Медкалф, которая была разведена и держала два дизайнерских бутика в Бевхэме. Но Шэрон участвовала в хоре, и когда дирижер попросил ее спеть несколько тактов сольной арии из «Мессии», чтобы проиллюстрировать то, что он тогда хотел донести, Фрея посмотрела на нее с уважением. Ее сопрано было восхитительным, богатым и чистым, с впечатляющими высокими нотами. Остальная часть хора слушала ее с абсолютным вниманием. Было что-то большее в Шэрон Медкалф, чем дорогие наряды. Фрея перестала ругать себя, когда ее мысли обращались к Саймону. Глубоко внутри нее маленький, свирепый, уверенный голосок бормотал что-то неприятное время от времени. А еще он шептал предостережения. Но она игнорировала его.

Она включила телевизор, переключила с передачи про обустройство сада на другую, про покупку домов, потом на европейский футбольный матч, и снова его выключила. Она уже разделалась с сегодняшними газетами, а новой книги у нее не было. Она выпила остатки вина и придвинула телефон к себе.

– Это Шэрон?

– Да, это я.

– Это Фрея Грэффхам… Просто звоню узнать, как ты. В сообщении ты написала, что у тебя пропал голос.

– О, спасибо тебе, да, было паршиво, но сегодня я чувствую себя гораздо лучше. Как хор?

– Хорошо. Сейчас все действительно спелись, но, конечно, сопрано стали гораздо беднее без тебя. Есть еще одна вещь, почему я тебе позвонила: у меня в среду выходной, и я подумала, не хотела бы ты пообедать со мной? Если ты будешь хорошо себя чувствовать.

– К этому времени мне останется только симулировать. Я с удовольствием. Где?

Если они будут говорить о Саймоне, то это должно быть точно не в Лаффертоне.

– Где-нибудь за городом… что насчет «Лисы и Гуся» во Флимби? Кормят просто великолепно, правда становится слишком людно вечером.

– Не была там уже сто лет. Если будет такой же день, как сегодня, то мне это подходит идеально. Спасибо, Фрея.

– Встретимся там в полдвенадцатого?

Фрее хотелось петь. Шэрон говорила про Серрэйлеров, когда она подвозила ее домой. Она, может, и не знает Саймона так уж хорошо, но наверняка сможет ответить на один-единственный вопрос, который мучил ее с тех самых пор, как она оказалась у него в квартире. Она не могла ни игнорировать его, ни отбросить. Она должна была знать.

Она налила себе ванну и, лежа в ней, думала не о Саймоне, а о работе. Единственный кусочек более или менее достоверной информации о ком-то из пропавших женщин они получили от Джима Уильямса, который, насколько им стало известно, был последним, кто видел Анджелу Рэндалл, убегающей в туман. Но затем туман же ее и окутал, а по Дебби Паркер вообще никаких зацепок не было. Поиски на Холме ни к чему не привели. Пара человек в Старли узнали ее на фотографии, один даже знал ее имя, но никто не видел ее в последнее время. Подомовый обход, объявления повсюду, еще одно радиообращение, новые статьи в газетах – и ничего.

Она поразмышляла немного и о собаке Джима Уильямса – Скиппи. Его ведь последний раз видели на Холме, и он тоже как будто бы испарился в воздухе – или в тумане. Но собаки сами убегают, погнавшись за непонятным запахом или зарывшись слишком глубоко в кроличью нору, и собаки – это не люди. Люди крадут собак. Джим Уильямс никого не видел, но сообщил, что слышал звук автомобиля. Похитители собак кидают своих жертв в машины и уезжают, взвизгнув шинами? Ей вспомнилась Круэлла Де Виль.

Весна немного отступила, и зима решила нанести последний удар два дня спустя, когда она поехала во Флимби. Ветер накидывал мокрый снег и мелкий бисер града на ее ветровое стекло, и когда она припарковалась рядом с «Лисой и Гусем», колючий северо-восточный ветер подул с поля прямо ей в лицо.

В пабе было тихо, и живой камин и лампы янтарного цвета на столах выглядели особо гостеприимно. В другом конце зала она увидела закуток, плотно укомплектованный местными пожилыми фермерами, которые до сих пор жили в деревнях или рядом с ними. Тихий гул их голосов напоминал жужжание пчел.

Фрея взяла водку с тоником и заняла небольшой стол рядом с огнем. Некоторые женщины могли бы обедать в таких деревенский пабах каждый день, если бы захотели, но разве получали бы они такое же удовольствие от этого, как она сейчас, в свой драгоценный выходной? В Лондоне у нее никогда не было вот таких приятных праздных дней. Все ее свободное время проходило в попытках управиться с домашними хлопотами и доказать себе, в основном с помощью приготовления сложных изысканных ужинов, что ей нравится делать Дона счастливым.

«Больше такого не будет, – подумала она, сжав пальцы ног в ботинках, – больше никогда».

И как будто бы у нее в голове включился свет, она увидела перед мысленным взором квартиру Саймона, большую тихую комнату с картинами, книгами и предметами мебели в совсем разных стилях, но так хорошо сочетавшимися. Она хотела бы сейчас оказаться там, хоть ей и очень нравилось место, где она находилась на самом деле, совсем другое, с сетчатыми занавесками и конскими сбруями. Ей хотелось, чтобы комната Саймона поглотила ее, чтобы там нашлось для нее место, такое же идеальное, как для вазы, или стула, или очередного его рисунка на стене.

– Боже, ну и денек!

Шэрон Медкалф возникла рядом со столом, снимая свое длинное замшевое пальто. Фрея потратила час, чтобы выбрать собственный наряд на сегодня и как следует подготовиться, твердо решив не ударить в грязь лицом в дизайнерских глазах Шэрон, и когда она взглянула на себя в зеркало перед выходом, она осталась вполне довольна. У нее была качественная одежда, и она любила сочетать ее несколько экстравагантно; ее работа предполагала вид и не слишком строгий, и не слишком повседневный, и который не привлекал бы внимание; она радовалась возможности немного похулиганить. Но оказавшись рядом с Шэрон, она не поняла, зачем вообще старалась. Шэрон была в «Армани», на шее у нее красовался невероятный шарф, а на пол рядом с собой она бросила сумку «Луи Виттон».

Фрея не смогла удержаться и коснулась пальцами нежнейшего шелка с узором, в котором сочетался яркий голубой, белый и фуксия.

– Это невероятно… никогда не видела ничего подобного.

– И не увидишь… это винтажный «Унгаро».

Фрея вздохнула.

– Ой, да ладно, это все работа, я с тем же успехом могла бы надеть джинсы из «Топ-шопа».

– Угу. Ну, неважно, – как ты?

– Гораздо лучше. Фрея, я благодарна тебе, что ты позвала меня сюда. Я очень ценю твое желание подружиться, – она постоянно говорила что-то в этом духе, и при этом не звучала фальшиво.

Шэрон Медкалф было, наверное, ближе к пятидесяти, она была очень высокая, очень стройная, с прекрасно уложенными длинными светлыми волосами, которые, вероятно, очень дорого было так качественно подкрашивать. Ее макияж в принципе могли делать этим утром и профессионалы.

– Я не была в этом месте уже много лет, и я очень хочу есть.

– Меню написано на доске за барной стойкой.

– Я знаю, и я его не вижу, – она подняла свою сумку «Луи Виттон» и достала оттуда футляр для очков.

– «Диор»? «Шанель»?

Шэрон надела очки «Ив Сен-Лоран» и закатила глаза.

– Ладно, еда.

Они сделали заказ, Фрея заменила водку в своем стакане минеральной водой и откинулась на стуле. Она понятия не имела, как ввернуть Саймона Серрэйлера в беседу, но в итоге это оказалось относительно просто. Когда принесли крабовые рулеты, Шэрон сказала:

– Ты знаешь, что в следующем месяце будет общее собрание руководителей хора, и Питер Лонгли и Кей уже не будут в нем участвовать?

– Нет, я на самом деле пока не разобралась в этой стороне вопроса.

– Мэриэл упоминала твое имя. Она хочет, чтобы ты стала одной из них.

– Правда? Меня ведь только приняли.

– Да, она мне звонила. Она удивительная женщина, Мэриэл, знает всех и настолько умна, чтобы всех втянуть в свое дело.

– Она втянула меня в приготовление шести шоколадных тортов для благотворительного приема в хосписе, а еще заставила меня помочь ей с весенней ярмаркой. Должно быть, она была весьма могущественной женщиной, когда была медицинским консультантом.

– Люди до сих пор говорят о ней с придыханием, но, могу поспорить, студенты в свое время дрожали от страха во время ее обходов. Она из тех людей, кому нельзя выходить на пенсию. А теперь она вынуждена перенаправлять всю свою энергию в благотворительность.

Им подали основное блюдо – мясистые кусочки морского черта в соусе карри и две большие чаши со свежими овощами. Фрея пошла к бару, чтобы взять еще воды. Она задумалась, ходила ли Анджела Рэндалл в подобные заведения с мужчиной, которому делала свои дорогие подарки; она надеялась, что да, и что та получила какое-то вознаграждение за свои широкие жесты. Как она с ним познакомилась? Где он сейчас? Она была уверена, что подарки связаны с исчезновением женщины, но у нее все еще не было ни единой улики. А вот Дебби Паркер, как ей подумалось, когда она составляла темно-синие бутылки с водой на стол между ними, практически наверняка не бывала в «Лисе и Гусе», со своими новыми друзьями из Старли или без них. Фрея почувствовала себя виноватой из-за того, что ей была совсем неинтересна Дебби.

Она села, налила себе стакан воды и сказала:

– Это настоящая медицинская элита, семья Серрэйлеров.

– В трех поколениях! А ты знаешь остальных?

Фрея наклонилась над своей тарелкой.

– Нет. Не считая того, что я работаю с Саймоном, разумеется.

– Да уж, он странное исключение. Его родители были не в особом восторге, когда он решил пойти в полицию, нашел же куда! Боже, не могу поверить, что только что это сказала.

– Не волнуйся, мы понимаем, что мы находимся довольно низко в пищевой цепочке.

– Но для них Серрэйлер, который не является врачом, – не настоящий Серрэйлер. Казалось бы, двоих из тройняшек, ставших врачами, вполне хватило бы, разве нет?

– А ты хорошо его знаешь?

– Ричарда?

– Я имела в виду Саймона, но да, Ричарда тоже.

Шэрон быстро на нее взглянула, положила нож и вилку и выпрямила спину.

– Едва ли, – сказала она. – Они с Мэриэл не очень-то пара, если ты понимаешь, о чем я. Она занимается только своими делами.

– Я совсем не прониклась к нему, когда мы познакомились.

– Никто не проникается. Уверена, у нее были тяжелые времена. Он очень ожесточен.

– Что, из-за того, что сын стал копом?

– Это и Марта. Ты знаешь про Марту?

– Нет. Ты будешь пудинг?

– Как, по-твоему, я влезаю в свою одежду? Но от кофе не откажусь.

Они заказали эспрессо.

– Марта – младшая из Серрэйлеров, где-то на десять лет младше, чем тройняшки. Она родилась с серьезными поражениями мозга. Она сейчас в заведении на другом конце Бевхэма. Насколько я слышала, это убило Ричарда. Марта для него олицетворяла провал. У него должна была быть идеальная семья, слепленная по его указке. Это не сработало.

– Бедная Мэриэл.

– Да, больше всех страдает она. Именно поэтому она всегда в центре водоворота активности, который обычно уносит ее подальше от него.

– Вероятно, он тоже на пенсии?

– Да. Он консультировал в качестве невролога. Никто не знает, чем он занимает себя теперь. Уж точно не помогает и не поддерживает свою жену.

Принесли кофе и блюдце с четырьмя шоколадными трюфелями. Шэрон сразу его отодвинула.

– Как тебе нравится работать с Саймоном? – спросила она.

Фрею застали врасплох. Шэрон смотрела на нее очень пристально.

– Он очень хороший старший инспектор. Управляет отличной командой.

– И?

– Прошу прощения?

– Только не говори, что не влюбилась в него. Все остальные женщины, которые когда-либо сталкивались с Саймоном Серрэйлером, влюблялись.

Фрея проглотила полчашки горячего кофе. Боль обожгла ей горло. Шэрон наклонилась вперед. «Надеется на откровения и признания, – подумала Фрея. – Будь осторожна, будь осторожна». Но она отчаянно хотела поговорить о нем, и ей было наплевать на все, лишь бы узнать больше.

– Ладно, – сказала Шэрон. – Я поняла. А теперь послушай…

– Я хочу узнать только одну вещь, Шэрон. Он гей? Это вроде как кажется очевидным, он должен им быть – должен, просто обязан.

– Боже ты мой, нет.

Фрея почувствовала, как пот катится у нее по спине. Ее голова куда-то уплывала.

– Но не очень понятно, кто он. Все пытались разгадать эту загадку, но никому не удавалось. Ты детектив, у тебя больше шансов, чем у кого бы то ни было. Я плохо знаю Саймона, только Мэриэл, но я знаю очень много людей, которых он ранил. Он очаровательный мужчина, красивый, культурный, приветливый, хороший собеседник. Он быстро поднялся по карьерной лестнице, что тоже является привлекательной чертой. Но он разбил больше сердец, чем у меня было горячих ужинов, Фрея. Он очаровывает женщин, он дружелюбен с ними, он заставляет их почувствовать себя единственными на свете, он уделяет им все свое внимание, он слушает… он очень хороший слушатель. Может, он просто не понимает, что делает, я не знаю. Он точно не какой-то садист-женоненавистник, на это я готова деньги поставить. Но он отступает, как только они начинают увлекаться, а когда он отступает, он просто рвет, и все, конец истории. Они даже не успевают понять, что произошло. И есть еще кое-что: никто не знает, где и в каком виде, но у него определенно есть совсем другая жизнь, очень далеко от Лаффертона, и эти две жизни никогда, ни при каких обстоятельствах не пересекаются – возможно, они никогда не пересекались даже у него в голове, если ты понимаешь, о чем я. Я закажу еще один кофе – ты будешь?

Фрея кивнула. Она не могла произнести ни слова. Шэрон встала и пошла к бару. Шум веселых разговоров и смеха гремел и разносился по всей комнате, запах кофе и колечки сигаретного дыма витали в воздухе. Это была обстановка, в которой ей несложно было раствориться, пока она пыталась разобраться со своими эмоциями. Шэрон оказалась настолько проницательной, что сразу ее разоблачила. Будь осторожна, снова предупредила она себя, будь осторожна.

Когда Шэрон вернулась, она сказала:

– Послушай, Шэрон…

Шэрон подняла руку.

– Я знаю. Никому ничего не рассказывать.

– Тут особенно не о чем рассказывать.

– Тем не менее. Ты работаешь вместе с ним, и ты не хочешь, чтобы об этом судачили. Я не идиотка.

– Нет никакого «этого»… на самом деле. Я просто заинтригована.

– Конечно. Заинтригована.

– Хорошо, и еще увлечена.

– Я хотела просто предупредить тебя.

– Предупредить – или упредить?

– Уж точно нет, во-первых, он не мой тип, во-вторых, у меня все на месте. Но я видела слишком много женщин, которых сделал несчастными твой старший инспектор.

– Спасибо, буду иметь в виду. После того как один мужчина уже испортил лучшие годы моей жизни, я не думаю, что позволю случиться этому снова. Но я кое-что тебе скажу: если бы он был геем, разве не пришлось бы ему хранить эту тайну за семью печатями, вдали от дома, по некоторой причине?

– Его отец?

– Судя по тому, что ты сказала, – да.

– Может быть.

– Ладно, хватит о мужчинах. Если я приду в один из твоих магазинов, какую скидку я получу на пару брюк «Армани»?

По пути домой Фрея свернула на Холм. Там не оказалось ни души. Рядом с входами все еще висели ленты, развеваясь на ветру и напоминая о смерти и беде, дух которых всегда витает над местом преступления. Если это было место преступления… Она задумалась об этом, когда ступила на широкую дорожку, ведущую к зеленым склонам, пустынным и тусклым в убывающих сумерках. Легко можно было представить, как здесь появляется призрак, а еще как совершается насилие или рождается страх. В погожий летний день они будут излучать очарование и легкомысленность, здесь будут бегать дети, хозяева будут выгуливать своих собак, а спортсмены – потеть в майках и лайкре.

Что здесь произошло? Она знала, что это было здесь, она нутром чуяла, да и следов сюда вело слишком много. Молодого велосипедиста последний раз видели здесь. Джим Уильямс видел, как Анджела Рэндалл убегает в туман. Дебби Паркер взяла привычку прогуливаться здесь ранним утром, потому что ей сказали, что это благоприятное время. Даже йоркширский терьер Скиппи убежал от Джима Уильямса в кусты и исчез.

Что творилось и почему? Где была связь, не столько между тремя людьми и собакой, которых в последний раз видели на Холме, а вообще? И была ли? Если да, то очень загадочная, и ее невозможно было уловить.

Она снова осмотрелась. Что всегда мотивировало ее как полицейского офицера, так это чувство долга перед жертвами преступлений, которые не могли, по той или иной причине, говорить за себя, защищаться или даже мстить, потому что были либо слабы, либо напуганы, либо мертвы.

Сейчас ею двигало то же убеждение. Она должна действовать от лица пропавших людей, даже пропавшей собаки. Никто из них не исчез по собственной воле, в этом она была уверена.

Она села в машину и уехала прочь, но меланхолия и чувство заброшенности, которые вызвал в ней одинокий Холм, преследовали ее до самого дома.

Обед с Шэрон прошел очень приятно и по-настоящему изменил ее отношение к ней, несмотря на реальную причину, стоявшую за приглашением. С некоторыми небольшими оговорками Шэрон ей нравилась, и теперь она будет стараться поддерживать эту дружбу, хотя секреты свои она ей никогда не доверит, слишком уж жадно горят ее глаза, слишком она любит слухи. Фрея могла молчать обо всем, что касалось ее работы. Но не о работе она хотела говорить с Шэрон Медкалф.

Остаток дня она занималась простыми домашними делами – ходила по магазинам, стирала, гладила. Она вымыла ванну и приняла душ. Посмотрела первые вечерние новости по телевизору.

В половине девятого она уехала в город. У нее не было плана, она просто уехала и припарковала машину там, где оставляла ее всегда во время занятий хора, рядом с собором.

Было темно. На улице было тихо. Квартал был пуст, не считая женщины на велосипеде и трех мальчиков, которые шли в сторону хоровой школы. Фрея выждала, пока они зайдут внутрь, а потом пошла, стараясь держаться в тени, в сторону дальних домов.

Он все еще мог быть в участке или где-нибудь еще по рабочим делам. В его квартире наверняка будет темно, и она просто потеряет время. Если свет будет гореть и он окажется дома, она будет счастлива. Она сможет просто стоять и смотреть вверх, представляя его в той комнате столько, сколько захочет. Вариант позвонить ему в дверь даже не рассматривался. Не такой она была дурой.

Перешагнув траву на обочине, она услышала машину. Мимо нее проехал Саймон Серрэйлер. Фрея встала как вкопанная. Если он повернет, то увидит ее. Она шагнула назад, в тень.

Рядом с его домом были припаркованы еще пара машин. Саймон остановился рядом с ними и приглушил фары, но в свете уличных фонарей Фрея увидела, что открылись обе двери. Он вышел первым, а затем женщина. Она была стройная и изящная, одетая в легкий светлый плащ.

Фрея почувствовала внезапный и острый приступ тошноты. Она хотела убежать, она хотела не видеть, но должна была видеть, должна была стоять и смотреть, вглядываясь в каждую деталь.

Они пошли в сторону его дома, но не зашли внутрь, а остановились у одной из припаркованных машин. Саймон обнял женщину за плечи и нагнулся сказать ей что-то. У машины она обернулась к нему, и он протянул к ней руки.

Фрея отвернулась. Она не могла бежать, она была парализована, если бы ее обнаружили сейчас, то она бы в ужасе застыла, как дикое животное, попавшее в свет фар. Она больше не хотела ничего видеть, не хотела быть здесь и терпеть все это. Она была невероятно на себя зла.

Она услышала, как захлопывается дверь, включается двигатель, колеса прокручиваются по гравию. Она быстро подняла глаза. Саймон стоял на крыльце дома, и его рука была поднята. А потом, когда машина исчезла, быстро проехав мимо Фреи, он развернулся, толкнул входную дверь и вошел внутрь.

Фрея ждала. Начинался дождь. Через пару минут на верхнем этаже здания зажглись огни. Она представила себе квартиру, лампы, рисунки. Саймона. А потом она пошла прочь.

Тридцать один

Он думал, что знает о себе все. Он провел так много времени в одиночестве, исследуя свою душу, анализируя все свои действия, мысли, желания и безошибочно находя их источники, что он мог бы с уверенностью сказать, что уже больше никогда ничему не удивится.

Он слишком долго был уверен в том, что он должен делать и почему. Он знал, что давало ему удовлетворение, пусть и всегда временное, – кусочки информации, которые постепенно складывались в целое. Его никогда в действительности не привлекали преследование и охота. Это были просто средства на пути к цели. Он должен был находить людей, крайне обдуманно их выбирать, наблюдать за ними, ходить за ними по пятам, а потом, последний раз, выслеживать их и, из чистой необходимости, заставлять их замолчать. Он избегал понятий убийства, жертвы, смерти. Ничто из этого не доставляло ему удовольствия. Садисты и психопаты, злые люди – им доставлял наслаждение сам акт убийства, и, наверное, все, что с ним было связано. Он был не такой, как они. Одна идея ужасала его.

Он занимался совершенно другим.

Поэтому он был шокирован, когда понял, что он жаждет вернуться на Холм именно сейчас, когда это было временно невозможно. Он хотел повторить свой путь, встать там, где он стоял рядом с каждым из них, вспомнить все. Если бы полиция не закрыла это место для посещения, он, может, никогда бы об этом не узнал. Прошлой ночью он смотрел на свой список, и его встревожило кое-что. Осталось три образца. Взрослый мужчина. Пожилая женщина. Пожилой мужчина.

Остальные уже были учтены, изучены, вскрыты, задокументированы и заархивированы. Его исследование было уникально. Никто другой не экспериментировал в этом ключе, сравнивая способы, которым каждый был убит, и изучая мельчайшие различия между ними.

Скоро все это закончится. Он сделает то, что запланировал сделать. В большем нужды уже не будет. И вот сейчас он осознал, понял, что он не был одержим – он был зависим. Одна мысль о том, чтобы лишиться всего этого навсегда, даже фразы «конец», «последний раз» и «больше никогда» заставляли его обливаться холодным потом, который неприятно стекал по его спине. Ему нужно было вставать и ходить по комнате, а потом выходить и бродить по улицам, чтобы успокоиться.

Как это может закончиться? У него не останется ради чего жить. Если больше не будет работы, которую необходимо делать, у него не будет причин идти вперед, а он должен идти вперед. Ему нужно было на чем-то фиксироваться. Ему это было нужно, чтобы оставаться в живых и функционировать, чтобы не сходить с ума, чтобы сохранять контроль.

Он не осмелился воспользоваться фургоном, и он не мог поехать на своей машине. Слишком много людей узнали бы ее, узнали бы его и радостно ему помахали. Он должен был идти пешком, и только поздно вечером; днем это было бы слишком подозрительно. Люди теперь обходили Холм стороной. Он знал, что он тоже должен его сторониться, потому что пойти туда сейчас значило бы нарушить все правила. Он мог качественно делать свою работу, потому что знал, что это за правила, и исполнял их неукоснительно. Он знал, что большинство людей ловили, потому что они нарушали правила, а правила они нарушали, потому что становились самоуверенными, беспечными и потому что они были глупыми. Но он был умен, у него был натренированный мозг; он был организован во всем, что делал; он никогда не действовал импульсивно, всегда проверял и перепроверял. Так почему он был в таком отчаянии оттого, что оказался готов пойти на риск сейчас? Он чувствовал, что в нем растет потребность и что теперь только она управляет им. Он должен игнорировать ее, он должен ее контролировать.

Часами он думал о Холме. Несколько ночей он лежал не смыкая глаз, раз за разом проигрывая в голове каждый случай, когда он бывал там «по работе», как он любил это называть.

Он начал любить это место за его дух древней истории, за его корни, уходящие глубоко в прошлое, за Камни Верна, которые обросли столькими суевериями за века. Ему нравилась, какая там стояла тишина, нравились ему и звуки, которые производил ветер, в зависимости от того, в каком направлении дул. Ему нравилось, как были организованы его возвышения, уступы и каменные утесы, и островки колючих кустарников и трав, и кроны дубов. Он любил здешних кроликов и их кроличьи норы. Он пользовался ими из практических соображений, но теперь любил из сентиментальных.

Чтобы успокоиться, он съездил в бизнес-парк. Это было после семи часов. Все уже уехали, все сектора были закрыты и погружены во тьму. Он прошел через боковую дверь и проскользнул в прохладное тихое здание. Как все они будут поражены, когда узнают, чего он добился здесь; эти люди, которые отвергли его, разрушили его жизнь и, наверное, ни разу больше его не вспоминали с тех пор, как он покинул стены медицинской школы, потеряли того, кто мог принести славу этому месту. Как им это не пришло в голову? Если бы они позволили ему продолжать, следовать выбранному пути, к этому времени он был бы уже первым в своей профессии, и они могли бы хотя бы получить признание за то, что обучали его. Теперь последние крупицы признания он забрал себе.

Он включил бело-голубые флуоресцентные лампы и на мгновение застыл неподвижно, вслушиваясь в молчание мертвых. Потом он подошел к двери, установленной в бетонной стене в дальнем конце помещения, и зашел в сердце своего королевства. Оно было совсем маленьким, просто задняя часть гаража, но все, что имело значение, было здесь. Он засомневался, его рука зависала над одной полкой, чтобы затем двинуться к другой, но в конце концов он остановился на второй полке справа. Он проверил все источники питания, термометры и циферблаты, как делал каждый день. Он был дотошным. Не мог себе позволить быть другим.

Он потянул за ручку.

Анджела Рэндалл оказалась прямо перед ним, когда полка выехала вперед на своих шарнирах. Он вгляделся в ее мраморно-белое лицо. Анджела Рэндалл. Ее одержимость им сначала была даже лестной, и когда начали появляться подарки, ему было довольно приятно. Никто раньше не воспламенялся к нему страстью. Он этого не допускал. Но через какое-то время письма, которые источали жалкий запах отчаяния, подарки, приглашения, мольбы стали его утомлять. В конечном счете он стал ее презирать. Не то чтобы она была здесь поэтому; он никогда не позволял эмоциям как-либо влиять на его работу. Она была здесь, потому что она была нужного возраста, пола и размера для данного этапа его исследований, и потому что ее легко было выследить на Холме.

Он полностью выдвинул полку, чтобы посмотреть на свою собственную работу. Он подумал, что над Анджелой Рэндалл он проделал более качественную работу, чем над остальными, аккуратную, безукоризненную, чистую. Все было извлечено, рассмотрено, вскрыто, взвешено, записано, а потом помещено на место. Он знал органы ее тела так же хорошо, как свою собственную ладонь, он изучил их так же внимательно. Сейчас она была полностью восстановлена, хирургические швы бледно блестели.

На минуту он задумался, что еще она могла бы ему подарить.

Прежде чем он еще раз проверил электричество и термометры, выключил свет и закрыл все замки, он еще какое-то время рассматривал их всех. Он был слегка недоволен своей работой с молодым человеком, который был таким подтянутым, гибким и мускулистым, и даже думал, не переделать ли ее. Но поймать его было сложнее всего, мальчик сопротивлялся, он был очень сильным. Не как бедная толстая Дебби.

Три полки оставались пустыми. Одна из них еще никому не была присвоена. Другие были для пожилых, Протея и Анны. Но если дела на Холме будут продолжаться в том же духе, то он еще не скоро сможет поприветствовать их здесь. Он прошелся по внутреннему помещению, потом по внешнему, беспокойно, нетерпеливо вышагивая. Он не вышел из себя, потому что никогда не выходил. Выходить из себя даже по незначительным, бытовым поводам было опасно. Он не зашел бы так далеко в своей работе, если бы был подвержен даже самым слабым таким проявлениям. Но он чувствовал себя как свободный поток, который заткнули. Эта задержка происходила не по его воле и не была частью плана. И все же это была безусловная слабость с его стороны, не учесть возможность неожиданностей, потому что они были неотъемлемой частью жизни, а жизнь была тем, с чем он имел дело в первую очередь.

Он обходил здание, пока не взял свои чувства под контроль, а потом уехал, вернулся домой и начал пересматривать свои планы.

Тридцать два

Бледное полуденное солнце совсем не давало тепла, хотя довольно красиво освещало поля вокруг. Карин и Кэт гуляли по выгону на холодном восточном ветру, который кусал их сквозь толстые свитера, ветровки и, по идее, погодоустойчивые куртки. Ханна Дирбон сидела на своем коренастом пони Орешке, и они оба свысока смотрели на всю эту непогоду. Их провели по кругу уже три раза, и когда они подошли к воротам, Кэт сказала:

– Так, это последний раз, я серьезно. У нас с Карин руки с носами скоро уже отвалятся.

– Глупости.

– Неважно, все, Ханни. Карин, ударь-ка Орешка под зад, чтобы он двигался побыстрее.

Энергичный бег был сегодня явно не в планах Орешка, и он отреагировал на пару шлепков по его корме, осуществленных Карин, с явным недовольством. Она звонила Кэт, чтобы сказать, что ей надо отчитаться о поездке в Старли, но, когда она приехала, Кэт подготавливала дочь и ее пони.

– Школы сегодня нет?

– Самоподготовка. Мама была у нас все утро. Я обещала ей, что приду в полвторого, но, конечно же, было уже без пяти три. Но она все понимает. Сказала, что вообще не ждала меня раньше четырех.

И они вышли на воздух, причем Карин одолжила дополнительный джемпер и теплую куртку, но разговаривать здесь было все равно неудобно.

Карин очнулась от глубокого сна, в который провалилась после посещения хилера, отдохнувшей и слегка потерянной. Эти переживания показались ей ужасно далекими, и только к концу дня она смогла сесть, спокойно в них разобраться и сформировать свое мнение. Но когда она это сделала, ей стало еще больше не по себе. У Кэт была операция в самом разгаре, когда она позвонила.

– Приходи завтра ко мне домой на чай, – сказала она, – тогда и поговорим.

– Вперед, ленивый Орешек, вперед.

Ханна подняла ноги в обе стороны так высоко, что они зависли почти параллельно земле, и с приличной силой опустила их на бока пони. Это подействовало, как надо. Кэт и Карин сразу же побежали вслед, когда лошадь рванула, и Кэт отчаянно пыталась ухватиться за уздечку. Когда они добежали до ворот, Орешек резко затормозил, Кэт выпустила узду и упала на бок в грязь. Увидев это, Ханна, твердо сидящая в седле, розовощекая, ясноглазая, никак не могла перестать смеяться.

После этого происшествия на них троих напало самое хулиганское настроение, от которого они не могли отойти еще полчаса после возвращения в дом. Ханна пошла смотреть детские передачи по телевизору, взяв с собой чай на подносе, и оставила Кэт и Карин на кухне.

– Вот чего мне не хватает, – сказала Карин, – всех этих пони, «Синих Питеров»[14], школьных рюкзаков и завернутых обедов. И не надо говорить мне, что я не знаю, как мне повезло.

Кэт разлила для них чай.

– Нет, и я не собираюсь говорить тебе, что материнство – это ад, потому что это скорее чистилище, а тут имеется что-то и от небес. Если я и сочувствую какой-то категории пациентов больше, чем всем остальным, так это женщинам, которые не могут зачать. – Она посмотрела на Карин. – Или тем, кто могли, но слишком долго откладывали.

– Любому ребенку, которого я могла бы иметь, пришлось бы несладко в сложившейся ситуации.

– Это правда. Ну что, выкладывай.

Карин некоторое время помолчала, собираясь с мыслями. Кошка запрыгнула на диван и свернулась рядом с ней.

– Это очень неприятно. Я считаю, что его надо остановить, правда считаю.

– Что случилось?

И Карин рассказала, настолько детально, насколько могла вспомнить, дословно повторяя все, что он говорил ей, описывая, что он делал. Кэт слушала, не говоря ни слова, прихлебывая свой чай и периодически хмурясь. Из телевизора за дверью донеслись звуки записи «Рассвело утро»[15] в исполнении какого-то ансамбля. На улице ветер гнул буковые деревья в дальнем конце сада. Когда Карин закончила, Кэт ничего не сказала, просто встала, чтобы еще раз наполнить чайник и сходить проверить Ханну.

Карин ждала. Она завидовала Кэт не только из-за детей, но и из-за чего-то неопределимого, чем обладал ее дом и вся ее семейная жизнь, – теплом, счастьем, а еще уверенностью в будущем, которые оказывали эффект на каждого, кто сюда приходил. Каждый раз, когда она оставалась здесь, даже если видела Кэт с синяками под глазами от усталости после жуткого дня, или от нервов из-за пациентов, или из-за болезни детей или их проблем в школе, Карин всегда черпала что-то исцеляющее и живительное в самой атмосфере этого дома. С тех пор как она сменила работу и стала получать удовольствие от того, что делала, она обнаружила и в себе этот отголосок глубокого удовлетворения собственной жизнью, которое почти что компенсировало отсутствие детей. После стольких лет все у нее сложилось идеально. Она поклялась никогда не говорить, даже никогда не думать «это нечестно» или «почему я?!» по поводу рака.

Кэт вернулась и поставила блюдце и чашку Ханны рядом с мойкой.

– Ладно, я все поняла. Я в ужасе. Этот человек опасен, ты права, но пока я не могу понять, причиняет ли он какой-то физический вред, и, кажется, он проявил осторожность, не прося тебя снимать одежду и не прикасаясь к тебе в таких местах или таким образом, чтобы хватило для обвинений в домогательствах. Ты полностью уверена в этом? Потому что если это не так, то он у нас в руках. Я могу поднять трубку и позвонить брату прямо сейчас.

Карин покачала головой.

– Это было первое, о чем я подумала, когда зашла в палату. Он был очень, очень осторожен.

– Конечно, он будет осторожен с женщиной, которая очевидно настороженна и умна. Будет ли он вести себя так же безупречно с молодой девушкой или, может быть, даже с ребенком… Он принимает детей?

– Я не знаю. Все, кто ждал там, были старше.

– Преступление, конечно, в обмане… и в том, что он дает людям ложную надежду на выздоровление всем этим представлением. А еще он убеждает как минимум некоторых из них, что они излечились и не нуждаются в настоящем медицинском вмешательстве, что хуже всего.

– Мне это все показалось просто жутким.

– Уж наверное. Боже, а представь, если бы ты была старая и больная и правда поверила бы, что он разрезает тебя и достает из тебя куски, – тут можно просто умереть от шока. Не удивлюсь, если с кем-то такое уже случилось.

– Чтобы это выяснить, надо узнать, откуда он взялся, где он работал до этого.

– Я собираюсь начать поиски, как только у меня появится хотя бы полминутки.

– Здесь я могу помочь. Я перерою весь интернет, а еще у меня есть друг в «Сандэй таймс», которому я могу позвонить. Они очень хороши в том, чтобы находить у людей в прошлом неприглядные факты. Они могут даже провести журналистское расследование.

– Хорошая идея. У нас скоро собрание нового комитета докторов и вспомогательных специалистов. Я расскажу им об этом. Проблема в том, что на все нужно время. А у меня сегодня ночное дежурство. Единственное, от чего я с удовольствием бы отказалась и что особенно часто происходит, если твой пациент узнает тебя получше, – это когда самые серьезные проблемы возникают в четыре часа утра.

– Ты национальное достояние. Я надеюсь, вы знаете это, доктор Дирбон.

– Нет. С тобой я не преуспела.

Из телевизора в соседней комнате донесся звук волынки, сообщающий об окончании «Синего Питера».

Карин поднялась.

– Спасибо за чай. Оставляю тебя наслаждаться бесценным временем рядом с твоей дочерью.

Кэт состроила гримасу.

На улице порыв ветра пронесся по саду и захлопнул дверь машины, вырвав ее из рук Карин. Она обернулась и посмотрела на горящие окна кухни, где Кэт подняла Ханну на одну из рабочих поверхностей рядом с раковиной, смеясь вместе с ней. «Да, – подумала она. – Дети». Но сразу напомнила себе же: «Не ныть».

Жалость к себе и неудовлетворенность разъедают сердце, в котором она всегда собиралась сохранять позитив, оптимизм и благодарность.

Когда она добралась домой, у нее зазвонил мобильный.

– Это Кэт. Я хочу проверить этого парня сама. Не можешь продиктовать мне его номер?

– А что, если он узнает, что ты врач?

– Не узнает. А даже если так, то что из этого?

– Возможно, тебе придется немного подождать, он утверждает, что его график полностью забит.

– Пусть у нас обеих будет больше времени на то, чтобы нарыть информацию. Я хочу пойти туда, зная абсолютно все, что можно найти, про нашего хилера.

Была уже почти полночь, когда Кэт позвонила своему брату.

– Я так и думала, что ты еще не лег.

– Я домой пришел только полчаса назад.

– А я на дежурстве, так что нет смысла рано ложиться – или ложиться вообще, раз уж на то пошло. Сай, ты занимаешься чем-нибудь в Старли… официально?

– Вроде того. Мы делали там подомовый обход позавчера, искали информацию по той пропавшей девочке, Дебби Паркер. Но там ничего.

– Да, я знаю, что она ходила туда на терапию. Она была моей пациенткой.

– Она твоя пациентка… Я предпочитаю оставаться оптимистичным.

– Не встречали ли ваши ребята парня, который называет себя хилером?

– Кем-кем?

Она пересказала ему историю Карин.

– Это для меня что-то новое. Я могу проверить, видели ли его наши люди. Они ходили по домам, были абсолютно везде. Но, во всяком случае, у меня нет сведений, что Дебби Паркер ходила к нему. Она предпочитала парня в синем халате, который называет себя Дава.

– Она говорила мне о Даве. Слушай, Сай, этот доктор Гротман, или Энтони Орфорд, или как там его зовут, – он опасен. По целому ряду причин его нужно выкинуть из бизнеса.

– Ты была совершенно права, что спросила Карин, не дал ли он повод обвинить себя в любого рода домогательствах, но не похоже, что дал.

– Ты не можешь взять его за что-то другое?

– Например? Он не нарушает никаких законов. Ты сама знаешь, что кто угодно может выступать как практик альтернативной медицины, без образования, без квалификации, просто табличка на двери – и ты в деле. Нет никаких правил. Если мы сможем доказать, что он действительно брал инструмент и кого-то вскрывал, мы, конечно, его арестуем. Но он это делал?

– Это просто ловкость рук.

– Он утверждает, что оперирует людей… ведь так он пишет в своих проспектах?

– О, я думаю, он слишком умен, чтобы делать проспекты.

– А откуда он берет пациентов?

– Слухами земля полнится. Люди говорят о его чудесах.

– Как долго он уже в Старли?

– Недолго. Карин попробует выяснить, где он был раньше.

– И почему он оттуда ушел. Я наведу завтра кое-какие справки, но если судить по тому, что ты мне сейчас рассказала, мы его даже допросить не имеем права. Кто-то должен прийти к нам с официальной жалобой.

– Черт, если честно, меня это просто выводит из себя. Только подумай о тех людях, которых он дурачит, и о деньгах, которые гребет. Подумай о действительно жутких болезнях, с которыми люди идут к нему, вместо того чтобы обратиться к нам.

– Кое-что мы можем сделать… Какой второй лучший способ, кроме как натравить на него полицию? Или, может, даже самый лучший?

– Без понятия.

– Пресса. Взять репортера, который сможет сыграть пациента, а потом хорошо порыскать в Старли. Десять к одному, что им не удастся взять у него интервью, он для этого слишком хитрый, но если хороший журналист потрудится и доберется до его грязного белья, то оно тут же будет вывешено на всеобщее обозрение.

– И у тебя есть на примете кто-то, кто мог бы заинтересоваться?

– О, так точно. – Кэт расслышала улыбку в голосе своего брата. – Я как раз знаю подходящего человека. У тебя есть ручка?

Рэйчел Карр приезжала в офис к восьми каждое утро. Она уже давно выяснила, что репортеры утренних новостей всегда вылавливают самых жирных червей, выползших ночью, и не собиралась давать коллегам возможность побить ее на этом поле. А еще было весело кататься на «Мазде» по полупустым дорогам. В десять минут девятого движение уже разливалось по городу, и спешащие мамаши школьников портили ей все удовольствие от дорогой игрушки. Так что когда Кэт Дирбон позвонила, она сразу взяла трубку, и через несколько секунд разговора ее адреналин уже зашкаливал.

Утро еще было в самом разгаре, когда Рэйчел уже получила зеленый свет от своего редактора, сделала пару звонков людям, у которых могло быть что-то по этим хилерам, и договорилась о личной встрече с ним самим. Когда ей сказали, что его график расписан на ближайшие шесть недель, она слезно пожаловалась на острую боль и страшные страдания, упомянув о подруге, которая рассказала ей о чуде, которое доктор сотворил с ней, и без конца твердила, что он ее последняя надежда.

– Подождите минуту, пожалуйста.

Девушка на другом конце провода вернулась через двадцать секунд и сказала, что она может устроить Рэйчел прием в полдень пятницы на этой неделе.

– Доктор Гротман всегда пытается приберечь немного времени для тех, кто испытывает сильную боль.

Рэйчел благодарила ее долго и эмоционально.

– Возможно, потребуется небольшая дополнительная оплата из-за корректировки графика.

– Я не возражаю, я заплачу любые деньги, мне неважно, сколько это стоит. Спасибо вам огромное.

Она положила трубку и сразу отправилась в интернет, набрав «Доктор Чарльз Гротман Хилер» в Google.

Сайт, который нашелся, уже давно не обновлялся. Доктор Чарльз Гротман, он же Брайан Орчмонт, рекламировал там свои услуги, которые оказывал в клинике в Брайтоне. Кроме его фотографии на сайте еще были выдержки из писем с благодарностями, восхвалениями и рекомендациями от излечившихся пациентов и расписание приемов. Когда она позвонила по указанному телефону, автомат сообщил ей, что такого номера не существует. Рэйчел подумала немного, а потом вспомнила про Дагги Хоттона, который был старшим репортером, когда она только начинала, а потом перешел в «Брайтон Аргус».

Ее перевели прямо на него.

– Рэйчел Карр, конечно, я помню. Чем ты теперь занимаешься?

– Главный репортер в Лаффертоне. – Она понадеялась, что ее никто не слышит.

– Здорово.

– Но я не останусь здесь навечно.

– Следующая остановка, значит, «Дэйли мейл»?

– А ты гляди в оба.

– Чем я могу помочь?

Она начала рассказывать, но он уже оказался в курсе дела.

– Боже, даже не говори мне ничего про этого нашего хилера. У нас на него есть куча всего, но он как-то умудряется всегда выходить из ситуации королем – ну, более или менее. Значит, теперь он в твоих пенатах. Удачи.

– Я провожу расследование. Не можешь мне дать по нему какую-то выжимку?

– Конечно. Он скользкий тип, Рэйч. Будь осторожна. У него нюх на журналистов, и если что, он сразу кричит: «Клевета!» – как резаный поросенок. Еще он призывает себе на помощь самых разных людей, благодарных пациентов, которым он спас жизнь, ну ты знаешь. У нас лежит гора писем.

– Что случилось?

– Мы бросили это. Слишком сильная негативная реакция. Кроме того, он не делает ничего незаконного. Он очень, очень осторожен.

– Отличный отчет, Дагги, я твоя должница.

– Замолви за меня словечко в «Дэйли мейл», когда окажешься там. Это будет в самый раз.

Тридцать три

Единственный раз, когда Сэнди Марш пропустила работу, был день, когда пропала Дебби. С тех пор она приходила рано и уходила поздно, потому что находиться в квартире было невыносимо и потому что на работе она отвлекалась от мыслей о Дебби на приличное количество времени.

Сегодня она пришла в светлый открытый офис без перегородок в самом начале девятого и не рассчитывала, что здесь появится кто-то раньше чем через полчаса. Но Джейсон Вебстер был здесь, и он аккуратно выставлял несколько нарциссов в вазу на столе Сэнди. Все просто невероятно к ней относились, особенно Джейсон, это место превратилось для нее из офиса в настоящий дом, полный заботы и внимания. Люди брали на себя какую-то часть ее работы, приносили ей кофе, каждый раз приглашали ее пообедать вместе на перерыве, а часто и поужинать у себя дома, чтобы ей не пришлось проводить вечер в одиночестве в своей квартире, только если ей самой этого не хотелось.

– Они очень красивые, Джейс. Они выглядят как весна.

– Продолжай улыбаться.

Сэнди бросила на стол свое пальто и сумку и обняла его. Нарциссы сияли, как драгоценные монетки, посреди довольно-таки скучного офиса, где преобладали серый и металлик.

– Кофе?

Сэнди включила компьютер и взглянула на новую папку, которую вчера поздно вечером оставил на ее столе менеджер отдела. Все больше людей в долгах, все больше фирм просит отсрочек по оплате, все больше оправданий. Сэнди работала в сфере кредитного контроля, где оказывались совсем уже отчаявшиеся, которые получили уже буквально все возможные предупреждения и не могли не только заплатить, но даже грамотно пообщаться с банком, предоставить объяснения, причины или оправдания. «Приют Последних Шансов» – напечатал однажды кто-то крупными красными буквами на листочке и прикрепил его к столу Сэнди. Это было сто лет назад.

Ей нравилась ее работа. Она была щепетильна и любила работать с цифрами, но с такими цифрами, которые были ближе к людям, и ей нравилось, что она могла, хотя бы иногда, подхватить человека в последний момент перед тем, как он упадет прямо с края ее стола в пропасть судебных дел о банкротстве.

– Я еще положил сахар, – сказал Джейсон, ставя на стол поднос. Он купил две чашки кофе и два пончика.

– Нет, Джейс…

– Ты таешь на глазах, Сэнди. Мне это не нравится.

Это была правда, она потеряла уже почти пять фунтов с тех пор, как пропала Дебби. Джейсон сел к ней на край стола.

– Значит, никаких новостей?

Сэнди покачала головой. Она уже перестала звонить в полицейский участок. Не то чтобы они не были всегда милы с ней, всегда говорили, что они, разумеется, будут держать ее в курсе… делают все возможное… ищут в нескольких направлениях… Другими словами, они не говорили ей ничего.

– Я тут подумал, – сказал Джейсон, – они ведь искали на Холме, верно?

– Под микроскопом его изучили.

– Но что именно они искали? Я о чем? Они ведь не знают Дебби, а ты знаешь. Они могли пропустить что-то, что ты бы заметила.

– Например?

– В этом-то и проблема.

– Я не думаю, что они могли пропустить что-то… их было так много, Джейсон. Хотя я думаю, они… – Она сглотнула, потом быстро проговорила: – …искали что-то типа деталей ее одежды, следов крови или… чего-то такого.

– Все нормально, не расстраивайся.

– Что поделать, меня это расстраивает. Извини, я не хотела огрызаться, извини.

– Нет, все нормально, не бери в голову. Но я все думаю, может, был бы смысл нам с тобой сходить туда вместе, поглядеть как следует.

– Это заставит меня почувствовать, что я хоть что-то делаю. Я ничего особо не могу, кроме как снова и снова перебирать все, что она говорила, что она делала, все, что могло бы дать хоть какой-то ключ. Но от этого я только не сплю по ночам. Я бы не рискнула пойти туда одна, но ты прав. Может быть, я что-то такое почувствую. Хотя звучит глупо.

– Совсем нет.

– Я подумала прошлой ночью – я ведь злюсь на нее, знаешь? Если она куда-то ушла по своим делам и никого не предупредила, неважно, по какой причине, было ли ей снова грустно или нет, я все равно зла. Я знаю, что это неправильно, но я ничего не могу с этим поделать. А потом я подумала: нет, дело не может быть в Дебби. Это просто не в ее природе. Она очень внимательный человек, очень заботливый. Она никогда, никогда не заставила бы нас пройти через все это. Она бы позвонила своему отцу или написала мне. Мы были подругами с тех пор, как нам было по пять, с первого дня младшей школы, понимаешь? Я знаю Дебби. Я уверена: что-то с ней случилось. Но все вокруг как будто не хотят больше ничего делать. Они не предлагают расширить область поиска или пустить радиообращение по всей стране, но не говорят почему. Это приводит меня в бешенство. Я постоянно злюсь. Я не злюсь на нее, я злюсь на них.

– И в этом нет для тебя ничего хорошего. Так почему бы просто не сходить туда?

– Разве он все еще не перегорожен?

– Нет, все ленточки и прочее убрали, я проезжал сегодня мимо.

– Это значит, что здесь они сдались.

– Неважно. Мы же – нет.

– Но что мы можем сделать?

Джейсон встал.

– Не знаю, милая, я просто думаю, что тебе от этого станет лучше.

– Нет. Я не смогу находиться там, чтобы меня не преследовали всякие страшные мысли. Но спасибо.

– Не за что.

Он взял свой кофе и остатки пончика и направился к своему столу.

Сэнди нажала на первый файл на сегодняшний день и погрузилась в работу. Она была занята, и это помогало, и когда три девочки предложили ей пообедать вместе в бистро за углом, она согласилась с удовольствием.

Этим вечером, первый раз с тех пор, как Дебби пропала, Сэнди решила посидеть дома в одиночестве. Она старалась этого избегать, и на некоторое время это помогло, но она была не из тех, кто просто отмахивается от трудностей, и, в итоге передумав и приняв решение все-таки сходить на Холм вместе с Джейсоном, была намерена встретиться лицом к лицу с пустотой ее квартиры сегодня же.

Как только она вошла, сразу включила радио, нашла станцию, по которой крутили старые хиты, и сделала погромче, когда «Блонди» запели «Течение сильнее». Сэнди прошла прямо в ванную, где налила себе в воду какой-то фиолетовой жидкости под названием «Глубина», которая дала очень много пены, перелившейся через край ванны и закапавшей на коврик. Экзотический запах окутал ее, когда музыка сменилась на песню «Вингз» «Мыс Кинтайр».

– Смотри-ка, все не так плохо, ты отлично справляешься.

После ванны она еще полчаса делала себе маникюр и педикюр, долго выбирая между разными лаками, потом нанесла маску, а затем еще какой-то омолаживающий крем, который купила сегодня вместе с двумя топами, которые сейчас лежали в пакетах рядом с ее кроватью и дожидались, когда она их примерит, но потом, после того как приготовит пасту с соусом из свежих томатов с грибами и пармезаном и выпьет стаканчик с небольшим того белого вина, которое она нашла в шкафу, оставшегося еще с Рождества. Потом будут «Улица Коронации» и «Чисто английское убийство», а еще надо подписать пару чеков и начать читать новый роман Пенни Винченци. Ей надо было сделать все это уже очень давно. Побег от всего на свете еще никому никогда не шел на пользу.

Она легла в постель чуть раньше десяти, взяв с собой книгу и чашку чая. Она перестелила простыни, так что они были прохладными и свежими.

Она прочла две страницы своей книги, когда ни с того ни с сего, ни о чем таком не подумав и не вспомнив, Сэнди начала плакать. Она села на кровати, взяла коробку с салфетками и проплакала так двадцать минут; слезы, вызванные постоянным страхом и волнением, катились по ее щекам, слезы, в которых выплеснулось все едва сдерживаемое напряжение последней недели, слезы, которые лились у нее из глаз под громкие булькающие звуки. Она скучала по Дебби, она боялась даже представить, что с ней случилось и где она была сейчас, но она ужасно боялась того, что Дебби уже не было в живых.

Эту мысль она затолкала куда-то глубоко внутрь себя много дней назад; она была оптимистичной и жизнерадостной, уверенной, что всему есть логическое объяснение – может быть, не самое простое, и, может быть, не самое для нее приятное, но все же объяснение, услышав которое потом от Дебби, она сможет во всем разобраться.

Теперь же она признала, что может не быть другого объяснения, кроме самого худшего из всех. Она говорила правду, когда сказала Джейсону, что Дебби была последним человеком, который бы исчез без предупреждения. Куда бы ни пошла ее подруга, какие бы проблемы, о которых она никогда не говорила, она бы ни решала, она бы в любом случае оставалась на связи, и с ней в первую очередь. Они никогда не забывали говорить друг другу о том, что было действительно важно, еще с тех пор, как были маленькими девочками, играющими в песочнице. Дебби была мертва. Кто-то напал на нее и увез. Кто-то убил ее. Кто-то прятал ее. Она произносила это про себя снова и снова, не переставая рыдать, и в конце концов пошла в ванную умыться холодной водой, чтобы попытаться успокоиться.

Потом она вернулась в постель и легла, но не хотела выключать свет и не могла читать книгу, но час за часом она думала, думала и ужасалась.

Тридцать четыре

Голубой костюм, костюм-двойка с коричнево-розовым принтом и однотонный сиреневый свитер с твидовой юбкой лежали перед ней на кровати, но она даже близко не была к тому, чтобы решить, что из этого будет правильнее всего надеть, а потом, внезапно, она поняла, насколько смешно это выглядит со стороны. Должно же было в этом быть хоть что-то смешное.

«А вот и я, – думала Айрис Чатер, – размышляю о том, какая одежда подойдет лучше всего, как будто иду на какой-то великосветский ужин, тогда как на самом деле собираюсь на…» Но она не могла даже подобрать нужное слово. И все же это было смешно; как будто имело значение, кто что надел на групповую встречу с медиумом, как будто люди будут оценивать ее по одежде или вообще заметят.

Она убрала голубой костюм и двойку обратно в шкаф и остановилась на свитере и юбке.

Она долго не могла принять решение. Она оставила эту идею надолго после первого посещения Шейлы Иннис, во-первых, потому, что она доставляла ей дискомфорт, но по большей части из-за того, что она очень расстроилась, что Гарри не пришел с ней поговорить. В остальном все это было просто слишком странно, чтобы в этом разбираться, а предложение сходить на групповую встречу ставило еще больше вопросов, которые надо было обдумать. В итоге ее заставило решиться не что иное, как любопытство. С этой женщиной она была уже знакома, и оказалось совсем не страшно сидеть с ней один на один, слушать рассказы о своем собственном прошлом, о котором она сама уже почти позабыла, и получать сообщения от людей, о которых она не вспоминала уже пятьдесят лет, и она была уверена, что все-таки пойдет на сеанс, нужно было просто подождать какого-то правильного момента.

Ее состояние духа сильно улучшилось, и светлые утра и вечера этому способствовали, а еще то, что у нее появилась возможность выходить и заниматься садом. Конец дня был самым тяжелым. В это время она скучала по Гарри сильнее всего и не могла ни на что толком отвлечься. Но в светлое время она все больше выходила, пусть только в магазин, и раз в неделю к парикмахеру, а два раза они с Полин съездили на автобусе в Бевхэм, чтобы провести там целый день и пообедать вместе. Она очень много общалась с Полин, но теперь не только из-за ее навязчивого участия. Все же в конце концов Айрис рассказала ей о походе к медиуму; как-никак именно Полин первая предложила ей это, да и тайное всегда становится явным. Ей не было стыдно. Полин слушала с интересом и отнеслась с пониманием и сочувствием к тому, что Гарри молчал.

Но что-то удерживало ее от того, чтобы рассказать, что она собирается на групповую встречу. Может, когда-нибудь она об этом расскажет, может – нет.

Она хотела часть пути проехать на автобусе, а потом немного пройтись, а если все слишком поздно закончится, то она может взять такси до дома. Гарри не нравилось, когда она оказывалась где-то одна после наступления темноты, и он каждый раз просил ее брать такси, кода перестал водить сам, так что она знала все телефоны. Она не думала, что миссис Иннис будет против, если она позвонит по одному из них. Она сказала быть у нее в семь.

– Будет еще шесть человек, миссис Чатер, и вы увидите, какие все дружелюбные и как неформально и расслабленно проходят сами встречи.

Она еще немного поспрашивала Айрис о ее состоянии, стало ли ей проще справляться.

– Единственное, иногда бывают дни, когда мне кажется, что его нет в доме совсем, хотя он всегда был здесь вначале, и я приходила и говорила ему: «Привет, Гарри», потому что знала, что он здесь.

– Он все еще с вами все время, просто вы теперь больше выходите, проводите меньше времени, думая исключительно о нем, фокусируясь на нем.

– Я все еще скучаю по нему, и я очень много о нем думаю.

– Нужно двигаться дальше. Наши близкие не хотели бы, чтобы мы пытались жить в прошлом. Но они всегда где-то рядом.

Тогда она почувствовала себя лучше.

Когда она вышла из дома, колючий ветер утих, и, несмотря на то что было все-таки холодно, пройтись было приятно. Как и планировалось, она вышла из автобуса на несколько остановок раньше, чтобы немного успокоиться.

Все истории, которые когда-либо рассказывала ее мать про столоверчение и доски для общения с духами, скопом роились в ее голове, все эти жутковатые мероприятия за задернутыми шторами. Тогда все ходили на сеансы, это было развлечением, но когда она была молодой, она ненавидела слушать про них, ненавидела упоение, звучавшее в голосе ее матери, когда она рассказывала о том, как кто-то «явился» или как выглядела медиум в трансе – «вся белая и неземная». Она пыталась держать в голове образ комнаты Шейлы Иннис: удобный стул, вазы с цветами, симпатичные шторы, толстый кот Отто.

Когда она свернула на нужную улицу, она услышала за спиной шаги. Пожилой человек догнал ее, кивнул, сказал «добрый вечер!» и пошел дальше.

Пару минут спустя она увидела, что он заходит в калитку медиума, так что у двери они стояли уже вместе.

– Один конечный пункт, значит. Мне кажется, что мы не встречались здесь раньше, это так?

– Нет, это мой первый раз… то есть я виделась с миссис Иннис.

– Но не были на сеансе? Вы найдете это очень интересным, очень. Я Джим, Джим Уильямс.

Они пожали руки, и Шейла Иннис открыла дверь.

В этот раз это была другая комната, с длинным столом и стульями. Шторы были опущены, но горели лампы, так что когда она вошла, Айрис Чатер почувствовала себя вполне комфортно, почти как дома, и Джим Уильямс занял место рядом с ней, после того как повесил свое пальто. Здесь было еще пятеро других, четыре женщины средних лет и старше и один молодой человек. Он выглядел очень несчастным, как подумала Айрис, потерянным и подавленным, он был бледным, у него была плохая кожа и темные круги под глазами, а когда она увидела его руки, то заметила, как сильно у него искусаны ногти.

Шейла Иннис вошла в комнату.

– Как приятно вас всех видеть. Всем добрый вечер.

Они все что-то пробормотали, кроме молодого человека, который сполз со своего стула так, как будто хотел исчезнуть.

Медиум заняла свое место во главе стола. На ней была кремовая блуза с рядом голубых бусинок и голубой жакет. «Утонченно», – пронеслось в голове у Айрис, и она подумала, не стоило ли ей лучше надеть костюм.

– Сегодня мы должны поприветствовать всего одного нового гостя. Айрис, если я могу вас так представить. Нам не нужно слишком много формальностей.

Они все посмотрели на нее и улыбнулись, и Айрис почувствовала, что ей были рады и что ее приняли за свою. Она удивилась, из-за чего так нервничала. Только молодой человек смотрел в другую сторону. Медиум не представила его как новенького, так что ему все это должно быть уже знакомо. Айрис стало любопытно. «Трагедия, – решила она, – может, молодая жена? Что-то, от чего он так и не оправился».

Огни потускнели, хотя никто не вставал и не трогал выключатель. Наверное, какое-то хитроумное устройство под столом. Одна стандартная лампа за спиной Шейлы Иннис светила по-прежнему, хотя ее лицо оставалось в тени. Все сидели очень тихо.

– Давайте приклоним головы и попросим благословения для нашего круга сегодня. Давайте пригласим наших духов-проводников, чтобы они присоединились к нам, и наших любимых с другой стороны, чтобы они подошли ближе. Давайте также предостережем все беспокойные, злонамеренные и бунтующие души, чтобы они оставили нас и искали убежище и покой в других мирах.

Это было как молитва, но не совсем. Айрис закрыла глаза, сложила руки и представила себя в церкви и увидела алтарь и крест. Потом она попыталась представить себе Гарри, но не смогла. Она быстро открыла глаза. Головы склонены, руки сложены на столе. Лампа освещает лицо медиума. Тишина в комнате. Ее сердце начало биться слишком быстро. Она посмотрела на Шейлу Иннис. Ее лицо было напряжено и не имело выражения, ее глаза закрыты, а голова слегка наклонена назад. Никто не говорил. Никто не двигался. Айрис увидела кожаную окантовку на рукаве спортивной куртки Джима Уильямса краем глаза…

– Здесь со мной кто-то есть… молодая женщина, очень привлекательная молодая женщина. У нее необычный браслет на запястье… Я не могу как следует рассмотреть… подойди ближе, дорогая, дай мне рассмотреть браслет… спасибо, теперь она держит его прямо передо мной. Он серебряный… и в форме змеи… голова и кончик хвоста сближаются друг с другом у нее на запястье, но так и не встречаются. Я никогда не видела ничего подобного. Кто-нибудь знает?..

– Это Кэрол. У моей Кэрол был такой браслет, она поехала в отпуск на Бали и привезла его оттуда, это было незадолго до того, как ее убили, это был ее последний отпуск. Она говорит что-нибудь? Она хорошо выглядит?

– Вы можете говорить громче? Это Кэрол? Теперь она кивает и смеется и продолжает показывать браслет. Теперь она рисует что-то в воздухе… и все еще смеется… дразнит нас, наверное… она рисует рукой большие круги. Я не знаю, что они могут значить… она говорит, что вы… да, что вы водили ее на ярмарку. Она вместе с Керри…

– Кенни… ее брат, Кенни, мой сын. Да, они ходили, мы все ходили на ярмарку, и они пошли кататься на большом чертовом колесе. Это Кэрол!

Айрис посмотрела на женщину напротив. Она улыбалась и плакала в одно и то же время и вытирала глаза салфеткой, которую ей кто-то передал, так что ее тушь потекла и размазалась по щекам.

Лицо медиума не изменилось, и теперь она говорила странным, ничего не выражающим тоном, как будто разговаривала во сне. Айрис ждала, когда придет Гарри – если вообще придет, пока вокруг все эти люди. Он был застенчивый, не любил большие группы незнакомых людей. Может быть, он предпочтет не связываться с ней здесь.

Кто-то справа от Айрис внезапно схватил ее за руку, заставив вздрогнуть. Женщина смотрела округлившимися глазами на Шейлу Иннис, но держалась за Айрис. Что-то, чего Айрис никогда не могла себе и вообразить, во что не могла бы поверить, происходило здесь, и она никогда бы не сумела описать или объяснить произошедшее после. Когда-то она об этом слышала, но всегда воспринимала как шутку. Взглянув на медиума сейчас, она поняла, что это не шутка.

Шейла Иннис больше не была Шейлой Иннис. Ее лицо менялось у них на глазах. Вместо бледной женщины средних лет, которая выглядела спящей, перед ними возникало стареющее лицо со впалым ртом, нос увеличивался, щеки становились более худыми, подбородок выдавался все больше. Это было лицо очень старой женщины, угрюмой и неприятной, со злым взглядом глубоких, колючих темных глаз. Айрис сжала руку соседки в ответ.

– Кто-то избавился от меня. Меня устранили. Меня заперли. Кто-то хотел, чтобы я не видела белого дня. Это был ты? Это был ты? Я точно знаю, кто из вас это был, и ты тоже знаешь, ведь так? Ты никогда не думал, что я вернусь, чтобы обвинить тебя, ты думал, что отделаешься от меня, уберешь с глаз долой и заберешь деньги, когда я умру. Что же, ты забрал деньги, много же хорошего они тебе принесли? Твоя совесть не может очиститься, так ведь? Ты будешь говорить со мной. Ты знаешь мое имя. Ты знаешь, кто ты, и я знаю, кто ты. Посмотри на меня, посмотри на меня, посмотри, посмотри…

За столом возникло легкое движение. Молодой человек опустил голову, но его лицо было жуткого желтого цвета, воскового и болезненного. Его руки лежали на столе, и пальцы были сцеплены вместе. Он ничего не говорил.

Они продолжали смотреть на Шейлу Иннис, которая уже не была Шейлой Иннис, в молчании и ужасе.

Но то, что последовало дальше, было еще хуже, и это произошло так внезапно, что Айрис подумала, что она сейчас упадет в обморок, ее сердце будто заледенело и больно колотилось в груди; она с трудом могла дышать.

Старая женщина медленно растворялась в облике медиума, и на секунду показалось, что он вернулся к знакомому приятному лицу Шейлы Иннис. А затем ее рот начал издавать непрерывный захлебывающийся лай: так обычно гавкают маленькие злые собачки, когда защищают свою территорию. Лай не останавливался, он становился все громче и все истеричнее, пока Айрис не захотелось закрыть уши руками или выбежать из комнаты. Это звучало так, будто собака хотела сбежать откуда-то, лай превратился в тявканье, а потом тявканье стало совсем жалобным и стало смешиваться со скулежом и плачем, и завершилось все придушенным слабым гавканьем.

Айрис обратила внимание на Джима Уильямса, который сидел рядом с ней. Он отодвинул свой стул, и когда она посмотрела на него, то увидела, что его лицо горело, а глаза были широко открыты от дикого изумления. Он положил руку себе на горло. Лай все не прекращался, рот медиума растворялся и захлопывался, и ее голова вертелась так, что волосы били ее по лицу.

Джим встал.

– Скиппи, – произнес он умоляющим голосом, – Скиппи. Скиппи, где ты? Что с тобой происходит? Скиппи…

Никто не знал, что нужно делать. Джим стоял, приложив руку к горлу, его плечи тряслись.

Внезапно загорелся свет. Шейла Иннис сидела с открытыми глазами и выглядела так, будто только что очнулась от глубокого сна. Джим Уильямс осел на свой стул.

Через минуту дверь открылась, и в нее вошел усатый мужчина в голубой рубашке и галстуке с большим подносом чашек и блюдец, который он поставил на стол, улыбнувшись всем вокруг так, как будто он прислуживал в Институте благородных девиц, а не на спиритическом сеансе, который, по мнению Айрис, начинал становиться пугающим и жутким.

Люди начали вставать с мест и брать чашки. Мужчина вышел из комнаты, а затем появился снова со вторым подносом – с чайником, молоком, сахаром и печеньями.

Шейла Иннис улыбнулась.

– Спасибо, дорогой, – сказала она.

Все казалось нормальным, ничего такого здесь и произойти не могло. Лицо Джима Уильямса все еще было красным и обеспокоенным; когда он потянулся за чашкой, его руки дрожали.

– Вы хорошо себя чувствуете? Вас это расстроило, да?

Он смог сделать только маленький глоток, а потом поставил чашку на место, боясь расплескать ее от волнения.

– Я потерял маленькую собачку, – сказал он. Его голос срывался, – Скиппи. Она лаяла точно так же. Это был Скиппи.

– Это ужасно, потерять любимца. Люди этого не понимают. Если у них самих нет животных, они думают, что это не может быть так страшно, как, например, потерять близкого человека, но это именно так, по крайней мере, какое-то время, именно так.

– Он убежал. Просто испарился. Я виню себя, мне не стоило спускать его с поводка, Филлис никогда бы так не сделала, никогда не стала бы, я думал, она зря суетится, но она была права, понимаете, мне не нужно было его отпускать, а когда я это сделал, он пропал. И этот лай был его. Это значит, что он мертв. Получается, что так.

– Где вы его потеряли?

– На Холме. Он просто исчез в кустах. Я долго звал его, а потом приходил туда почти каждый день, пока не начались эти полицейские дела.

– С той бедной девочкой?

– И с другой. Еще одна женщина пропала, знаете, постарше, перед Рождеством. Я видел ее. Я сказал полиции. Я им и про Скиппи рассказал, но, конечно же, им это было не очень интересно, ну их нельзя винить, то собака, а то человек, приоритет тут очевидный, я все понимаю. Но я чувствую, что подвел Филлис. Она доверила мне Скиппи, понимаете. Я ее подвел.

– Но он может вернуться. Не переставайте надеяться. Собаки убегают, они перестают чувствовать запах дома, их подбирают незнакомцы… Вы пробовали обратиться в собачью службу? Или вы могли бы дать объявление в бесплатной газете, вы думали об этом?

Джим покачал головой.

– Мог бы, – сказал он. – Но не теперь. Не после того, как я это услышал, – он посмотрел в сторону медиума.

Она стояла рядом с одним из гостей, держа чашку в руках и болтая о чем-то. Как будто бы это было нормально, как будто ничего не произошло и ее лицо не превращалось в лицо той злой старухи, как будто не было тявкающей собаки. Если бы не Джим, Айрис Чатер подумала бы, что сходит с ума. Она оставила любую надежду услышать Гарри сегодня. Он не придет, когда вокруг творится такое.

– Мой муж умер, – сказала она Джиму. Она не думала, что скажет это. Он похлопал ее по руке. – Прямо перед Рождеством. Это было для него избавление, он очень болел, но… ну, это все равно тяжело, не так ли? Очень тяжело.

– Вы уже слышали его? Через нее проходит очень много людей… иногда четыре или пять. Не сдавайтесь, как вы сказали мне про Скиппи. Он может прийти, знаете.

– Вы приходите каждую неделю?

– Почти. Ну, это интересно. Я нахожу это интересным. И еще это компания. Я прочел много книг о мире духов. Я довольно неплохо изучил вопрос.

«Но это не подготовило вас к тому, чтобы услышать, как лает Скиппи», – подумала она. Ему, кажется, стало лучше; он допил свой чай, не пролив ни капли, и его лицо выглядело вполне довольным. Она представила, как приходит сюда каждую неделю, просто из интереса и ради компании. Да она лучше просидит дома месяц, не видя ни души.

– Как вы, миссис Чатер? Я надеюсь, что мы услышим вашего любимого во второй части вечера. Я уверена, что есть те, кто готов прийти прямо сейчас. В этот раз я использую доску. Я добиваюсь очень хороших результатов.

Айрис встала.

– Я боюсь, мне надо идти, мне надо вернуться к… своей соседке. Она плохо себя чувствует. Я пообещала ей, что меня не будет не слишком долго, понимаете?

Шейла Иннис протянула руки и взяла в них ладонь Айрис. Они были теплыми. Приятными. Айрис вглядывалась в ее лицо, пытаясь снова увидеть старуху, но сходства не было. Никакого.

– Не волнуйтесь, миссис Чатер. Иногда некоторые вещи кажутся слишком странными или, может быть, даже отталкивающими для того, кто пришел первый раз… Конечно, я не знаю, что происходит, я впадаю в транс, я не контролирую ничего из этого. Это очень отличается от индивидуальных приемов – ну, я думаю, вы уже заметили.

Но Айрис уже стояла с сумкой. В комнате было жарко, и что-то в ней издавало странный запах, тошнотворно-сладкий и неприятный, наполнявший ее ноздри.

– Извините.

Джим встал, отодвинув свой стул.

– Я надеюсь, вы придете снова. Надеюсь, вам понравилась компания. – Его глаза увлажнились и смотрели на нее с мольбой.

– А я надеюсь, что вы найдете свою маленькую собачку. Попробуйте разместить это объявление.

Люди говорили одновременно. Никто не заметил, что она уходит, кроме молодого человека с обгрызенными ногтями и плохой кожей, который поднял голову и посмотрел на нее белесыми бессмысленными глазами.

Коридор был пуст. Мистера Инниса было не видно и не слышно.

Айрис открыла входную дверь, проскользнула наружу, и когда тихо закрыла ее, прислонилась к ней на секунду, дрожа, как дрожал Джим Уильямс, но от наплыва глубокого облегчения. Ветер был легким и прохладным и пах зелеными кустарниками и выхлопными газами. Он пах прекрасно, подумала Айрис, так прекрасно, как ничто другое в ее жизни.

Когда она свернула на дорогу, она увидела, что огни за опущенными шторами в гостиной внезапно потемнели.

Она поняла, что, покидая этот дом в такой спешке, она не попросила вызвать такси, но из-за того, что вечер был такой приятный, она не стала противиться мысли пройтись по городу. Коммерческие такси никогда не ездили по дорогам просто так, но она подумала, что, может быть, ей повезет и появится автобус.

Сначала она шла быстро, но после нескольких ярдов настолько запыхалась, что ей пришлось остановиться. Когда она снова пошла, ее ноги стали подгибаться, а одышка усилилась. Айрис села на невысокую каменную изгородь какого-то дома. Там горел свет. Если она не почувствует себя лучше, она позвонит в дверь и попросит, чтобы они вызвали для нее такси по телефону. Люди никогда не отказывались помочь в такой ситуации.

Да. Так она и сделает. Она встала, но затем произошли сразу две вещи. Она испугалась, совершенно внезапно, от предчувствия какой-то катастрофы и безысходности. Это был не страх, это был смертный ужас, это была абсолютная уверенность в том, что с ней произойдет что-то чудовищное. В тот же самый момент боль в ее груди сжала ее железными клещами, и дышать стало невозможно. Вторая волна боли. Если бы она только могла добраться до двери этого дома, если бы она только могла заставить их услышать. Айрис сражалась с болью, сражалась за то, чтобы не упасть, сражалась с приступом страха, пыталась закричать, но потом она была спасена – кто-то приехал. Ей удалось встать, даже поднять правую руку немного, чтобы помахать машине, и все вышло отлично. Машина подъезжала все ближе и, когда оказалась рядом, стала замедляться. Она почувствовала, как сияние фар окутывает ее теплом, и светом, и спокойствием. Она подняла голову и увидела, что машина остановилась рядом с ней. Свет был прекрасен.

– Гарри, – сказала она. Но больше ничего.

Тридцать пять

Детектив Фрея Грэффхам провела большую часть этого долгого холодного дня в компании Нейтана Коутса и констебля Гэри Уолша. Они поочередно дежурили в тоннеле Бевхэмской дороги, ведущей к старшей школе сэра Эрика Андерсона, единственной общеобразовательной в Лаффертоне, и обходили адреса в неблагополучных районах.

Все остальное время они сидели в припаркованных машинах, наблюдали, ждали и пили кофе из бумажных стаканчиков. Операция по наркотикам шла уже четвертую неделю, и стало известно, что поставщики используют тоннель, чтобы вылавливать старшеклассников. Также, несмотря на то что сердце наркоторговли в регионе находилось в Бевхэме, по Хартфилд-Эстейт в Лаффертоне проходила важная артерия. Нескольких персонажей в тоннеле они отловили, но это почти ничего не дало. Руководителей сбыта, вот кого им надо было найти, и кто-то в Бевхэме решил, что Хартфилд может обеспечить им поимку одного или двух из них. Это было маловероятно. Огромные старинные дома во Флимби и Вудфорд-Пойнс, особняки в элитном поселке на Милл-роуд – вот где стали бы жить боссы, обеспечивая обучение в частной школе своим детям, «Ягуар» с трехлитровым дизелем себе и сумки «Гуччи» с походами на благотворительные ужины своим женам. Но тут никаких доказательств не было. А без них богатые люди со связями из Лаффертона и окрестностей не будут рады стуку в дверь и тычущимся им в лицо удостоверениям.

Фрея замерзла и едва сдерживала раздражение, которое всегда вызывали у нее впустую проведенные дни, не принесшие результата. Операции по наркотикам были хуже всего, но грядущий день стал выглядеть не менее мучительным, когда она изучила новые материалы, пытаясь связать между собой несколько случаев краж бытовой техники в новых домах. Кто-то провернул хитрое дельце, но перспектива просидеть за компьютером шесть часов подряд или даже больше, выясняя кто именно, ей не улыбалась.

Дети давно ушли, уборщики остались в школе, а в тоннеле было пусто. Во время обхода жилых районов им удалось обнаружить только массу сквернословящих жителей и дохлого кота. По большинству адресов, куда они приходили, им даже не открыли дверь.

– Ладно, все. Операция «Дом»! – Нейтан поднял большие пальцы вверх и с удовольствием завел машину. Как только они поехали, другая машина, припаркованная в нескольких ярдах, сверкнула фарами и тронулась следом.

– На секунду подумал, что вы хотите предложить сверхурочные, сержант.

– Трата полицейского ресурса, констебль.

– Да, как и весь остальной день. Собираетесь как-то особенно провести вечер?

– Ты говоришь как девочка, которая убирается в моей парикмахерской. – Фрея начала изображать: – «Что-то особенное планируете на выходные, да? Отправляетесь в какое-то приятное путешествие на праздники, правда?»

– А это так?

– Нет. Хор завтра.

– Значит, будете сидеть дома с котом перед телевизором. Вам нужно чуть больше жизни, сержант… Пойдемте со мной и Эм в клуб в пятницу.

– О, обожаю быть третьим лишним!

– Не, мы сначала это поправим. В Бевхэмской центральной работают очень симпатичные молодые доктора. – Нейтан быстро обернулся назад. – Только если у вас самой уже не выстроилось очереди из поклонников.

– Сойдет, констебль Коутс.

– Блондины, не так ли?

– Я говорила, не перегибай, Нейтан.

– Извините, это было немножко неуместно.

– Больше чем немножко.

– Просто дело в том, что вы нравитесь мне, сержант. Я не хочу, чтобы вы чахли.

– Я не чахну.

– Есть стихотворение… Не знаю, кто его написал, не силен в этом, на самом деле просто Эм услышала его по радио. Оно про то, как вылечить любовь, понимаете?

Нейтан резко притормозил, когда светофор в центре города загорелся красным.

– Продолжай.

Он повернулся к ней своим радостным обезьяньим лицом в свете уличных фонарей. «Тебе с рук убийство сойдет, – подумала Фрея. – И, наверное, всегда будет сходить».

– Понимаете, в этом стихотворении говорится, что есть два пути. Можно сидеть у телефона часами, чахнуть, ждать и надеяться, считать минуты… – Он дал газу и с удовлетворением обогнал «БМВ», который поравнялся с ними на следующей улице. – Да-а-а-а-а.

– Или?

– Или. Или лучший путь – вам узнать его получше.

Фрея рассмеялась.

– А, очень хорошо. Давайте тогда послушаем про вас, констебль.

– Я, ну вы знаете. Очень счастливо устроился с моей Эм.

– Вот именно.

– Что?

– Устроился. Ради бога. И как долго это продолжается?

– Будет два года.

– Значит, время поступить порядочно.

– А где тут поступать порядочно, сержант?

– Господи, какие же мужчины – мужчины. Женись на девушке, констебль Коутс, сделай ей предложение, опустись на колено, потрать деньги со сверхурочных на бриллиант. Я видела очень красивые на витрине у Дакхэма в Бевхэме, когда последний раз разглядывала.

– Планируете?

– Я серьезно. Твоя Эмма чудо. Она заслуживает больше, чем «устроиться». Если она окажется настолько сумасшедшей, чтобы сказать «да», конечно.

– Да, да.

– Ты не хочешь остепениться?

– Я остепенился.

Фрея покачала головой.

– Это другое.

И она действительно так считала. Из-за своей собственной ошибки она не перестала одобрять брак в принципе, и симпатичная, очаровательная и в высшей степени разумная Эмма была тем, кто был нужен Нейтану.

Нейтан идеально припарковал машину перед участком, и они прошли внутрь.

Фрея зашла в пустеющий офис и огляделась вокруг. Здесь стоял обычный для конца дня затхлый дух, мусорные корзины были переполнены смятыми бумажками и пустыми стаканчиками из-под кофе, на столах валялись компьютерные распечатки, стулья были расставлены как попало. Ее рабочее место тоже не являло собой пример для подражания, и она потратила пять минут, чтобы вытереть стол, прибраться на нем и разобрать бумаги, надеясь, что завтра с утра почувствует не такую сильную тоску при взгляде на него.

Ее компьютер был все еще включен, и на минуту она даже задумалась, не провести ли еще один час за изучением базы по наркотрафику, или даже вернуться к тому, что у нее было, – а были это жалкие крупицы – по пропавшим женщинам.

Но она была слишком усталой, раздраженной и голодной, так что, скорее всего, этот час все равно прошел бы впустую. Дом, решила она, снимая свою замшевую куртку со спинки стула и оборачивая вокруг шеи мягкий кремовый шарф; дом, кусок жареной вырезки с грибами и томатами, два или три бокала красного вина и полчаса, чтобы пройтись по партитуре Мессы си минор и подготовиться к завтрашнему вечеру.

Она выключила пару ламп, попрощалась с последним сотрудником, который еще оставался в офисе, стуча по своей клавиатуре, вышла и пошла по коридору.

В офисе Саймона Серрэйлера горел свет, и дверь была слегка приоткрыта. Фрея заколебалась. «Не делай этого, не делай этого, оставь. Если Нейтан заметил, сколько еще народу могло? Не делай этого, где твоя гордость?»

Она постучалась в дверь.

– Войдите.

Он сидел без пиджака, с ослабленным галстуком, его светлые волосы разметались по лицу. Документы на его столе лежали толстым слоем.

– Фрея – слава тебе господи, повод прерваться. Заходи, пожалуйста, пожалуйста, заходи.

– Не говорите мне, что это все по наркотикам.

– Их просто тонны. Какие-нибудь успехи сегодня?

Она покачала головой.

– Их никогда не будет.

– Я знаю, что ты думаешь обо всем этом. Нам нужна не мелюзга, но только мелюзга будет шнырять в дорожном тоннеле у Эрика Андерсона, и никто, кроме мелюзги, не будет жить в квартирах в Хартфилд-Эстейт. Но, во-первых, мелюзга может привести и приводит нас к акулам, и, во-вторых, уже поступило достаточно жалоб от населения, особенно от родителей, по поводу того, что школьникам толкают наркотики, чтобы мы хотя бы сделали вид, что относимся к этому серьезно. И, как ты сама знаешь, нет большого смысла в том, чтобы машины с кучей полицейских разъезжали по улицам, они только спугнут дилеров, которые все еще на нервах. Просто улыбайся и терпи, Фрея. Недавно дело приняло серьезный оборот, и мы действительно можем чего-то добиться. Половина сил округа брошена на борьбу с наркотиками. – Он задержал на ней взгляд. – Но ты не поэтому здесь, верно?

Фрея молчала. Что он имел в виду, что он собирался сказать? Что он заметил?

Тут старший инспектор встал и отодвинул свой стул.

– С меня хватит. Я совершенно измотан. И ты тоже. Сколько кружек кофе навынос ты выпила сегодня?

Значит, будет легко.

– Достаточно, чтобы понять, что не захочу больше еще неделю.

Она развернулась, чтобы уйти, вспоминая о вырезке, бокале вина и Бахе. Дома тебя могут ждать вещи и похуже.

– Сэндвичи? Пакет чипсов? «Кит-Кат»?..

– Я больше не ем чипсы.

– Правильно, нам обоим нужен приличный ужин. Ты знаешь итальянский ресторан на Бретрен-лейн?

Пол под ногами Фреи покачнулся.

– Если мы поедем на моей машине, мы можем оставить ее в моем квартале и дойти до Джованни пешком, это пять минут. Ты можешь оставить свою здесь и взять такси до дома. Так мы сможем насладиться бутылкой вина. – Саймон стоял у двери, в аккуратно завязанном галстуке и с пиджаком, перекинутым через плечо. Он оглянулся. – Или – нет?

Иногда случается такое, что ты запоминаешь до конца своих дней, что-то обыкновенное, незапланированное, удивительное, прекрасное, что-то внезапное, неожиданное. Ты помнишь каждое слово, каждый жест, цвет скатертей в ресторане и запах жидкого мыла в уборной так отчетливо, что, если ты почувствуешь этот запах снова, ты снова станешь тем же человеком, что и в тот день, в то время, подумаешь, о чем думал, почувствуешь, что чувствовал. Иногда случается такое.

– Боже, прошу прощения… меня куда-то унесло. Спасибо, звучит отлично.

– Низкий сахар в крови. Из-за этого становишься усталым, слабым и рассеянным. Фегато алла венециана[16] у Джованни это исправит. Пойдем.

Они побежали по бетонной лестнице и через двери на улицу, к его машине, смеясь. «Остановись, мгновение, – успела подумать Фрея, взглянув в беззвездное, безлунное небо, – пожалуйста, господи, остановись, мгновение».

В машине она поняла, что она выглядит, как и положено в конце тяжелого трудового дня, а не как положено в начале вечернего выхода. Кремовый шарф был единственным хотя бы близким к тому, во что она сейчас должна была быть одета. Следующей мыслью было, что она, наверное, ему нравится, раз уж он пригласил ее, не обращая внимания на ее внешний вид.

Ресторан оказался сияющим теплым оазисом, одним из маленьких старомодных итальянских местечек, которые не делают реверансов в сторону современного дизайна интерьеров или гастрономической моды двадцать первого века.

– Мне он нравится, потому что он прямиком из шестидесятых, – сказал Саймон, когда их бурно поприветствовал хозяин и усадил за уютный столик в нише у окна. – Смотри, свечи правда вставлены в бутылки кьянти в соломенных фьесках.

– Надеюсь, у них приличный десертный стол.

– Крем сочится из каждой поры, – сказал он, когда принесли меню, и блюдо дня было любовно описано официантом, обладавшим таким итальянским акцентом, о котором обычно принято шутить. – Еще важное отличие в том, что еда здесь фантастическая. Это может быть салат-коктейль с креветками, но в нем будут огромные, пахнущие морем креветки в удивительном, нежнейшем домашнем майонезе, телятина будет нарезана кусками тонкими, как бумага, а печень будет таять во рту.

– Лучшая еда для человека.

Принесли бутылку кьянти, и рубиново-красное вино было разлито по огромным бокалам.

– Лучший напиток для человека, – Саймон поднял свой бокал навстречу ей, улыбнувшись своей обезоруживающей, необычайной улыбкой. Ресторан был полон, но они были одни – здесь, в Лаффертоне, во всем мире. «Это и есть счастье, – сказала себе Фрея, – вот это, сейчас. Возможно, я никогда не знала, что это такое, до этого момента».

И они говорили, как и тем вечером в его квартире, заполняя все больше пробелов, что оставили тогда, все больше узнавая о жизни друг друга, обсуждали поездку Саймона в Италию и приготовления к будущей выставке, немного хор – но он не любил петь, не интересовался музыкой, любил тишину; о крикете, в который он играл в полицейской команде и еще в загородном доме своей матери; еще о его детстве, впечатления от которого, как показалось Фрее, он до сих пор пытался объяснить сам себе, а не только ей; то, что он был одним из тройняшек, причем тем, кто отличался, казалось ему скорее занятным фактом, чем проблемой. Они перешли к ее детству, потом к работе в Лондоне, а потом к ее браку, по которому она слишком быстро пробежалась в прошлый раз; это было как с детством Саймона – ей надо было попытаться понять, что произошло, и объяснить это самой себе, и когда она сейчас с ним об этом разговаривала, ей казалось, что она даже начала делать это. Они поговорили о книгах – у них был похожий вкус в литературе, еде – он готовил, но, по его словам, не брезговал и кулинарией в «Теско»[17] – для благотворительных мероприятий Мэриэл. О работе они не говорили. Еда в ресторане была именно такой, как он и говорил, – приготовленной по старинке и совершенно немодной, из 1960-х, безупречно исполненной, безупречно свежей. Они проводили долгим ностальгическим взглядом проехавшую мимо них тележку с десертами – тирамису, трюфель с шерри, кофейный мусс с бренди, крем-брюле, шоколадные бисквиты, облитые золотым кремом, – но в конце концов пренебрегли ею в пользу двух капучино.

Ресторан пустел. Они сидели и разговаривали. Неожиданно в окна забарабанил дождь.

Саймон Серрэйлер поймал ее взгляд и удержал его.

– Спасибо за все, – сказал он и снова улыбнулся.

Фрея услышала голос Шэрон Медкалф в голове. «Боже, он разбил больше сердец, чем у меня было горячих ужинов». И веселое лицо Нейтана с тенью волнения за нее. «Не на ту лошадку ставите».

Она посмотрела на того, кто сидел за столом напротив нее. О нет, это точно та лошадка.

Саймон допил свой кофе.

– Тебе же нравится Лаффертон, верно?

– Очень. Мне нужно было переехать сюда гораздо раньше. И мне повезло так быстро найти тут друзей, повезло с людьми на работе. Повезло.

– Извини, что испоганил все этой операцией по наркотикам.

Она просто махнула рукой. Но потом, всего на секунду, очнулась от своего радостного восторженного транса и вспомнила о других людях, о том, что она обязана была для них сделать.

– Только одна вещь, сэр, хотя это работа, и если вы не хотели бы сейчас…

– Нет, все нормально. И здесь я для тебя Саймон.

Она почувствовала, как краснеет. «Соберись, – сказала она себе, – соберись».

– Меня не устраивает, что дело о пропавших людях ушло на второй план.

Серрэйлер вздохнул.

– Я знаю, я понимаю, как много ты в него вложила, но босс очень внимательно посмотрел материалы и выразился предельно ясно. Я не смог найти достойной причины, чтобы спорить с ним. Обращения к гражданам дали катастрофически мало, и у нас нет никаких доказательств преступления. Без этого мы просто не можем продолжать держать это дело в высоком приоритете. Ты это знаешь. Мы и так ужасно много сил на него бросили, знаешь ли.

– Даже предполагая, что эти женщины были убиты?

– Но у нас нет причин предполагать это.

– Что-то случилось. Они не исчезли добровольно. Я просто знаю это. В том числе и велосипедист, и, раз уж зашел этот разговор, собака Джима Уильямса.

– Пожалуй, не стоит приплетать сюда собаку.

– Здесь что-то есть… Я знаю, что здесь что-то есть. – Она расколола кубик сахара на скатерти чайной ложкой на мелкие кусочки. – Ну же, вы согласны со мной, это же правда.

Саймон покачал головой.

– Может быть. Но наша с тобой интуиция никак не…

– …оправдывает трату ресурсов. Боже, ненавижу это слово.

– Какое? «Ресурсы»?

– Почему бы нам обоим не произнести то, что мы имеем в виду, то есть деньги. Все сводится к деньгам. Человеческие жизни сводятся к деньгам.

– Нет. Самое крохотное свидетельство того, что кому-то из этих людей был причинен вред, – и мы возобновим всю работу и бросим все силы, что у нас есть, на это.

– Тогда я вернусь к перебиранию своих жалких крох.

Официант демонстративно смахивал несуществующие крошки со стола рядом с ними.

– Господи, мы последние. Сколько сейчас времени?

Саймон рассмеялся.

– Двадцать минут первого.

Фрея потянулась к сумке, но он уже поднялся на ноги, и Джованни подошел к нему, протягивая счет. Они разобрались быстро и без заминок. Он делал это множество раз. Он был здесь множество раз. Кто? Когда? Как много?..

«Остановись. Это неважно. Ты здесь, сейчас».

– Я провожу тебя до стоянки такси на площади.

– Не надо, это недалеко, вы почти на пороге собственного дома.

Они вышли на узкую улочку и сразу же услышали, как на двери ресторана опустилась щеколда.

– Мне кажется, мы злоупотребили гостеприимством, – сказала Фрея. – Послушайте, я прекрасно дойду сама.

– Не в это время суток, даже в Лаффертоне.

– У меня были ночные патрули в самых нехороших районах Лондона.

– Забудь о том, что ты коп. Думай о себе как о молодой, привлекательной, а следовательно, уязвимой женщине.

Вот оно. Совсем близко. Вот и все.

Они подошли к пустой городской площади. На стоянке в дальнем ее конце стояла пара машин такси, обе пустые, но, как только они приблизились, появился водитель.

– Как из воздуха, – сказал Саймон. – Они точно прячутся в норы под землей, чтобы согреться.

По площади навстречу им пронесся порыв ветра. Фрея поправила шарф на своей шее.

А потом все закончилось. Двигатель завелся, Саймон открыл дверь такси и захлопнул ее за ней так быстро, что свои благодарности она пробубнила, когда они уже отъезжали. Она посмотрела назад и увидела, как он быстро поднял руку, а потом пошел прочь в сторону собора и своей квартиры. Она вернулась с небес на землю, на заднее сиденье такси, в котором пахло холодной кожей и дымом множества сигарет. Он не наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, взять ее за плечо, не сделал ничего, только еще раз улыбнулся, пожелал спокойной ночи и посадил ее в такси. Но это ощущение продлилось только до тех пор, пока она не зашла в свой дом и не включила свет. Здесь все еще было уютно и тепло. Она села на диван и вспомнила каждую секунду этого вечера, каждое слово, которое он сказал, каждый взгляд, которым он ее одарил, каждый нюанс каждого момента, и когда она легла в постель, то не смогла заснуть, и поэтому решила вспомнить все это снова.

* * *

Лишь на следующее утро она вспомнила тот вечер, когда стояла в темном углу здания и смотрела, как он приехал на машине с миниатюрной женщиной в легком плаще и проводил ее, обнимая за плечи, к ее машине.

«Джованни, – подумала она сразу, – они были у Джованни».

Она прошла пешком всю дорогу до работы. Это заняло у нее сорок минут, и ветер был такой ледяной, что Фрея почти не чувствовала своего лица, когда вошла в двери офиса. Констебль Нейтан Коутс двинулся к ней через всю комнату, как только заметил.

– Думал, вы никогда не придете, сержант.

– Что такое?

– Пожилая женщина пропала. Соседка сообщила, что она вышла из дома где-то около шести вечера, пешком… и не возвращалась всю ночь.

Фрея сняла пальто и шарф и повесила на спинку своего стула.

– Продолжай.

– У соседки был ключ. Она вошла в дом ближе к ночи. Все было нормально, только на кровати была разложена одежда, как будто она выбирала, что надеть.

– Пальто и сумки нет?

– Все верно, и никакой записки не оставила.

– А что насчет сегодняшнего утра?

– Никаких следов. Все так же, как когда соседка заходила накануне вечером. Ни записки, ни сообщения.

– Родственники?

– Нет. Вдова. Детей нет.

– Возраст?

– Семьдесят один.

– Мне нужен кофе.

В кафетерии стоял обычный утренний запах жареного бекона и обычная суета. Фрея купила два кофе, и они отправились за столик у окна.

– Так. Сходства с другими нашими пропавшими женщинами?

Нейтан опрокинул три пачки сахара в свою чашку.

– Женщина без спутников. Нет очевидных причин, чтобы исчезать. Нет сообщений. Нет записок. Нет следов. Хотя об этом рано говорить – мы еще не провели полную проверку.

– Патрульным надо будет сходить на железнодорожную станцию, автостанцию, пройтись по больницам и так далее. Различия?

– Она не была даже близко к Холму.

– Это наиболее важно.

– Она прилично оделась, перед тем как выйти.

– В каком-то смысле все остальные тоже – велосипедист и Анджела Рэндалл надели форму для езды и бега, как обычно, а Дебби Паркер оделась так, как одеваются на прогулку. Я имею в виду, никто из них не вышел на улицу в ночной рубашке и бигуди.

– Что думаете, сержант?

– Я думаю, мы сходим и пообщаемся с этой соседкой, – а потом, я надеюсь, мы заставим старшего инспектора взглянуть на это серьезно и возобновить расследование, пока кто-нибудь еще не пропал.

На другой стороне комнаты целый стол патрульных разразился громким мужским смехом. Ей всегда нравился дух товарищества, царивший в участке, нравилось наблюдать, как по-разному люди раскрываются и расслабляются после тяжелой смены, с помощью шуток, смеха, похлопываний по плечу и громкого взаимного подбадривания. Всегда имело место недопонимание и напряжение – не все ладили хорошо, не все доверяли друг другу, но это было неизбежно там, где люди работали бок о бок и под сильным давлением, сменяющимся долгими периодами скуки. Когда происходили особенно неприятные происшествия – убийство, надругательство над ребенком, страшные аварии, – ряды смыкались, разногласия отбрасывались, все сплачивались в немом соглашении. Работать в полиции было бы невыносимо, если бы было по-другому, и Фрея была благодарна за это, и в Лондоне, и теперь здесь.

Она вылила остатки своего кофе и быстренько выкинула сахарные пакетики Нейтана.

– Боже, сержант, это хуже, чем иметь жену. Неужели это так и будет – вот о чем я себя спрашиваю.

– Я тебя правильно услышала?

Она взглянула на Нейтана, когда они проходили через распашные двери кафетерия. Его испещренное прыщами, милое уродливое лицо было красным, как свекла.

– Эй!

– Нет, нет, слушайте, я ничего не сказал, подождите… просто вы заставили меня задуматься, и все.

– Ну, не думай слишком долго. Делай.

– То, что вы сказали, что я могу потерять Эм… Я о том, что не знаю, каково это будет – не быть с ней. Если ей надоест ждать меня и она уйдет. Как вы сказали.

На своем столе Фрея нашла чистую пустую пластиковую подставку и бросила туда немного мелочи.

– Хорошо. Это начало.

– Что?

– Буду копить тебе на тостер.

Она взяла толстый черный маркер и написала большими буквами: «Свадебный подарок Нейтану».

Он выхватил у нее подставку и стер надпись рукавом.

– Отстаньте, они с меня живого не слезут, когда я в следующий раз сюда зайду, если кто-то это увидит. Имейте сострадание, сержант.

– Хорошо, но часики тикают, Нейтан. А теперь пошли.

– Обожаю эти маленькие улицы, – сказала Фрея, когда они свернули на Нельсон-стрит и медленно поехали по ней, всматриваясь в номера домов. – Наверное, не сильно они изменились с Викторианской эпохи, когда были построены как жилье для рабочих. В Лондоне таких много, но теперь там сплошные яппи, и пожилые леди, которые белили свои ступеньки каждое утро, давно вымерли. Они идеальны для людей, и всегда были – без претензий, с ухоженными садиками на заднем дворе, с добрососедскими отношениями. Просто идеально.

– Вы ошиблись с выбором профессии, сержант… Вот тридцать девятый. Надо было становиться риелтором.

Полин Мосс поджидала их у окна и вышла на порог сразу же, как они подъехали. На ней был фартук, и она выглядела совершенно разбитой.

– Она не вернулась, не было ни звонка, ничего… – сказала она, провожая их в свою тесную гостиную и прогоняя со стула полосатого кота.

– Минуту, дайте мне только почистить стул, прежде чем сядете, а то будете вся в его шерсти, – она начала усердно тереть подушку тряпкой и руками, а потом внимательно проверила результат. – Я ничего не предпринимала до половины девятого, и только тогда позвонила вам. Это ненормально. Я не спала всю ночь, переживала за нее. Куда она пошла, она никогда вот так не уходит, она не проводила ночь вне дома уже несколько лет – с тех пор как Гарри заболел точно, а это по меньшей мере три года, или около того.

– Я так понимаю, вы хорошо знаете миссис Чатер?

– Отлично знаю, мы были соседями почти тридцать лет. Когда ее Гарри и мой Клайв были живы, мы дружили все вместе. А потом Гарри заболел, очень надолго, а после того как он умер, я присматриваю за ней. Она держалась стойко, очень стойко, и изо всех сил старалась жить как раньше, но для нее это была мука. Мы не живем друг у друга в кармане, понимаете, у нас есть свое, как это сейчас называют, личное пространство – и я всегда это уважала. Но мы видимся почти каждый день, пьем чай или кофе или ходим вместе в магазин, а иногда она приходит ко мне посмотреть свою любимую передачу по телевизору, или я к ней, и мы играем в карты.

– Когда вы в последний раз видели миссис Чатер?

– Вчера утром. Она развешивала белье, и я позвала ее на чашечку кофе. Я еще и напекла чего-то. Я получила письмо от местного совета и хотела, чтобы она на него взглянула. А потом мы говорили о том, что надо бы выбраться в следующем месяце. Выбраться куда-нибудь подальше, на автобусе, понимаете? Мы часто ездили куда-то все вчетвером, но после того как Гарри заболел, мы, конечно, уже не могли, но я пыталась приучить ее снова к некоторым вещам, чтобы она опять закусила поводья – ведь так и надо, верно? Она делала то же для меня, когда Клайв ушел.

– Как вам показалось, ей понравилась идея выбраться?

– Да, понравилась, она сказала, что пришло время начать смотреть вперед. Мы много об этом разговаривали, у меня есть одна брошюра. Нам понравилась мысль с Чатсуортом. Там можно замечательно провести день, там очень красивая местность, можно даже пообедать на воздухе. И это не очень далеко. Я уже даже хотела бронировать, надо было только выбрать дату.

– То есть ничего не наводило на мысль, что она собирается поехать куда-то еще, одна?

– Она бы никогда этого не сделала, ни за что на свете. Да и к тому же никто не уезжает, никому не сообщив об этом, да еще и вечером, правда? Да никто так не делает, кто бы это ни был. И у нее с собой была только сумочка.

– Насколько я поняла, у миссис Чатер нет родственников?

– Нет. У них не было детей. Это был повод для грусти, всегда. У Гарри была сестра, но она умерла, да, лет пять назад, и я не думаю, что Айрис поддерживала с ними связь, они живут где-то в Шотландии, в Абердине, кажется. Нет, она осталась совсем одна, когда ушел Гарри. У меня все по-другому, у меня два сына, которые живут совсем рядом.

– У нее есть другие друзья?

– Ну да, не близко, но мы знаем очень много людей в округе, хотя уже не так много, как раньше, конечно; все меняется, ведь так? Она раньше ходила в церковь, но перестала, когда ей стало слишком сложно выходить из дома. За Гарри нужно было присматривать все время.

– Вы видели, как она уходила?

– Нет, я была в ванной. Я слышала, как закрывается ее входная дверь, и звук ее шагов… и все. Я особо не придала этому значения, хотя она не упоминала, что собирается выходить, но, как я уже сказала, мы не живем друг у друга в кармане.

– Значит, у вас нет предположений, куда она пошла?

У Полин было предположение, но она не хотела об этом упоминать. Неужели Айрис снова пошла к медиуму? Она была так разочарована, что Гарри не «явился». Неужто она решила попробовать еще раз? Что же, это было ей решать, это ее личное дело, она, очевидно, не хотела говорить об этом. Полин показалось неправильным упоминать об этом при двух незнакомцах без разрешения Айрис, даже несмотря на то, что это была полиция, тем более Полин не понимала, какое это может иметь значение. Но она все равно будет держать эту мысль в голове. Может быть, позже, если Айрис не вернется. Только она вернется, конечно же, вернется.

– Какой она вам казалась в последнее время? Она все еще была подавлена после смерти своего мужа?

Полин одарила молодого человека тяжелым взглядом. У него было лицо, которое могла любить только мать.

– Я не думаю, что это правильное слово, знаете ли, – сказала она жестко. – Сейчас слишком много рассуждают о том, как все подавлены. Она пережила утрату, ее муж, с которым она прожила сорок один год, скончался. Она не была подавлена, вы в этот момент не подавлены, вы скорбите, вам настолько тоскливо, насколько только может быть, но это нормально, разве нет? Если это не так, то что вы, получается, за человек? Но она не была так подавлена, чтобы принимать таблетки.

– Извините, дорогая. – У него, может быть, и было эдакое лицо, но улыбка побивала все. Полин поднялась.

– Я сделаю нам чаю?

– Думал, вы никогда не спросите. Могу я подать вам руку?

Фрея улыбнулась и осталась сидеть в гостиной. Нейтан мог своей улыбкой выманивать птиц с деревьев и чайники – с кухонь пожилых леди, и это безотказно помогало ему разузнать некоторые незначительные штучки, которые обычно «забывались».

Она осмотрелась в комнате Полин Мосс. К сожалению, оригинальный камин был демонтирован и заменен на отвратительный электрический обогреватель. Когда-то здесь были окна с деревянными рамами, а теперь стояли алюминиевые монструозные стеклопакеты.

Она услышала с кухни смех и звон фарфора.

Чайник чая сопровождался домашними булочками с маслом и имбирным пирогом, которые внес на огромном подносе во весь рот улыбающийся Нейтан. Фрея закатила глаза, но Нейтан заговорщицки ей подмигнул. Значит, он выудил что-то полезное, болтая с миссис Мосс. Фрея решила позволить ему вернуться к этому после, а пока чай был разлит, масло намазано на булочки, и Нейтан накинулся на них так, будто компенсировал отсутствие завтрака и решил не дожидаться обеда.

Фрея взяла булочку, и разговор зашел в основном о том, какие изменения произошли на этих уютных улицах и какой жизнь была еще тридцать лет назад, когда Полин Мосс и ее муж только переехали сюда вместе со своими двумя мальчишками, о добрососедстве и его упадке, работающих женщинах и одиночестве тех, кого оставили, кто ушел на пенсию и выпал из обоймы.

– Нам очень сильно повезло, Айрис и мне, – сказала Полин, – у нас были одинаковые дома, одна улица, одни и те же магазины, и мы друг у друга… это очень помогает, вы знаете, когда остаешься совсем один, если некоторые вещи не меняются. Ты на них рассчитываешь. Для меня это было так, и для Айрис. Я очень переживаю за тех, кто остался один и не знает, кто живет за соседней дверью, у кого все изменилось или кого переселили в какое-то новое место власти. Не то чтобы это происходило здесь, боже упаси, но в Бевхэме это коснулось многих, когда они проводили всю эту реновацию, это убило очень много стариков. – Она продолжала непринужденно болтать, отвлекаясь, только чтобы порадовать Нейтана еще чашкой чая, или булочкой, или кусочком пирога. Фрея ждала.

За окном висела кормушка, к которой слетались лазоревки, быстро и порывисто мельтешили, глядели своими яркими, внимательными глазками и снова упархивали. Сад был очень ухоженный, с небольшой горкой камней, по которой в пруд сбегал маленький водопад. «Спокойная жизнь, – вот о чем думала Фрея, – такой вышедший из моды образ жизни вело еще так много людей по всей стране, в обычных городах…» Домашняя еда, сад, соседи, покупки, поездки за город с ночевкой в гостинице, может быть иногда бинго, или в ином случае вечерний телевизор и книги из библиотеки. Полин Мосс и Айрис Чатер играли вместе в карты.

Средняя Англия, традиционные ценности. «Не подкачай тут, ни в коем случае не подкачай тут, – думала Фрея. – Это то, откуда мы пришли, это в самой нашей сердцевине, это то, что мы есть, и это абсолютно точно то, что мы, Нейтан и я, пришли оберегать и защищать».

Нейтан подобрал пару крошек со своей тарелки и обласкал лучами признательности Полин Мосс.

Фрея подождала еще несколько секунд. Ничего. Она посмотрела на Нейтана. Он не проронил ни слова.

– Миссис Мосс, вы нам очень помогли. А теперь, не подскажете, у вас есть ключи от дома миссис Чатер? Я бы хотела быстро там осмотреться.

– Я не думаю, что вам стоит рыться в ее вещах.

– Конечно. Но, может, там есть что-то, что вы не заметили или сочли неважным. Мы хотим найти миссис Чатер как можно быстрее.

Полин поднялась.

– Вы должны делать свою работу. Я вас впущу.

– Спасибо.

Фрея увидела, как лазоревка вылетает из кормушки, напуганная движением за окнами. Каково это, прожить всю жизнь на грани нервного срыва, не имея даже возможности спокойно насладиться пищей? Воспоминания об ужине с Саймоном были спасательной шлюпкой, на которой она скользила по тихим водам этого дня.

Они проследовали за Полин Мосс к дому 39 по Нельсон-стрит. Очередной пустой дом, принадлежащий женщине, которая пропала, очередной набор комнат, полных чужой жизни и личных вещей. Но здесь присутствовала та теплота и уют, которых так не хватало в стерильном маленьком доме Анджелы Рэндалл в Барн-клоуз. Комната Айрис Чатер была заставлена мебелью, украшениями, картинами, безделушками, часами, вышивками, каминными экранами, растениями в горшках, простыми лампами, дверными доводчиками, вязанием, пазлами, коврами, ковриками, салфетками для подносов, фотографиями, мисками, вазами, контейнерами для всего на свете, обложками для всего на свете. Все было на своих местах, и все же в этом был какой-то приятный сумбур.

Они осмотрелись. В прихожей Фрея проверила пальто и шарфы, в кладовке под лестницей нашла коробки из-под ботинок и туфель, пылесос и чемоданы. Кровать была аккуратно застелена и накрыта сатиновым покрывалом с вышивкой, на туалетном сиденье был пушистый сиреневый чехол. На кровати была разложена очень сдержанная одежда.

Айрис Чатер была домашним человеком. Она редко выходила. Она всегда рассчитывала вернуться. Все вокруг говорило об этом. Это было ясно для Фреи настолько же, насколько она была уверена в том, что эта пропавшая женщина каким-то образом связана с остальными. Ей было больше нечего искать в этом милом, набитом всякой всячиной, уютном маленьком домике.

– Спасибо, миссис Мосс. Мы здесь закончили. Если вы вспомните что-нибудь, что покажется вам относящимся к делу, пожалуйста, звоните. Вот номер участка – спросите любого из нас. Детектив Грэффхам. Констебль Коутс.

Они вышли на улицу, залитую солнцем. Полин Мосс закрыла дверь дома 39, проверив, крепко ли она заперта, и повернулась к ним с ключом в руке. Но говорила она именно с Нейтаном.

– Мне неприятно об этом спрашивать, но я не могу этого не сделать, я думала об этом всю ночь.

Нейтан взял ее за локоть.

– Что такое, моя дорогая?

– Тут пропавшую девушку искали на Холме…

– Ничто не указывает на то, что ваша соседка была где-то поблизости, так что не беспокойтесь, – голос Нейтана был очень мягким.

– Спасибо вам, – сказала она. Нейтан похлопал ее по руке.

Фрея выехала на дорогу.

– Это вы ошиблись с выбором профессии, констебль. Из вас бы получился отличный священник. С таким-то подходом к дамам.

– Очень полезно. Есть что-то, о чем Полин Мосс нам еще не сказала.

– Еще?

– О, она еще об этом упомянет. Я заскочу к ней попозже.

– Правильно рассчитай время; она испечет новый поднос булочек.

Саймон Серрэйлер слушал так же внимательно, как он всегда слушал всех членов своей команды, – это была одна из самых лучших его черт, что он ни к кому не был пренебрежителен, никогда не выражал сомнений, даже если в итоге категорически не соглашался с говорящим. Он откинулся в кресле, пока Фрея вводила его в курс дела.

– Очевидных связей нет, я осознаю это, но их уже становится слишком много.

– Я согласен. Миссис Чатер пережила утрату, а это часто является причиной, почему люди пропадают… Но я с тобой не спорю… Тогда ставь, пожалуйста, высокий приоритет… подомовый обход, больницы и станции, радиообращения и привлеки прессу.

Тридцать шесть

Это была не его вина. Он был методичен и осторожен, он не торопился и все спланировал. Он никогда не любил действовать импульсивно, и конкретно сейчас не мог себе этого позволить. Таким образом и совершаются ошибки, и, кроме того, он всегда презирал людей, которые решают по ситуации или позволяют своим эмоциям распалить их и отнять возможность здраво мыслить, тех, кто убивает из-за того, что внутри них бушует буря и страсти полностью захватили над ними контроль. Такие люди убивали, когда были пьяны или не в себе из-за наркотиков. Такие люди убивали своих соседей, потому что теряли самообладание во время ссоры по поводу шума, или своих жен в минутном порыве ревности, а еще они убивали проституток в приступе сексуальной ярости. Он презирал их всех. Когда он читал о них, ему хотелось, чтобы их всех поймали и наказали, и мог бы предложить свои услуги полиции, если бы это привело к такому результату.

Значит, это не была его вина, в этом он был уверен. Полиция оцепила Холм и прочесала его. Людей сначала туда не пускали, а потом они и сами стали слишком бояться туда ходить, и кто может их за это винить?

Но это помешало его планам. У него все так хорошо выходило, и все шло так гладко, но теперь плана не было, и он сделал то, что никогда обещал себе не делать, и поступил импульсивно, без подготовки.

Казалось, что все прошло успешно, но ему было неспокойно, он был неудовлетворен. Он чувствовал себя на грани, ему было нужно снова и снова прокручивать все у себя в голове, чтобы обнаружить оплошность, ничтожную ошибку, которая сможет приблизить его гибель. Казалось, что ее не было, но он не мог успокоиться, не мог заснуть и не чувствовал себя, как во все предыдущие разы, спокойно и уверенно. Он не был доволен собой.

Начать с того, что он вообще не планировал выезжать этой ночью. Но он подписывал чеки для оплаты счетов, занимался бухгалтерией, просматривал свои записи по налоговым вычетам, а в комнате было душно. Ему стало дурно. Ему захотелось на свежий воздух. Он просто прошелся к почтовому ящику, и воздух правда подействовал хорошо, он прояснил голову и успокоил его. Что-то пахло по-новому, что-то пахло весной. Это возбудило его, и когда он вернулся к дому, он был переполнен неуемной жаждой сделать что-нибудь еще, поехать куда-нибудь еще, и эта неуемность бурлила и кипела в его крови.

Фургон, конечно, был у хранилища. Он запер входную дверь, взял машину и начал разъезжать по улицам, медленно и бесцельно. Он никуда не ехал, ничего не искал. И никого.

Когда он увидел ее, все встало на свои места. Он понял это мгновенно.

Пожилая женщина.

Она опиралась о стену, будто бы пытаясь отдышаться. Любой бы забеспокоился о ней и остановился, любой совестливый водитель. Когда он вышел из машины, она начала оседать и заваливаться на бок, прямо на тротуар у стены. Улица была пуста. Никто не прогуливался, не было ни одной машины. Во всех домах окна были зашторены.

Он наклонился над ней. Ему показалось, что это был либо удар, либо сердечный приступ. Он видел признаки. Но когда он поднял ее, она была еще жива – едва дышала, очень нехорошего цвета, но жива.

Он поднял ее и открыл заднюю дверь машины и смотрел, как она тяжело завалилась на бок на заднем сиденье.

Он не знал, в какой момент это произошло. Он ехал очень быстро, но к тому времени, как он доехал до хранилища, она была мертва. Потом ему надо было действовать быстро, из-за патрулей службы охраны, которые периодически тут прохаживались… Но, как он знал, не так часто, как должны были за свою зарплату, – большинство ночей они просто где-нибудь парковались, тянули чай из термоса и смотрели порноканалы на своем крохотном телевизоре в машине. Однажды, кажется, они просто проехались по бизнес-парку, ни разу не выйдя из машины. Он знал. Он неделями сидел в темноте своего офиса в хранилище, следил за их передвижениями и отмечал по часам. Но он не знал, делали ли они уже круг сегодня, а еще он был в машине, которую они не узнают. А что, если они придут и, в приступе стыдливого рвения, запишут его номер?

Он работал очень быстро, что он просто ненавидел. От этого он потел, а он ненавидел потеть.

Он отнес ее к боковой стене хранилища и отпер его, подняв ворота. Было тяжело удержать ее и дотянуться до выключателя. Это было необычно. Он не делал ничего подобного.

Но потом все пошло так, как шло обычно, он быстро ее раздел, положил в мешок и убрал: полка выдвинулась, задвинулась назад, дело сделано. Он проверил приборы. Одежда и сумочка отправились в плотный черный мусорный мешок. Он не взял ничего из ее сумки или карманов, даже не заглянул туда. Он никогда так не делал. Он не был обычным вором. Дворники придут в четверг, когда этот мешок будет выставлен для них вместе с остальными. Чем более очевидным и обыденным все казалось, тем лучше. Он это знал. Он не привлекал к себе внимания, таская с собой целые мешки, чтобы дать повод для пересудов, он делал то, что делали все остальные люди в бизнес-парке, – выставлял свой мусор на улицу, чтобы мусорщики в установленный день его за- брали.

Он покинул хранилище и сел в машину более напряженный и возбужденный, чем был за последние несколько лет. Когда он уезжал, его сердце бешено колотилось в груди, а руки стали скользкими от пота. Однако он никого не видел. Патруль охраны не пришел. Он выехал на главную дорогу и помчался домой.

Но это выбило его из колеи. Он не мог заснуть несколько часов, потел от страха, его руки дрожали, когда он наливал себе воды. На следующее утро он пожаловался на температуру и кашель и остался дома один. Он боялся, что больше не сможет доверять себе, не сможет полностью полагаться на свой абсолютный самоконтроль, на свою железную волю, на свою целеустремленность. Он действовал импульсивно, без подготовки и без плана. Может быть, все было нормально, и его не видели и не слышали, может быть, удача была на его стороне. Но он не полагался на удачу и не доверялся ей. Этот путь ведет только к безумию. Он полагался только на себя и еще ни разу себя не подводил. До этого дня.

Тридцать семь

Фрея захватила вечернюю газету по пути домой.

ЧУДОТВОРЕЦ ИЛИ ХИТРЫЙ МОШЕННИК?

Автор – Рэйчел Карр

«Это чудо. Это все, что я могу сказать. Он вернул мне жизнь».

Я слушала, как миссис Гленда Уоллер с Орчард-Парк-клоуз, Лаффертон, поет дифирамбы человеку, который, как она верит, излечил ее от потенциально смертельного заболевания, с которым обычные врачи ничего не могли поделать.

Миссис Уоллер тридцать с лишним лет, и она страдала от болей в желудке довольно долгое время.

– Это была агония, я складывалась надвое от боли. Я не могла нормально ходить, я не могла есть и поэтому теряла вес, но, когда я пошла к терапевту, мне сказали, что это простое несварение. Становилось хуже, так что я вернулась, и тогда меня послали в больницу, но там никто не мог понять, что со мной не так, и с каждой минутой мне становилось все хуже. В некоторые дни я даже не могла встать, и делать даже самые обыкновенные вещи было самой настоящей пыткой. Это повлияло на мой брак, на мою семью, на все». Миссис Уоллер замужем за Бобом, он работает дальнобойщиком, и у пары двое сыновей-подростков.

«Они все были очень добры, но уже начинали терять терпение, и я становилась все более подавленной. Я была уверена, что у меня что-то очень серьезное, но почему тогда доктора не могли понять что?»

Когда я увидела миссис Уоллер за чашкой чая посреди жизнерадостной суматохи ее семейного дома, я не могла поверить, что она была так больна. Она выглядела счастливой и излучала здоровье. Я слышала ее историю от кого-то другого, кто рассказал мне, что знает «женщину, спасенную с помощью чуда». Несмотря на то что такие заявления на пустом месте не делают, я, естественно, насторожилась. Мы все слышали печальные истории про безнадежно больных людей, которые верили, что их излечили – обычные врачи или представители альтернативной медицины, – только чтобы потом узнать, к своему величайшему разочарованию, что это была лишь временная ремиссия. Но я была заинтригована историей Гленды Уоллер не в последнюю очередь потому, что человек, который утверждал, что сотворил над ней чудо, оказался весьма экстравагантным специалистом.

«Сходите к нему и посмотрите сами, – настаивала Гленда Уоллер. – Быть скептиком просто. Бог свидетель, я и была – скептична и напугана. В конце концов, нам постоянно рассказывают какие-то дикие истории. Но как только я встретилась с мистером Орфордом, у меня появилось чувство, что со мной произойдет нечто потрясающее. Так и случилось».

Так что со словами Гленды Уоллер, звенящими у меня в ушах, я отправилась в городок на холме Старли-Тор, всего в шести милях от Лаффертона. У меня была встреча с человеком, чье настоящее имя Энтони Орфорд, но который также называет себя доктором Гротманом.

Старли – это милый компактный городок с крутыми улицами, плотно застроенными домами, спускающимися к небольшой площади, по которой разбросаны кафе и магазины, призванные обслуживать приезжих, которые сотнями стекаются сюда каждый год, чтобы проконсультироваться со специалистами, практикующими в рамках культуры нью-эйдж, и с альтернативными терапевтами.

Я не была впечатлена кристаллами и палочками с благовониями, бусами, ловцами снов и сомнительными зельями, которые там продавались, и откровенно цинично настроена по отношению к большинству терапевтов, реклама которых висела в окнах каждого магазина… Древнее Китайское Лечение, Лечение Сновидениями, Путешествие в Прошлую Жизнь, Цветочная Терапия… В сравнении с этим старые добрые рефлексология и ароматерапия казались глубоко ортодоксальными.

Но если даже они казались мне слегка безумными, то каким тогда окажется человек, с которым я собираюсь встретиться? Что мне предстоит обнаружить? Если бы не настойчивые рекомендации Гленды Уоллер, я бы, наверное, тут же отправилась обратно под безопасную сень собственного дома.

Вместо этого я поднялась по одной из убийственных для ног улиц и позвонила в звонок конторы, которая была похожа на кабинет дантиста – именно им операционная мистера Орфорда раньше и являлась.

Первым моим впечатлением было то, что многим дантистам стоило бы поучиться делать свои приемные настолько же светлыми и гостеприимными, с огромными окнами, выходящими в приятный сад, свежими цветами, кулером с водой и очаровательной дамой на ресепшен, миссис Эзмой Кокс, которая работает на мистера Орфорда с тех пор, как он обосновался в Старли в конце прошлого года.

«Я вижу, как люди приходят сюда напуганные и скованные, и, разумеется, очень больные, – сказала она мне, – и вижу, как они уходят, исполненные новой уверенности, твердым шагом и с огоньком в глазах. Я слышала о невероятных вещах, которые делал мистер Орфорд, о заклинаниях, чудесах – и да, я верю, что иногда достаточно просто слова… И все, что я могу сказать, это что я благодарна за возможность смиренно работать вместе с этим выдающимся человеком».

Вы можете подумать, что так ей и положено говорить, разве нет? Так что я просто села полистать один из свежих глянцевых журналов и стала ждать доктора.

«Нет, – сказал он мне сразу, как только мы пожали друг другу руки, – вы не должны меня так называть. Я не доктор».

Энтони Орфорд – обычный, приятный мужчина средних лет с правильной речью и в твидовом пиджаке. Ничего пугающего. Он провел меня в свой кабинет, в котором царила полутьма – шторы были опущены – и стояли только кушетка, раковина с краном и большое ведро. Я посмотрела на ведро с беспокойством.

– Нет особого смысла оставаться здесь, – сказал он мне. – Я просто подумал, что вы можете захотеть увидеть, как я работаю. Вполне обыденная обстановка, как видите.

– Как у дантиста, только без оборудования. – У меня как будто никак не получалось выкинуть дантистов из головы.

Когда мы вернулись в приемную, миссис Кокс принесла нам чай. Я захотела вернуться к разговору.

– Доктор Гротман…

– Выдающийся человек, совершенно выдающийся, диагност, клиницист, хирург…

– Но мертвый, – сказала я.

В первый раз теплая улыбка на его лице слегка охладела.

– Нет такой вещи как смерть, мисс Карр… не в том смысле, который вы имеете в виду.

Мне стало интересно, о каком смысле идет речь.

– Доктор Гротман жил и практиковал в Лаймхаусе во время своей земной жизни в девятнадцатом веке. Теперь он практикует через меня, находясь по другую сторону. Он направляет меня, учит меня, оперирует через меня…

– Когда вы говорите “оперирует”…

– На самом деле. Физически.

Я спросила его, что именно под этим имеется в виду, но его ответ показался мне несколько уклончивым. А когда я надавила на него, холодная улыбка сменилась ледяным выражением лица.

В этот момент мне стало не по себе. Со мной ничего не случилось, мне не сказали ничего такого, что заставило бы меня содрогнуться, и все же, когда я сидела здесь, с этим респектабельно выглядящим человеком, произошло именно это.

– Люди приходят ко мне с болью и несчастьем. Они обычно уже видели множество докторов, и им либо говорили, что у них ничего нет, либо, что то, что у них есть, неизлечимо. Даже смертельно. Доктор Гротман, через меня, обнаруживает болезнь и излечивает ее – обычно оперативным путем, иногда нет. Он излечивает ее физически – удаляет опухоль, например, или полип, растворяет камни в желчном пузыре, разрезает воспаленные участки или стерилизует глубоко распространившиеся инфекции. Он достигает поразительных результатов.

– И вам кажется, что вы не имеете к этому никакого отношения?

– Я не имею к этому совершенно никакого отношения. Как я уже сказал, я всего лишь проводник.

– Хорошо оплачиваемый.

Тишина в комнате тоже стала леденящей. Это было странно. Но я знала, что хилер устанавливает высокие цены. Миссис Уоллер сказала мне, что заплатила ему сто пятьдесят фунтов. «Деньги потрачены не зря», – уверила она меня. Предполагаю, если речь идет об облегчении многомесячной боли, это так и есть.

– Если вы не доктор…

– Никоим образом, – мистеру Орфорду было необходимо полностью убедиться, что я это зафиксировала.

– Тогда как вы можете проводить операции?

– Я не провожу.

– Но…

Он вздохнул, и я почувствовала себя очень глупым ребенком.

– Оперирует доктор Гротман. Ментально.

– Вы имеете в виду, он вскрывает людей?

– В некотором смысле.

– Ментально?

– Да.

Мы начали ходить по кругу.

– Где вы практиковали до приезда в Лаффертон, мистер Орфорд?

– Брайтон.

– Странно, что кому-то захотелось покинуть Брайтон. Я бы точно не покинула.

Я надеялась услышать побольше о Брайтоне. Я хотела, чтобы мистер Орфорд рассказал мне о ритуалах, которые он – вернее, доктор Гротман – проводил там. В конце концов, не будут ли его новые пациенты впечатлены – и даже обнадежены, – услышав истории предыдущих успехов? Но он проявил явное нежелание вдаваться в какие-либо детали.

Мы побеседовали еще несколько минут, но разговаривать с Энтони Орфордом – это как разговаривать с пеленой тумана. Чем более прямыми были мои вопросы, тем более туманными его ответы, хотя он был неизменно вежлив.

Он поднялся и протянул руку. Я, очевидно, злоупотребила гостеприимством. Уже у дверей я попросила его еще один раз объяснить мне, как именно работает доктор Гротман, но чуть подробнее.

– Если вы когда-нибудь заболеете – а я, конечно же, надеюсь, что этого не случится, – и ваш врач окажется не в состоянии помочь вам, запишитесь на прием. И тогда вы поймете сами.

Улыбка снова появилась на его лице, когда я сказала «до свидания». Но термостат все еще показывал ниже нуля.

Я уехала из Старли совершенно сбитая с толку.

Так кто такой Энтони Орфорд? И кем был доктор Гротман? И есть у кого-нибудь из «них» лицензия на то, что «они» делают? По всей видимости, да. Не существует совершенно никаких правил, которые регулируют альтернативную терапию. Только полностью квалифицированный специалист может быть врачом. Но мистер Орфорд приложил все свои усилия, чтобы указать мне на то, что он за такового себя не выдает.

Меня все это очень обеспокоило.

Так что я отправилась обратно к Гленде Уоллер и попросила рассказать, что конкретно произошло во время ее консультации у Орфорда / Гротмана. Меня ожидал сюрприз. Ведь человек, которого она описывала как «доктора», был явно не тем человеком, которого я видела этим утром. Очевидно, когда в Энтони Орфорда вселяется доктор Гротман, он меняется. Он уменьшается в размерах, его спина начинает горбиться, на лице появляются морщины, а волосы редеют. Голос, который мне описала Гленда Уоллер, не был похож на голос Энтони Орфорда.

«На нем был белый халат, – сказала она, – и нужно было зайти в кабинку и переодеться в специальную больничную одежду. Все как надо, у него и лоток с инструментами есть. Как у дантиста. Сначала он начинает водить руками над вашим телом, но не прикасаясь к нему, поверх, понимаете? Затем он находит, что с вами не так и где оно находится. А потом, ну, он берет один из этих инструментов».

То, что произошло с миссис Уоллер дальше, кажется просто немыслимым. Хилер как будто бы делает надрез на теле пациента и извлекает пораженную ткань, опухоль, инфекцию – в чем бы ни состояла проблема. Гленда Уоллер утверждала, что почувствовала «что-то», но не боль. Она сказала также, что видела, как он «достал из тела что-то кровавое и, вперемешку с тканью и ватными тампонами, бросил в ведро под кушеткой».

Я спросила ее, что она почувствовала.

«Небольшую слабость, – сказала она, – и легкое головокружение. Но я не была встревожена или напугана, а должна была быть, правда?»

Я бы точно была. Меня встревожил и напугал один этот рассказ.

«Но я поверила ему. Я просто знала, что он знает, что делает, и что все будет хорошо. Так и произошло, не так ли?»

Я была вынуждена согласиться с Глендой Уоллер. Она вся светилась. Что бы с ней ни было не так, это прошло. Ей не было больно, и она больше не страдала. Было бы несправедливо сомневаться в ней и узколобо – не впечатлиться.

Тем не менее остаются вопросы в связи с хилерами, которые все-таки требуют ответов. Если практикующему подобное нечего скрывать, то почему он не пожелал ответить на мои вопросы развернуто и честно? Что именно происходит в кабинете и на «операционном столе» этого человека – или мне следует говорить «этих людей»? Только они знают это наверняка – но отказываются говорить.

Чудотворец или мошенник? Вопрос остается открытым.

Статья занимала несколько страниц в самой середине «Лаффертон эхо» и сопровождалась фотографиями Старли-Тор и вида на контору хилера с улицы. Также рядом была фотография Рэйчел Карр в аккуратной рамочке над ее именем. «Какая самодовольная, – подумала Фрея, – самодовольная и высокомерная».

Но сейчас ее голова была занята совсем другим, она приняла ванну, помыла и аккуратно уложила волосы, выбрала платье, передумала, выбрала другое, а потом отвергла оба в пользу черных шелковых брюк, черного сатинового пиджака и кислотно-розовой шелковой рубашки с глубоким вырезом.

В последнее время Фрея начала безоговорочно доверять своему внутреннему чутью, и в этот раз оно говорило ей, что Саймон Серрэйлер почти наверняка появится на ужине у своей матери.

Но когда Мэриэл ввела ее в большую комнату, где гостям предлагали напитки, Саймон не стал первым, кого она увидела. Это была стройная изящная женщина, с которой Саймон приехал к своему дому тем вечером, когда Фрея шастала по улицам в темноте.

На нее накатила тошнота, и ее желудок ухнул, как в быстро спускающемся лифте. Значит, Саймон был здесь, где-то в другой комнате, но скоро обязательно вернется, к этой женщине, которая была одета в обычный серый кашемировый свитер поверх длинной темно-серой юбки. Она думала, как бы ей уйти, прямо сейчас, может быть сославшись на внезапное недомогание – что не было бы совсем неправдой; как она может убраться, не видя его.

Мэриэл взяла ее под руку.

– Фрея, кажется, ты еще не встречалась с Кэт?

Женщина улыбнулась. Это была теплая, открытая, радостная, дружелюбная улыбка. Фрея ненавидела ее. Женщина протянула руку.

– Здравствуйте. Я много о вас слышала.

Фрея не могла говорить, она улыбнулась и пожала руку женщины.

Та рассмеялась.

– О, не переживайте… ничего плохого, только хорошее.

– Извините? – только и смогла она проговорить. Это слово прозвучало странно. Как будто на иностранном языке.

– Я много слышала про вас от Саймона.

Она подумала, что, наверное, выглядит так же бессмысленно, как рыба в аквариуме.

В этот момент женщина коснулась ее плеча.

– Вы же работаете с ним, верно?

Она еще не забыла, как кивать, и потом, каким-то чудом, из ее рта вырвались слова. «Как пузырьки из рыбы», – подумала она.

– Откуда вы знаете?

– Боже, эта семья безнадежна… Мама даже не представила вам меня как следует. Я Кэт Дирбон. Дирбон, в девичестве Серрэйлер. Саймон мой брат.

Комната встала на место.

Фрею представили мужу Кэт, огромному остеопату с крепкой шеей, и высокой и очень красивой женщине в длинном бархатном плаще с вышивкой, которому можно было только позавидовать. Их компания, как сообщила Кэт Дирбон, как раз обсуждала статью в вечерней газете.

– Не про хилера, случайно?

– Да. Значит, полиция заинтересовалась?

– Нет, нет… во всяком случае, не официально. Но я все равно взяла его на заметку.

Когда они сели ужинать, стало понятно, что вечеринка движется к концу. Саймона не было. Это было как снова стать ребенком, который расстраивается, когда отменяют какое-нибудь развлечение, или подростком, которого внезапно осекает резким словом любимый учитель… чтобы потом так же внезапно подбодрить. Но не сегодня, как решила она, взяв вилку с блестящим рыбным террином, на который были аккуратно выложены коралловые гребешки. Сегодня нужно наслаждаться компанией тех, кто рядом, а не томиться по тому, кого нет. Сегодня нужно заводить новых друзей. «Кэт», – подумала она, глядя на нее через стол. Да, определенно, Кэт, и не только потому, что она была сестрой Саймона, хотя совершенно не была на него похожа. Кэт, потому что она была теплой, неравнодушной, образованной и умной, как раз из тех людей, к которым Фрея начинала чувствовать расположение мгновенно. Но на секунду все же она обязана была обратить внимание на тех, кто сидел по обе стороны от нее. Ее посадили по правую руку от хозяина, но в этот момент Ричард Серрэйлер обходил стол и наливал гостям вино. Фрея повернулась направо.

– Кажется, нас не представили друг другу, – сказала она.

Ему было, наверное, около пятидесяти, на нем был безупречно сшитый темно-серый костюм, и, как отметила Фрея, он был обладателем удивительно изящных рук с идеальным маникюром. «Хирург, – подумала она, – и не ментальный, а настоящий».

– Эйдан Шарп. Приятно познакомиться. Насколько я знаю, вы поете вместе с Мэриэл в хоре?

– Это так. Она взяла меня под свое крыло…

– У Мэриэл есть привычка собирать людей вокруг себя и вовлекать их в свои занятия. Она оборачивает их в невероятно уютное одеяло своего мирка, и, прежде чем они сами это заметят, они уже записаны в участники благотворительного базара.

– Забавно, что вы это говорите мне.

Фрея доела свой террин. Ее сосед разрезал свой на тончайшие ломтики, прежде чем насадить каждый на вилку. Определенно хирург.

– Вы врач? – спросил он.

Вот. Это был самый важный момент. Она всегда обращала внимание на реакцию людей, когда сообщала им свою профессию. Ей стало интересно, делал ли так же Саймон. Некоторых это шокировало, некоторые нервничали, кто-то сразу же начинал жаловаться на рост преступности, недостаток полицейских патрулей на своей улице, нечистых на руку дорожных полицейских… Некоторые жаждали услышать какую-то уникальную информацию про все, что связано с работой полиции вообще и уголовного розыска в частности.

И теперь она посмотрела Эйдану Шарпу прямо в глаза и сказала:

– Нет. Я детектив полиции.

Его глаза на секунду расширились, но в остальном его выражение лица ничуть не изменилось. «Он привлекательный мужчина, но ему было бы лучше без этой козлиной бородки» – так подумала Фрея.

– Могу я угадать вашу профессию?

Он улыбнулся.

– Мне всегда это нравилось.

– Да?

– Вы помните… о, конечно нет, вы слишком молоды… Была такая телевизионная программа «Что я делаю?». В ней игроки за пультами задавали вопросы людям необычных профессий – кажется, они должны были отвечать только «да» и «нет», – и надо было угадать, что же это за работа. Они показывали небольшую пантомиму в самом начале, но это была единственная подсказка.

– Хорошо. Показывайте.

– Боже… Я не уверен, что смогу.

– У вас должно получиться.

– А вы бы показали? Изобразили бы, как застегиваете наручники, наверное.

Девушка в белом фартуке обходила стол и собирала тарелки. Мэриэл принесла огромное блюдо с запеканкой и поставила его на столик сбоку.

Фрея оглянулась на лица людей вокруг, которые беседовали и смеялись в теплом свете свечей. Мило, подумала она, хорошая компания, хорошая еда. Да. Но Саймон… Она снова повернулась к своему соседу:

– Давайте же.

Он помолчал с минуту, а потом осторожным жестом соединил свой большой палец с указательным и сделал единственное, осторожное, почти что деликатное движение в ее сторону. Фрея внимательно смотрела. Ей это ни о чем не сказало, о чем она ему и сообщила.

– На самом деле я записала вас в хирурги. Но если это так, то я не понимаю, что вы изображаете.

Он снова улыбнулся.

– Вы хирург?

– Нет.

– Черт.

И так они продолжили этот непринужденный, веселый обмен репликами, который заставил ее совершенно расслабиться. После нескольких минут и небольшой паузы, во время которой им в тарелки положили утку и полили густым абрикосовым соусом, Фрея сказала:

– Ладно, я сдаюсь.

– Вы уверены?

– Я, наверное, буду локти кусать из-за того, что не угадала.

– На самом деле я не думаю, что угадали бы.

– Говорите.

Эйдан Шарп одарил ее почти что игривым взглядом.

– Я иглотерапевт.

Они оба рассмеялись, Фрея от удивления, Шарп – от удовольствия.

– Никто не угадывает. Никогда.

– Я не уделила должного внимания пантомиме.

– Нет, полагаю, ее практически невозможно сделать хорошо.

– Ну что же, ну что же. В таком случае скажите мне, что вы думаете об этом человеке, Орфорде… хилере – вы, должно быть, слышали о нем.

Эйдан положил нож и вилку.

– О, я слышал о нем очень много, – сказал он, – и все это меня очень разозлило. Прошу прощения, если в какой-то момент я выйду за рамки приличий.

Беседа на секунду прервалась. Через весь стол передавали овощи, и Фрея обернулась, чтобы передать блюдо Ричарду Серрэйлеру.

– Спасибо, сержант, – сарказм в его голосе можно было определить безошибочно. Он быстро повернулся, чтобы передать овощи дальше, а потом взялся за нож и вилку.

– Я не при исполнении, – произнесла Фрея мягко, – Фрея вполне подойдет.

Он только хмыкнул в ответ.

Ричард Серрэйлер был так же красив, как и его сын, те же брови и нос, те же прямые спадающие на лоб волосы, только седые. Но на его худом лице как будто бы всегда была изображена ухмылка, а глаза были холодными.

– Я работаю с Саймоном, – сказала она.

– Мне бы, естественно, хотелось, чтобы не работали. Возможно, он говорил вам.

Решив притвориться одновременно глупенькой и миленькой, Фрея посмотрела на него широко распахнутыми глазами.

– Вы хотите сказать, что не одобряете меня? Тогда объясните, пожалуйста, почему. Вероятно, вы слышали что-то дискредитирующее меня?

– К вам это не имеет никакого отношения.

– Тогда я окончательно запуталась. Не могли бы вы для меня все прояснить, доктор Серрэйлер?

Он не предложил ей называть его по имени, просто сказал:

– Мой сын должен был стать врачом. Из него мог бы получиться очень приличный.

– Он стал более чем приличным старшим инспектором полиции.

– Странный выбор профессии.

– Нет. Увлекательно, сложно. Опасно. Важно.

– Вы о себе высокого мнения.

Если бы этот человек не был отцом Саймона, она бы поинтересовалась у него, почему ему так нравится оскорблять людей, даже не обратив внимания на то, что она была гостем за его столом. Вместо этого она очень медленно прожевала большой кусок утки, прежде чем спросить:

– Сколько именно врачей в вашей семье?

– Семеро ныне живущих, четверо из нас сейчас на пенсии – и три поколения позади.

– В таком случае вы могли бы отпустить одного сына.

– Это уже мне решать.

– Не ему?

Но Ричард Серрэйлер уже демонстративно отвернулся к своему соседу с другой стороны, остеопату Нику Гайдну. Фрея ела, пока ее ярость остывала. Она думала о том, что заставило Серрэйлера стать таким ожесточенным, таким категоричным, таким откровенно неприятным.

– Тяжелый человек, – услышала она тихое замечания Эйдана.

Она сделала гримасу.

– Не волнуйтесь, дорогая, это не из-за вас, это из-за всех вокруг. Забудьте.

– Спасибо вам.

Он улыбнулся и потянулся, чтобы налить ей еще вина, но она закрыла ладонью свой бокал.

– Воды?

– Я могу сама…

Но он уже поднялся на ноги и принес ей бутылку с другой стороны стола. Иглотерапевт не был очевидно и явно привлекательным, хотя она и не искала привлекательных мужчин, но его манеры и доброта покорили ее, особенно после перепалки с Серрэйлером. В конце ужина она прошла в гостиную прямо за ним и сразу двинулась к группе, которую он образовал с Ником Гайдном и Кэт Дирбон. Кофе и чайники были выставлены на двух маленьких столиках.

– Я хотела бы поспрашивать у вас еще о хилере, – сказала Фрея. – Отчасти из любопытства после прочтения сегодняшней статьи, отчасти из-за того, что криминальный аспект здесь тоже имеется, если можно так сказать.

– С кем вам надо поговорить, так это с Карин, – сказала Кэт, кивая в сторону красивой женщины, которая сидела рядом с Мэриэл Серрэйлер на месте у окна. – Она побывала у него сама.

– Что? – Эйдан выглядел шокированным.

– Спросите ее. Но звучит это как очень хитрый магический трюк… Такой, что заставляет вас хлопать глазами, настолько он эффектный. Я не думаю, что этот человек делает что-то еще, кроме как дурит людей.

– Но этого более чем достаточно, разве нет? Люди доверчивы, люди уязвимы… это же старая добрая волшебная пилюля.

– Вернее и не скажешь.

Кэт посмотрела на Фрею.

– Это имеет какое-то отношение к моей пропавшей пациентке?

– К какой именно? – спокойным голосом спросила Фрея.

Было без десяти час ночи, когда вечеринка закончилась.

– Фрея, вот мой домашний телефон, – сказала Кэт, выйдя из дома и направляясь к своей машине, – давайте встретимся. У меня не бывает много времени, с моей-то работой и семьей, но обычно находится четвертинка целого дня, и она всегда приходится на воскресенье… Так что не хотели бы вы, может быть, зайти пообедать?

Фрея взяла карточку с радостью. Это было что-то еще, кто-то еще, делающий ее ближе к Саймону, член его семьи, и она приглашала ее к себе в дом.

Она свернула с подъездной дороги на темную тропинку. Мэриэл поцеловала ее в обе щеки и тепло обняла. Ричард пожал ей руку и ничего не сказал. Совсем ничего.

В ее телефоне было сообщение от Нейтана.

«Добрый вечер, сержант… Сообщение от старшего инспектора. Встреча по делу о пропавших женщинах. Приоритет высокий. В девять ровно. Всего хорошего».

Тридцать восемь

– Доброе утро всем. Я перейду сразу к делу. Как вы знаете, на данный момент нам известно о трех женщинах, пропавших без вести в Лаффертоне.

– Нельзя ли мне обратить особое внимание присутствующих на то, что до исчезновения Анджелы Рэндалл всего лишь четыре женщины пропали в Лаффертоне за последние шесть лет, из которых об одной стало впоследствии известно, что она совершила самоубийство, вторая была найдена умершей по естественным причинам, еще одна вскоре после исчезновения связалась с родственниками, сообщив им, что уехала по собственному желанию, а четвертая, пожилая дама с деменцией, была найдена блуждающей по окрестностям и отправлена в больницу. Так что, когда три женщины бесследно исчезают всего за несколько недель, мы должны рассматривать это как нечто крайне подозрительное.

– Верно. Я хочу знать, что у нас есть на данный момент по зацепкам. Есть ли у нас какие-то зацепки? Что было у этих женщин общего?

– Ну… очевидный факт, что они все женщины, – сказала Фрея. – Но они различаются по возрасту: одной двадцать, второй пятьдесят три, третьей семьдесят один.

– Холм объединяет двух из них.

– Две из них жили одни.

Серрэйлер кивнул.

– Анджела Рэндалл была не замужем и, судя по всему, не имела близких родственников. Миссис Айрис Чатер – вдова и живет одна. Детей нет.

– Да, но у Дебби Паркер есть папа и мачеха. Я знаю, что они не живут здесь, но это ломает схему, – сказал Нейтан Коутс. – Чем дольше я смотрю на все это, тем больше убеждаюсь, что между ними нет ничего общего, кроме их пола.

– А что с собакой?

Лицо старшего инспектора на секунду застыло.

– Джим Уильямс, сэр, – сказала Фрея.

– А, да, человек, который последним видел Анджелу Рэндалл. Его собака убежала. Я не понимаю, как это относится к делу. Собаки иногда убегают.

– Она пропала без следа, на Холме. Так же, как и Анджела Рэндалл и, вероятно, Дебби Паркер.

– Может быть. Ладно, еще какие-нибудь дополнения? Хоть что-нибудь.

– Анджела Рэндалл, – произнесла Фрея задумчиво. – Я нашла пару дорогих запонок в подарочной упаковке и карточку с загадочным посланием у нее в шкафу. Когда я проверила ювелира в Бевхэме – Дакхэма, – я обнаружила, что она покупала дорогие подарки – часы, зажим для галстука, серебряный нож для бумаг, прочие мужские вещи – у одного ювелира в течение восьми месяцев или около того. Также мы знаем от ее начальницы в доме престарелых, что у нее, очевидно, не было ни с кем близких отношений, и от соседей – что к ней никогда не приходили гости. Так для кого были дорогие подарки? В карточке было написано: «Для тебя, со всей возможной любовью и преданностью, от Меня».

Если в жизни Анджелы Рэндалл был мужчина, то он оказывается единственным в этом деле. У Дебби Паркер не было молодого человека, миссис Чатер потеряла своего мужа прямо перед Рождеством.

– Давайте выпустим еще одно радиообращение, соберем еще одну пресс-конференцию. Я пошлю патрульных на подомовый обход по всей центральной части Лаффертона… Мы отработали улицы, где жили все три женщины, и район вокруг Холма, но я хочу, чтобы область расширилась. Мы пошлем водолазов исследовать реку, и мы осмотрим каждый пустырь, каждую игровую площадку, каждый кусочек земли. Мы должны покрыть как можно большую территорию. И я не хочу, чтобы кто-нибудь в Лаффертоне оставался в неведении по поводу того, что эти три женщины пропали.

– Национальная пресса, сэр?

– Да. Я собираюсь поговорить с боссом. Но национальная пресса, телевидение и радио должны быть привлечены начиная с сегодняшнего вечера. К сожалению, все это совпало с тем, что операция по наркотикам также набирает обороты. Мы получили кое-какую важную информацию, о чем некоторые из вас скоро узнают, и мы собираемся действовать в течение ближайших нескольких дней. Мы должны разрываться. Я возглавляю операцию по наркотикам, но хочу, чтобы меня безотлагательно информировали абсолютно обо всем в связи с этими тремя женщинами. Фрея, я делаю тебя ответственной на данный период. Все остальные должны отчитываться тебе. Мы должны найти этих женщин, и пока что у нас нет ни единой улики – ни свидетелей, ни следов, ни тел, живых или мертвых. Само по себе это уже свидетельствует о чем-то необычном.

– Не для протокола, сэр, вы сами-то на что ставите? – спросил Нейтан.

Саймон Серрэйлер нахмурился и на минуту задумался. Потом он тихо произнес:

– У меня есть опасения – и это не для протокола, Нейтан, это личное мнение, верно? У нас нет доказательств, и я не хотел бы, чтобы оно вышло за эти стены.

– Сэр.

– Тогда, как я себе это представляю, мы ищем трех женщин, которые были похищены, и похищены очень продуманно, человеком или людьми, которые знают, как скрывать свои передвижения и не оставлять следов.

– Значит, убийство.

В комнате повисла гнетущая тишина.

– Я ничего не исключаю, – тихо сказал Серрэйлер.

Запись

Мне потребовалось больше шести месяцев, чтобы заставить себя сказать тебе, что я больше не студент-медик. Я поддерживал видимость очень хорошо. Но потом естественным образом встал вопрос денег, так как ты оплачивала мое обучение. Я написал тебе, и я солгал. Я не хотел тебя видеть – я уже вообще не хотел тебя видеть к тому времени, – но я знал, что нужно найти какое-то объяснение, и, ты помнишь, я сказал, что мне порекомендовали не продолжать свои занятия медициной. У меня всегда была легкая астма, но она очень сильно обострилась, и приступ мог произойти в любой момент, и такое сильное воздействие могло ослабить мое сердце.

После этого ты почти два года понятия не имела, где я был. Я просто выпал из твоей жизни, как когда кто-нибудь ныряет под воду, а выныривает на поверхность где-то в тысяче миль. Я не знал, что ты думала, предпринимала ли попытки найти меня, связывалась ли с медицинской школой. Не о тебе я тогда беспокоился.

Я потратил несколько лет, чтобы составить себе представление о собственном будущем, и в течение этого времени я просто брался за случайные подработки, в основном в офисах, и всегда на временной основе. Я обратился в агентство, и для меня всегда находилась работа. Я был дотошным, надежным, работящим, методичным, аккуратным, обладал всеми качествами, которые обычно ищут работодатели. Я не создавал проблем, я не тратил попусту время, я не сплетничал, вообще мало общался с коллегами. Но все это время, как какая-то подспудная сила, мой мозг работал над моим будущим, отбирал идеи, планировал, строил схемы. Я не мог стать врачом, но я никогда не отказывался от желания работать в какой-то медицинской области, и, поскольку я так любил тела, я часто тешил себя идеей просто-напросто стать работником морга или ассистентом в лаборатории какого-нибудь патологоанатома, скорее всего за границей.

Но я никогда не смог бы играть вторую скрипку, не смог бы просто стоять рядом, не имея возможности принять участие, никогда бы не смог кланяться и расшаркиваться перед каким-нибудь «квалифицированным» патологоанатомом, никогда бы не смог выполнять рутинную работу неделю за неделей, как слуга, незамеченный, непризнанный, потому что я знал столько же, сколько и они, я мог делать их работу. Я бы взорвался от недовольства.

Я провел несколько месяцев, выдумывая план, как я мог бы снова пройти медицинское обучение: может быть, с помощью подделки справок, солгав о возрасте, уехав за границу, – но обман был не тем, что мне легко тогда давалось. Единственным человеком, кого я до того времени обманывал и кому лгал, была ты. Я не хотел вести себя как какой-то жалкий преступник, и в случае разоблачения унижение было бы слишком травматичным для меня, большим, чем я смог бы вынести. Я уже перенес достаточно унижений. Моя ненависть к тем, кто обрек меня на прозябание, окатил меня презрением и заставил чувствовать себя мелким и ничтожным, была, и остается, абсолютной, чистой, горькой ненавистью, которая действует не как яд, а как кислота.

Все другие карьерные возможности в медицине, которые я рассмотрел, даже обратившись однажды за информацией в какую-то справочную, я отмел, потому что они были еще хуже, незначительнее и давали слишком низкий статус. Я никогда не стал бы медбратом и не пошел бы в скорую помощь. Возможно, я мог бы заняться стоматологией, но она была слишком близка к медицине, и из меня опять бы сделали жертву.

Я хочу, чтобы ты знала все. В этом не будет никакого вреда, потому что ты уже не сможешь отреагировать так, чтобы причинить мне боль, ты не сможешь посмеяться надо мной, как ты всегда делала, у тебя нет возможности унизить меня. Ты хотела гордиться мной, и ты стала бы, сейчас. Сейчас ты не угрожаешь мне, да и не захотела бы. Я должен сам со всем разбираться, должен нести ответственность только перед собой и отчитываться только перед собой. Я ждал этого все свое детство и юность.

Я отчаянно скучал по больнице и по патологоанатомической лаборатории. Они мне снились. Мне снилось, что я провожу одно посмертное вскрытие за другим и делаю потрясающие открытия, решаю проблемы, раскрываю тайны тела. В то время, когда я работал за очередным своим временным столом, в своей голове я шел по коридорам больницы, надевал свой зеленый халат и шапочку, выбирал инструменты. Я жил в двух мирах и все же никогда не пренебрегал работой, которую должен был делать, мне удавалось легко удовлетворять моих работодателей, при этом ведя вторую жизнь.

Но через какое-то время я начал чувствовать недовольство. Мне надо было что-то делать. Принять какое-то решение, найти направление, в котором я буду двигаться по жизни.

В конце концов все произошло случайно. Меня попросили взяться за очередную временную работу, в головном офисе компании, занимающейся продажей вендинговых автоматов. Он был довольно далеко от квартиры, которую я тогда снимал, в районе, который я не знал. Я садился на поезд, а потом шел пешком десять минут, прогулка была довольно нудная, но я мог вносить в нее разнообразие каждый день, срезая путь или сворачивая на одну из нескольких соседних жилых улиц. Они были довольно похожи, но на них стояли большие дома, разные по стилю и периоду, и мне нравилось размышлять об их владельцах, представляя, какие профессии так оплачиваются, что можно позволить себе дом в Олдин-Лодж, и Манор-хаус, и Вест-Энд, и Попларс. На одном из домов висела медная табличка дантиста. Иногда люди выезжали оттуда, когда я проходил мимо, в больших, комфортных, дорогих автомобилях, которые соответствовали уровню их домов.

Я не завидовал, хотя с радостью жил бы в каком-то менее тесном и запущенном месте, чем та комнатка, где я был вынужден обитать.

Но я всегда знал, что это было только временное жилище, как и временные работы, и что моя настоящая жизнь и судьба ждут, когда же я их для себя открою. Я никогда не отчаивался, и поэтому мне никогда не бывало тоскливо. Ты бы гордилась мной в то время, гордилась бы тем, как я хорошо одевался и заботился о своей одежде и своем теле, и что я никогда не терял уверенности в себе.

Я помню то утро очень отчетливо. Люди помнят дни, когда их настигает судьба. Я никогда не забуду украшение на одной из рамок для фотографий в кабинете, где глава медицинской школы исключил меня. Когда я закрываю глаза, я все еще могу видеть эту тонкую скрученную веревочку под фальшивой позолотой.

Так что неудивительно, что я все помню про тот день, когда шел по Спенсер-авеню, одной из двух длинных, окаймленных подстриженными деревьями улиц, которые вели слегка кружным путем к моему офису. Дома на ней были в основном с остроконечными башенками, подделкой под эпоху Тюдоров, или настоящими эдвардианскими; зеленые изгороди в основном состояли из форзиции, которая была в своем полном ярко-желтом цвету в это довольно влажное, теплое весеннее утро. Тебе бы понравилась Спенсер-авеню. Это была одна из тех улиц, о которых ты грезила, хотя у тебя не было ни малейшего шанса в этой жизни добиться того, чтобы жить в таком месте. Но когда я был маленьким мальчиком, и еще любил тебя, и еще разговаривал с тобой и рассказывал тебе о многом, мы ходили на прогулки, очень напоминавшие мою, и я указывал тебе на дома, которые смогу купить для нас, когда стану известным доктором, а ты выберешь цвет занавесок, и какие кусты ты будешь выращивать в саду перед домом.

Я приехал раньше времени. Так было всегда. Я никогда не мог терпеть непунктуальность, как со своей стороны, так и с чужой. Мне не надо было торопиться.

Он стоял в двух третях пути, по правой стороне дороги, той стороне, по которой я ходил. Этот дом был внушительным, хотя не особо красивым. Он был исполнен в стиле фахверк, с черными балками на белых стенах, а на окнах были витражи, отчего он казался мрачным. Он был огромный, гравий на дорожке был высыпан идеально, а еще там рос сиреневый куст в полном цвету, справа от дома. Но мое внимание привлекла табличка, висящая на одном из столбов въездных ворот. Еще один дантист? Или консультирующий врач, очередной гинеколог с обширной частной практикой? Психиатр? Хирург-офтальмолог?

Я был поражен, когда прочел то, что было там на самом деле, прямо под именем Джон Ф. Л. Шиннер.

Я никогда всерьез не рассматривал это и даже не знал толком, что именно под этим подразумевается – в то время нас было еще совсем мало. Но я глядел на табличку с ощущением, что меня посетило откровение. Мне не нужно было записывать имя или адрес, они уже были выгравированы в моей памяти.

Дальше я пошел очень быстро, не потому, что спешил, а потому, что был возбужден. Я видел, как моя жизнь раскрывается передо мной. Я буду учиться, и я буду практиковать. Мое имя будет на табличке у дома, такого, как этот, на улице с высаженными вдоль нее деревьями. Это будет очень похоже на настоящую медицину, а отчитываться я буду только перед самим собой. Первый раз в жизни мне было трудно сконцентрироваться на работе, которой я был занят, и в тот момент, когда пробил час дня, я отправился к телефонной будке у Главного почтамта, выяснил номер и позвонил, чтобы назначить встречу. Я объяснил, что мне не нужно лечение, но что я хотел бы обсудить возможность обучения, чтобы в дальнейшем попасть в профессию. Через минуту девушка на телефоне соединила меня напрямую.

– Я буду рад с вами познакомиться. Надеюсь, я смогу помочь. Когда именно вы заинтересовались?

– Я прошел три с половиной года обучения медицине, но потом завалил одну экзаменационную сессию и почти сразу после этого серьезно заболел. Сейчас со мной все хорошо, это было уже довольно давно, но тогда я был недоволен тем, как именно меня обучали. Меня очень заинтересовали некоторые альтернативные способы лечения больных. – Я понял, что сам страстно верил в то, что говорю, когда слышал слова, выходившие из моего рта.

– Вы говорили с другими специалистами?

– Я рассматривал возможность стать гомеопатом.

– И?

– Я никогда не интересовался фармакологией. Медикаментозное лечение и гомеопатия кажутся мне в чем-то схожими. Мне довольно сложно это объяснить, но гомеопатия мне кажется слишком интеллектуальной.

Мистер Джон Ф. Л. Шиннер засмеялся.

– Наше обучение очень серьезное – совсем как настоящий курс медицины. Но я бы не стал называть нашу дисциплину слишком интеллектуальной. Речь идет о всеобъемлющем исследовании пациента, лечении и уходе. Вы имеете дело с людьми, а не просто с симптомами.

– Меня никогда не интересовали «просто симптомы».

– Тогда приходите встретиться со мной. Если я смогу вам помочь, я обязательно это сделаю.

Я не мог заснуть той ночью. В конце концов в полтретьего я вышел пройтись по узким, уходящим вниз улицам, где кусты сирени, и форзиция, и стоящие в почтенном удалении друг от друга дома на Спенсер-авеню, может быть, и казались чем-то бесконечно далеким, но все же были настолько четко определенной частью моего будущего, что для меня были более реальны, чем улицы, по которым я шел. Я ничего не замечал, только чувствовал, как горело прогорклое масло в тележке продавца жареной картошки с рыбой, а еще запах дизеля с крупной магистрали неподалеку. Я испытывал полную уверенность в правильности всего, что происходило, как будто что-то привело меня на Спенсер-авеню, к табличке Джона Ф. Л. Шиннера, которая определила мою судьбу. Это было странно, это ощущение рока. Мне оно было незнакомо, но на время я решил позволить себе поддаться ему.

Я не знаю, почему будущая профессия притягивала меня так сильно, так непреодолимо, ведь я совсем мало знал о ней и о том, как долго мне предстоит учиться, сколько это будет стоить, куда мне придется поехать. Но неопределенность в подобных вещах была вещью тривиальной, и скоро все бы полностью прояснилось. У меня не было сомнений, совсем нет. Но я знал, что тебе я ничего не скажу, что я не буду связываться с тобой до тех пор, пока не достигну вершины.

Я никогда ни о чем не жалел и не оглядывался и не сомневался ни одной секунды. Я знал, что был прав, и это подтвердилось.

Что же насчет других вещей – думаю, они всегда преследовали меня, скрывались где-то подспудно в моем сознании. Даже если я буду удовлетворен и доволен карьерой, в которой я хорош, то старые потребности никуда не исчезнут. Меня грубо остановили до того, как я сделал то, что должен был сделать, что я хотел сделать, и должен был быть другой путь, чтобы с этим закончить, но это могло подождать. В конечном счете мне пришлось ждать этого годы, но это не имело значения. В итоге я преуспел, разве нет? Я сделал все.

Джон Шиннер оказался очень полезен. Я договорился о встрече у него дома после того, как он примет последнего пациента, и после окончания моего собственного рабочего дня. Я шел по улице, чувствуя невероятное воодушевление.

Это был маленький пузатый человечек, и, несмотря на то что имя у него было нарочито английское, он явно был на какую-то часть азиатом.

– Наша дисциплина родом из Китая, – сказал он. Он показал мне комнату, в которой практиковал, и я сразу же воспринял ее как образец для своего будущего кабинета, такой там был порядок, стерильность и чистота. Там не было никаких лишних украшений, картин, ничего, что бы напрямую не относилось к его работе. Стены были выкрашены в кремовый цвет, кожа на кушетке для пациентов и его рабочее кресло были черные. Удивительное спокойствие и гармония царили в этой комнате, которую я всегда пытался воспроизвести. Мои пациенты говорили, что это влияет на них и что это повышает эффективность лечения.

– Всего несколько законов регулируют альтернативные методы терапии, – сказал мистер Шиннер. – Кто угодно может начать практиковать, без обучения и должной квалификации. Сможет ли кто-нибудь начать практиковать в качестве стоматолога или хирурга-ортопеда без обучения и квалификации? Конечно же нет, но никто ничего с этим не делает, и граждане подвергаются риску. Наша дисциплина имеет древние корни и ее эффективность доказана. Вы получите аккредитацию в рамках нашего национального института. Вы будете усердно заниматься. И вы никогда не прекратите своего обучения, даже после многих лет практики. Я учусь каждый день. И все же нас не уважают среди представителей медицинских профессий, не одобряют, относятся с презрением и отторжением, смеются над нами в судах. Разве они видели операции – удаление органов, кесарево сечение, – которые мы проводим на пациентах, находящихся в полном сознании, которые могут даже разговаривать, смеяться, не чувствуя боли или дискомфорта на протяжении всей процедуры? Наши критики отмахиваются от нас как от лжецов. Но, конечно, обычно наша работа выглядит не так эффектно. Мы помогаем, мы даем надежду, мы облегчаем боль, мы снимаем хронические симптомы неизлечимых болезней. Мы действуем на тело, ум и душу, мы касаемся глубинных уровней духовного, наряду с самыми что ни на есть осязаемыми частями тела.

Он развернулся в своем кресле, а потом довольно долго просто смотрел на меня неподвижным глубоким взглядом.

– Что заставляет вас думать, что в этом – ваше будущее?

– Внутренняя убежденность.

– Вы хотите стать богатым человеком?

Я рассмеялся.

– Я не рассчитываю стать миллионером.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Я здесь не потому, что хочу сколотить состояние. Но я был беден и признаю, что нахожу это весьма жалким.

Он больше ничего не сказал, просто поднялся и подошел к своему столу, где записал несколько имен и адресов.

– Обратитесь к ним за информацией, разузнайте все, что сможете. Любой из этих людей даст вам совет. Упомяните мое имя. Но если вы преуспеете – будьте готовы к насмешкам и враждебности. Вы сможете с этим справиться?

– Да, – ответил я уверенно. Меня никогда особо не интересовало, чтобы обо мне были хорошего мнения.

В самом конце он одолжил мне три книги для занятий.

– Когда вы прочтете их все внимательно и вдумчиво, а потом поразмыслите обо всем, что прочитали, вы поймете. Да или нет.

Я поблагодарил его и поднялся. Мне не терпелось добраться до дома и начать читать их, открыть первые двери к моей будущей жизни. Но уверенность у меня уже была.

Тридцать девять

– Сержант?

– Привет, Нейтан, чем она тебя угостила?

– Шоколадный торт, за который можно душу продать.

– И?

– И старушка ходила к медиуму. Пыталась связаться со своим Гарри.

– Почему соседка не сказала нам об этом раньше?

– Сказала, что это было бы как предательство, знаете, она не думала, что миссис Чатер хотела бы, чтобы каждый Том, Дик и Гарри знал… ну, то есть она бы хотела, чтобы Гарри знал, если вы понимаете, о чем я, просто…

– Завязывай с плохими шутками.

– Извините… В любом случае, она, миссис Мосс, хотя я должен называть ее Полин…

– Могу поспорить.

– В общем, она сказала, что это был вроде как секрет… Судя по всему, именно она нашла эту заклинательницу духов и дала ее контакты миссис Чатер, которая сходила туда один раз и потом об этом не вспоминала. Я думаю, Полин действительно пыталась защитить ее, ну, вы знаете, чтобы все не начали потешаться.

– Ты узнал имя?

– В процессе.

– Хороший мальчик. Кстати, старший инспектор устраивает следственный эксперимент – как Дебби Паркер вышла из своего дома на улицу ранним утром и отправилась по главной дороге на Холм.

– Когда это будет?

– В четверг с утра. Сейчас они выбирают девушку.

– Что насчет вас?

– Я еду к ювелиру в Бевхэм… Я хочу, чтобы ты поехал в Старли и снова побеседовал с нашим другом Давой, только на этот раз устрой ему настоящий допрос.

– Подождите, сержант, а когда я успею пообедать?

– Тебе не нужен обед, ты съел пол шоколадного торта.

– Сержант! Имейте сострадание.

– Хорошо, можешь выпить чашку одуванчикового чая в том зеленом кафе.

Нейтан изобразил, что его тошнит, и повесил трубку.

Ювелир был вежлив, холоден, услужлив, но уверен, что больше ничего не может ей сообщить.

– Я бы хотела, чтобы вы сосредоточились и как следует подумали о визитах мисс Рэндалл. Может, вы помните свои обсуждения во время того, как она выбирала и приобретала предметы? Я хочу, чтобы вы постарались вспомнить, говорила ли она что-нибудь такое, что может дать нам хоть какую-то подсказку по поводу того, кто был получателем подарков.

– Или получателями?

– Я просто хочу сказать, что люди обычно склонны к обсуждениям, когда совершают покупки такого рода… это не мгновенное приобретение, когда ты берешь мыло в хозяйственном магазине. Если бы я пришла сюда купить что-нибудь дорогое и необычное для кого-нибудь… например, на день рождения, я бы выбирала очень долго и, безусловно, привлекла бы продавца к этому процессу… это часть веселья, если вам угодно. Особенно если предмет дорогостоящий и вы не покупаете такое каждый день. Я бы, наверное, заметила, что эта золотая цепочка – хороший подарок на крестины маленькой племяннице, или спросила, какую именно пару запонок выбрать на сорокалетие брату.

– Люди так делают, да.

– Часто?

– Достаточно регулярно, да.

– Но не Анджела Рэндалл? Никогда? Ни разу? Это не показалось вам странным?

– Миссис Рэндалл просто просила меня показать ей предметы определенного типа или определенной ценовой категории… она никогда не сообщала, зачем приобретает их.

– Или для кого?

– Нет.

– И вы не спрашивали ее?

Он посмотрел почти что оскорбленно.

– Конечно же нет. Это совершенно нас не касается, если только клиент сам не решит сообщить нам.

– У вас никогда не возникало ощущения, что эти подарки были для любовника?

– Нет. Не таким человеком она была.

– А каким человеком она была?

Он задумался на мгновение.

– Сдержанным. Закрытым. Приятным, но… да, закрытым – это самое лучшее слово, – не из тех дам, которые любят праздно поболтать.

– Как вам кажется, могла ли она поделиться, например, со своим парикмахером? С коллегой?

– Нет. И мы, конечно, не парикмахер.

«Что, видимо, делает их низшей формой жизни в вашей воображаемой экосистеме», – подумала Фрея, когда выходила из магазина и переходила улицу в сторону своего любимого кафе.

Оно уже начинало пустеть после наплыва клиентов, пришедших пообедать, и она нашла себе столик у окна, заказала чиабатту с сыром бри и салатом и большой капучино и достала свой блокнот. Ей всегда помогало подумать полчаса в тишине непосредственно после беседы и записать на бумаге все, что могло прийти в голову. Но ничего не приходило. Визит к Дакхэму оказался простой тратой времени. Она решила вернуться в маленький стерильный дом Анджелы Рэндалл. Но все это расследование не двигалось никуда, если только в тот самый непроницаемый туман. Туман. Анджелу Рэндалл последний раз видели, когда она бежала в него. Это казалось логичным. Ее хотя бы кто-то видел. Никто не видел Дебби Паркер или миссис Айрис Чатер.

Фрея откусила чиабатту, и салатный соус закапал из хлеба на ее подбородок и руки. Когда она начала протирать их бумажным полотенцем, она подняла глаза и увидела, что кто-то стоит по другую сторону окна, заглядывает внутрь и пытается привлечь ее внимание. Это была сестра Саймона Серрэйлера.

Фрея была рада отвлечься от этого утомительного круговорота одних и тех же мыслей на что угодно, но Кэт Дирбон подходила для этого лучше, чем кто бы то ни было. Не считая ее брата.

– И так каждый раз, верно? Кто-то обязательно подловит тебя, когда ты капаешь на себя соусом для салата. Нет такого способа, чтобы есть эти штуки культурно.

– Как эклеры.

– Присоединяйся ко мне – выпьешь кофе? Или что-то в том же духе?

Кэт Дирбон села и обрушила пару огромных пакетов на пол.

– Детские покупки – ску-у-учно. Ветровки, носки, пижамы… Пожалуй, я буду большой эспрессо и… точно не сэндвич. А что? – Она посмотрела в меню. – Горячую булочку. Приятно снова тебя увидеть. Ты не на работе?

– Да, я как раз только что кое с кем разговаривала. Но нам разрешается есть. А ты?

– Неполная смена. А дети уже начали выглядеть как беспризорники, настолько выросли из всего. Надо было что-то с этим делать.

Фрея рассмотрела ее внимательнее. Когда ты знал, что они с Саймоном были братом и сестрой, сходство становилось более заметным, в глазах, в линии рта, но у них был разный цвет волос, и Саймон казался старше, и уж совсем нельзя было предположить, что они из одной тройни.

Кэт откусила свою булочку, и горячее масло потекло по ее подбородку. Они захихикали.

«Это сестра Саймона, это его плоть и кровь. Это не просто женщина, которая мне нравится или с которой мы можем стать настоящими друзьями, это кто-то, кто знает его очень хорошо, может быть, даже лучше, чем другие. Я хочу спросить ее о нем, я хочу послушать про него, про что угодно, про его вкусы, как он вел себя в детстве, про его отношения с отцом, куда он ездит на выходные, кто его друзья… про женщин, которые, по словам Шэрон, были влюблены в него и которым он разбил сердце».

Она никак не могла начать. Но Кэт направила беседу в сторону Старли.

– Знаешь, у людей есть масса причин, чтобы захотеть стать врачами… не всегда хорошие причины, но, как мне кажется, по большей части достойные уважения. Я просто не могу даже близко представить, что может сподвигнуть человека заняться такими экстремальными альтернативами. Кто этот парень, этот так называемый хилер? Безумец или злодей?

– Теми же вопросами мы задаемся по поводу людей, которые совершают особого рода преступления. Педофилы, некоторые убийцы. Безумцы? Но что такое безумие? Ты на этот вопрос можешь ответить лучше, чем я.

Кэт покачала головой.

– Только в самых очевидных и ярко выраженных случаях, а их достаточно мало, знаешь ли. Настоящие, клинические, обреченные «безумцы» – ненормальны, они полностью оторваны от любой человеческой реальности. А это редкость.

– Значит, злодей. Я не уверена, что все эти люди просто плохие. Оступившиеся?

– Может быть, за этим стоит какое-то ущербное желание делать добро, лечить… которое направляется в дурное русло, каким-то образом извращается.

– Возможно, это желание быть богом? Особенно если люди настолько благодарны, что называют тебя чудотворцем?

– Мне иногда кажется, что вообще вся медицина так или иначе происходит из желания быть богом. Я могу вспомнить довольно много специалистов, которые вдохновлялись идеей всемогущества.

– Знаешь, больше всего меня сбивает с толку то, что этот парень – и не он один – как будто бы достигает нужного эффекта. Люди утверждают, что излечились.

– Большинство состояний, не представляющих угрозы для жизни, становятся менее острыми сами по себе, да и эффект плацебо не стоит недооценивать. Я бы лучше поговорила с кем-нибудь, кто утверждает, что излечился от рака, или рассеянного склероза, или болезни моторных нейронов с помощью хилера или магических кристаллов. Я бы говорила с ними каждые полгода в течение последующих десяти лет и выяснила, станут ли они и дальше это утверждать. Конечно же, не станут.

– Не навреди… не это ли ваш главный принцип?

– Да. Но я квалифицированный врач.

Официантка подошла, чтобы убрать со стола.

– Еще кофе?

– Мне надо возвращаться.

– Мне тоже.

– Значит, мы будем еще кофе. И я еще хотела бы кое-что выяснить… мой отец был очень груб с тобой тем вечером?

Фрея поморщилась.

– Ой.

Кэт моментально покраснела.

– Боже, он просто выводит меня из себя. Он делает все, чтобы испортить то, чем занимается мама, чтобы другие люди не могли хорошо проводить время, чтобы ложка дегтя была в любом мероприятии.

– Он кажется очень ожесточенным.

– Он такой и есть.

– Он пережил разочарование?

– Нет. Ну – когда Сай не пошел в медицину, это стало ударом. Как будто вокруг не было толпы Серрэйлеров-врачей, чтобы он оставался доволен. Ему была ненавистна идея ухода на пенсию, просто ненавистна. Он был возмущен, подавлен, зол… В то время как моя мама просто приняла неизбежное и продолжила дальше жить своей жизнью.

– Причем какой!

– Совершенно верно. Отец упивался жалостью к себе еще пару лет, а потом начал становиться грубым. Мне очень жаль, что тебе пришлось с этим столкнуться, и я прошу прощения.

– Мне приходилось сталкиваться и не с таким – забудь об этом. Я скорее была просто удивлена.

Принесли их кофе, и Кэт отхлебнула из своей чашки несколько раз подряд, прежде чем снова посмотрела на Фрею и сказала:

– Была еще Марта, конечно… Сай упоминал про нее?

– Нет, но…

– Нет, полагаю, он и не стал бы при коллегах. Для него это тяжело.

– Я виделась с Саймоном вне работы.

– О, – Кэт бросила на нее внимательный взгляд.

– Мы ходили ужинать.

– Понятно.

Фрее отчаянно хотелось рассказать Кэт о вечере в квартире Саймона, об их ужине в итальянском ресторане, о своих чувствах. Такой разговор мог бы перевести их на новый уровень взаимного доверия. Но вместо этого Кэт сказала:

– Марта наша младшая сестра… На десять лет младше, чем мы. Ты же знаешь, что мы тройняшки? Есть еще Иво, он в Австралии.

– Да, Саймон говорил мне.

– У Марты очень серьезная инвалидность, как умственная, так и физическая. Всегда была. Единственное, что удивляет, – что она не умерла в младенчестве. Она живет в специальном доме в Чанви-Вуд. Это съело отца изнутри, и он почти никогда не говорит об этом – я не думаю, что у нас с ним было больше двух или трех разговоров о Марте за всю мою жизнь. Если что-то и сделало его ожесточенным, злым и обиженным на мир, так это оно.

– Тяжело же Мэриэл.

– Очень. Но ей много раз в жизни приходилось тяжело, и тогда она просто взваливала себе это на плечи и продолжала бороться. Я, может быть, не всегда хорошо лажу с ней – иногда она просто сводит меня с ума, – но я восхищаюсь ею больше, чем могу выразить.

– Твой отец винит кого-то – или что-то – в состоянии Марты?

– Понятия не имею. О, ну, может быть, себя, где-то глубоко внутри, там, докуда уже никому никогда не добраться. Конечно же, это нонсенс, это была просто случайная комбинация хромосом. Прецедентов не было ни в одной ветке семьи. Но сложно оставаться рациональным в отношении подобных вещей, когда они происходят с тобой. Я знаю, я имела дело с пациентами в схожих ситуациях.

– Странно, почему Саймон не упоминал об этом.

– В Саймоне много от нашего отца, просто оно направлено в более позитивное русло. Он тоже очень закрытый… И глубоко внутри него тоже есть потаенные места. Туда просто не надо заглядывать.

– Никому?

Кэт остановила на ней тяжелый взгляд.

– Никому. Это не мое дело, Фрея, но… просто не пытайся. Я люблю своего брата всем сердцем, но я, наверное, единственная женщина во всем мире, не считая, конечно же, мамы, которая может себе это позволить.

Она осушила свою чашку и нагнулась, чтобы поднять свои сумки.

– Мне с моими курточками и ползунками нужно домой, – она стала доставать свой кошелек, но Фрея жестом остановила ее. – Нет, это за счет полиции. Ты помогаешь в расследовании. Нет, правда помогаешь – мне нужно было обсудить с кем-то творящееся в Старли.

– Приходи к нам домой, хочешь? Если ты, конечно, сможешь вытерпеть хаос воскресного ужина.

– Я с удовольствием.

– Я позвоню, – неожиданно Кэт наклонилась и дотронулась до щеки Фреи своей. – Я рада, что заглянула в окно.

Фрея смотрела, как она выходит, проталкиваясь через двери со своими двумя сумками, и чувствовала воодушевление, несмотря на предостережение насчет Саймона, точно такое же, какое исходило от Шэрон Медкалф. Ей нравилась Кэт сама по себе. А еще она подумала, что, несмотря на обязательную предостерегающую речь, она все же нравилась Кэт и, может быть, даже представлялась ей хорошим вариантом для брата.

– Пожалуйста, – сказала она, убирая в сумку блокнот, – пожалуйста, пусть так и будет.

Сорок

Сегодня в полшестого утра он зашел в хранилище, чтобы посмотреть на настоящую Дебби и сохранить в памяти два четких образа – какой она была и какой она стала. Когда он приблизился к Холму, они были уже здесь, целые толпы людей, полицейские фургоны, репортеры, телевизионные группы, как будто это была съемочная площадка, вокруг которой всегда ошивается куча бездельников. Было рано, но множество людей уже прослышали об этом и пришли поглазеть, в основном женщины, а еще несколько подростков, которые забежали сюда, прежде чем сесть на школьный автобус.

Он планировал держаться отсюда подальше, прекрасно зная, что психологи и криминалисты говорят про таких, как он. «Они всегда возвращаются на место преступления, так или иначе. Они просто не могут удержаться. Если там проводят разыскные мероприятия, они предлагают помощь, если было обращение к общественности, они сообщают ложную информацию, если проходит следственный эксперимент – они приходят посмотреть».

Ему это было не нужно. То, что произошло на Холме, не было чем-то важным, просто вынужденной прелюдией. Имело значение только то, что он делал в хранилище. Ему не были интересны преследование, охота, убийство. Теперь он прекрасно понимал, зачем на темных улицах Эдинбурга сотню лет назад медики нанимали похитителей тел. Если бы он мог нанимать людей, чтобы они доставляли ему нужные тела, он бы так и делал.

Что действительно заставило его пойти на Холм этим утром, так это желание увидеть, как полиция с этим справится, какие ошибки они сделают, насколько сильно они заблуждаются. Разумеется, никакого проку от этого не будет. Сколько бы людей сюда ни пришло, сколько бы ни отозвалось на обращения, они все будут бесполезны, потому что их не было здесь. Никого не было здесь. Он единственный знал, что случилось.

Он остановился в нерешительности. В группе полицейских, стоявших вокруг одного из фургонов, он увидел молодую женщину, с которой встретился на ужине, Фрею Грэффхам. Если она увидит его, ему придется с ней заговорить, придется придумывать причину, зачем он пришел сюда. Он ненадолго вышел из ее поля зрения и начал думать. Но он решил для себя эту проблему быстро и просто, как и всегда. Он точно знал, что скажет, и уже ждал с нетерпением, чтобы это сказать. Но сцена была уже подготовлена, актеры ждали, занавес почти был поднят. Он немного отошел налево по дорожке, чтобы лучше видеть.

Он сразу увидел, что они все делают неправильно. Девушка была недостаточно толстая, а ее волосы слишком пышными. Но флисовая куртка была точно такая, как и чудовищное акне. Другая молодая девушка разговаривала с ней, стоя совсем близко, она все говорила и говорила, бурно жестикулируя. Соседка.

Кто-то попросил тишины. На минуту все застыли в полной неподвижности. А потом девушка пошла, камеры поехали за ней, группа телевизионщиков двигалась перед ней задом наперед, мужчины с пушистыми микрофонами – по бокам.

Одежда была идентична, и шла она почти совсем так же. Почти. Он наблюдал. Теперь она переходила дорогу, направляясь ко входу, который вел на сам Холм. Ему хотелось выкрикивать ей указания, говорить ей, чтобы она шла быстрее, чтобы она изменила выражение лица и чтобы смотрела вверх, на Холм, а не перед собой. Кем бы ни была эта девушка, она слишком заботилась о камере перед собой, ее шаг был слишком неуверенным.

Все остальные наблюдали очень напряженно, в том числе Фрея Грэффхам, которая двигалась в составе группы в нескольких ярдах от девушки. Фрея не видела его, он был в этом вполне уверен. Лучше так. Его история может еще понадобиться ему в другой раз.

Девушка уже была на Холме, все остальные отошли подальше. Погода была не такая, но, когда он смотрел на нее, как будто бы совсем одну, направляющуюся к тому месту, где они встретились, он почувствовал, как в нем нарастает возбуждение. Он знал, что должно случиться, это происходило у него перед глазами, картинки прокручивались у него в голове, словно фильм, который он уже видел и который кончался абсолютно правильно. Несколько секунд она шла не в том направлении, и он хотел окликнуть ее, но потом она повернула обратно, и все стало правильно, как будто она знала, как будто она была Дебби, а не выдавала себя за нее, и тут он почувствовал прилив сил. Это было необычайно. Она делала то, что он хотел. Она подчинялась его немым приказаниям, как будто она была самолетиком на дистанционном управлении, которые мальчишки запускают на Холме воскресным утром. Каждый ее шаг направлял он. Ему пришлось удерживать себя, чтобы не побежать ей навстречу. Она была почти здесь, бедная, толстая, плохо одетая, прыщавая девочка. Как их могло быть две? Ему не нужно было две, но, если бы он сейчас был здесь один, он бы взял и ее тоже.

Она была всего в нескольких ярдах. Он задержал дыхание, пока у него не стеснило грудь. Кто-то закричал. Женщина. Фрея Грэффхам.

– Хорошо, Кэролайн, хорошо, можешь остановиться здесь.

Фрея побежала наверх, и ее команда последовала за ней. Все было испорчено, всего за несколько секунд, всего за несколько шагов. Фильм прервался.

Он смотрел на Грэффхам, которая положила руку на плечо девушки. Он больше не мог ее слышать. Девчонка довела его до края, а эта женщина-полицейский оттащила его обратно.

Он хотел убить ее.

К тому времени, когда Кэт ехала по окружной дороге в сторону стационара, Холм уже опустел, но она намеренно свернула к нему, чтобы попытаться вспомнить хоть что-нибудь о Дебби Паркер, что могло бы быть полезно. Она была забавной девушкой – с одной стороны, у нее была сильная депрессия, лицо, изуродованное акне, лишний вес, но все же когда она вошла в кабинет, то не стала сразу транслировать изнурительное уныние, как делали многие другие пациенты в плохом настроении. Они шутили, Дебби выдавала остроумные, небанальные замечания, в ней были обаяние и теплота, скрытые под отталкивающей оболочкой. И теперь, где она была? Уехала с табором цыган-хиппи, которые путешествуют на древнем автобусе и никогда не моются? Направляется к гуру в Индию? Это все не было похоже на правду.

Исчезновение миссис Чатер было еще более тревожным. Кэт подумала о тех часах, которые она провела в их душной гостиной, сидя рядом с ней и ее умирающим мужем. Нет, она тоже не была из тех женщин, которые исчезают без предупреждения. Она была из другого теста, она принадлежала к тому типу женщин, которые будут стоять, гордо выпрямив спину, столько лет, сколько им будет положено, и извлекут из этого максимум. Она была из тех, кто выстаивает, а не из тех, кто бежит. Кэт подумала, что то же самое, вероятно, можно было сказать и про Дебби.

Она заехала на стоянку стационара и посидела немного в машине, прежде чем отключить двигатель. Чувство щемящей пустоты где-то в области желудка было почти болезненным, и от него ей было не по себе. «Мертвы, – думала она. – Они обе мертвы. Откуда я об этом знаю? Почему я так уверена?» Фрея Грэффхам спросила ее, что она может сказать об обеих этих женщинах, и в некотором смысле она могла сказать довольно много – все то, о чем она сейчас думала. Но к чему это все сводилось в терминах полицейского расследования? Ни к чему. Смутные мрачные предчувствия. Они не стоят того, чтобы отвлекать кого-то и описывать их.

Но она хотела поговорить с Фреей еще раз. Она ей нравилась. Она получила удовольствие от их случайной встречи и обеда. И ей бы очень хотелось, чтобы Саймон не стал предметом ее интереса. Она распознала сигналы, которые подавала Фрея, слишком хорошо. Она видела их достаточно в прошлом, бог свидетель. Сай привлекал женщин, что неудивительно. Саю нравились женщины, он наслаждался их обществом, выводил их в свет, разговаривал с ними и, что более важно, слушал их очень внимательно. А потом он начинал паниковать. Кроме того, дело до сих пор могло быть в Диане.

Кэт была единственным членом семьи и, возможно, единственным человеком вообще, кто знал про Диану Мэйсон. Саймон общался с ней пять или шесть лет после знакомства во Флоренции, куда он ездил, как это часто делают, чтобы рисовать. У них случайно завязалась беседа, и они обнаружили, что их отели были на одной улице. Это могло быть тем самым, но по какой-то причине им не оказалось. Когда они вернулись в Англию, Саймон позвонил ей.

Диана Мэйсон жила в Лондоне и к тому времени уже двадцать лет как была вдовой, и никогда не хотела больше выходить замуж. Вместо этого она решила найти свое призвание, о котором до этого даже не думала, и на деньги, доставшиеся ей от мужа, купила свой первый маленький ресторанчик, в Хэмпстеде. Теперь, спустя все эти годы, у нее была целая сеть из девяти заведений, все они назывались «Мэйсон» и все они были в Лондоне, в фешенебельных, с умом выбранных местах типа Бата, Винчестера, Кембриджа и Брайтона. «Мэйсон» были приятными тихими ресторанчиками, которые открыты с десяти до десяти, рады семьям с детьми и студентам и предлагают лучший кофе, десерты и салаты в американском стиле, где идеально подобрано все – атмосфера, обстановка, персонал и подаваемые напитки. Диана разрабатывала дизайн и сама выбирала абсолютно все, каждая деталь согласовывалась с ней, и теперь она пришла к разумному выводу, что обнаружила формулу успеха и должна придерживаться ее. Она усердно работала, постоянно ездила из одного своего ресторана в другой, проверяла детали, разговаривала с обслуживающим персоналом, пробовала бранч в каждом, по очереди. В итоге она заработала много денег. Несколько раз более крупные ресторанные сети предлагали ей выкупить ее, но она каждый раз им отказывала, говоря, что, когда это перестанет ее развлекать, она уйдет, но пока она все еще получала удовольствие. Отношения между Дианой и Саймоном были нетрадиционными, и это устраивало их обоих. Кэт уже давно решила, что они не были влюблены друг в друга, и именно по этой причине это так хорошо работало. Они обожали друг друга, наслаждались компанией друг друга, встречались на выходные несколько раз в году, один или два раза посвящали друг другу праздники. Но они оба были независимыми личностями, которые, по тем или иным причинам, не хотели быть связаны постоянными узами. Они оба любили свою работу, свое собственное пространство, своих собственных друзей, свою собственную жизнь.

Кроме того, Диана Мэйсон была на десять лет старше.

Саймон почти никогда не говорил о ней, даже с Кэт, которая часто задавалась вопросом, насколько бурно один из них отреагирует, если другой влюбится в кого-нибудь другого по-настоящему. Вероятно, не особо.

И все же женщины типа Фреи Грэффхам, хорошие женщины, беспокоили ее. Сай мог либо прикидываться дураком, либо просто игнорировать разбитые сердца, которые постоянно оказывались у его ног. В каком-то смысле он был довольно равнодушным, даже черствым, и Фрея заслуживала большего. Но как предупредить ее, как вообще поднять эту тему, было для Кэт большим вопросом, который она пока что решила отложить на потом. Кроме того, благодаря собственному опыту она прекрасно понимала, что если Фрея все-таки влюбилась в Саймона, как и подозревала Кэт, то она уже была бесконечно далека от того, чтобы принять к сведению какие бы то ни было предостережения.

* * *

Через час или около того, когда Кэт мыла руки после приема ребенка с нагноением барабанной перепонки – господи, почему матери не могут хотя бы просто дать несчастному ребенку упаковку бумажных салфеток, чтобы приложить к уху?! – зазвонил телефон.

– Вы можете принять звонок от Эйдана Шарпа? Он говорит, что может перезвонить позже, если нет.

– Нет, я возьму, дай мне несколько минут.

– Чай?

– Ты читаешь мои мысли. Спасибо.

Внешняя линия с щелчком подключилась.

– Эйдан? Доброе утро.

– Кэт, дорогая, скажи, это совсем неурочное время? Я уже сказал, что мне будет совсем несложно перезвонить позже.

Кэт улыбнулась из-за его такой старомодной манеры выражаться и преувеличенной вежливости. Крис всегда говорил, что манеры, как у Эйдана Шарпа, исчезли вместе с галстуками-бабочками.

– Все нормально. Я могу воспользоваться перерывом.

– Плохое утро?

– Загруженное. Как у тебя?

– Как всегда. Но у меня отменилась одна встреча, и есть кое-что, что мне просто необходимо обсудить с тобой. Меня давно это волновало, но этим утром… не знаю, в курсе ты или нет, но этим утром полиция проводила следственный эксперимент, в котором реконструировались последние известные передвижения этой молодой девочки, которая пропала.

– Дебби Паркер, да. Я проезжала мимо. Не заметила тебя.

– О, я, как и ты, просто проезжал мимо. Сказать по правде, я сначала даже не понял, что происходит. Думал, кто-то снимает фильм, пока не увидел машину полиции. Но, знаешь, это было именно то, из-за чего я волновался, и сейчас я чувствую себя просто ужасно. Мне надо было подумать об этом раньше, мне надо было сделать что-то, но я просто не стал.

– О чем ты говоришь?

– Кэт, эта молодая женщина приходила ко мне. Я лечил ее.

– Боже мой. Она мне не говорила.

– Значит, она была твоей пациенткой?

– Да. На самом деле я видела ее совсем недавно несколько раз.

Последовала тишина, а потом тихий короткий звук, с которым человек мог либо вздыхать, либо набирать воздух.

– Эйдан, что именно произошло? Ты сказал, ты принимал ее?

– Да, всего один раз. Я сказал ей, чтобы она записалась еще на прием, но она так этого и не сделала. Я не уверен, что ей понравились иголки, если честно. Но ее акне было действительно очень серьезным, а мы иногда преуспеваем в борьбе с ним, хотя я предположил, что ей наверняка понадобится еще и курс окситетрациклина.

– Я ей его прописала. Она однажды пришла ко мне по поводу него… На самом деле ей следовало бы прийти раньше, но она была слишком увлечена… альтернативной терапией. Она начала ездить в Старли на встречи с нью-эйджерским целителем.

Эйдан застонал.

– К какому? Именно за таких несчастных маленьких девочек типа Дебби и приходится волноваться больше всего.

– Довольно придурковатому персонажу в голубом халате по имени Дава. Он дал ей один потенциально опасный крем для кожи и какую-то травяную ерунду, на которую у нее пошла сильная аллергическая реакция. Мне пришлось оказывать ей неотложную помощь.

– Это как раз одна из таких вещей, о которых ты рассказывала, да?

– Да. Но, Эйдан, я не вполне понимаю, почему ты начал беспокоиться по поводу Дебби именно сейчас? Какое это имеет отношение к тебе?

– Ну, я же наверняка должен был сообщить об этом в полицию? Это же информация.

– Я не думаю, что это хоть как-то связано с ее исчезновением. А ты?

– Ну, нет, но они просили сообщать вообще обо всем… Я просто забыл, и сейчас я в ужасе. Мне кажется, я теряю хватку.

Кэт рассмеялась:

– Лучше бы это было не так. У меня тут есть пара не поддающихся лечению артритов, на которые тебе следовало бы посмотреть, ведь тебе всегда удавалось помочь.

– Дорогая, ты очень добра. Не могу даже выразить, что значит для меня твое доверие в этих вопросах.

– Оно твое. И, если что, не волнуйся о Дебби Паркер.

– Я боюсь, что не могу. Просто не могу. У меня очень неспокойно на душе.

– Как и у меня, говоря между нами.

– Я правда считаю, что мне надо пойти в полицию.

– Если это избавит тебя от тревожных мыслей, то, возможно, и надо, Эйдан.

Кэт положила трубку. Эйдан Шарп вел себя как чопорная старушка, но он нравился ей, и она уважала его. Это было так типично для него – разволноваться по поводу того, что он запамятовал, что лечил Дебби Паркер. Она задумалась, когда нажимала кнопку вызова следующего пациента, что привело его к занятию акупунктурой. Он был не похож на остальных своих коллег. Однажды она попросит его рассказать свою историю.

Дверь открылась перед глубоко беременной молодой девушкой, крепко держащей за руку маленького мальчика и с младенцем на руках. «Вот и сиди часами в клинике по планированию семьи», – устало подумала Кэт.

– Здравствуй, Трейси. Проходи, садись, – она улыбнулась утомленно выглядевшей девушке. – Уже совсем недолго осталось.

Трейси села, кое-как усадила младенца на колени, поставила малыша перед собой, пододвинув его ногой, и разразилась рыданиями. Больничная рутина продолжалась.

Офицер за стойкой уже собирался звонить, когда Фрея Грэффхам прошла через двери в лобби и остановилась.

– Мистер Шарп? Здравствуйте. Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Эйдан, пожалуйста.

– Я ведь не знаю, может, вы здесь по официальному делу.

– Моя дорогая, я, разумеется, снова рад с вами встретиться, но, боюсь, это официально. Это касается пропавшей девочки, Дебби Паркер.

– Хорошо, пройдемте сюда.

Он проследовал за ней в маленькую переговорную комнату.

– Присаживайтесь. Извините за обстановку. Я могу предложить вам кофе?

– Вы имеете в виду, яду?

– В случае с кофе в этом участке я вынуждена с вами согласиться.

– Как-нибудь обязательно напомните мне рассказать вам, какое ужасное влияние кофе оказывает на все ваше состояние, как ментальное, так и физическое.

Он сел. Она была симпатичнее, чем он помнил, такая аккуратная, с блестящей копной волос на голове. Он сделал совершенно правильно, что пришел лично, а не позвонил, и время тоже было удачное – она как раз выходила из здания. Он сел, взглянув на нее через стол с удовольствием. И еще она будет слушать, не пропустит ничего из того, что он скажет, хотя бы потому, что они встречались в неформальной обстановке и у нее были хорошие манеры. Эйдан Шарп улыбнулся.

– Итак, Дебби Паркер. Мы попытались реконструировать схему ее последних известных передвижений сегодня рано утром.

– Правда? Ее последних передвижений? Значит, уже известно, где ее последний раз видели?

Фрея немного поморщилась.

– Не совсем. Мы вполне уверены, что она пошла на прогулку, и мы также вполне уверены, что это было где-то в районе Холма. Именно туда она в последнее время ходила гулять чаще всего, и, сложив все кусочки вместе, мы сделали вывод, что, скорее всего, это было рано утром. Мы надеялись, что кто-то мог видеть ее… Воспоминание об этом могло всплыть у кого-то совершенно неожиданно, даже спустя так много времени, если бы мы правильно все воспроизвели.

– Вы получили много откликов?

Фрея пожала плечами.

– Более или менее. Конечно, всегда находится уйма чокнутых… людей, которые видели, как луна становилась розовой, как будто именно об этом мы и просили их нам сообщить.

Она казалась такой милой, такой расслабленной, такой дружелюбной, но она была умна и не выдавала никакой важной информации, а просто создавала старую добрую дымовую завесу. Но его это не ввело в заблуждение ни на минуту. Реконструкция не вызвала никакого отклика среди общественности, который мог бы им помочь. Хотя, конечно, так оно обычно и бывало.

– Я детектив, ответственный за это дело в данный момент, так что если вы думаете, что можете сообщить нечто полезное, то я именно тот человек, с которым надо разговаривать.

Он откинулся в неудобном кресле и вздохнул.

– Я не знаю, просто не знаю. Единственное, что я знаю наверняка, это что меня беспокоит одна вещь. Прозвучит очень беспомощно и жалко, если я скажу вам, что не пришел сюда раньше просто потому, что о ней забыл? Мне нет оправданий. Я забыл.

– Что вы забыли?

– Что Дебби Паркер приходила ко мне.

– Вы имеете в виду, как пациент?

– Да. Она пришла всего один раз. У нее было очень сильное акне, бедняжка… ужасная кожа, и она была очень подавлена, отчасти из-за ее внешнего вида. У нее еще был серьезный лишний вес. Не знаю, вы знали это?

Фрея слегка кивнула.

– Акупунктура имеет доказанный эффект в лечении проблем с кожей. Это одна из тех областей, в которой наше лечение действительно показывает замечательные результаты, как правило.

– Вы хотите сказать, что не со всем это работает?

– Безусловно. У нас есть свои сильные места… Как и у Ника Гайдна – помните, его вы тоже видели на вечеринке у Мэриэл?

– Остеопат, да. У меня особо не было возможности поговорить с ним.

– Его метод имеет невероятный успех в некоторых областях, и совершенно не подходит для применения в других. Вы не пошлете кого-нибудь с акне к нему.

– Когда Дебби Паркер приходила к вам?

– Я посмотрел в базе на компьютере. Это было в октябре. Она прошла первичную консультацию, которая длится довольно долго, и один сеанс. Я думал, что она придет еще на три, но она так и не пришла.

– Она связалась с вами, чтобы объяснить почему?

– Нет. Но я не был сильно удивлен на самом деле.

– Почему?

– Мне показалось, что ей было не по себе. Что она нервничала, – он подумал о выражении на толстом, непривлекательном лице Дебби. – Некоторые люди просто не переносят иголок. Они не причиняют боли, люди просто боятся их. Они не могут расслабиться. Дебби была не жизнерадостной девушкой.

– Настолько не жизнерадостной, на ваш взгляд, чтобы покончить с жизнью?

Он замолчал.

– На этот вопрос всегда сложно ответить.

– Просто мнение. Иногда оно бывает важно.

– Тогда – с моей профессиональной точки зрения, да. Я думаю, она была как раз из тех молодых женщин, которые так делают.

Он посмотрел Фрее прямо в лицо, но оно ничего ему не сказало. Поверила ли она ему? Он не мог понять, и этот факт раздражал его.

– Она упоминала, что у нее есть суицидальные мысли?

– О нет. Ничего такого. Насколько я помню, она сказала, что иногда чувствует себя «немного грустно» – но такое говорят многие пациенты.

– Вы не думаете, что риск совершения ею самоубийства существовал уже тогда?

Он снова вздохнул и отрицательно покачал головой.

– Но вы же понимаете, почему я сейчас казню себя, да?

– У нас нет никаких причин предполагать, что Дебби отняла у себя жизнь – и что она вообще мертва.

– Не для протокола, вы разве не считаете, что это самое правдоподобное объяснение?

«Скажи мне, – думал он, уговаривая ее, – скажи мне, что ты думаешь, скажи мне, каким будет официальный вердикт полиции, скажи мне».

Но Фрея только слегка покачала головой.

– Я благодарна вам за то, что вы пришли. Никогда не бывает слишком поздно. Это добавляет еще одну деталь в пазл. Так что спасибо вам. И не волнуйтесь о том, что не вспомнили раньше.

Емко. Спокойно. Профессионально. Но не жестко, заметил он, нет, совсем не жестко.

Она вышла из дверей участка и вниз по лестнице вместе с ним.

– Не думаю, что вы вспомните, что кто-то еще из троих пропавших женщин приходил к вам на консультацию?

Это была типичная уловка, оставить еще один вопрос, а потом неожиданно обрушить его на собеседника, как бы невзначай, будто он пришел в голову в последний момент и был совсем неважным, не стоил даже упоминания, но… Он совершенно не был застигнут врасплох и не осекся, не засомневался ни на минуту.

– Я читал еще об одной пропавшей женщине. Боюсь, правда, что я не смогу припомнить имя…

– Анджела Рэндалл.

Он постоял и подумал где-то минуту, а потом покачал головой.

– Я, конечно, проверю, но мне так не кажется. Но вы упомянули, что, помимо Дебби, было еще двое пропавших? Не кажется ли вам это уже слишком тревожным? Как много женщин обычно пропадает в таком маленьком городке, как Лаффертон, в течение года, не говоря уже о нескольких неделях?

– Не очень много. Было объявление по радио обо всех трех.

– Тогда, боюсь, я его пропустил.

– Третью не видели всего пару дней.

– О, в таком случае…

– Да?

«Она наблюдает за мной. Она смотрит на меня и пытается что-то понять».

– Сколько времени должно пройти, чтобы вы запаниковали? – спросил он, улыбнувшись.

Но она не улыбнулась в ответ.

– Нисколько. Мы относимся ко всему более или менее серьезно, в зависимости от конкретных обстоятельств.

– И какие же были здесь?

– Отличные от других двух.

Да. Отличные. Непредвиденные. Не те.

– Сомневаюсь, что я обнаружу других своих пациентов среди ваших пропавших людей, но скажите мне имя.

– Айрис Чатер.

– Возраст?

– Семьдесят один.

– Я внимательно просмотрю свои записи… За какое время, как вы думаете?

– Это от вас зависит… Для начала попробуйте пару лет. У вас есть подробные записи за более давнее время?

Он нажал на кнопку на ключах, и фары его машины подмигнули в ответ. Он подошел к двери со стороны водителя, открыл ее и только потом повернулся к ней с улыбкой.

– Я вообще не уничтожаю никакие свои записи. Я проверю и позвоню вам. Я могу узнать номер?

– Если меня не будет здесь, в участке, мне в любом случае передадут сообщение.

Она стояла на верхней ступеньке и смотрела, как его машина уезжает. Сворачивая на главную дорогу, Эйдан Шарп помахал рукой.

– Ты не проверишь человека по имени Эйдан Шарп?

– Подождите, сержант… дайте я возьму ручку.

– Ш-А-Р-П… он занимается акупунктурой. В Лаффертоне всего несколько лет, и неизвестно, где был до этого. Посмотри в национальном регистре, внимательно проверь квалификацию… вряд ли там будет что-нибудь еще, не думаю, что там есть его анкета, но глянь.

– Что именно я ищу?

– Я не знаю. Что-нибудь. Скорее всего, ничего.

– Ну спасибо. Насколько это горит, сержант? Просто старший инспектор совсем разошелся, требует в течение двадцати четырех часов найти каждого дилера и покупателя в радиусе пятидесяти миль, проверить каждый гараж и склад, задержать всех, кто на десять минут превысил время парковки, я уж не знаю, кто сверху так на него насел.

– Бевхэм. Ситуация не под контролем, они это знают и пытаются перевести стрелки. Удели этому пять минут.

– А что с этим парнем, Шарпом?

– Он носит бабочку.

– Пижон, значит?

* * *

У Фреи зазвонил телефон.

– Сержант? Ваша бабочка.

– Что-то есть?

– Нет. Высококвалифицирован, у него есть письма и все такое.

– Где он обучался?

– В Лондоне и Китае. А у него есть эти косички?

Запись

Мне страшно. Ты всегда знала, что делать, когда мне было страшно. Ты оставляла лампу включенной, ты говорила со мной тихим голосом, ты оставалась рядом со мной. Но сейчас ты нужна мне гораздо больше, чем тогда, а ты меня не слышишь, ты не отвечаешь, ты ушла и поступила очень жестоко.

Сорок один

Звонок телефона ворвался прямо в странный сон Кэт про белого пони. Было половина третьего. Она ответила автоматически, даже не вспомнив, что она была не на дежурстве.

– Кэт? Это Карин… слушай, мне так жаль, что я тебя разбудила…

Кэт села в кровати. Крис зашевелился, пробурчал что-то и продолжил спать.

– Все нормально, не волнуйся, только погоди пару секунд. Я положу трубку здесь и возьму в другой комнате.

Она выскользнула из постели и тихо пошла на кухню. На старом диване со стороны плиты сидела кошка, и Кэт села рядом.

– Так, я здесь. Что случилось?

На другом конце провода была тишина. Кэт подождала. Инстинктивно Кэт поняла, что сейчас Карин лучше дать время, чем засыпать ее вопросами.

Посудомойка тихо гудела, заканчивая последний этап споласкивания. На кухне было удивительно уютно.

– Мне страшно. Я не могу заснуть уже очень долго. Я не могла позвонить тебе.

– Я рада, что все-таки позвонила. Майк рядом?

– Нет, он в Нью-Йорке. Но, в любом случае, я не могу говорить с ним.

– Ладно.

– Я знаю, что делаю все правильно, я все еще это знаю. Ни в коем случае я уже не пойду другим путем.

– Это же в тебе не просто гордость говорит, нет? Если нет, то забудь. Неважно.

– Это не гордость.

– Что-то случилось?

– Нет… не совсем.

– То есть да.

– У меня ужасно болит спина. Но не как обычно после сада.

– Где?

– Посередине и немного ниже. Не между плечами.

– Все время?

– То да, то нет.

– Но в основном да.

– Всего несколько дней.

– Ты хочешь, чтобы я приехала к тебе сейчас?

– О господи, нет, конечно. Мне просто страшно, Кэт. Мне не было страшно до этого. Я все держала под контролем.

– Это не вся проблема?

– Я не знаю. Просто этой ночью… сразу все… смерть… могилы… земля у меня во рту… кислородные маски… спуск вниз… боль. Ужасная боль, с которой никто ничего не может сделать.

– Дай мне полчаса.

– Нет, слушай…

– И мне понадобится двойной эспрессо.

Кэт выключила телефон.

В поле серый пони возник из ночной темноты и посмотрел на нее через забор, призрачно сияя.

– Ты разбил мой сон, – сказала она ему и дала машине проехать вниз по склону несколько ярдов, прежде чем завести двигатель и свернуть на темную дорогу.

Карин открыла входную дверь. На ней был длинный вафельный халат, а волосы были завязаны. «Она никогда не была неопрятна или не причесана, – подумала Кэт, – даже с самого раннего утра. Но она потеряла в весе, слишком быстро за слишком короткий срок, и ее лицо выглядит по-другому – что-то с глазами, какие-то слишком резкие черты лица».

Кэт поцеловала ее в обе щеки и крепко обняла. Ее тело показалось совсем щуплым.

– Ты святая, – сказала Карин.

– Нет, просто врач.

– И друг.

– Это в первую очередь.

– Ты правда хочешь двойной эспрессо?

– Может быть, лучше чай?

– Определенно лучше, – Карин наполнила чайник. – Я даже не спросила, на дежурстве ли ты сегодня, в таком я была состоянии.

– Это неважно.

– До меня дошло. Видимо, только сейчас.

– Должно было.

– Я не знала, что делать. Мне никогда не было так страшно. Я никогда не смотрела смерти в лицо так прямо до этого дня. Я не думала о его выражении.

– Не считая страха, как ты себя чувствовала?

– Нормально, пока не начались боли в спине. Они изматывают. Как ты думаешь, что это?

– Я могу осмотреть тебя хоть сейчас, если хочешь. Я не знаю. Ты сказала, что это не была обычная боль после сада, но ты работала там сегодня? Ты знаешь, как это бывает – первые теплые весенние дни, все выходят порыться в земле, и потом у нас наплыв.

– Я не работала в саду.

Она поставила две полные кружки перед ними. Кэт обратила внимание, что на этот раз у Карин тоже был обычный индийский чай, не травяной.

– Что-нибудь еще?

– Ну… нет.

– Что?

Карин пожала плечами.

– Усталость. Ничего такого. – Ее кожа, всегда такая красивая, белесо отсвечивала.

– Ты будешь делать снимок?

– Ой, Кэт, какой в этом смысл? Мы обе знаем, что это, что со мной происходит. Зачем выносить это на свет? Я лучше не буду знать.

– Это на тебя не похоже.

– Теперь похоже.

Она подняла свою кружку, отпила из нее, снова поставила на стол и посмотрела на Кэт глазами, блестящими от слез.

– Что со мной будет? – спросила она.

– Я буду абсолютно честна с тобой, если скажу, что не знаю. Мне нужно на что-то опираться, Карин.

– Мнение специалиста?

– Нет.

– Ну ладно, я сделаю это для тебя. Значит, метастазы. Наверное, в позвоночнике. Я еще кашляла. Так что, наверное, в легких тоже. Но я не лягу в больницу, и я не пойду к онкологу. Если мне понадобится доктор, то я обращусь к тебе, если ты не против. Я буду продолжать ходить к своему духовному целителю. У меня встреча завтра. Это действительно помогает.

– Я знаю.

– Еще я перешла на более строгую диету.

– Что ты ешь?

– Сырое, натуральное.

– Что?

– Овощи, немного фруктов. Вода. Еще рекомендуют кофейные клизмы.

– Абсолютно, категорически нет, Карин. Ты так можешь очень сильно себе навредить. Слушай, меня не столько волнует то, что ты ешь, сколько то, что ты не ешь, – тебе нужно хорошее питание. Разумеется, тебе нужны свежие фрукты и овощи, но тебе еще нужно молоко, яйца, немного сыра, очень много рыбы, немного дрожжей, чтобы ты получала витамин B, злаки – овсянка лучше всего. Пара бокалов хорошего красного вина каждый вечер.

– Ты только что впихнула десяток токсичных субстанций в одно предложение.

Кэт фыркнула и налила себе еще кружку чая.

– Что ты можешь сделать с моей спиной? И с моим общим состоянием? Неужели мне придется жить с этим, когда мне станет лучше? – Карин смотрела на Кэт огромными испуганными глазами.

– Это от многого зависит. Если ты сделаешь снимок, чтобы я смогла узнать, что не так с твоей спиной, я буду рада лечить тебя. Я к тому, что парацетамол – это, конечно, очень хорошо, но… Я подумываю прописать тебе щадящие антидепрессанты… Самые новейшие, из группы СИОЗС[18]. Но, я предполагаю, там полно токсинов. Говорят, ароматерапия имеет свойство поднимать настроение, хотя я не эксперт. Но это приятно и успокаивает.

– Я знаю, хожу каждую неделю. Это приятно… не думаю, что прока от этого много.

– Если мы выясним, что не так с твоей спиной, я, вероятно, пошлю тебя к Эйдану Шарпу. Он очень осторожен, я ему полностью доверяю… Он не будет браться за твое лечение, если решит, что это неправильно. Но это действительно может помочь от болей в спине.

– Хорошо.

– Но он тоже захочет, чтобы ты сделала снимок.

– Хорошо, – голос Карин внезапно зазвучал устало и обреченно. Она сидела, уставившись в свою пустую кружку.

– Я думаю, тебе надо начать курс антидепрессантов. Они подействуют быстро… Неделя – и ты уже начнешь чувствовать себя лучше. Если ты все еще серьезно настроена справляться с этим по-своему – или даже по-моему, если на то пошло, – ты должна быть на коне, а это не так. Давай поднимем тебе настроение, и твой боевой дух вернется. Договорились?

Карин немного помолчала.

– Расскажи мне все еще раз.

– Так. Приходи ко мне завтра утром. Я попрошу поставить тебя на полвосьмого, пока не открылся стационар. Я посмотрю на тебя и выпишу таблетки, чтобы ты сразу смогла начать. И запишу тебя на МРТ в Бевхэмской центральной. На то время, когда смогу прийти вместе с тобой. Это немножко страшно. Тем временем ты сходишь получить двойную дозу благовоний и придешь ко мне на обед, чтобы я поместила в тебя какую-нибудь приличную еду. Не смотри на меня так, это наши собственные яйца, и они натуральные. Давай начнем с этого. И больше не доводи все до такого. Говори со мной, говори с Крисом, звони нам когда угодно. Не сиди тут и не занимайся самокопанием, особенно когда Майка нет. Все может стать еще хуже.

– Господи, уже стало.

– Есть один прием и против кошмаров. Запиши их общую суть – держи бумажку и ручку рядом с кроватью. С утра возьми бумажку и поднеси к ней спичку. Посмотри, как она горит, и разотри пепел в золу. Ты сжигаешь кошмары, так что больше их не увидишь. Старый прием мозгоправов.

Кэт обернула вокруг шеи шарф и взяла ключи от машины:

– Увидимся завтра утром.

Крис не спал, когда она вернулась обратно в постель.

– С Карин все нормально?

– Нет.

– Что такое?

– Испугана.

– Ты добрая девочка.

Кэт прижалась лицом к его теплой спине.

– У нее был этот взгляд, – сказала она.

Крис в ответ понимающе замычал.

Неделю спустя она повезла Карин в Бевхэм.

Что-то случилось после того ее утреннего визита. Карин утратила свою могучую и твердую уверенность в том пути, который она выбрала, и дважды звонила Кэт, один раз, чтобы спросить про снимок, и второй – сообщить ей, что она согласна на анализ крови, который сможет больше рассказать им о ее состоянии.

– Хотя я не понимаю, как кто-то может что-то увидеть в капле моей крови.

– Они ищут опухолевые маркеры.

Результаты были тревожными, и анализ крови показал, что у Карин появилось малокровие.

– Что объясняет твою усталость в последнее время. С этим мы справимся.

Это было всегда нелегко – знать, сколько всего надо сообщить пациенту и в каких деталях. Когда она была у нее на приеме первый раз, Карин склонялась к тому, чтобы продолжать следовать собственному плану лечения, радоваться каждому новому дню и не особо углубляться в изучение собственного физического состояния. Пока она чувствовала себя нормально, с ней все и было нормально – в этом состояла ее четкая позиция.

Сейчас она не чувствовала себя нормально.

– Я хочу знать. Я хочу иметь возможность видеть, чему я противостою. Невозможно бороться с врагом, если ты не знаешь, насколько он силен.

– Хорошо, я попробую помочь, но эти вещи всегда относительны, понимаешь? Одно дело видеть, как выглядит снимок или результат анализа крови, и совсем другое – делать какие-либо прогнозы.

Когда они повернули на съезд в сторону Бевхэма, Карин внезапно спросила:

– Ты веришь в призраков?

Кэт рассмеялась.

– Нет. Нет, не думаю.

– Но ты веришь в?..

– Если ты имеешь в виду бога, то я просто вынуждена. Я видела слишком многое, чтобы верить в обратное, и я не смогла бы делать свою работу, если бы не это.

– Почему тогда не в призраков?

– Не уверена… Наверное, я думаю, что они не необходимы. И обычно существует рациональное объяснение так называемых встреч с призраками.

– То есть ты не думаешь, что мы возвращаемся?

– Не в качестве призраков в общепринятом смысле. А ты?

Карин не ответила, но через минуту сказала:

– А что насчет мест с плохой атмосферой? Люди обычно говорят, что они населены призраками, но, даже если это не так, есть места, которые окутывает особый дух зла.

– Да, – сказала Кэт тихо. – В такие я верю. Я не знаю, почему они бывают такими, но совершенно точно бывают. Однажды мы были в одном доме во Франции, еще до появления детей, – милый дом, даже очаровательный, и вечер был прекрасный. Мы искали комнату, где можно было остановиться, и кто-то послал нас туда, потому что отель был переполнен. Когда мы вошли внутрь, меня охватило просто чудовищное чувство страха… Там было зло, оно встало прямо передо мной, как только мы вошли. Ничего не случилось, ничего такого там не было… Но я не могла там оставаться, я хотела как можно быстрее оттуда уйти.

– Ты узнала почему?

Кэт покачала головой.

– У меня был такой же опыт с людьми. Помню официантку в ресторане в Лондоне… Это было обычное милое маленькое бистро, лет двадцать назад. Когда она приняла наш заказ, это началось, а потом становилось все хуже и хуже… Она была ведьмой. Я все еще убеждена, что в ней жило настоящее зло… Подруга, с которой я там была, тоже почувствовала это. Но что это было на самом деле? Она не выглядела как-то необычно, но я просто не хотела находиться рядом с ней. У тебя опять были ночные кошмары?

– Немного… Почти что нет. Твой приход спугнул их.

– Хорошо. Но если будут, расскажи об этом. Не держи в себе.

– Мне все еще страшно.

– А что с твоим целителем?

– Я разговаривала с ней об этом вчера. В ее доме все совсем наоборот. Я никогда раньше не бывала в таких. Когда ты проходишь в сад, даже еще не заходя в дом, у тебя появляется такое невероятное чувство, как будто это место целительное. Там царит такой дух покоя и добра. Когда я прихожу, я просто упиваюсь им. Я хочу остаться там и укутаться в него. Там до меня ничто не может добраться. Эти места… хорошие вибрации, злые вибрации… Я хочу понять, что это.

– Да.

– Это может быть связано с тем, что ты близко от смерти, Кэт?

– Я не знаю, – сказала Кэт. Они свернули во въезд в больницу, после того как оттуда с воем выехала скорая помощь. – Я просто не знаю.

Сорок два

Его рука, державшая скальпель, замерла. Под ней уже лежала раскрытая грудная клетка пожилой женщины. Он заработался допоздна, сравнивая это сердце и пораженные артерии, окружающие его, со свежим, здоровым сердцем девушки. Это было завораживающе.

Неожиданный шум двигателя снаружи вогнал его в ступор. Машина въехала в сектор, повернула и остановилась недалеко от хранилища. Теперь, после того как хлопнула дверца, снова стало тихо. Было уже за полночь. Никто не приезжал сюда в это время. Охранники патрулировали главную улицу бизнес-парка и время от времени подъезжали к развороту на его боковую дорогу, но он знал звук их фургона, который всегда шумно разворачивался обратно, даже не доезжая до конца. Он ждал. Свет в его комнате нельзя было заметить с главной улицы или даже обойдя вокруг здания. Он столкнулся с кучей проблем, стараясь этого добиться и полностью в этом удостовериться. Но его побеспокоили, и его концентрация была нарушена.

Он посмотрел на труп с раздражением. Он мог бы вернуть ее на полку вскрытой, потому что он, естественно, не завершил свою работу, или зашить ее небрежно, чтобы продолжить в следующий раз. Его раньше никогда не прерывали таким образом. Это было изменение в порядке вещей, а любые изменения ему не нравились.

Он подождал, но больше никаких звуков снаружи не было, и в итоге он смог закрыть грудную клетку и все зашить достаточно спокойно и без паники.

Он повесил свой костюм, вымыл руки, проверил автоматику, выключил свет и запер здание. Снаружи было холодно и очень спокойно, а звезды на небе были невероятно яркими.

Он тихо прошел до дороги коротким путем. Здесь ему стало ясно видно белый фургон и полоску яркого света из-под двери одного из складов. Насколько он знал, здесь было просто хранилище, никаких офисных помещений. Он никого здесь раньше не видел.

Он запомнил номера на табличке фургона, которая была заляпана землей и грязью, и после того, как подождал еще немного в тени, проскользнул обратно к своей собственной машине. Он завел двигатель и медленно проехал мимо фургона. Он припарковался через квартал и вернулся пешком. Ничего. Никого. Его никто не слышал, он никого не побеспокоил.

Он быстро умчался из бизнес-парка, не включая фары, пока не доехал до шоссе. Он почти не видел других автомобилей. Добравшись до дома, он смешал себе виски с водой и включил лампу рядом со своим стулом. Он займется своими записями завтра. А сейчас он хотел подумать о детективе сержанте Фрее Грэффхам.

Погода наконец-то сдвинулась в сторону теплой весны. В офисе, где сидел уголовный розыск, из-за светящего прямо в огромные окна солнца было жарко и душно. Констебль Коутс сидел за своим столом, перед ним был экран компьютера, и его глаза застыли на нем. Фрея понаблюдала за ним с минуту, потом поднялась и встала прямо перед ним. Реакции не последовало.

– Земля вызывает Нейтана… вы меня слышите?

Его глаза расфокусировались, но он ей так ничего и не ответил.

– Нейтан!

– Что? Боже, сержант, у меня из-за вас чуть сердечного приступа не случилось.

– Все, чтобы вернуть тебя обратно к нам. Где ты витал, кстати?

Нейтан развернулся в своем кресле и посмотрел в окно, щурясь от солнца.

– Разве не здорово было бы посидеть у одного из тех бассейнов, которые есть в шикарных домах на Фликстон-роуд? Хорошая книга, холодный коктейль.

– Еще не так тепло, – сказала она, глядя на крыши автомобилей, которые сверкали на солнце так, что слепили глаза. Дерево магнолии в одном из садов напротив распустило все свои огромные, будто бы натертые воском цветы.

– Я просто вот сейчас думал, сержант, – о том, что вы тогда сказали.

– О чем?

– Обо мне и Эм.

– Так.

– Ее сейчас нет… Уехала в Карлайл вчера на неделю, повидать бабушку. Я просто ненавижу быть в квартире один. Я не знаю, как вы это выдерживаете, вот так жить сама по себе.

– Мне это нравится. Пока.

– Я заскучал по ней через полчаса после того, как она ушла. Я ее не осуждаю, она любит свою бабулю, и пожилая леди чувствует себя неважно.

– Но ты все равно скучаешь по ней.

– Да. Так что я подумал. Может, ваша идея и правда неплохая.

– Насчет того, чтобы жениться?

– Да. Мне она в последнее время очень даже нравится.

– Тогда сделай это. А не пляши вокруг да около.

– А я могу. Какое, по-вашему, кольцо мне лучше ей купить?

– Никакое. Я думаю, ты должен спросить ее и, если она скажет да, возьми ее с собой, чтобы она выбрала сама.

– Ну да, правильно, какое бы я ни купил, это будет не то, что она хотела. Как вы думаете, она сможет выбрать?

– Я думаю, она отведет тебя к нему с закрытыми глазами. Но все-таки у нас тут работа.

Нейтан заворчал.

– Сейчас я ее просто ненавижу. Все застряло. Операция по наркотикам завязла, как в зыбучем песке, и по пропавшим женщинам никаких новостей. Такое ощущение, что они в любой момент могут послать меня следить за магазинными воришками.

– Да, я слышала, что патрульным не хватает глаз у игральных автоматов.

– Расхаживать взад-вперед в ожидании, что какой-нибудь подросток попытается стянуть журнал с верхней полки? Ну нет, я лучше вернусь к своей базе данных.

Фрея села за свой стол. Нейтан был прав. Она ничего не знала об операции по наркотикам, кроме того факта, что все ждали отмашки о начале рейдов, но для этого должно было набраться достаточно информации, а пока весь участок был полон офицеров на взводе, которые слонялись по столовой и пили слишком много чая. Тем временем ее собственное недовольство достигло точки кипения. Расследование по пропавшим женщинам не сдвинулось ни на дюйм вперед с момента реконструкции утренней прогулки Дебби Паркер, за которой не последовало буквально никакой реакции граждан. Нейтану ничего не дал ни список ювелира, ни Старли, ни медиум, к которому ходила Айрис Чатер. Все, что ему сказала миссис Иннис, это что миссис Чатер покинула сеанс в ее доме около девяти вечера. Остальные остались внутри. Миссис Чатер не вернулась домой, и, очевидно, никто ее с тех пор не видел. Как и Анджела Рэндалл, и Дебби Паркер, она, казалось, просто растворилась в воздухе. И со дня на день, как понимала Фрея, это дело снимут со счетов, и она начнет работать над чем-то другим.

Как будто читая ее мысли, Нейтан поднял голову над своим экраном.

– Для нас тут бытовая техника, сержант, только этого не хватало!

Фрея взвыла. Недавно по городу прокатилась целая волна краж новых холодильников, посудомоечных и стиральных машин на следующий день после доставки, и все из пустых домов, которые только ожидали заезда новых владельцев. Было похоже, что тут действует небольшая преступная сеть, и наводки поступают от доставщика к нескольким группам воров, которые делят добычу, когда технику удается продать, но пока полиция была на шаг позади них. У нее бывали и менее интересные дела, но Фрее было сложно заставить себя думать о нем.

Муха билась в окно с другой стороны, с громким жужжанием, то поднимаясь вверх, «бз-з-з-з», то опускаясь вниз, «бз-з-з-з». Она подумала, не присоединиться ли ей к замученной команде по наркотикам в кафетерии внизу.

Бз-з-з-з.

Звонок телефона под рукой заставил ее вздрогнуть.

– Детектив Грэффхам.

– Фрея? Добрый день. Как хорошо, что я попал прямо к вам. – Весьма чопорная и хорошо поставленная речь сразу выдала своего обладателя.

– Эйдан… Как вы поживаете?

– Чудесная погода, не правда ли? Разве она не заставляет ваше сердце биться быстрее?

– Заставляет. Весь уголовный розыск уже готовится к дерзкому побегу.

– Боюсь, я не могу предложить вам отдых под солнцем, но я хотел узнать, не выпьете ли вы со мной сегодня вечером? Я не знаю, когда вы заканчиваете, но у меня сегодня запланирована достаточно поздняя встреча с пациентом. Я буду свободен к шести тридцати.

Она засомневалась. Это было неформальное приглашение, а любые причины, которые могли бы заставить ее встретиться с Эйданом Шарпом, были профессиональные. Она не была заинтересована в установлении более близких отношений. С другой стороны, чем еще она могла заняться этим вечером? И к тому же не было никаких причин, почему она не может сочетать работу и отдых в разумных пропорциях.

– Это было бы замечательно. Спасибо вам. Где бы вы предпочли встретиться?

– Есть очень приятный новый бар в «Отеле Росс».

– «Посольский номер»? Я слышала о нем… но еще не была.

– Хорошо. Встретимся там в шесть сорок пять?

Нейтан посмотрел на нее с интересом, когда она положила трубку. Фрея покачала головой.

– Не-а. Это вроде как по работе.

– Да, конечно.

– Конечно – это мистер Бабочка, Нейтан.

– Понял. И все же – место шикарное.

– Да, мне говорили.

– Разведите его на один из этих коктейлей с маленькими зонтиками.

– Ага. Но прямо сейчас я пойду выпью чего-нибудь горячего.

– Думал, вы никогда не предложите.

Нейтан вскочил на свой стол и перекинул ноги на другую сторону.

– Знаете что, сержант, я поведу Эм туда и сделаю ей предложение.

– Подожди, пока я все разузнаю.

– Да, если я все-таки соберусь сделать это, все должно быть в лучшем виде, понимаете, о чем я?

Обезьянье лицо Нейтана светилось от возбуждения. Фрея почувствовала внезапный укол – чего? Зависти? Одиночества? Ощущения того, что она что-то упускает?

– Повезло же Эм, – сказала она.

Нейтан обогнал ее и побежал по бетонной лестнице вниз, перепрыгивая через две ступеньки.

Сорок три

В приемной никого не было, журналы были сложены в аккуратную стопку, корешок к корешку, а на экране компьютера на ресепшен застыла заставка. Карин присела. Было очень тихо, очень свежо, но по какой-то причине, несмотря на приятные, хотя и несколько блеклые цвета, преобладавшие в комнате, она казалась скорее безжизненной, чем спокойной.

Она была напряжена, и из-за этого ее спина болела еще сильнее.

Часы были электронные, окна – пластиковые, а ковер очень плотный, так что в комнате было неестественно тихо.

Поскольку она была пациенткой Кэт и поскольку он был знаком с Карин неформально, Эйдан Шарп сразу же назначил ей встречу на конец своего рабочего дня, и она была благодарна. Но теперь, когда она оказалась здесь, Карин стало не по себе. Она так безмятежно плыла по течению, игнорируя факты, заставляя себя мыслить в позитивном ключе, отказываясь признавать существование тьмы, не говоря уже о том, чтобы заглядывать в нее… И теперь все это настигало ее.

Солнце ушло из комнаты. Карин подумала, что она прямо сейчас может встать и уйти отсюда. Так, надо взять себя в руки.

– Миссис Маккафферти, извините, что заставил ждать.

Она поднялась.

– Карин, – сказала она, хотя они не так уж много успели пообщаться на вечере у Серрэйлеров.

– Проходите, пожалуйста.

Все комнаты для консультаций, в которых она успела побывать за несколько недель исследований мира альтернативной терапии, были теплыми, приветливыми, уютными – некоторые из них, как ей казалось, были как будто бы «настоящими» комнатами в обычных домах, как, например, светлая, спокойная, полная цветов комната, в которой работала ее духовный целитель. Ей это нравилось. Больницы и кабинеты врачей были такими холодными, такими тусклыми, такими пустыми. Комната с томографом, кабинет онколога, приемная в отделении радиотерапии – из них всех ей хотелось сбежать.

Кабинет Эйдана Шарпа показался ей неприятным. Хотя в его пастельной однотонности не было ничего необычного, она не расслабляла и совсем не успокаивала.

Она остановилась в неуверенности.

Он был в белом халате с высоким воротником.

– Кэт дала мне результаты вашего сканирования. Как я понял, вас беспокоят боли в спине?

– Да. – «Нет», – хотела сказать Карин. Ее горло сжалось.

– Боли возвращаются время от времени или они постоянные?

У него в руках была папка, и он опустил глаза на файл, который достал оттуда. Результаты ее сканирования, вероятно.

– Они почти не прекращаются. Хотя различаются по интенсивности, в зависимости от того, что я делаю.

– Хуже всего стоять, сидеть или лежать? Хуже, когда вы двигаетесь или когда неподвижны?

– Я могу отвлечься от них, если двигаюсь.

– Понимаю. Ясно. Не могли бы вы зайти за этот экран и снять ваши вещи, оставив только нижнее белье, и надеть халат, который там висит?

Казалось, что в комнате тихо, но когда Карин легла на высокую кушетку, то услышала слабый гул, как будто пол под ней был заряжен электричеством высокого напряжения.

Эйдан Шарп сел на стул рядом с ней и взял за руку, чтобы проверить пульс. Карин подняла глаза. Его глаза смотрели не на нее, а сквозь нее. Это были необычайные глаза, холодные, маленькие, как мелкие твердые камешки, а веки будто закрывали их поволокой.

Ужасные ощущения начали охватывать ее, возникнув где-то в глубине желудка, поднявшись к груди и взяв ее за горло. Это был страх, и это была тошнота, и еще чувство загнанности. Она вспомнила разговор, который был у нее в машине с Кэт. Она хотела вскочить, спрыгнуть с кушетки на пол и убежать, прямо сейчас, распахнуть эти закрытые двери и вырваться на безопасную, полную свежего воздуха улицу.

Из-за тошноты она чувствовала во рту желчь.

Его взгляд неподвижно застыл на ее лице. Он даже не мигал.

– Ваш пульс очень неровный.

Ее язык распух до размеров коровьего и не помещался во рту. Она слегка повернула голову. Под потолком над ней флуоресцентные лампы горели ярким сине-белым светом и слегка пульсировали.

Она услышала звон металла о металл. Эйдан Шарп отпустил ее запястье и потянулся к лотку с аккуратно разложенными маленькими иголками. Он выбрал одну и, обернувшись, снова на нее посмотрел. Эти глаза были такими странными, одновременно прищуренными и распахнутыми, и удивительно пустыми. От него немного пахло антисептиком, немного – мужским мылом, но все же Карин не чувствовала ничего, кроме запаха смерти. Перед ее глазами все плыло.

– Расслабьтесь, пожалуйста.

Игла коснулась ее виска, и острая боль пронзила ее спину.

– Хорошо.

Еще одна игла, рядом с левой ноздрей, и снова боль, теперь ниже.

«Господи Иисусе, помоги мне», – подумала Карин.

Она осознала, что больше в доме никого не было. Девушка с ресепшен уже давно ушла домой, она была последним пациентом на этот день. Она почувствовала дух жилища Эйдана Шарпа, пустого и тихого, которое простиралось за пределами стен кабинета.

Потом были еще иглы, которые он вводил очень аккуратно. Через несколько минут она почувствовала сонливость и легкое головокружение, как будто она была под гипнозом. Боль в спине ушла, но ее ноги стали тяжелыми и онемели.

Эйдан Шарп продолжал внимательно смотреть на нее, пока работал, но не произносил ни слова.

Иглы как будто пришпиливали ее к кушетке, так что она боялась даже пытаться пошевелиться, боялась, что ее кожа начнет рваться, а скальп – сходить с ее черепа. Ей было жарко и очень хотелось пить.

Она подняла глаза. Его глаза тоже были похожи на иголки, проникающие в ее череп. Она совершенно утратила чувство времени. Могли пройти часы или всего несколько минут.

Она задумалась, знает ли кто-нибудь, где она находится. Встреча была назначена по телефону, который она взяла, когда находилась дома одна. Она не помнила, записывала ли что-нибудь. Больше никто не звонил, Майк был в отъезде, вечером ее нигде не ждали. «Почему я об этом думаю?» – подумала она, прикладывая огромные усилия, чтобы не проваливаться все глубже и глубже, а бороться, держаться на поверхности сознания и не отпускать контроль. Эйдан Шарп неподвижно сидел рядом с ней.

– У вас может совсем немного кружиться голова. – Его голос был мягким.

Карин попыталась заговорить.

– Пожалуйста, не двигайтесь.

Что-то в его голосе сообщило ей, что лучше делать, как он говорит, что-то холодное, сухое, лишенное всяких эмоций, но бесконечно могущественное.

А теперь, когда она попыталась вдохнуть, у нее возникло ощущение, будто ее грудная клетка разламывается надвое, ее легкие горели, когда воздух врывался в них и вырывался прочь, ее голова плыла и была заполнена туманом, а конечности потеряли всякую чувствительность, кроме пальцев, которые покалывало, будто в них втыкали мельчайшие иголки. Она поняла, что Эйдан Шарп наклоняется к ней. Она увидела рисунок из ярких желтых запятых на синем фоне на его бабочке. От них у нее зарябило в глазах.

– Не пытайтесь сесть.

Его руки опустились на ее запястья и, казалось, давили на нее так, что она не могла двинуться. Она стала слабо сопротивляться.

Сине-желтый рисунок плясал и мерцал у нее перед глазами. Это было последнее, что ухватило ее сознание, прежде чем она свалилась в засасывающую пустоту.

Сорок четыре

Фрея сомневалась, не стоило ли ей быстро съездить домой, чтобы переодеться, ведь она была не уверена, что ее рабочая одежда будет соответствовать дресс-коду «Посольского номера», но когда она вошла туда ровно в шесть сорок пять, она расслабилась. Место было модное и ультрасовременное, а это значило, что сюда можно прийти в чем угодно – от джинсов и куртки до расшитого алмазами черного маленького платья или строгого офисного костюма. Здесь стоял тот же самый гул, который ей так нравился в «Метро Кафе», где она столкнулась с Кэт Дирбон. Оба места следовали всем лондонским трендам, но при этом в них ты был совершенно уверен, что находишься в Лаффертоне.

В «Номере» царили не хром и неон, как она ожидала, но светлое резное дерево и ярко-розовый твид, эффектный и приятный на ощупь. Это напомнило ей о паре мест в Барселоне, в которые они с Доном частенько заходили, когда проводили там выходные. Здесь тоже было довольно много людей, в основном молодые компании, собравшиеся после работы, вперемешку с парочками, начинающими свой вечер вдвоем, плюс еще несколько людей постарше, друзей по гольфу или бриджу. Никто из них не казался здесь лишним, все чувствовали себя комфортно.

Эйдан Шарп еще не пришел. Фрея не без труда нашла стол в углу на двоих и заказала безалкогольный коктейль под названием «Крепость под Солнцем», который принесли в большом круглом бокале, со льдом, соломинками, зонтиками и клубникой на палочке; он оказался одновременно невероятно фруктовым и в то же время слегка горьковатым.

Она откинулась на резном стуле, и внезапно ее охватило острое желание быть с Саймоном, сидеть здесь с ним, смеяться, разговаривать, наслаждаться непринужденной обстановкой, прежде чем пойти куда-нибудь еще ужинать. Слишком много времени прошло с их последней встречи вне участка. Он был с головой погружен в управление операцией по наркотикам и, когда не был на встречах, уезжал из участка. Несколько раз Фрея проходила мимо его двери и останавливалась в сомнениях, ей хотелось зайти туда без какой-либо причины, просто чтобы увидеть его, поговорить с ним; несколько раз она уже почти брала трубку, чтобы набрать номер его квартиры, но всегда возвращала ее обратно на рычаг. Она хотела пригласить его куда-нибудь, но понимала, что это как раз то, чего она не должна делать, что он из тех мужчин, которые понимают подобное превратно; она отчаянно хотела вести себя правильно в отношении него. Она ждала, сдерживала себя, молчала, и теперь это привело ее к тому, что она проведет ближайший час в компании чопорного специалиста по альтернативной медицине пятидесяти с лишним лет, который носит бабочку.

Откуда бы он ни явился, она его не заметила, так что даже немного испугалась, когда он материализовался рядом с ней и в движении, которое показалось ей отталкивающим, поцеловал ей руку.

– Я прошу прощения… Моей последней пациентке стало дурно, так что я вынужден был отвезти ее домой. Вам здесь нравится? Здесь довольно интересно.

Фрея могла охарактеризовать «Посольский номер» с помощью целого ряда наречий, но «интересно» точно не вошло бы в их число. Она сделала мысленную ставку, что он закажет джин с тоником, и выиграла.

– Предполагаю, что у вас очень плотный график… Акупунктура сейчас, кажется, в моде.

– О боже, надеюсь, нет. То, что модно сегодня, будет немодно завтра.

– Как это место.

– Нет, моя дорогая, я думаю, что «Посольский номер» будет жить еще долго, так же, как и моя профессия.

Ему принесли напиток. Официантка в брюках клеш, сапогах и белой рубашке холодно улыбнулась им, прежде чем начать протирать соседний стол. Эйдан Шарп нагнулся и потянулся за своим стаканом. Когда он это сделал, рукав его пиджака немного приподнялся. Внутри Фреи все перевернулось. На его руке были золотые часы с латинскими цифрами и отдельным темно-синим циферблатом в углу, показывающим фазы Луны.

Она поняла, что подсознательно отметила их еще на ужине у Серрэйлеров, но не придала этому значения.

Она подняла взгляд и устремила его прямо в странные, невыразительные, пристально смотрящие глаза Эйдана Шарпа.

Пара, которая начала выходить из-за соседнего стола, уронила стул на стул Фреи, и, среди общей суматохи и взаимных извинений, момент был скомкан, но не было никаких сомнений, что он увидел, как она смотрит на часы, и понял, что это ее обеспокоило.

– Это место могло бы появиться и в Лондоне, – сказала Фрея. – Лаффертон определенно не отстает от жизни. – Она расслабила спину и оглянулась вокруг, на вид беззаботно, но на самом деле усиленно думая. Ювелир сказал, что часы с фазами Луны было сложно найти – сложно, но не невозможно, и те, которые купила Анджела Рэндалл, не были уникальными. Фрея усвоила из своего многолетнего опыта, что совпадения играют бо́льшую роль в жизни, чем почти все остальные факторы, и, скорее всего, сейчас она имела дело с ним – с совпадением. Но она должна была оставить место и для других объяснений, к тому же она усвоила еще и то, что надо доверять своим инстинктам, хотя и не всегда следовать им, и этот урок тоже сослужил ей неплохую службу. После той вечеринки у Серрэйлеров ее инстинкты по поводу Эйдана Шарпа подсказывали ей что-то нехорошее.

Она снова повернулась к нему. Он сидел очень прямо, практически неподвижно, держал в руке свой напиток и смотрел на нее с улыбкой на губах, но не на всем лице, и уж точно не в глазах. Его руки были белыми, пальцы длинными и тонкими, а ногти аккуратно подстриженными и странно обескровленными.

– Почему вы переехали в Лаффертон? – Его голос изменился. Теперь в нем слышалась веселая заинтересованность.

– Личные причины… И с меня хватило Лондона. Работа в столице тяжелая, и там может быть паршиво.

– Не факт, что Лаффертон обеспечит вам побег в провинциальную идиллию.

– Мне он и не нужен. И вы правы, здесь есть все те же проблемы… Молодежь, кипящая от недовольства, мелкие преступления, наркотики. Но атмосфера в целом – это настоящее отдохновение после Лондона.

– Кажется, вы нашли чем заняться.

– Вы имеете в виду вне работы?

И опять отблеск улыбки.

– Я завела много друзей. Поучаствовала во многом.

– Думаю, цены на недвижимость стали приятным сюрпризом.

– Боже, да. Я купила свой дом гораздо дешевле, чем продала в Илинге. Приятно наконец иметь какие-то деньги в банке.

– Илинг? Боже милостивый. Я жил в Илинге, когда проходил обучение. Вы знаете Вудфилд-роуд?

– Да.

– Наверное, вы купили что-то за пределами Лаффертона… Тут так много прелестных поселков в ближайшей доступности.

– Нет, старый город. Я хотела быть в центре событий.

– Это самый лучший выбор… Эта вереница улиц вокруг собора – просто замечательна. Апостолы?

– Сэнкчуари-стрит.

– Одна из самых милых. Лаффертон учел ошибки, которые сделали в других городах. Он наградил весь район охранным статусом, прежде чем все подряд начали делать там лофты и ставить пластиковые окна. Вы сделали хорошую инвестицию. Вы планируете остаться?

– В старом городе?

– В Лаффертоне.

Фрея неопределенно пожала плечами. Глаза Эйдана не позволяли ей вести легкий непринужденный разговор.

– Давайте я закажу вам еще выпить. Как назывался этот живописный напиток?

– Нет, спасибо. Боюсь, что мне пора идти.

– Правда?

Она не могла понять, что выражал его тон. Недоверие?

– Бумажная работа.

– Насколько больше пациентов я бы вылечил, насколько больше преступлений вы бы раскрыли, если бы не бумажная работа! – Он взял счет, и они вместе пошли через толпу к стойке бара с кассой. Фрея отвернулась, пока ждала, когда он расплатится, и прямо над скоплением голов увидела голову Саймона Серрэйлера, который был выше остальных и самый светловолосый. Он почти наверняка ее не заметил.

Эйдан Шарп взял ее под локоть и повел к выходу. Его хватка была крепкой.

– Спасибо вам большое. Теперь я знаю, как в «Посольском номере» на самом деле.

– Весело?

Но веселья в его голосе не было.

– Очень весело.

Она нажала на кнопку, чтобы открыть дверь своего автомобиля, и быстро залезла внутрь. Начинало темнеть, но огни из окон бара светили ярким светом, привлекая к себе толпы людей, словно мотыльков.

Фрея заглянула в зеркало и увидела Эйдана Шарпа, который неподвижно стоял рядом со своим темно-синим «БМВ» и пристально смотрел на нее, и этот взгляд она чувствовала на себе еще долго после того, как отвернулась.

Она приехала домой, включила все лампы и задернула шторы. В гостиной было тепло. Она положила свою почту и рабочий кейс на стол и налила себе бокал вина. У нее на телефоне было три сообщения: одно от Кэт, с приглашением на воскресный ужин, одно от Шэрон Медкалф, интересовавшейся, играет ли она в теннис. Она записала все номера и нажала на последнее сообщение.

«Фрея, это Саймон Серрэйлер. Сейчас шесть двадцать. Я думал, что мы могли бы сходить выпить, но тебя нет. Пообщаемся в другой раз».

Черт. Черт, черт, черт. Он там был. Она потеряла час в жутковатой компании мистера Бабочки, хотя могла бы, как ей очень сильно и хотелось, быть в «Посольском номере» с Саймоном.

Черт. Она прослушала сообщение еще один раз, просто чтобы услышать его голос, и, удалив предыдущие два сообщения, сохранила это.

Черт.

В доме стало совсем тихо. Она выпила еще немного вина и просмотрела письма, в которых не нашла ничего интересного. Сейчас она будет делать салат.

– Черт. – На этот раз она сказала это вслух, нарушив тишину в комнате.

Зеленые и серые стебли переплетались между собой перед Карин, и она пыталась расчистить себе путь через них, но они цеплялись к ее лицу и рукам и тянули ее назад. Они пахли серой и нечистотами, а вода, в которой она плыла, была мутной.

А потом неожиданно она очистилась и освободилась. Она села.

Ее спальня была освещена лампой под абажуром на туалетном столике, и сначала она растерялась, увидев это теплое сияние после вязкого сумрака ее сна. Карин подалась вперед, согнув ноги в коленях. На прикроватной тумбочке стояли кувшин и стакан, и она налила себе немного. Вода оказалась еще довольно холодной, и она удивилась, как это могло получиться, так как не помнит, чтобы оставляла это здесь. Жидкость не только справилась с сухостью в ее горле и во рту, но более или менее вернула ее в чувство, и тогда она вспомнила, что она вообще была не здесь, а лежала на кушетке в кабинете у Эйдана Шарпа, слабая и дезориентированная. Его руки держали ее, и он внимательно в нее всматривался. Все остальное было как чистый лист. Он, должно быть, довез ее до дома и помог подняться или даже донес на руках. Она была полностью одета и лежала под покрывалом. Шторы были опущены, а лампа включена. Вероятно, он также принес воды.

Она полежала еще несколько минут, пытаясь прочистить голову. Она чувствовала себя немного странно, но туман рассеялся.

Следующее, что она ощутила, был гнев. Она пришла к этому иглотерапевту как пациент, по доброй воле, и его лечение, видимо, вызвало у нее слабость и головокружение. Но ее здоровье могло быть под угрозой, и ее нельзя было просто отвезти домой в полубессознательном состоянии, бросить на кровать и оставить в одиночестве. Его поведение было странным в течение всего сеанса, теперь она это вспомнила; ей было не по себе, она чувствовала, как будто ей что-то угрожает, она хотела уйти, ее паника возросла до предела. Он не потрудился ей ничего объяснить, и, казалось, его совершенно не волновала ее реакция.

Она выпила еще стакан воды, осторожно встала и пошла в ванную. Она чувствовала себя усталой, но твердо стояла на ногах, и когда она вымыла руки и лицо и завязала волосы, то вернулась в комнату, взяла телефон и набрала номер Кэт, которая сразу подняла трубку.

– У тебя есть минутка? Кое-что случилось.

– Конечно, но я готовлю запеканку из ягненка для заморозки, так что трубка у меня сейчас между плечом и подбородком. Что стряслось?

Карин сделала глубокий вдох и начала рассказывать ей все предельно подробно и настолько спокойно, насколько могла. Кэт слушала, как всегда, не прерывая, внимательно отмечая каждую деталь, которую ей озвучивали.

– Так что я дома, со мной все нормально, но я зла. Не знаю, может быть, это неоправданно.

– Нет. Что еще?

– Все еще немного не в фокусе.

– Такого не должно было случиться. Я не понимаю Эйдана, на него всегда можно было полностью положиться.

– Ты мне не веришь.

– Конечно, верю. Просто я немного обескуражена. Я бы приехала, но я сейчас одна дома с детьми, а моя машина в ремонте… Крис не вернется допоздна.

– Нет, все нормально, мне не надо, чтобы ты приезжала. Просто хотела поговорить с тобой об этом.

– Ты не хочешь приехать сюда? Здесь тебе все будут рады, и ты можешь остаться.

– Я не уверена, что сейчас готова сесть за руль.

– Нет, наверное, нет. Акупунктура может ненадолго выбить тебя из седла… Кстати, это совершенно нормально, что ты чувствуешь усталость и легкое головокружение.

Карин оглянулась на свою спальню. Она не хотела оставаться здесь одна, ни вечером, ни на всю ночь.

– Я могу взять такси. Если ты не возражаешь…

– Я попрошу Криса захватить тебя, только я понятия не имею, когда он приедет, он в Бевхэмской центральной.

– Если ты не возражаешь, чтобы я приехала, здесь в поселке ходит такси.

– Приезжай когда хочешь. Мне надо бежать, лук подгорает.

В девять часов такси высадило Карин у дверей Дирбонов. Она затолкала свои ночные вещи в первую попавшуюся сумку, заперла дверь и быстро уехала к ним. Кэт положила ее на диван, попросив поднять ноги, и померила ей давление.

– Нормальное… Немного низкое, но это из-за лечения. Я бы выписала мятный чай – от выпивки тебе сегодня точно стоит воздержаться.

– Мятный чай – это твое средство от всего.

– Отличная вещь.

– Я становлюсь истеричкой?

– Нет, это-то меня и волнует. Это на тебя не похоже… Ты встретилась с нашим другом хилером и вышла оттуда как ни в чем не бывало.

– Как хорошо ты его знаешь?

– Эйдана? Не очень. Я иногда отправляю к нему пациентов. Он помог мне с артритом, и он приходил сюда на ужин, и еще он участвовал в нашем неформальном групповом сборе… где сказал много разумного. Но это все рабочее общение.

– Тебе он не кажется зловещим?

Кэт посмотрела на нее внимательней.

– Не особо. Чересчур сдержанный. Я полагаю, у него есть некоторые проблемы; у него нет жены – у него вообще никого нет, насколько мне известно, и он ревностно охраняет свою частную жизнь. Что ты имеешь в виду под зловещим?

Карин пожала плечами.

– Забудь. Не обращай внимания. Я просто сама себя накрутила.

– Думаю, так и есть. Это, наверное, была легкая паническая атака, а когда с тобой это происходит, ты можешь полностью потерять чувство реальности и соразмерности. Это самое отвратительное в них. Нормальные вещи кажутся пугающими, простые люди – зловещими и угрожающими.

– Ты так говоришь, что это звучит как обычное дело.

– Так и есть. От этого, правда, не лучше. Я могу выписать тебе малые дозы оксазепама на несколько дней. Принимай его на ночь, не садись за руль после приема. Это очередная фаза. Ты такой никогда раньше не была. Это связано со всем остальным.

Карин пила свой чай и слушала, как Кэт говорит в своем невозмутимом, убедительном, профессиональном стиле и, да, она верила ей: да, она в последнее время переутомилась, да, все вокруг начало казаться каким-то странным и несоразмерным, когда она столкнулась лицом к лицу с тем, что убивало ее тело, может быть, первый раз за все время. Ей стало бесконечно лучше здесь, где все было более или менее под контролем, где было относительно спокойно.

Но злость от того, что случилось, никуда не делась. Она, и еще ощущение тревоги при одном воспоминании об Эйдане Шарпе.

– Что мне делать?

Кэт покачала головой.

– Ничего. Я позвоню завтра Эйдану. Ты мой пациент, и мы так не договаривались. Я уверена, что он проверил, что с тобой все нормально, когда уходил, но факт состоит в том, что ты не помнишь, что происходило, а значит, ты подвергалась некоторому риску. Он должен был позвонить мне.

– Спасибо. Ты не думаешь, что мне стоит…

Кэт встала.

– Я думаю, что тебе стоит принять ванну – у меня, где все относительно прилично, потому что детям туда вход воспрещен. Можешь выдавить себе немного той пахучей штуки от «Джо Малона», которую мама подарила мне на день рождения. А потом ты пойдешь в гостевую комнату с хорошей книгой, грелкой и лекарством.

Вся их семья, собравшаяся вместе, плюс сам факт пребывания в этом доме, который она всегда считала счастливейшим из всех, что она знала, подарили Карин волшебный безмятежный сон без сновидений, который продлился до восьми часов утра. Какую бы сильную тревогу она ни испытывала в связи со своим визитом к Эйдану Шарпу, сейчас ее как рукой сняло; единственное, что она теперь по этому поводу чувствовала, это что она повела себя глупо. Она почувствовала слабость, что, по словам Кэт, могло быть нормальной реакцией на лечение. Она была слегка дезориентирована и, как следствие, запаниковала. Картины, звуки, действия, которые были совершенно обыденными, для нее исказились. Вот и все. Эйдан Шарп отвез ее домой и убедился, что она спокойно спит в своей постели. Она ничего из этого не помнила, но это не значит, что она была без сознания, скорее в некоем переходном состоянии легкого шока. У нее был рак, и у нее была тяжелая неделя в связи с этим – что удивительного при всем этом в ее бурной реакции? Наверное, ему стоило позвонить Кэт, но к тому времени часы приема уже давно прошли, и очевидно, он все проверил и не особо боялся оставлять ее одну. Он был добросовестный специалист, у него была хорошая репутация, и Кэт была о нем высокого мнения.

Карин легла обратно в постель и взялась за роман, который толком не успела начать читать, прежде чем заснула накануне вечером. Косой луч солнца просвечивал через занавески в комнате для гостей, и она услышала, как Сэм и Ханна смеются внизу. Жизнь казалась прекрасной. Жизнь была тем, чего ей так отчаянно хотелось: побольше этой обычной, невыдающейся, чудесной жизни, хотя бы чуточку побольше. Отвага и оптимизм забурлили внутри нее.

Сорок пять

– Ты где?

– Привет, сержант. Как обычно – ошиваюсь неподалеку.

– Ничего пока не происходит?

– Не-е-е-е. Полагаю, кто-то о нас доложил.

– Кто там с тобой?

– Дейв Грин, но он пошел отлить. Я бы сейчас не отказался от чашки чая, только такой роскоши, как магазинчики за углом, в районе Медоу-Вью не имеется.

– Только драгдилеры за углом.

– Нет, из них тоже никого не видать.

– Это тройное отрицание, Нейтан[19].

– Что-что?

– Не обращай внимания. Этот район как морг, ни одной живой души.

– Они все сейчас где-то в другом месте. Ходят слухи, что патрульные готовят попозже облаву на бизнес-парк Калдена. Хочу выяснить, смогу ли и я поучаствовать, а то наши клетки мозга здесь умирают.

– Ваши что?

– Ха-ха. Кажется, вы благополучно пережили поход в бар с мистером Бабочкой, сержант.

– Если Эмма скажет да, я вас обоих туда свожу, это место действительно выдающееся.

– Заметано.

– Что, она уже сказала да?

– Она еще не вернулась, но все уж предрешено, видите ли.

– Нейтан, слушай. Мистер Бабочка. На нем были часы с фазами Луны.

– Понял. Анджела Рэндалл. Может быть совпадение.

– Может.

– Еще что-то?

– Нет. Ничего конкретного.

– Да уж, в этом и состоит основная проблема с этим делом о пропавших женщинах, верно? Надо идти, сержант, что-то происходит. Удачи.

В телефоне пошли гудки.

Фрея спустилась вниз, в столовую. Четверо патрульных сидели за одним столом и завтракали, но, не считая их, здесь было пусто. Она взяла кофе и банан и отнесла их за столик у окна.

Эйдан Шарп явился в участок совершенно внезапно, чтобы сообщить, что Дебби Паркер была его пациенткой, хотя изначально этот факт вылетел у него из головы. С чего бы? И если часы были подарком Анджелы Рэндалл, как он с ней познакомился? Она была пациенткой? Если так, то почему он не сказал об этом? Почему в связи с ее именем он ничего не вспомнил?

Она пошлет Нейтана поговорить с ним. Если там что-то есть, он до этого докопается. Инстинкт у Нейтана был выдающимся, они с ним были настроены на одни и те же волны, именно поэтому они так хорошо сработались. Но по большому счету, как она осознала, выбрасывая кожуру от банана в мусорную корзину, они просто цеплялись за соломинку.

Сорок шесть

Он почти не спал и в шесть часов утра уже ехал в машине в бизнес-парк. Он посмотрел на себя в зеркало этим утром и впервые в жизни увидел страх и нерешительность на своем лице. Он позволил случиться тому, что не должно было случиться, был легкомысленным, был импульсивным, пустил все на самотек. Им овладело почти неконтролируемое искушение убить Карин Маккафферти. Это желание никогда не находило на него вот так, внезапно, в совершенно неподходящий момент, и теперь он был напуган тем, насколько мощным это желание было. Оно также было иррационально и не имело мотива. Ему не нужна была Карин Маккафферти, хотя ее состояние могло бы представлять для него побочный интерес. У него были все отчеты, но он бы первым действительно увидел, как распространяется опухоль, первым попытался бы не остановить ее, а рассмотреть.

Но он не знал, скольким людям было известно об их встрече, он не провел предварительной проверки и ничего не запланировал заранее. Одного импульсивного поступка было достаточно. Он никогда не был рисковым и не хотел таким становиться. Этот путь вел к опасности, безумию и разоблачению, и только к ним. Рисковать – это для глупцов.

Карин Маккафферти запаниковала и отреагировала на лечение плохо. Это произошло случайно. Он привез ее домой в полубессознательном состоянии, достал ключ из ее сумки, помог ей подняться, уложил в постель и провел с ней еще пятнадцать минут, чтобы убедиться, что ее можно оставить, ни о чем не беспокоясь. Это был еще один рискованный поступок, на который он пошел, потому что спешил на встречу с Фреей Грэффхам.

Тут, вспомнив молодую женщину-полицейского в «Посольском номере», приличного человека среди таких же приличных людей, он улыбнулся. Она находила его интересным, он это точно мог сказать, она была им заинтригована. В противном случае она не стала бы с ним встречаться. Это был правильный ход, очень умный ход, и он реабилитировался в своих глазах после собственной ошибки. Больше их не будет.

Он промчался по подъездной дороге и свернул в бизнес-парк. Первая большая улица была пуста, но когда он доехал до второй, которая вела к дороге, где находился его собственный сектор, он увидел четыре полицейские машины и еще три другие, без опознавательных знаков, а еще белый полицейский фургон с распахнутыми задними дверями. Кинологи со своими собаками выходили из него по очереди и собирались рядом на тропинке.

Он резко повернул налево и быстро уехал по южной улице. Когда он добрался до въезда на главную дорогу, еще две полицейские машины с визгом проехали мимо.

Тот факт, что здесь, очевидно, проводили какой-то рейд, сам по себе не должен был его беспокоить. Вряд ли они заинтересуются его хранилищем, но ему нужно было узнать, что конкретно происходит и где именно, и в данный момент он понятия не имел, как ему это сделать. Он сидел в машине на одной из стоянок и напряженно думал, не позволяя себе паниковать и сдерживая свои эмоции, как будто надевая намордник на злую собаку.

Он мог бы вернуться в бизнес-парк и просто спросить у одного из полицейских. Он мог бы позвонить в полицейский участок. Он сомневался, предоставят ли ему какую-либо информацию в обоих случаях. Он мог бы позвонить Фрее Грэффхам, но это поднимет ряд закономерных вопросов.

Он мог бы не делать ничего. Если в случае сомнений не делать ничего было вариантом, он всегда выбирал его, и это правило сослужило ему неплохую службу. Им были неинтересны он и его хранилище. С чего бы? Что они могли знать и о том, и о другом? Он завел машину и выехал на главную дорогу.

Дома он сделал тосты, порезал яблоко в миску с цельнозерновой овсянкой, включил кофеварку и забрал газету из-под двери. Он чувствовал себя вполне уверенным, вполне спокойным, готовым к новому дню, наполненному встречами, и к вечеру, который за ним последует.

Но в отдельные моменты на протяжении ближайших нескольких часов ход его мыслей сбивался с курса, и перед ним, внезапно и неконтролируемо, вспыхивали образы Карин Маккафферти, лежащей на кушетке, на которой в эту секунду находился другой пациент, или собак со своими хозяевами, которые скреблись в задние двери полицейского фургона в сотне ярдов от его хранилища, где он занимался своей работой.

Сорок семь

В час дня комната, где сидел уголовный розыск, была почти пуста. Через десять минут двери с грохотом открылись и дюжина с лишним людей, включая констебля Коутса, ввалились внутрь с выражением молчаливого протеста на лице.

– Серьезно, сержант, я думаю подать заявку в кинологический отдел, – сказал он, рухнув в кресло и положив ногу на один из подлокотников. – Это так круто, ведь правда, они сегодня потрясающе провели время, обнюхивая там все вокруг, а что делали мы?

– Сидели в машине в районе Медоу-Вью.

– Правильно. А теперь они опять все отменяют.

– Была облава в бизнес-парке?

– Я не понял. Кто-то говорит, что да, кто-то не уверен, все как обычно. Из этих парней слова не вытянешь.

– Я не понимаю, как это ты не в курсе всего.

– Не, они очень крепкие молчуны. Тем более это просто собаки. У вас есть для меня что-нибудь, сержант? Только мне хотелось бы чего-нибудь поживее. У меня вот уже где сидение в машине с Дейвом Грином. Все, что его интересует, – это «Болтон Уондерерс»[20] и «Кампания за настоящий Эль».

– Иди найди констебля Харди, ладно, Нейтан? Я хочу, чтобы ты поговорил с Эйданом Шарпом.

Нейтан Коутс припарковался у дома и по совместительству консультационного кабинета Эйдана Шарпа на Веллоу-Вуд-драйв и посидел немного в машине, глядя на него и размышляя, во сколько он мог бы обойтись. Это была часть Лаффертона, которую он плохо знал, а относился к ней еще хуже. Особняки с подъездными дорожками, зарослями магнолий, коваными воротами и псевдотюдоровскими мезонинами вызывали в нем не зависть, а скорее недоумение, с чего бы кому-то вообще захотелось жить здесь. Они казались такими обособленными, такими сиротливыми и закрытыми ото всех; люди здесь могли ездить на хороших машинах, посылать своих детей в школу в шапочках и кепках с гербами и держаться совершенно отдельно друг от друга, не считая, может быть, пары коктейльных вечеринок на Рождество.

Если они с Эммой поженятся, ему хотелось бы иметь небольшой коттедж со своим клочком земли в одном из поселков неподалеку от Лаффертона, а если это будет для них слишком далеко, один из тех милых домиков с тремя спальнями в частном секторе в Сейнт-Майкл-Гейт. Но он никогда бы не хотел быть отрезанным от мира в месте наподобие этого, какие бы огромные здесь ни были передние окна и широкие дорожки, как бы ни сиял темно-синий «БМВ», припаркованный рядом, – как тот, что стоял у дома Эйдана Шарпа.

Он взглянул на него, когда они с констеблем Уиллом Харди проходили мимо, – кожаные сиденья цвета шампань, CD-плеер, похожий на произведение искусства, и больше ничего… Ни карт, ни запасной пары обуви, ни разорванных конвертов, ни запасной верхней одежды. Машину могли пригнать из шоу-рума этим утром. Он обернулся на констебля Харди, который только пожал плечами.

Нейтан позвонил в звонок приемной и открыл входную дверь. Ресепшен. Кабинет. Личные комнаты.

Ресепшен выглядел очень приятно, и девушка на ресепшен тоже была ничего, хорошие волосы, модные овальные очки и одна из тех самых профессиональных улыбок.

– Могу я вам помочь?

Нейтан раскрыл свое удостоверение.

– Констебль Коутс, уголовный розыск Лаффертона. Я хотел бы переговорить с мистером Шарпом.

Она выглядела взволнованной, но не потеряла самообладания.

– У мистера Шарпа сейчас пациент. Боюсь, я не могу его беспокоить.

– Ничего. Мы подождем.

– Да, конечно. Присаживайтесь, и я сообщу ему, как только он освободится. Могу я предложить вам чашку чая или кофе? Стакан минеральной воды?

Нейтан и Уилл покачали головами:

– Нет, спасибо…

Они сели и посмотрели на журналы… Модные журналы – «Вог», «Татлер», «Кантри лайф», «Спектэйтор», все номера свежие. Очевидно, деньги эти альтернативные медицинские дела приносили. Нейтан вспомнил о стандартной приемной терапевта или, того хуже, больницы… Несколько номеров «Вуменс оун» и «Ридерз дайджест» трехлетней давности, и то, если повезет, хлипкие стулья и запахи, которые обычно исходят от глубоких стариков и от детей в грязных пеленках. Эта комната пахла цветами и лаком и еще немного антисептиком.

– Сколько пациентов у него за день?

Она посмотрела на него поверх экрана своего компьютера.

– У мистера Шарпа очень плотно расписан график приемов.

– Понятно. А как много?

– В день проходит четыре первичных приема… Они длятся по целому часу. И бывают еще получасовые приемы по текущему лечению.

– Все бывают, да?

– Простите?

– Мужчины, женщины, дети, старые, молодые… Ну вы знаете.

– Мистер Шарп редко лечит детей. Не считая этого, можно сказать, что мы охватываем все слои населения, да.

– А это больно? Мне как-то не улыбается, чтобы из меня торчали иголки.

Она терпеливо улыбнулась.

– Существует ложное представление среди людей, которые не знакомы с акупунктурой. Им это представляется так, как будто они…

– Как подушки для иголок?

– Более или менее. На самом деле это очень индивидуально… Вам может понадобиться всего две или три иголки, может быть, немного больше… Каждый случай уникален, и каждому пациенту нужно свое лечение.

Нейтан был уверен, что, когда он будет уходить, она обязательно даст ему красивый буклет.

– Мне кажется, женщины приходят сюда чаще, чем мужчины.

– Правда?

– Ну да, вся эта история больше по женской части, разве нет?

– Интересно, почему вы так думаете?

– То есть мужчины у вас тоже бывают?

– Конечно.

Дверь открылась, и из нее вышла женщина средних лет. Вот она, хороший костюм, красивая прическа, красивые дорогие туфли и сумка, вот ваш среднестатистический клиент.

– Пожалуйста, присаживайтесь, миссис Сэведж. Я выпишу вам счет через минуту, – девушка с ресепшн посмотрела на Нейтана. – Сейчас я сообщу мистеру Шарпу.

Она вышла из-за стойки, звонко стуча высокими каблуками.

Нейтан широко улыбнулся женщине.

– Больно, нет?

Она кинула на него угрюмый взгляд.

– Нет.

– Никогда даже не думал о таком. Но если вы считаете, что вам это идет на пользу…

Она наклонилась вперед и взяла свежий блестящий номер «Кантри лайф».

Нейтану захотелось скорчить рожу, которой он пугал прохожих, шагавших мимо его школьной площадки, когда был маленьким мальчиком, но ограничился приподнятой бровью и взглядом в сторону констебля Харди, который улыбнулся и сразу отвернулся от него.

Высокие каблуки пристукали обратно.

– Мистер Шарп интересуется, не могли бы вы прийти снова в пять тридцать. К этому времени он закончит со всеми пациентами на сегодня. Ему нужно принять два вызова, а потом у него еще одна встреча, но после этого он будет рад вас видеть.

Когда Нейтан и констебль Харди вернулись, дверь в приемную оказалась слегка приоткрыта, на ресепшен никого не было, а компьютер и журналы были накрыты чехлами от пыли. Нейтан подождал. Он никак не мог найти звонок.

– Констебль Коутс?

Казалось, что он просто тихо материализовался из ниоткуда, просочился сквозь стены. На нем была красная бабочка с тонкими синими линиями.

– Я прошу прощения, что мне пришлось попросить вас вернуться, но мой рабочий день был в самом разгаре. А это…

– Констебль Харди.

Эйдан Шарп кивнул.

– Пожалуйста, проходите.

Нейтан рассчитывал, что будет беседовать с Шарпом в приемной, но вместо этого тот провел их через дверь с табличкой Личные комнаты и небольшой коридор прямо в дом.

– Могу я предложить вам чашку чая?

– Нет, спасибо.

– Чем могу помочь? Я полагаю, это по поводу той несчастной девочки, Дебби Паркер? У вас есть о ней новости?

– Боюсь, что нет, сэр, но мы ведем несколько линий расследования.

– Конечно. Линии расследования.

Комната была гнетущая, с огромным буфетом, шкафом, столом и стеллажами из массивного черного дуба и диваном и креслами, обитыми коричневой кожей. Камин тоже был темный и причудливо украшенный. На стенах висели портреты в тяжелых позолоченных рамах – старики в париках, толстяки на конях, а еще фаршированная рыба на блюде.

Напротив него совершенно неподвижно сидел в кресле Эйдан Шарп, сложив руки и соединив пальцы. Его глаза смотрели прямо. «Надо застать его врасплох, – подумал Нейтан, – никакой подводки, никаких любезностей, прямо в лоб».

– У вас есть часы, показывающие фазы Луны?

Ни малейшего движения. Его глаза остались на месте и смотрели на Нейтана, пальцы были неподвижны.

– Да, есть.

– Они сейчас на вас, сэр?

– Да, на мне.

– Я хотел бы посмотреть на них, пожалуйста.

– Могу я поинтересоваться, зачем?

– Просто снимите их, мистер Шарп.

Улыбка на тонких губах, как будто змея высунула язык, пропала.

– Я хотел бы знать, почему вы просите меня это сделать.

– Откуда эти часы?

– Если вы имеете в виду, где они были куплены, то я понятия не имею.

– Как такое может быть?

– Это подарок.

– От кого, сэр?

– Это уже мое дело.

– Мы расследуем исчезновение трех женщин.

Шарп не отреагировал.

– Одна из них – Анджела Рэндалл. Она была вашей пациенткой?

– У меня огромное количество пациентов. Мне нужно это проверить.

– Вы приходили к нам сообщить, что Дебби Паркер была вашей пациенткой.

Молчание. Его глаза смотрели перед собой.

– Так что вы должны были знать, являлась ли и Анджела Рэндалл вашей пациенткой, разве нет?

– Как я и сказал, мне нужно это проверить.

– Вы это сделаете?

– Завтра. Я попрошу мою секретаршу. Если она обнаружит, что… мисс Рэндалл проходила здесь лечение, я свяжусь с сержантом Грэффхам.

– Это мисс Рэндалл подарила вам часы?

Какое-то движение. На секунду его глаза наполнились злостью.

– Мистер Шарп?

– Почему вы спрашиваете?

– Я уже сказал, что мы расследуем исчезновение Анджелы Рэндалл. Вы знали ее?

– Не припоминаю.

– Могу я посмотреть на ваши часы?

Он улыбнулся, поднял свой рукав, снял часы и протянул их Нейтану. Они были красивые, тонкие, как пергамент. Рядом с луной на темно-синей эмали сверкали золотые звездочки. Это был полумесяц.

Нейтан отдал их обратно.

– Спасибо.

– Это все?

– Пока да. Но не могли бы вы проверить свои записи утром, как мы уже договорились?

– Безусловно.

Когда они направлялись к входной двери, Эйдан Шарп сказал:

– Кажется, сегодня утром случилось что-то серьезное… Я волею случая проезжал мимо бизнес-парка. Там повсюду была полиция – фургоны, служебные собаки… По какому поводу такое столпотворение?

– Извините, сэр, не мой отдел.

– Рейд по наркотикам, как вы думаете?

– Насколько мне известно, мистер Шарп. Спасибо вам за помощь.

Нейтан обернулся, уже сидя в машине. Бабочка все еще стоял у дома и смотрел на него.

Он остановил машину за ближайшим углом и достал мобильный телефон.

– Сержант?

– Что он сказал?

– Немного. Я спросил, знает ли он Анджелу Рэндалл, не она ли подарила ему часы… Без толку. Утверждает, что не помнит, была ли она пациенткой… Сказал, что свяжется с вами, если обнаружит ее имя в своих записях.

– Со мной?

– Да. Он сказал – с сержантом Грэффхам. Не хочет общаться с низшими формами жизни. Он жуткий, правда? Вы были в доме?

– Нет.

– Как один из тех замков, куда нас в школе возили. Тяжелая темная мебель и все такое. Действительно старинные штуки, знаете? Страшновато.

– Но это все?

– Еще одна вещь… Когда я уже уходил, он поинтересовался насчет того, что утром происходило в бизнес-парке… Сказал, что проезжал мимо и видел фургоны, и собак, и все прочее. Спросил, был ли это рейд по наркотикам. Только вот что он там делал в полшестого или даже пять утра? Все было сделано и оформлено к восьми часам, тогда они уже точно уехали. А еще, они были в дальнем конце; если он просто проезжал мимо, он ничего бы не смог увидеть с того конца дороги.

Сорок восемь

В этот день Крис Дирбон был на дежурстве, поэтому на звонок ответил он. Кэт в это время ползала на коленях в своем кабинете, разбирая стопку медицинских журналов, большую часть которых у нее не было времени прочитать. Слева от нее были те, которые она хотела оставить, потому что там были статьи, мимо которых нельзя было пройти, а справа – все остальные. Ее очень удручал тот факт, что стопка слева росла гораздо быстрее. Все было важно, везде, как ей казалось, была скрыта какая-то жизненно необходимая информация.

– Можешь взять трубку? – Крис попытался открыть дверь, но она была заблокирована кучей журналов.

– Кто это?

– Женщина в истерике.

– Ты на дежурстве, не я.

– Она не будет со мной разговаривать, она говорит, что только тебе может рассказать, что случилось.

– Кто?

– Миссис Марион Кит. Она моя пациентка, – сказал Крис, – но она настаивает на разговоре с тобой.

– Что, она стесняется чего-то? Если ей срочно нужен доктор, то ей придется соглашаться на того, кто есть, вне зависимости от пола.

– Мне так ей и сказать?

– Проклятье. Ладно, ладно.

Кэт потянула дверь, с силой отодвинув журналы, пока они не образовали огромную гору у стены, и Крис передал ей трубку и убежал вверх по лестнице.

– Кэт Дирбон.

Она была раздражена. Она уже готовила речь. Когда она закончит с этой миссис Кит, та сама захочет вернуться обратно к Крису.

Она услышала первые несколько запинающихся слов и замолчала. Через пять минут она сидела на ступеньках лестницы и тихо говорила:

– Я приеду, миссис Кит… Конечно, я понимаю. Конечно. С вами кто-нибудь есть? Все же постарайтесь успокоиться. Через четверть часа я буду у вас.

Женщина была вне себя от волнения и с трудом связывала слова, но Кэт услышала все что нужно. Она побежала наверх.

– Мне надо ехать. Она в ужасном состоянии.

– Я знаю. Но я ничего не понял.

Кэт быстро сняла старый спортивный костюм, который надела, чтобы убраться в кабинете.

– Она была на приеме у хилера, и он напал на нее. Мы взяли его, Крис.

– Что она имеет в виду под нападением? Изнасилование?

– Что-то сексуального характера, сложно объяснить.

– Лучше вызови полицию, чтобы она уже была там. Тебе нужны свидетели, и они захотят знать подробности, если там действительно было нападение.

– Верно, – она застегнула джинсы и потянулась за телефоном, но по номеру Саймона ответил автоответчик. Она бросила трубку и позвонила в участок.

– Старшего инспектора Серрэйлера, пожалуйста… Доктор Дирбон… Да, конечно. – Она повернулась к Крису: – Он выехал на дело, но сейчас они попытаются с ним связаться… Да? Спасибо. Я подожду.

– Серрэйлер.

– Сай, это я. Слушай, я прямо сейчас срочно выхожу из дома. Пациентка Криса с Бари-парк, 17, только что позвонила в истерике – она ходила на прием к тому парню в Старли, который называет себя хилером, и утверждает, что он домогался ее.

– Понятно. Я свяжусь с участком, чтобы они отправили патруль.

– А это не может быть Фрея Грэффхам?

– Нет, это не дело уголовного розыска, тебе нужны патрульные. Я сейчас на операции, Кэт, я передам это дело.

– Спасибо.

Крис спустился к машине вместе с ней, рассказывая подробности о своей пациентке, Марион Кит:

– Пятьдесят с лишним лет, вдова, две замужние дочери. Диагноз – гастрит, плюс синдром раздраженного кишечника, прошла все обследования, они ничего не показали, но она могла не поверить. Может быть, она надеялась, что он найдет что-нибудь и сможет это вытащить.

Он поцеловал Кэт и закрыл за ней дверь машины.

Полицейская патрульная машина уже ждала ее, когда она подъехала к бунгало на Бари-парк.

– Добрый вечер, док.

– Привет, Майк.

Кэт знала много офицеров в Лаффертоне, не из-за Саймона, а потому, что иногда выступала как полицейский врач. Последний раз она видела констебля Майка Мэйджора прошлым летом, в квартире пожилого мужчины, пролежавшего в ней мертвым месяц. В таких ситуациях профессионалы рассчитывали друг на друга, не только обеспечивая друг другу возможность делать свою важную работу, но и оказывая моральную, а иногда и физическую поддержку. И это не Кэт тогда понадобилось быстро уйти с места происшествия на свежий воздух.

– Вы пока не входили, правда? Мне надо поговорить с ней первой.

– Нет, нам показалось, что лучше подождать.

– Вы знаете, в чем дело?

– Немного. Я читал об этом чудиле в «Эхо» на прошлой неделе.

– Будем надеяться, что мы выясним достаточно, чтобы закрыть его.

Марион Кит закуталась в халат и одеяло и забилась в угол дивана. Это была женщина со спокойными, приятными чертами, но сейчас ее лицо было серым, а глаза – полными страха.

Кэт поставила свою сумку и села рядом с ней.

– Здравствуйте, миссис Кит. Все нормально.

Марион Кит разразилась слезами.

– Просто поплачьте, не волнуйтесь. – Кэт взяла ее за руку. – Я хочу, чтобы вы попытались рассказать мне, что именно случилось. Не торопитесь. Если это необходимо, я осмотрю вас, но это может оказаться случаем преступного нападения, и поэтому я вызвала полицию. Они снаружи, и они останутся в машине до тех пор, пока вы сами не пригласите их войти и выслушать вас. Если для меня станет очевидно, что на вас напали, они захотят услышать о том, что случилось, и от вас тоже. В этом же нет ничего страшного?

Через секунду, женщина кивнула.

– Хорошо. Теперь рассказывайте.

Сначала сбивчиво и время от времени бессвязно Марион Кит начала говорить. Она страдала от болей в животе и дискомфорта с того времени, как умер ее муж. Как и сказал Крис, было проведено обследование, но ничего противоестественного не обнаружилось, и все лекарства, которые ей прописывали, давали только временное облегчение. Проблема всегда возникала снова. Она работала на полставки юридическим секретарем, и коллега рассказала ей про хилера.

– Она сказала, что он вылечил так много людей. Она сказала мне, что то, от чего я страдаю, это его специальность. Она просто уговорила меня пойти. Я была в отчаянии, я пробовала все. Ваш муж хороший доктор, я знаю это, но все, что он давал мне, помогало ненадолго, и я хотела остановить эту боль и все остальное. В последнее время это сильно отравляло мне жизнь. Я подумала, что ничего не теряю, и волновалась, что они в больнице могли пропустить что-то важное. Вы сами слышали такие истории. У меня подруга умерла от рака кишечника, я знаю, что это такое.

– Я понимаю. Это всегда тяжело, и люди начинают волноваться, что у них что-то серьезное, когда симптомы не уходят. Никто вас не обвиняет, миссис Кит.

Ей не было страшно, сказала она, она слышала много потрясающих вещей про «доктора Гротмана», и даже когда она поняла, что кроме них двоих в комнате никого нет, ее это не обеспокоило. Руки, парящие над ней, прощупывание и мельтешение, мнимый надрез, что-то упавшее в ведро под кушеткой… Это все казалось странным, сказала ей Марион Кит, но в этом не было ничего «неправильного». Казалось, что он знает, о чем говорит… «Такой уверенный», – сказала она. Он сказал, что у нее были «плохие ткани», что ему надо извлечь зараженную массу, что ее желудок сильно воспален и что ее внутренности одновременно «перекручены» и инфицированы. Он мог излечить ее за один сеанс. Она выйдет из его кабинета свободной от боли, и дискомфорт останется в прошлом.

Это было немыслимо, невероятно – и все же он пробормотал что-то, и она твердо уверовала в дух доктора, который работает через него. Все это выглядело как что-то само собой разумеющееся.

Кэт молчала, дивясь доверчивости людей, в обычной жизни таких осторожных и разумных, и представляла реакцию кого-нибудь из них, если бы она, дипломированный врач, проделала хотя бы половину тех вещей, которые они позволили с собой сделать этому человеку.

– Потом он сказал, что было что-то еще. Он сказал, что проблемы с моим желудком имеют более глубокий источник, чем он думал. Он был сконцентрирован в моих женских органах, и именно они вызывали самые большие проблемы. Он сказал, что ему нужно узнать больше, но что только если я расслаблюсь, он сможет излечить меня, что он знал, в чем была причина. Я не подумала. Я просто даже не подумала. Мне нужно было догадаться.

– Что произошло потом?

– Он бормотал что-то… как будто на иностранном языке. Его голос стал глубже, он начал издавать гортанные звуки, и вот тогда уже стало немного страшно. Его глаза смотрели вперед. Каким-то образом он смотрел прямо внутрь меня. Его глаза изменились. Я не могу объяснить. Они просто изменились.

– Он просил вас раздеться?

– Только снять юбку и блузку, и он дал мне одежду, ну, обычную больничную одежду, так что мне показалось, что все нормально. Но после этого он сказал, что мне надо будет снять колготки и трусы.

– И вы сняли?

– Это звучит глупо, звучит так, как будто я недоразвитая, да? Но что-то было в нем в тот момент, его глаза и его голос. Я была напугана. Его глаза были такими…

– Гипнотизирующими?

– Я собиралась сказать «завораживающими», но да, видимо, они меня гипнотизировали. Сейчас я понимаю это. Я сделала, что он сказал, потому что боялась противиться. Я чувствовала, что у него есть власть надо мной.

Он снова заставил ее лечь, и на этот раз она сначала почувствовала какой-то холодный инструмент, а потом его пальцы, проникающие в ее вагину и начавшие там двигаться. Он попросил ее перевернуться, и, надавив ей на спину и в область почек, он также ввел пальцы в ее анус. У нее заняло очень много времени, чтобы рассказать Кэт обо всем, что случилось, и ее пришлось довольно серьезно подталкивать. Кэт еле сдерживалась, чтобы не подсказывать ей конкретные слова, но женщина сгорала от стыда и смущения, и для нее было страшно унизительно рассказывать даже доктору о том, что с ней сделали.

– Марион, я понимаю, как это для вас тяжело, но вы понимаете, что я должна иметь абсолютно четкое представление обо всем, да?

– Я знаю. – Ее голос теперь звучал почти как шепот.

– Он вас изнасиловал? Он имел с вами полноценный сексуальный контакт?

Последовала долгая тишина. Кэт ждала, все еще держа женщину за руку. Миссис Кит облизнула свои высохшие губы несколько раз и протерла руками глаза. Она не смотрела на Кэт.

– Он мог, – сказала она наконец. – Я не уверена. Он мог.

– Как это вы не уверены?

– Я не знаю. Я была не в себе. Я была напугана.

– Это важно. Вы знаете это.

– Да.

– Если он изнасиловал вас, то его можно арестовать, и даже то, что вы мне только что рассказали, можно характеризовать как преступное нападение, в этом сомнений нет. Но если мы сможем доказать, что он изнасиловал вас, он столкнется с гораздо более серьезными обвинениями. То, что вы скажете, сможет гарантировать, что это не сойдет ему с рук.

– Чего вы хотите? Я не помню. – Она снова начала плакать.

– Единственное, чего я от вас хочу, это чтобы вы позволили полиции поговорить с вами, но, поскольку существует вероятность того, что вы были изнасилованы, вас должны будут отвезти в участок, чтобы там вас обследовал полицейский врач.

– Нет.

– Марион…

– Я не могу. Я рассказала вам. Я сказала, что больше ни с кем не хочу говорить.

– Это будет женщина-врач, и медсестра тоже будет рядом. Я поеду с вами, если это поможет.

– Нет.

– Тогда по крайней мере можете вы подать заявление в полицию сейчас? Расскажите им то же, что рассказали мне.

– Вы не можете сделать это за меня?

– Я боюсь, что нет. Им нужно ваше заявление.

– Нет. Я не просила приезжать полицию, мне нужны были вы. Я поговорила с вами, я рассказала вам, что он сделал. Я не смогу рассказать это снова.

Только после двух часов ночи Кэт наконец добралась до дома. В конце концов ей удалось убедить миссис Кит подать заявление и поехать в полицейский участок, но добилась она этого потом и кровью; а еще она чувствовала себя немного виноватой в том, что убедила несчастную женщину идти против собственных чувств и рассказывать о том, что она считала позорной и сугубо интимной вещью, в безличном окружении совершенно незнакомых людей. Почему Марион Кит должна проходить через все это, когда она уже была травмирована тем, что с ней сделали?

Крис проснулся, когда она включила лампу. На удачу, больше сегодня звонков не было, в противном случае пришлось бы просить ехать на вызов замещающего доктора. Времена, когда Сэма и Ханну можно будет оставлять одних, казались еще очень далекими.

– Ну?

Кэт села на край кровати. Она готова была в любой момент свалиться от усталости, но еще несколько минут чистый адреналин держал ее глаза открытыми. Ей было жаль Марион Кит, но в то же время она чувствовала огромное удовлетворение.

– Мы взяли его, – сказала она тихо. – Он у нас в руках. Я уехала, как только дежурный полицейский врач добрался туда… Она собиралась проводить осмотр. Марион Кит пережила чудовищный опыт, но это принесет большую пользу. Этот доктор Гротман, со всей его дюжиной других псевдонимов, – совершенно омерзительный экземпляр.

– Марион… Кит… В порядке? – спросил Крис сонным голосом.

– Марион Кит, – сказала Кэт, – героиня.

Она собирала сумку со спортивной формой для Сэма и завтрак для Ханны, когда спустя несколько часов зазвонил телефон.

– Кэт Дирбон.

– Доброе утро, док. Сержант Виндер, полицейский участок Лаффертона.

– Доброе утро, сержант. Какие-то проблемы?

– Доктор Маскрэй сказала мне позвонить вам в первую очередь.

– О, это по поводу нападения на Марион Кит?

– Да. Не считая того, что его не было.

– Извините?

– Не было нападения. Доктор Маскрэй не нашла ничего, свидетельствующего о нем, и миссис Кит забрала свое заявление.

– О господи.

– Машина отвезла ее домой. Она была не в очень хорошем состоянии. Можно было оштрафовать ее за то, что потратила время полиции, но док порекомендовала этого не делать.

– Понятно, сержант, спасибо за то, что дали мне знать.

Она застыла, держа в одной руке баночку с банановым йогуртом «Фан Кидс», а в другой – телефонную трубку. Наверху Крис кричал на Сэма и Ханну, чтобы они перестали драться и быстрее одевались.

– Черт, – сказала Кэт. – Проклятье, дьявол.

В ярости рассуждая о том, что делать дальше, Кэт подошла к буфету и поставила банку йогурта на рычаг телефона.

Сорок девять

Анджела Рэндалл. Тупая сучка. Из-за нее были проблемы с самого начала. Были эти утомительные телефонные звонки. Письма. Открытки. Дважды она просто появилась у него на пороге посреди ночи, со своим коровьим лицом, исполненным тоскливой жалости к себе, и она хотела, чтобы он пригласил ее внутрь, хотела его. Она была ему противна. В какой-то момент он отказался лечить ее, и в любом случае, у нее не было болезней или проблем физического характера, с которыми он мог что-то сделать; ее проблемами были уродливые эмоциональные отклонения, которые свойственны старым девам во время менопаузы. Когда пришли первые два подарка, он отослал их обратно. Она послала их еще раз, а потом и другие, вместе с одной и той же смехотворной запиской. В конце концов он решил игнорировать их, и подарки продолжали приходить, дорогие, нелепые подарки, унижавшие ее. Его это уже совершенно не заботило.

Но теперь именно из-за нее начались проблемы. Он подумал о ней, лежащей у него в хранилище, такой тощей и жалкой, хотя он никогда не испытывал жалости.

Фрея Грэффхам заметила часы, но как она вообще узнала о них? Анджела Рэндалл, видимо, была настолько глупа, чтобы оставить что-то валяться прямо посреди своего дома, какое-то его предписание, имя или адрес. Что-то навело Грэффхам на подозрения.

Он устал. Его действия и планы определялись извне, какими-то случайными событиями и людьми, а он всегда внимательно следил за тем, чтобы не допускать такого. Из-за этого он был на грани срыва. Он плохо спал. Встреча с полицией посреди бизнес-парка не помогла делу.

Он намазал хлеб маслом и вскрыл пластиковую упаковку копченой макрели. Он думал, что знает, как справляться с тревогой, думал, что научился этому много лет назад, но сейчас напряжение в его теле и душе одерживало верх.

Он вздохнул, нарезая салат. Его руки были снова связаны, а времени было совсем мало. Он знал, что должен делать дальше.

Он сел, покрутил регулятор на приемнике, пока не наткнулся на передачу с музыкой Филипа Гласса, а потом, под ее звуки, начал методично есть и думать.

Собор был полон. Сидя между двумя рядами альтов и слушая, как мощные волны звука поднимаются от оркестра внизу, Фрея Грэффхам чувствовала себя опьяненной. Пение всегда поднимало ее на особый уровень счастья и удовлетворенности. Было какое-то головокружительное удовольствие в том, чтобы получать нужные ноты и мелодии, внося свою лепту в хор других голосов, и музыка приобретала еще одно измерение, когда ты был исполнителем, находящимся прямо посреди нее. Просто слушать значило находиться абсолютно вовне, как будто сидеть на скамейке запасных. Акустика в соборе была непростая, и секции пианиссимо имели тенденцию уходить высоко под своды, словно струйки дыма, но то, что собор был настолько заполнен, немного помогало, и крещендо звучали волшебно. Она заметила Кэт Дирбон, когда встала вместе с альтами, и ей стало интересно, здесь ли Саймон, но большую часть слушателей нельзя было различить в сумраке.

Как и всегда, когда она пела или слушала, она быстро забыла обо всем остальном, как и все они. Восторг от выступления продолжал нести их на своих крыльях еще очень долго после того, как оно закончилось, после того, как они наконец вышли из собора и оставили его наедине с собственной пустотой и тишиной, которые все еще были удивительно наполнены музыкой, даже после завершивших мероприятие напитков и угощений и взаимных поздравлений в Сент-Майкл-холл. Он отнес каждого из них на улицы, к их машинам, пока они смеялись и окликали друг друга, а потом принес их домой.

Этим вечером Фрея шла из дома пешком, и отделилась от дюжины остальных только на повороте на свою улицу. Это была теплая, мягкая ночь, полная звезд и сладкого запаха свежескошенной травы. Она устала, но пройдет еще много времени, прежде чем она ляжет спать. Она примет ванну, повозится по хозяйству, посмотрит ночной фильм по телевизору и постепенно совсем успокоится.

Она проверила свою машину, как обычно. Она была припаркована под фонарем в нескольких ярдах от ее входной двери. Ее имя числилось в списке претендентов на один из немногих гаражей, оставшихся в старом городе, но было непохоже, что какой-нибудь из них в ближайшие годы освободится. На улице было тихо, как и всегда, и она не особо волновалась, что ее машину могут угнать или испортить. Чувство того, что и ее дом, и ее машина находятся в безопасности, было все еще непривычным для нее после Лондона.

Закрыв дверь и почувствовав, как уютная атмосфера собственного дома обволакивает ее, она задумалась, сможет ли отказаться от всего этого снова, сможет ли она когда-нибудь с кем-то жить, с кем-то отдыхать, с кем-то засыпать и просыпаться и проводить день за днем, даже если этого кого-то она будет любить всем сердцем. Сможет ли Саймон, так же уютно устроившийся в собственной квартире в своем квартале, как и она, отказаться от такой независимости?

Прямо сейчас все, чего Фрее хотелось, было здесь, в ее мирных комнатах, где она упивалась удовлетворением от музыки, которую помогала создавать, где в ее голове все еще могли звучать голоса и инструменты, которые ее окружали. Она направилась на кухню, тихо напевая.

Сначала она не была уверена, действительно ли услышала какой-то звук со стороны входной двери. Она замерла. Мягкий стук раздался снова.

Было без двадцати минут полночь, и верхний свет во всех соседних домах уже был выключен. Потом она вспомнила телефонное сообщение от Саймона. Она достала расческу из сумки и прошлась ею по своим коротким волосам, прежде чем помчалась с сердцем в пятках открывать дверь.

Прежде чем она успела понять, что происходит, Эйдан Шарп быстро шагнул внутрь и запер дверь одним движением. Он положил ключ в карман.

– Я хочу поговорить с тобой, – сказал он.

Инстинктивно Фрея двинулась назад, в гостиную, и подбежала к столу, на котором оставила свой мобильный телефон. Обычно он был у нее в сумке или в кармане куртки, но этим вечером из-за концерта она решила оставить его здесь.

– Мы не хотим, чтобы нас беспокоили. – Он оказался сбоку от нее, и его рука в перчатке стремительно вырвала телефон из ее рук.

– Отдайте мне это, пожалуйста.

– Сядьте, мисс Грэффхам. Вы сейчас не в полицейском участке Лаффертона, а также не при исполнении в качестве офицера.

– Отдайте…

Из левого кармана своего пиджака он достал шприц. Фрея увидела, что он был наполнен прозрачной жидкостью. Она сглотнула, во рту у нее внезапно пересохло.

– Я сказал, садитесь.

Его голос был очень мягким, и в нем звучали нотки маниакального спокойствия и слащавого увещевания, которые она раньше слышала у очень опасных людей. Она очень хорошо понимала, что некоторое время ей нужно будет подыгрывать ему и делать то, что он скажет. Эйдан Шарп не отрывал от нее глаз, пока шел по комнате, чтобы выключить верхний свет, оставив только две лампы. Потом он сел в кресло напротив нее и откинулся назад с самой неуловимой улыбкой и устремленным на нее взглядом. Фрея начала быстро думать, как ей с ним справиться, как заболтать его, поменять его настроение, а еще о том, как можно сбежать. Одна дверь в комнате вела в коридор, другая на кухню, а оттуда еще одна – в проход между ее домом и соседским. В конце прохода была деревянная дверь, запертая изнутри.

– Я хочу поговорить с тобой, – сказал Эйдан Шарп еще раз.

– Об Анджеле Рэндалл? Или Дебби… может быть, о них обеих?

– Заткнись.

Это был другой человек, непохожий на того, кто сидел напротив нее в «Посольском номере»: другой, но в то же время совершенно узнаваемый, как и многие психопаты, с которыми ей приходилось иметь дело. Она должна была распознать признаки, хотя на самом деле, подсознательно, уже даже тогда понимала, что распознала.

– Анджела Рэндалл была тупой сукой. Очень надоедливой тупой сукой.

– Вы сказали, «была»… Она?..

– Я сказал тебе заткнуться.

Ей надо было оставаться рациональной и спокойной, не дать ему почувствовать запах страха, ни малейшим движением не выдать то, что она задумала.

– Я ненавижу женщин, но эту тупую суку я ненавидел больше, чем большинство. У нее не было гордости, понимаешь, она лежала у моих ног, словно сука во время течки, она отправляла мне послания, полные гнусностей, заискивала, липла, умоляла. Где во всем этом была гордость? Она слала мне открытки, она слала мне подарки. Это, – он поднял свой рукав и продемонстрировал часы. – Да, конечно, и множество других вещей. Она тратила уйму денег, наверное, влезла в долги, и каждый раз там были эти жалкие записки. Она унижала этим себя. Я презирал ее. Я продал большую часть вещей. Я не хотел, чтобы они окружали меня, пятнали меня своим присутствием, но я оставил часы. Я знал одного человека, у которого были такие часы, когда я был маленьким мальчиком. Родственник, с которым я часто виделся. Я обожал его. Я с тех пор больше никогда не видел таких часов.

Теперь его голос снова изменился, принял более обыденный тон, как будто он хотел убаюкать ее, превратить все это в простую дружескую беседу.

– Это было так типично для нее, знаешь, – то, что именно из-за нее ты насторожилась. Это так типично, что она оказалась виноватой. Никто из остальных не мог бы этого устроить. – Он ненадолго замолчал, положив ногу на ногу, закинув руки за голову и неотрывно глядя на нее. Фрея подсчитывала, сколько движений ей понадобится, чтобы добраться до кухни и двери наружу, насколько быстро она добежит до конца прохода.

– Я люблю свою работу, знаешь, она меня удовлетворяет. Я хорош в своем деле. У многих людей есть причины быть мне благодарными. Я уверен, ты знаешь об этом от нашего друга доктора Дирбон. Я многим пожертвовал, чтобы получить квалификацию. Я жил в комнате, которая была меньше, чем моя теперешняя ванная, и жил на гроши несколько лет, чтобы оказаться там, где я сейчас. Но этого никогда не было достаточно. Я никогда и не думал, что будет, учитывая, как я был близок к тому, чтобы стать настоящим врачом. Со мной несправедливо обошлись, меня оскорбили и предали. Я все поставил на карту, а они всё разрушили. Я обнаружил, что вовсе в них не нуждаюсь. Многие годы я интересовался лишь одним. Изучение человеческого тела, непосредственное, детальное сравнение одних тел с другими. Стадии жизни и смерти. Мне довелось узнать об этом больше, чем кому бы то ни было в мире, потому что я располагал такой роскошью, как время, и еще я мог позволить себе оборудовать собственное место для исследований.

Он снова замолчал, на этот раз на несколько минут, и застыл в полной неподвижности, устремив на нее взгляд.

Страх, который в этот момент чувствовала Фрея, отличался от всего, что она испытывала раньше. Она оказывалась лицом к лицу с жестокими и злыми людьми, с вооруженными людьми, с сумасшедшими и просто опасными людьми в сложных ситуациях, и страх, даже ужас, был неизбежной реакцией на это; но он никогда не был безграничным, всегда оставалась какая-то частичка ее, которая не боялась, но, наоборот, была полна решимости и уверенности в ее умениях, через которую бежал адреналин, заставляя быстрее думать и помогая ей разобраться с ситуацией. Сейчас она не могла найти эту частичку спокойствия и уверенности. У Эйдана Шарпа была самая опасная разновидность безумия, это было контролируемое, тихое, рациональное безумие. Его жестокость не была по своей природе внезапной, импульсивной реакцией на то, что он подвергается риску. Такая угроза была страшной – но с ней было проще иметь дело. Это был улыбающийся психопат, совершенно оторванный от реальности и обладающий всей силой и коварством того, кто считает себя всемогущим и неприкасаемым. Глядя сейчас на него, с этим маленьким, потенциально смертоносным шприцом, полным бог знает чего, сидящего в ее собственном кресле, поздним вечером, в ее тихом доме, где у нее не было обычного надежного доступа к помощи, слушая его монотонный, злорадный голос, она испытывала оцепенение пойманного и загнанного в угол существа.

– Ты хочешь послушать дальше? Я заинтриговал тебя, правда?

– Если вы чувствуете, что вам необходимо что-то мне сказать, пожалуйста.

Эйдан Шарп засмеялся почти что естественным смехом.

– О, моя дорогая Фрея, как это очаровательно! Вот он, высококвалифицированный детектив, который прошел свой курс по психологии… «Ублажи его, завоюй его расположение тем, что внимательно его слушаешь. Он будет чувствовать необходимость в том, чтобы признаться, так позволь ему. Это убаюкает его и усыпит его бдительность». Мне не нужно признаваться, я тебя уверяю. Я получаю удовольствие от своей работы, и буду получать еще много лет. Исповедь не входит в мои планы. Я себя знаю, понимаешь ли. Я знаю свою психологию гораздо лучше, чем кто-нибудь другой когда-нибудь смог бы узнать. Недавно молодая женщина в Австралии исчезла на пять лет, ты об этом читала? Ее семья провела по ней поминальную службу, и молодого человека обвинили в убийстве. Она объявилась совершенно неожиданно. Она скрывалась совсем близко от своего дома. И что говорит против того, что эти три женщины тоже могу объявиться?

– Но, я полагаю, вы хотите сообщить мне причину, по которой они этого не сделают.

– Да? И насколько сильно это тебя интересует? Насколько тебе любопытно?

– Очень.

– Это знание тебе не пригодится, разумеется.

Фрея почувствовала, как у нее внутри все перевернулось. Она подумала, что ее сейчас стошнит.

– Ты понимаешь, что я говорю.

Казалось, что стены комнаты придвинулись ближе, а воздуха как будто не хватало. Они были словно в какой-то камере или подземном помещении, в котором воздуха осталось совсем ненадолго. В ее груди возникала боль, когда она пыталась дышать нормально. «Подожди. Сохраняй спокойствие и думай, думай. Ты должна выбраться отсюда, и выхода только два. У него в кармане ключ от входной двери, так что тебе придется выбираться через кухню. Пусть он говорит, пусть продолжает говорить. Что бы он ни утверждал и каким бы ни казался, его собственные нервы тоже натянуты, и его кровяное давление в какой-то момент должно подняться от волнения. Он хочет рассказать тебе о женщинах. Позволь ему. Удержи его внимание, а потом думай, о каждом движении в отдельности. Когда начнешь двигаться, начинай очень быстро и внезапно, метнись из сидячего положения в другой конец комнаты, потом на кухню, к двери, через проход и кричи: «Полиция! Полиция! Полиция!» Неважно, что никто, скорее всего, не услышит, это собьет его. Думай. Думай. Задняя дверь заперта? Да. Ключ в нее вставлен?» Боже, она не могла вспомнить. Если нет, он будет на полке, а это еще одно движение. Есть ли на это время? «Когда окажешься там, посмотри на дверь, протяни руку за ключом, отопри, сними с цепочки… Нет, он будет прямо за тобой, он будет отчаянно пытаться остановить тебя, и у него будет больше сил, чем обычно, из-за паники и потому, что ему абсолютно нечего терять.

Думай, думай. Если ты доберешься до двери на кухне, а он будет за тобой, то обернись, развернись прямо к нему, так ты застанешь его врасплох и получишь преимущество и сможешь сбить его с ног. Он не очень большой и тяжелый. Если нужно будет, ударь его по шее, выведи его из равновесия, а потом опрокинь. Это будет нелегко. Он так просто не сдастся. Тебе нужно будет драться».

Она сидела неподвижно и смотрела на него, стараясь не думать настолько напряженно, чтобы у нее участилось дыхание. Его этому учили. Он заметит. Он наблюдал за ней так пристально, как никто никогда в жизни не наблюдал.

– Вы скажете мне? – сказала Фрея.

– Я думаю, мне не помешает выпить. Почему бы нам не посидеть по-дружески и не выпить?

«Не начинай движение, когда будешь доставать бутылку и бокалы из шкафа. Он наблюдает, он ожидает, что ты попытаешься воспользоваться моментом, так что не делай этого».

Она поставила бутылку виски на низкий столик между ними.

– Если вы хотите воды, мне придется сходить на кухню.

– Я хотел бы воды.

Она заколебалась, но потом встала. Встал и он. Он пошел прямо за ней, находясь очень близко, и внимательно пронаблюдал, как она наполнила кувшин холодной водой из крана. Она не посмотрела на дверь, которая вела к проходу, а просто развернулась и пошла обратно в гостиную. Она могла чувствовать его тепло, ощущать его запах рядом с собой.

– Спасибо. – Когда она добавила воды в его напиток, он сделал жест рукой. – Пожалуйста, присоединяйся.

Фрея покачала головой.

– Чего-нибудь другого? Я не люблю пить один.

Она налила себе стакан воды.

Эйдан Шарп улыбнулся.

– Правильно. Ублажи его, не зли его. Но, моя дорогая, я ничуточки не зол. – Он отхлебнул виски, глядя на нее поверх стакана.

Она была рада воде.

– Скажи мне, – сказал он настолько приятным и спокойным голосом, что ее это обескуражило; они с тем же успехом могли бы находиться в «Посольском номере», – что, по-твоему, мотивирует серийных убийц? Этот вопрос занимает меня уже очень давно.

Она открыла рот, но ее язык прилип к нёбу.

– Я так полагаю, что тебе довелось столкнуться с одним или двумя во время работы в Лондоне?

– Они… они встречаются реже, чем принято думать. Но да.

– И?

Она знала, что надо отвечать, но все же не могла произнести этого, не здесь, в своей собственной гостиной, сидя напротив этого человека. Казалось абсурдным вступать сейчас в рациональную, интеллигентную дискуссию о мотивах убийц.

– Например, Деннис Нильсен был безумным, но он убивал ради компании, ты знаешь. Весты просто были злыми. Плохими, но ни в коем случае не безумными. Те, кто убивает детей, это самые настоящие отбросы, сатанисты и педофилы. Но тебе когда-нибудь приходило в голову, что мотивы могут быть хорошими? Понятными?

Она проглотила еще воды, покачав головой. Дар речи окончательно покинул ее.

– Я убиваю в рабочих целях. – Он посмотрел на нее и сделал паузу.

«Не реагируй, не двигайся, не выдавай себя».

– Это принесет огромное благо. Изучение человеческого тела на всех стадиях его существования даст такое четкое представление о процессе старения, о процессе заболевания, о последствиях разных способов умереть и о процессе умирания самом по себе, какого раньше просто невозможно было достигнуть. Я убиваю, чтобы продолжать эту работу. Те, кого я убиваю, своей смертью приносят пользу всему человечеству и, как ты сама видела, оставляют по себе не очень много скорбящих. Я крайне осторожен. По Анджеле Рэндалл не скучали. Она гораздо большую ценность представляет мертвая, чем когда-либо представляла живая. И она этим мне обязана.

Она не чувствовала ужаса. Продолжал работать только ее мозг, который все еще пытался сформулировать план побега. «Не выдавай себя, жди, потом двигайся, двигайся быстро, быстро».

Эйдан Шарп отхлебнул еще виски.

– Есть обычные безумцы, конечно, – сказал он, – те, у кого нет ни мотива, ни четкого представления о том, что они делают. Они просто повторяют одну и ту же схему, как дети, которые играют в игру. Если у них есть причина для того, что они делают, она обычно сумасшедшая, невнятная, она является продуктом безумия. Шизофреники слышат голоса, которые приказывают им убивать. Они заслуживают сочувствия и лечения, ты так не думаешь?

Она задумалась, какой у него был мотив для того, чтобы рассказать ей об убийствах. Гордыня? Высокомерие? Бахвальство? Она посмотрела на него. Он выглядел таким аккуратным, ухоженным, сдержанным и приятным, когда сидел здесь, – просто вылитый маленький педант, как называла таких людей ее мать. Но он был прав насчет одной вещи. Она хотела знать. Перед побегом ей было необходимо, чтобы он рассказал ей, что он сделал с этими пропавшими женщинами и как, и появились ли к этому времени другие – те, о которых никто пока не знал.

Она выпила еще воды.

– Они в полной безопасности, знаешь, – сказал он с очередной легкой улыбкой, – я очень хорошо о них забочусь.

А потом в его глазах она увидела не только то, что он безумен, но и весь масштаб его безумия и то, насколько оно концентрированное.

– Я планирую. Я сталкиваюсь с множеством проблем. Иногда я жду месяцами. Бедную Дебби Паркер я ждал очень долго.

– Айрис Чатер? – Она услышала свой собственный голос, и он был странный, искаженный, как будто звучал с другого конца старинного телефона.

Эйдан Шарп наклонил голову.

– Ты права, – сказал он, как будто действительно сожалея, – конечно, ты права по поводу этого. Тут плана не было. Я пошел против всех моих инстинктов. Это было глупо. Это было неправильно. Но я не убивал ее. Она умерла от сердечного приступа, и я оставил себе тело. Я рискнул, и, как это часто бывает, это оказалось оправданно, но с тем же успехом этого могло не произойти.

– Вы имеете в виду… что вам жаль?

– Нет, нет, не так. Я сожалею, что действовал по воле случая. Но если бы это была не миссис Чатер, то это был бы кто-нибудь очень на нее похожий. Пожилая женщина была следующей в списке. Я дошел как раз до этого момента в своей работе. Как мне может быть жаль?

У Фреи кружилась голова, от страха и от дикого ощущения, как будто она сама погружается в сумасшествие, запертая с безумцем в его собственном замкнутом, но при этом удивительно упорядоченном ментальном мирке. Как ему может быть жаль? Как он мог быть таким легкомысленным, чтобы действовать по воле случая? А если бы это не сработало? Это же какие могли бы быть последствия для работы всей его жизни, какая же это глупость… Конечно, она была согласна с ним?

– Ты очень неразговорчива, Фрея. Ты на себя совсем не похожа. Я ожидал целую лавину вопросов – неудобных вопросов, возможно, любопытных вопросов, но не этой тишины. Ничего из того, что я сказал, не заинтересовало тебя? Ты кажешься какой-то отстраненной.

Но вопросы у нее были, они бились, словно стая летучих мышей, о стенки ее черепа, метались из стороны в сторону, отвлекая ее. Она хотела выпустить их, озвучить их, заставить их утихнуть, но сейчас она не в состоянии была открыть рот. Каким-то образом она полностью сконцентрировалась на том, что она должна была сделать и как и в какой момент.

– Может, я выпью еще немного твоего превосходного виски?

Эйдан Шарп немного наклонился вперед и вытянул руку.

Внутри мозга Фреи зажегся свет. Сейчас, сказала она себе, сейчас. Давай. Давай. Давай.

Пятьдесят

– Да, – закричал Нейтан. – Да-а-а-а-а-а! – и запрыгнул на обеденный стол.

– Спускайся, ты, идиот, – но Эмма смеялась.

– Не, я сейчас затащу тебя сюда, и мы будем танцевать. Я хочу танцевать, Эм. Куда мы можем пойти танцевать?

– Спускайся – и мы никуда не пойдем в это время ночи.

– Ну как так?! Я хочу танцевать… – И он начал по-дурацки отплясывать чечетку, размахивая руками в воздухе.

Эмма сказала да. Он знал, что так и будет, но до смерти боялся, что нет, он был уверен, что она только и мечтает о том, чтобы выйти за него замуж, но в то же время ждал, что она спустит его с лестницы. Он подождет, думал он, он не будет спрашивать ее сейчас, она только приехала после долгой дороги, она устала, он подождет до выходных. Или до следующих. Или до праздников.

Она кинула свои сумки и пошла прямо в душ. Через десять минут, когда она вошла на кухню с влажными волосами, завязанными в узел, и в своем старом велюровом спортивном костюме, он отвернулся от раковины, в которой мыл руки, и сказал:

– Эм, я очень, очень хочу жениться на тебе. Ты выйдешь за меня замуж?

– Да, – сказала она и направилась к холодильнику, чтобы взять бутылку газировки.

– Ты что?

Она подняла глаза.

– Ты можешь открыть пробку? Я никогда не могу с ними справиться. Я сказала да.

Это случилось пару часов назад, но Нейтан все никак не мог оправиться от нахлынувшего на него возбуждения, удивления, восторга и недоверия. Он стоял на столе с поднятыми вверх руками.

– Король! – закричал он. – Да-а-а-а-а!

– Спускайся!!!

Он легко спрыгнул на пол.

– Нат, заткнись, там люди под нами спят.

– Откуда ты знаешь, что они спят?

– Потому что они ложатся в десять часов, а сейчас уже за полночь.

– А, ну да.

– И я тоже засыпаю.

– О нет, ты не заснешь, ты выйдешь за меня замуж. Мы не можем вот так все бросить.

– Я не собираюсь ничего бросать, я выйду за тебя замуж, только не сейчас.

– Давай пойдем на улицу и найдем какое-нибудь место… Разбудим кого-нибудь.

– Не говори глупостей.

– У тебя нет никого из приятелей, кто бы сейчас уходил со смены?

– Нет, все мои приятели либо спят у себя в кроватях, либо работают. Как и твои.

– Точно, мы можем пойти в участок. Или в больницу.

– Они нам спасибо не скажут. Мы можем сказать всем завтра утром.

– Давай тогда просто сходим выпьем.

– Куда?

– Мы что-нибудь найдем.

– Ничего легального мы точно не найдем.

– Эй, знаешь что, у нас есть та бутылка шампанского, которую ты выиграла в лотерею.

– Сейчас уже слишком поздно начинать, от него ужасное похмелье.

– Нет, если выпить совсем чуть-чуть, а мы выпьем совсем чуть-чуть, потому что мы им поделимся.

– С кем?

– Я скажу тебе, с кем. Знаешь, кто навел меня на все эти «выйдешь ли ты за меня?» мысли?

– Ты хочешь сказать, что это была не твоя идея?

– Да, но я просто как-то сам до нее не доходил.

– Я заметила.

– Я и не знаю, когда дошел бы, если честно, тут то одно то другое, и ты знаешь, какой я застенчивый.

– Что-что?

– Да, вот так, на самом деле я очень застенчивый человек. Это сержант Грэффхам заставила меня задуматься об этом. Я не помню, почему это всплыло, – как-то в связи с этими пропавшими женщинами, видимо. Только она сказала не тормозить с этим, и насела на меня, все говорила, какая ты у меня хорошая… и каким я буду хорошим мужем, и все такое. Правда, ты ей обязана, Эм.

– Я не забуду ее поблагодарить.

– Ты можешь сделать это сейчас, мы пойдем прямо к ней. Мы будем танцевать рядом с ее домом и возьмем с собой эту бутылку. Пошли!

– Нейтан, не будь дураком. Ты не можешь просто вламываться в дом к своему сержанту и будить ее.

– Ой, да она еще не спит, она никогда не ложится раньше двух часов ночи, она сама мне говорила, и к тому же она сегодня поет на каком-то вечернем концерте в соборе, так что точно еще немного посидит и выпьет.

– Скорее завалится в постель.

– Не… Давай я потолкаю твой велосипед.

– Не надо меня толкать. Ты уверен насчет этого, Нат? Я не знаю…

Но Нейтан схватил ее руку, бутылку шампанского и вытащил ее за дверь.

На улицах было тихо и спокойно. Их велосипеды издавали бархатистое шуршание, проезжая по сухому асфальту.

– Чувствую себя как в детстве, когда делаю что-то такое вот глупое, как когда сбегаешь, пока мама с папой думают, что ты в постели.

– Ты никогда не говорила мне, что так делала.

– Я много о чем тебе не говорила. С чего бы?

– Потому что я коп. Ты будешь женой копа. Накладывает кое-какие обязательства.

Они лихо объезжали углы узких улочек, совсем не натыкаясь на людей, только время от времени пропуская бродячих котов, которые стремительно перебегали им дорогу, и хихикали.

– А знаешь что, почему бы нам не поехать по длинному пути, кругом, по дороге мимо Холма?

– Зачем?

– Там сейчас действительно жутко, хочу напугать тебя до смерти.

– Нужно что-то посерьезнее, чем Холм темной ночью, чтобы напугать меня, Нейтан Коутс.

– Если я скажу тебе, что здесь происходило, то нет! Если я скажу тебе, что…

– Ладно, наперегонки!

Эмма рванула вперед, обогнав его, так что ему пришлось яростно крутить педали, чтобы поспеть за ней.

Фрея добралась до кухни, отперла дверь и кинулась вперед по проходу. В конце концов ей удалось застать его врасплох.

Он не мог поймать ее до того момента, пока ее рука не оказалась на задвижке двери на улицу, но потом она почувствовала боль в центре спины, куда опустился его кулак, отчего у нее перехватило дыхание, а потом еще, когда он отвел ее запястье от замка. Он не выглядел сильным, не настолько сильным.

Фрея начала кричать. Она кричала, пока он не прижал руку к ее рту и горлу, одновременно грубо волоча ее обратно на кухню, обратно в гостиную. Она подвернула ногу и упала, ударившись лицом об пол.

«Помни, помни, что ты должна делать, не дай ему застать тебя врасплох, подставь ему подножку, развернись и пни его посильнее, не…»

Ее плечо почти что вышло из сустава с убийственной болью, когда он резко поднял ее на ноги. Она увидела его лицо, абсолютно белое, с двумя алыми пятнами на щеках, и глаза, которые жутко глядели на нее, и шприц, который, поблескивая, нависал прямо над ней. Почему-то она ожидала, что он будет смеяться, но нет, во всех его чертах отражалась мрачная и ужасающая концентрация, когда он смотрел на нее. Фрея ударила его ногой со всей силы и одновременно подняла колено, попытавшись достать до его паха, но он снова взял ее руку и вывернул ей за спину так сильно, что она услышала, как хрустнули кости. Тошнота подкатила к ее горлу.

«Не дай, не дай, не дай ему…»

Несколько секунд боли, настолько сильной, что она уже не ощущалась как боль, а была как сияющая вспышка света, пронзившая ее череп.

«Не…»

А потом – ничего.

В итоге они не стали останавливаться на дороге у Холма, а просто, обгоняя друг друга, проехали мимо него в темноте, и их смех пронесся над Камнями Верна и деревьями, разогнав призраков.

– Э-ге-ге-гей… – прокричал Нейтан, выпрямив обе ноги на педалях велосипеда.

Эмма все еще была впереди него, когда они свернули на улицу Фреи.

– Ну вот, я же тебе говорил, у нее включен свет, – крикнул Нейтан.

Они проехали последние несколько ярдов мимо припаркованных машин и темных домов к единственному с зажженным приглушенным светом. Нейтан спрыгнул со своего велосипеда и прислонил его к низкой ограде.

– Что будем делать, петь? Давай исполним ей песню.

– Замолчи, ты разбудишь всю улицу. Просто тихонько постучись в дверь, и если она не ответит…

– Конечно, она ответит, – Нейтан открыл калитку и зашагал по дорожке, размахивая бутылкой шампанского, смеясь и таща Эмму за собой.

В доме Грэффхам было очень тихо. Он чувствовал обычный прилив сил, и всплеск адреналина довел его возбуждение и физическую мощь до предела. Но после этого, как он и ожидал, энергия иссякла в нем настолько быстро, что ему пришлось присесть и глубоко, медленно отдышаться. Его руки тряслись. Он прекрасно знал, что больше алкоголя ему не нужно, но вылил остатки воды из кувшина в свой стакан и быстро его осушил.

Она лежала на полу в нескольких шагах от него с неестественно выгнутой назад ногой, лицом уткнувшись в ковер. Из нее начала сочиться кровь, образуя липкое пятно. Он не любил, когда появлялась кровь, не в этот момент. Он избегал крови и был зол на себя за собственную нерасторопность.

Все произошло слишком быстро, она схватила его за руки, когда он этого не ожидал. Это была ее вина. Но не о ней он беспокоился. С ним все должно было быть в порядке. Они почти не произвели никакого шума, не считая пары моментов в проходе, и никто не пришел, ни одно окно не зажглось.

Он не подходил к ней ближе и не прикасался к ней. Он был уверен, что в этом нет необходимости. Через несколько минут, когда он сам решит и когда окончательно успокоится и возьмет себя в руки, он выйдет из входной двери и пройдет по тихой темной улице к своей машине, припаркованной неподалеку. Он понимал, что в паре моментов опасность будет ощутимой, особенно когда он будет выносить тело из дома и усаживать его на заднее сиденье, но люди спали, ни одной машины не проехало по дороге уже в течение часа, и было слишком поздно, чтобы кто-то возвращался из паба или кинотеатра.

А потом он услышал снаружи шум. Сначала было сложно понять, что происходит. Машины не было. Только голоса. Голоса и приглушенный смех. Он застыл, даже его дыхание остановилось от напряжения. Пьяные, которые стучат во все двери подряд? Дети?

Ненадолго повисла тишина. Он подумал, что они пошли дальше. Он подождет еще десять или пятнадцать минут, может быть больше. Он должен был быть уверен, он должен был обеспечить себе безопасность.

Кто-то постучался, сначала тихонько, а потом немного громче, а через минуту створка для писем поднялась, и на всю прихожую раздался громкий шепот:

– Сержант? Эй… Сержант… Это Нейтан.

Чертов маленький констебль с уродливым лицом. Его сердце начало стучать очень быстро. Ему нужно было подумать, составить план, успокоиться, но он не мог думать, времени на план у него не было, и он не был спокоен.

Он быстро осмотрел комнату, потом прошел к задней двери, которая вела из кухни в проход. Она была все еще отперта, так что открылась без единого звука. Он все еще слышал их голоса от передней двери. Он засомневался. Если он выйдет из этой двери на улицу, его услышат, а потом и увидят. Он повернулся назад и посмотрел, что было за ним. Ее дом от соседнего отделял забор. Сад тонул в темноте, но сад был его единственным вариантом для побега, и даже если он не сможет выбраться через него наружу, он сможет там спрятаться хотя бы на какое-то время.

Он прислонился к стене, остановился, подождал. Потом двинулся снова. Он чувствовал траву у себя под ногами. Это был достаточно большой сад, в дальнем конце были кусты и стоял сарай. Он уже почти ничего не видел. С одной стороны забор был пониже, но у него не было ни малейшего шанса забраться на него, чтобы тот не опрокинулся или как минимум очень громко не заскрипел.

Он продолжил движение. А потом, в самом конце сада, в темноте, он наткнулся на нее, на низкую кирпичную ограду, за которой стояло какое-то дерево. С улицы он снова услышал голоса и стук в дверь.

Эйдан Шарп поставил одну ногу на низкую ограду. Она не накренилась и не издала никакого звука. Через секунду он быстро взобрался наверх с помощью ветки дерева, а потом тихо опустился на мягкую землю сада соседнего дома.

Это было легко. Это было удивительно легко, настолько, что он улыбнулся себе в темноте. Он должен был убежать. Он сохранял голову на плечах и оставался спокоен, и сейчас просто прошелся по длинной полоске травы и проскользнул между двумя домами на улицу. Здесь тоже было темно. Никаких огней ни в одном из домов. Ничего. Он снял свои перчатки и удостоверился, что глубоко засунул их в карман.

Конечно, он не собирался забирать свою машину сейчас, так что две с половиной мили до своего дома он прошел пешком, спокойно и твердо шагая по ночным улицам Лаффертона. Единственное, о чем он сожалел: несмотря на то что смерть Фреи Грэффхам была необходима, теперь она была бесполезна. Это было обидно, подумал он, вспоминая ее на ходу. Ее пришлось убить, чтобы она замолчала, но, если бы его не побеспокоили, на этом бы все не закончилось. Она могла бы ему еще пригодиться.

Пятьдесят один

Комната была заполнена народом. Уголовный розыск и патрульные сидели и стояли практически друг на друге. Отовсюду доносился шепот, но он совсем не был похож на обычный шум со скрипом стульев, шутками и смехом. Те, кто пришел на работу с утра, только услышали про это, а отработавшие ночную смену остались, чтобы услышать больше. Все о чем-то говорили, но тревожная информация доходила только обрывками.

Констебль Дейв Пирс поставил стул рядом с констеблем Джастином Виксом.

– Я только пришел. Они опечатали половину старого города. Что-нибудь новенькое?

Джастин покачал головой.

– Все, что я знаю, это что Нейтан со своей подружкой нашли ее и поехали вместе с ней на скорой помощи в Бевхэмскую центральную. Больше ничего не слышал.

– А идеи какие-нибудь есть?

– Всем доброе утро. Большинство из вас знает, о чем пойдет речь, но я хочу ввести вас в курс дела до того, как поползут слухи. Прошлой ночью констебль Нейтан Коутс пришел к дому детектива Фреи Грэффхам приблизительно в двенадцать часов двадцать минут. Он был в компании медсестры Эммы Стил. Тем вечером они обручились и решили поделиться хорошими новостями. Они поехали на велосипедах к дому сержанта Грэффхам, рассчитывая, что она может еще не спать и отпразднует с ними. Они увидели свет в доме и машину сержанта Грэффхам, припаркованную снаружи. Когда никто не ответил на стук в дверь, на звонок домашнего телефона, а также на мобильный телефон сержанта Грэффхам, который они услышали снаружи, они ворвались внутрь и обнаружили ее лежащей на полу в своей гостиной. Она была без сознания и сильно ранена. Не было никаких признаков взлома или грабежа, в доме все осталось нетронуто. Дверь в кухне, которая вела к боковому выходу с участка, была не заперта.

Сержант Грэффхам была задействована в операции «Оспри», а также в текущем расследовании отдела о серии краж бытовой техники. Она также вела расследование об исчезновении трех женщин в Лаффертоне – Анджелы Рэндалл, Дебби Паркер и Айрис Чатер, и я хотел бы сосредоточиться на материалах, связанных с этим делом, для поиска…

Дверь тихо приоткрылась. Все посмотрели на инспектора Дженни Либеттер, которая кивнула головой в сторону Серрэйлера.

– Можно вас на секундочку?

Он вышел и закрыл за собой дверь. Люди начали переглядываться, переминаться с ноги на ногу, ерзать на стульях, но никто почти ничего не говорил. Кто-то встал и открыл окно.

Старший инспектор вернулся. Они увидели его и поняли. Кожа как будто бы натянулась на его лице, а уголок рта нервно подергивался.

Он прочистил горло и опустил глаза.

Казалось, никто не дышал.

– Я только что получил информацию из больницы. Мне жаль сообщить… Фрея Грэффхам скончалась пятнадцать минут назад от полученных ран. Она не приходила в сознание. Теперь это расследование убийства. Я созову еще одну встречу сегодня вечером. Всем спасибо.

Он очень быстро зашагал к выходу, остановившись только на долю секунды, чтобы жестом пригласить Нейтана Коутса последовать за ним.

В своем кабинете старший инспектор налил себе кофе из своей личной кофеварки. Нейтан все еще держал стаканчик холодного чая, который он взял в автомате перед конференцией, и сжимал его с такой силой, будто это был спасательный трос. Саймон Серрэйлер сел в кресло, сделал большой глоток очень черного кофе очень быстро и взглянул через стол на констебля; его лицо все еще было напряженным и бледным от шока, в который его повергла полученная новость.

Никто из них не хотел говорить. Нейтан взбалтывал остатки своего чая в стакане. Снаружи люди входили и выходили из коридора, доносились звуки, обычные разговоры.

Саймон подался вперед.

– Я беру на себя это дело, Нейтан. Ты чувствуешь в себе силы стать частью команды? Если нет, ты можешь отдохнуть и заняться остальными делами… Никто тебя не осудит.

– Черта с два, босс! Она была моим сержантом, я хочу собственными руками взять эту сволочь за горло.

– Но только не позволяй своей злости или скорби затуманить твой разум. Хотя понимаю, что это сложно.

– Я перед ней в долгу. Это она заставила меня сделать предложение Эм – не упусти шанс, говорила она, не потеряй ее, сделай это, попроси ее. Вот почему мы поехали туда рассказать ей.

– Я знаю.

– Я хочу арестовать его.

– Шарпа?

– Совершенно верно.

– Недостаточно доказательств, Нейтан… На самом деле никаких доказательств.

– Часы.

– Может быть, те, что купила Анджела Рэндалл.

– Это те часы, те.

– Мы можем попросить его отдать их нам, и ювелир скажет, так это или не так. Но даже если он носит часы, которые ему подарила Рэндалл, это еще не значит, что это имеет какое-то отношение к ее исчезновению или к исчезновению других женщин, и уж точно не означает, что он напал на сержанта Грэффхам прошлой ночью.

– Убил ее.

– Да.

– Вы можете вызвать его. Просто дайте мне побыть с ним в комнате для допросов, я его…

– Нет. Для этого еще слишком рано. Я сам схожу с ним поговорить.

– Если он вообще там, если он не удрал… Он был уже почти у нее в руках, босс, и он знал это. Когда я был там вчера – он уже знал это. Он умный, но не настолько умный, как он думает.

– Да, и я хочу, чтобы с ним как следует разобрались, и с его конторой тоже. Криминалисты сейчас работают в доме сержанта Грэффхам, и если там будут какие-то следы – его или кого-нибудь другого, – они их найдут. Будем молиться, чтобы они это сделали, и тогда мы сможем его взять на чем-то существенном. Но если это не Эйдан Шарп, нам придется искать дальше.

– Это он. Вам надо посмотреть на него, вам надо увидеть его глаза. Он психопат. Что мне делать теперь, босс?

– Вернись в дом сержанта… посмотри, чем они там занимаются, не давай им спуску, я хочу, чтобы все было быстро и качественно. Дай мне знать. Я пойду побеседую с Шарпом. Есть что-нибудь конкретное, по поводу чего мне надо надавить на него, как ты думаешь?

Нейтан задумался. Старший инспектор не позволит ни одной мелочи проскользнуть мимо него. Он покрутил стаканчик.

– То, что он сказал про бизнес-парк.

Нейтан поднял глаза от стола, и Саймон Серрэйлер увидел, что они были полны слез.

– Мы просто приехали слишком поздно. Мы валяли дурака, поехали через Холм ради забавы… если бы мы этого не сделали, мы были бы там вовремя.

– Ты этого не знаешь.

– Я, черт возьми, это знаю! – закричал Нейтан, а потом вытер глаза рукавом. – Извините, босс, извините.

– Все в порядке, Нейтан. Сегодня можешь ни о чем не думать. Ты в шоке. – Он встал и рассеянным взглядом посмотрел в окно на серое утро, нависшее над крышами домов. – Как и мы все.

Пятьдесят два

Он заснул быстро и спокойно, не видел снов и не ворочался в постели, но ровно в пять утра он проснулся, мгновенно вынырнул из забытья и сразу вспомнил все, и в этот момент на его лбу выступил холодный пот от паники, потому что он понимал, что они либо уже знают, либо узнают очень скоро. Он беспечно вел себя в доме, убежал в спешке, оставил ее тело на полу. Его машина была припаркована рядом. Скоро они найдут ее.

Он поднялся и встал у окна. Им не надо будет разведывать и вынюхивать, не надо будет расспрашивать его, здесь или в участке, не надо будет демонстрировать свой интеллект. Он сам подал им все на тарелочке. Он презирал их, но себя он презирал еще больше, за то, что выдал им на руки все карты, сделал для них все слишком простым. Он чувствовал страх. Это чувство было для него непривычным. Но он все еще мог ясно мыслить. Разум его еще никогда не подводил.

Он точно знал, куда идти и что делать.

Пятнадцать минут спустя он снова шел по улице, на этот раз с компактной нейлоновой сумкой в руках. На дорогах еще никого не было. Он старался не идти по главному шоссе как можно дольше, но когда ему все-таки пришлось выйти на него, он просто слился со стремительным потоком машин, едущих в сторону двойной трассы в Бевхэм. Никого не интересовал случайный пешеход.

Его беспокоил бизнес-парк. Полиция была здесь вчера очень рано. Но удача не подвела его. Улицы были пусты. Ни полиции. Ни машин. Никого. Никто не открывал свой сектор настолько рано. Он посмотрел на свое собственное хранилище на дальнем конце дороги с огромным облегчением. Ему потребовалась вся его воля, чтобы не пуститься к нему бегом.

Никого не нужно было опасаться. Никого тут не было. Он проскользнул за угол и открыл замок.

Внутри его начала бить дрожь, пот катился по всему его телу. Он прошел в свой офис и проверил, что жалюзи были опущены. Для него было достаточно света, чтобы не включать флуоресцентные лампы.

Он поставил свою сумку и расстегнул ее и вытащил из нее еду, молоко, книгу, зубную щетку и одноразовую бритву. У него здесь было одеяло и старая подушка, он мог спать на полу в офисе. Он мог бы остаться здесь на день или два, а потом уйти в правильный момент, в темное время суток. Они будут следить за домом. Он уже не мог вернуться туда, поэтому забрал деньги, карты, паспорт, все, что, по его мнению, могло бы помочь ему начать все заново.

Он наполнил электрический чайник и поставил на стол кофейную кружку и молоко. Он выпил кофе и съел хлеб с сыром и яблоко из своей сумки. Его окружала тишина. Он приподнял уголок жалюзи. Дорога снаружи все еще была пуста.

Он вышел из офиса и пошел в рабочее помещение. Все было так, как он и оставил в прошлый раз. Никого не было здесь. С чего бы? Они могут пойти по его следу, который рано или поздно приведет их сюда, но пока это было его укрытие и его дом, место, где он чувствовал себя в безопасности, а еще где он больше всего чувствовал себя собой, чувствовал себя живым.

Он отпер дверь в дальней стене. Внутри тихо гудели машины, и этот гул успокаивал, подбадривал его. Он проверил циферблаты. Они все показывали правильно, как всегда.

Он мог начать. Ему придется как следует поработать, но здесь ему никогда не было тяжело. Он снял свой пиджак и повесил его на крючок, достал с полки свежий костюм и вставил руки в рукава. Он слегка улыбнулся, представив, что сейчас, должно быть, происходит во внешнем мире.

Час спустя он стоял в центре главного рабочего помещения. Они все были здесь, расставлены вокруг него на каталках. Его друзья. Он подошел к каждому из них и нежно потрогал. Он говорил с ними. Сейчас они были ему нужны. Они больше не были просто объектами, с которыми он работал, они изменились. Они имели для него ценность несравненно большую, чем оригиналы.

– Дебби, – сказал он, прикоснувшись к ее бледному, окоченевшему лицу, прежде чем подойти к каждому по очереди. А потом он взял стул и просто спокойно сел в тишине, окруженный теми, кого любил.

Ровно в девять тридцать машина старшего инспектора Саймона Серрэйлера повернула на въезд к дому Эйдана Шарпа. Когда он вышел, входная дверь открылась, и навстречу ему выбежала женщина средних лет.

– Вы приехали, чтобы сообщить плохие новости?

Серрэйлер быстро показал удостоверение.

– Я так и знала, я так и знала… Просто скажите мне, что случилось.

– Извините, а вы?..

– Я Джули Купер, я заведую лечебной практикой мистера Шарпа… Пожалуйста, скажите мне, что случилось.

– Мы можем пройти внутрь, миссис Купер?

Она засомневалась, потом развернулась и, продолжая говорить в слегка истеричной манере, провела его в комнату ожидания.

– Пожалуйста, просто скажите мне.

– Я пришел к мистеру Эйдану Шарпу. Как я понял, его здесь нет?

– Ну конечно же нет, об этом я и говорю.

– Я приехал не сообщать новости. Я здесь, чтобы побеседовать с мистером Шарпом.

– Когда я приехала, все было абсолютно нормально… Только он всегда был первым, уже начинал готовиться, а его не было, так что я прошла в дом… Там его тоже не было, и не думаю, что он был здесь ночью, его машины тоже нет. Что-то не так, он никогда ничего подобного не делал.

– Когда вы последний раз видели мистера Шарпа?

– Вчера днем. Я ушла в пять, как обычно. Тогда он еще был здесь.

– Он сообщил, что куда-то собирается?

– Нет. Конечно же нет, я бы запомнила, естественно.

– Он вел себя нормально? Было ли в нем что-нибудь необычное, вы не заметили?

– Нет. Ничего такого. Ничего… Я надеюсь, что вы разберетесь, что происходит и где мистер Шарп, я…

– Я, с вашего позволения, хотел бы остаться здесь на тот случай, если мистер Шарп вернется. Я полагаю, у вас есть работа, которой вы могли бы заняться?

– Мне нужно связаться с его сегодняшними пациентами… Я уже хотела начинать.

– Хорошо, если вам будет удобно, занимайтесь. Здесь будет полиция, на тот случай, если мистер Шарп вернется. Только не волнуйтесь.

– Что вы имеете в виду?

– Нам нужно пообщаться с мистером Шарпом.

К тому времени как Саймон приехал, команда, которая буквально под микроскопом рассматривала каждый дюйм жилища Фреи, все еще работала, превращая то, что когда-то было домом, в место преступления, вторгаясь, роясь, выискивая, снимая отпечатки и фотографируя. То, что патологоанатом делал с телом, криминалисты делали с домом, выворачивая все наизнанку, – ему всегда казалось именно так, несмотря на уважение, с которым профессионалы были приучены относиться к своему объекту.

Он медленно прошел в дом Фреи, и ее образ мгновенно возник перед ним, так ярко, как никогда до этого момента. Ее изящная фигурка, копна ее волос, ее острый профиль. Дом был ее, именно ее, он сразу это увидел. Уютный, простой, чистый… он посмотрел на книги, на папку нот, оставленную на столе, – вчерашний концерт, в котором участвовала и его мать; ему сразу здесь понравилось, атмосфера здесь была гостеприимная и приятная, совершенно не строгая, очень индивидуальная.

– Доброе утро, сэр.

Офицер в белом защитном комбинезоне поднял глаза от кусочка ковра под низким столиком, из которого он извлекал щипцами мельчайшие катышки и складывал в полиэтиленовый пакетик.

– Что-нибудь есть?

– Много следов. Впрочем, необязательно его. Несколько темных волос на спинке стула, следы от ботинок в саду… Вам должно хватить, чтобы двигаться дальше. Как только проведем экспертизу, конечно.

– Результаты нужны вчера.

– У вас всегда так.

– В этот раз все по-другому.

– Я знаю, сэр. Я не знал сержанта лично, но я знаю, что это всегда самое худшее – терять кого-то из своих. Какие-нибудь мысли по поводу всего этого?

– Да.

Саймон Серрэйлер вышел из открытой двери на кухне и посмотрел на небольшой сад. Газон, сирень, пара розовых кустов. Стена. Забор. Значит, садоводом она не была, просто хотела иметь маленький кусочек земли.

Он сделал несколько шагов по траве. Двое в белых костюмах работали на четвереньках, роясь руками в почве в дальнем конце сада. Он оставил их за этим занятием. Сейчас он просто продолжит работать, даст ребятам сделать свое дело, взять Шарпа – а они возьмут Шарпа, это будет несложно. Закроют его надолго. А потом он сможет пойти домой, закрыть двери своей квартиры и попытаться разобраться в том, что он чувствовал по поводу Фреи Грэффхам.

К пяти пришли отчеты.

– Нейтан?

– Сэр?

– Шарп оставил свою машину на улице Фреи. Далеко он не уйдет, мы всем разослали его описание. Лучше всего сейчас тебе пойти к нему домой. Я оставил там пару патрульных на тот случай, если он объявится.

– Чего он, конечно, не сделает.

– Скорее всего, нет. Но добудь его фото, ладно? Отправь фотографию в прессу, вместе с описанием. Когда сделаешь это, можешь отправляться домой.

– Ни за что. Я буду здесь, пока мы не возьмем его.

– Не говори глупостей, это может занять несколько дней.

– Этой ночью в любом случае. Я никуда не уйду, босс. Ну а вы что, собираетесь пойти домой и поднять лапки кверху?

Никто, кроме Нейтана, как понял Саймон Серрэйлер, кладя трубку на место, не смог бы заставить его улыбнуться в такой момент.

Эйдан Шарп явно не любил попадать в кадр. Они перевернули его дом вверх дном, к невероятному ужасу миссис Купер, но не нашли абсолютно ничего.

– Тут нет ни одной фотографии, ничьей, – сказал Нейтан, когда они рылись в его вещах. – Как будто чертов фотоаппарат еще не изобрели.

– Я знаю, что одна была в газете, – внезапно сказала девушка с ресепшен, – это было несколько лет назад, на официальном ужине. Я бы не сказала, что она была хорошего качества. Но если она поможет вам найти его… – Никто не объяснил ей, почему ее работодателя разыскивают. «Я надеюсь, это не связано с теми, остальными, – сказала она, когда приехал Нейтан. – С теми пропавшими женщинами. Вы думаете, связано?»

Нейтану стало ее жалко.

– Что это была за газета?

– «Эхо», но, как я уже сказала, это было несколько лет назад.

– Не думаю, что он сильно изменился.

Он не изменился. В редакции газеты отсканировали снимок и выслали по электронной почте в полицейский участок Лаффертона. Эйдан Шарп был запечатлен стоя, в смокинге, с фужером шампанского в руке и с еле уловимой надменностью во взгляде в компании шестерых мужчин.

Саймон Серрэйлер внимательно посмотрел на это лицо, на маленькую бородку, аккуратно зачесанные назад волосы, черный галстук, странные глаза. Он редко испытывал подобные ощущения. Он не мог себе это позволить. Его работой было обнаружение, а не возмездие, не приговор, даже не наказание, но, глядя на самодовольный вид Эйдана Шарпа, ему очень хотелось исполнить их все, причем желание это имело библейские масштабы.

Он поднял трубку и вызвал Нейтана к себе.

– Пусть это размножат, заставь их сделать все как можно качественнее, пусть они отделят его от других и сделают изображение предельно четким. Я хочу, чтобы это было в завтрашней утренней газете, а ты первым делом съезди в бизнес-парк и покажи ее там всем, посмотрим, что будет…

– Хорошо. Я думаю, из этого может что-то получиться, – он посмотрел прямо Саймону в глаза; на его лице появились темные синяки, а глаза были красными и опухшими от усталости и горя. Серрэйлер его понимал. Ему нужно было зацепиться за какую-то соломинку, упорно заниматься хоть чем-то, чтобы убедить себя, что он помогает поймать убийцу Фреи Грэффхам. Если бы Серрэйлер велел ему пройтись босиком до Бевхэма и обратно, потому что существовал призрачный шанс, что это может быть полезно, он бы это сделал.

– Завтра можешь начать настолько рано, насколько хочешь, – сказал он наконец, – но когда разберешься с этими фотографиями, иди домой, поешь и поспи. В противном случае от тебя мне не будет никакой пользы, и я отстраню тебя. Понял?

– Босс.

Нейтан взял распечатку со стола и ушел.

Через полчаса Саймон выехал на своей машине из участка и направился не в сторону собора и своего дома, а дальше, к шоссе, к деревенскому дому своей сестры.

Пятьдесят три

Он ждал, сидя в полной неподвижности, будто медитируя, ровно до полуночи, когда услышал машину охранников, проехавшую мимо его поворота, и тогда сложил вещи, которые взял с собой из дома, обратно в сумку, а потом убрал ее в ящик стола в своем офисе. Конечно же, они найдут ее без усилий, – он просто прибирался. Он прибрал свой стол с инструментами, сложил его и прислонил к стене, подмел пол.

Потом он попрощался. Он провел несколько минут с каждым из них, дотрагиваясь до их лиц, держа их руки в своих, тихо с ними разговаривая. Он произносил их имена, как будто благословляя их. Он говорил спасибо им и за них.

Перед этим он подробно прочел о том, как именно они умерли, в их файлах.

Анджела Рэндалл – колотые раны, вызвавшие сильную кровопотерю.

Дебби Паркер – удушение.

Тим Галловэй – удар тупым предметом в левый висок.

Айрис Чатер – остановка сердца.

Только утопление собаки осталось незадокументированным.

Когда его записи найдут и его открытия осмыслят и сделают достоянием общественности, их значение оценят, а его работу будут превозносить. Тогда люди поймут. Если здесь есть что прощать, то они простят его.

Он засомневался, но потом решил оставить их отдыхать всех вместе здесь, а не возвращать в дальнюю комнату. Все произойдет уже скоро. Не надо слишком много ума, чтобы выследить его до хранилища и найти их. С ними ничего плохого не случится.

Он огляделся, накинул пиджак, положил все, что ему было нужно для путешествия, в один карман. А потом, в последний раз, он вышел на улицу и запер за собой дверь.

Это была холодная ночь, и на небе светила полная луна. Он был удивлен, насколько ему было приятно пройтись. Он мог бы пройти через всю Англию, если бы ему это понадобилось. Он считал свои шаги, не сбиваясь, не идя слишком быстро, наслаждаясь запахами ночи и видом желтой, как пшеница, луны, парящей прямо над его головой, совсем низко в небе.

Спящий Лаффертон. Он начал понимать его почти так же хорошо, как понимал его днем, но никогда настолько хорошо, как при первых лучах солнца. Ему нравилось, когда улицы принадлежали только ему, когда только он видел темные окна, бегающих мышей, кошек, враждебно глядящих на него из-под стен.

Он чувствовал себя вполне спокойно. Он не думал, не оглядывался назад, не позволял своему разуму взирать на минувшие события с триумфом или сожалением. Наиболее отчетливо он сейчас ощущал уверенность, потому что он не потерял контроль над событиями, как боялся. Он все еще был сам себе господин.

Он вышел на круговую дорогу, и в один момент ему пришлось прислониться к слоноподобному стволу дерева, чтобы не попасть в свет фар промчавшейся мимо машины, но потом снова наступили тишина и спокойствие, к которым он так привык здесь.

Он шагнул на траву и начал взбираться, с непоколебимым спокойствием и невозмутимым упорством, вверх по Холму.

Где-то около шести тридцати утра огромная, дородная Нетти Салмон в своем неизменном пальто из овечьей шерсти вывела своих доберманов на Холм. Немного моросил дождь, и небольшое облако тумана венчало кроны дубов на вершине. Но погода не представляла большого интереса для мисс Салмон, она просто двигалась вперед, ритмично растягивая мышцы лодыжек, поднимаясь вверх по крутой дороге вслед за своими собаками.

Велосипедистов еще не было видно, других гуляющих тоже, и она не увидела маленького жалкого человечка, который искал своего йоркширского терьера вот уже несколько недель.

Она не была женщиной, которая склонна анализировать собственные чувства, но если бы была, то могла бы сказать, что была довольна. Ее полностью устраивала собственная компания, а компания ее доберманов – еще больше. Она остановилась на своем обычном месте, чтобы отдышаться, и в этот момент собаки начали лаять. Но им не на что было лаять. Они могли гоняться за кроликами или белками, но они не лаяли так ни на тех, ни на других. Так они лаяли на незнакомцев. И на все странное и опасное.

Нетти Салмон подняла глаза. Собаки взбежали на вершину Холма и теперь стояли у одного из деревьев, а их лай стал яростным и нервным. У нее была близорукость. Ей пришлось подняться выше, чтобы увидеть. Было бесполезно пытаться утихомирить их. Такой лай нельзя было остановить.

А потом она увидела что-то, свисающее с высокой ветки дерева. Она стала всматриваться в пелену дождя. Что-то было там, наверху, какая-то фигура. Чучело? Нетти Салмон была озадачена. Она забралась на последний пригорок, поравнялась с истерично лающими собаками, сразу же зашла под дерево и посмотрела наверх еще раз.

Нет, не чучело. Она не была нервной женщиной. Она не закричала, когда рассмотрела на дереве человеческое тело, свисающее на веревке. Она просто развернулась и зашагала обратно, вниз по Холму, таща за собой собак, пока не увидела пару молодых людей на горных велосипедах, которые направлялись ей навстречу, и не расставила руки, чтобы их остановить.

Три полицейские машины, включая машину старшего инспектора Саймона Серрэйлера, въехали на главную улицу бизнес-парка и свернули налево. Нейтан Коутс с двумя другими мужчинами ждал снаружи маленького выкрашенного в зеленый цвет здания в дальнем конце.

– Нейтан.

– Доброе утро, босс. Это мистер Коннолли, местный управляющий, и Терри Паттерби, охранник.

– Хорошо, что у нас есть?

– Мистер Коннолли узнал человека на фото, как я уже вам говорил, только он называл себя доктором Фентиманом. Но это он.

– Понятно, – Серрэйлер посмотрел на управляющего. – У вас есть ключи?

– Есть, но эти хранилища снимаются под честное слово, так что, я думаю, мне стоит…

– Никто вас ни в чем не обвиняет. У меня есть ордер.

– Но только я могу…

– Понятно. Слушайте, я понятия не имею, там ли он, но если он там, то он может быть опасен. Я пойду первым, патрульные подстрахуют меня сзади. Нейтан…

– Я пойду с вами.

Саймон знал, что спорить бесполезно.

– Просто будь осторожен. Не думаю, что он вооружен, но, если он будет загнан в угол, он поймет, что ему нечего терять. Наверное, он уже нас услышал, – он говорил коротко, жестикулируя остальным, чтобы они окружали хранилище.

– Могу я взять ключи, пожалуйста? А вы, джентльмены, оставайтесь здесь.

Серрэйлер повернул ключ в замке и быстро шагнул внутрь, Нейтан был прямо за ним. Патрульные плотной стеной выстроились сзади. Стояла полная тишина. Саймон взялся за ручку внутренней двери, которая вела в офис, и быстро открыл ее.

– Шарп? – Он быстро огляделся. – Никого. Не похоже, что он очень плотно занимался своим импортом и экспортом. Потом мы вызовем сюда криминалистов. – Он открыл пару шкафчиков. – И тут ничего.

– Вот, сэр, – Нейтан сделал шаг назад. На полке лежала сумка.

– Положи ее на пол, – сказал Серрэйлер.

– Если он ушел, он забыл свои умывальные принадлежности.

– Только если это не запасной набор, который он зачем-то хранит здесь.

– Зубная щетка мокрая, сэр.

– Ясно. Оставь ее пока.

– Подождите… – Нейтан взял с полки небольшую упаковку с чем-то. – Адресовано доктору Кэт Дирбон, сэр.

Саймон резко повернулся. Коричневый конверт был не запечатан, и Нейтан приподнял его. Оттуда на полку выскользнули три кассеты.

– Хорошо, упакуй их вместе со всем остальным позже. Не стоит забывать, что за этим офисом еще огромное складское помещение и еще какая-то задняя комната. Он может быть и там, и там. Запасной вход прикрыт, он не сможет пройти мимо наших этим путем, но все-таки смотри в оба.

Они двинулись дальше.

– Шарп?

Тишина была такая непроницаемая, что можно было услышать, как опускается пыль.

Старший инспектор постучал в металлическую дверь.

– Шарп?

– Его там нет, – сказал Нейтан.

– Скорее всего нет, но он тот еще умник. Ладно, пошли.

Он сдвинул блокиратор замка, вставил ключ в скважину и повернул его. Потом он подождал ровно минуту. За своей спиной он почувствовал тепло, исходящее от Нейтана, и дыхание молодого человека на своей шее.

– Мы заходим!

Он распахнул дверь настежь, и они вдвоем почти одновременно влетели в комнату, которая на долю секунды показалась им совершенно пустой.

– Боже мой, – Саймон Серрэйлер сказал это настолько глухим голосом, что Нейтан Коутс даже не разобрал слова, но проследил за взглядом старшего инспектора, который был направлен в дальний конец помещения.

– Господи Иисусе, – собирался сказать Нейтан, но когда открыл рот, из него донесся лишь странный мяукающий звук.

Запись

Теперь я тебе все рассказал. Теперь я поговорил с тобой. Я распрощался с ложью и замалчиванием. И именно теперь, когда, возможно, мы скоро встретимся лицом к лицу, я должен сказать тебе правду, разве нет?

Я ненавидел разговаривать с тобой. Я ненавидел, когда ты пыталась заставить меня говорить, пыталась залезть мне под кожу, пыталась жить моей жизнью вместе со мной.

Но на этот раз я был рад наконец сорвать все покровы. Я рад, что ты знаешь меня – знаешь то, что я решил позволить тебе узнать. Потому что, в конце концов, у меня есть выбор и власть. Последнее слово. Я.

Не ты.

Я. Я. Я. Я. Я. Я.

Пятьдесят четыре

Господь благодати, Господь доброты,

Твой лик и твой голос полны красоты.

В сон вечный прими нас и благослови,

Наполни нам сердце покоем любви[21].

Последние строчки гимна отзвенели для всей собравшейся паствы, для солистов хора Святого Михаила и для юных хористов, а потом вознеслись под своды собора. Гроб Фреи Грэффхам из светлого дуба стоял на небольшом постаменте на ступеньках алтаря. Она сама смотрела на эти своды, на этих позолоченных ангелочков и резьбу, когда пела здесь, поэтому Кэт подумала, что это было даже более чем просто правильно, что он стоял там. От прекрасного гимна у всех встал ком в горле.

Собор был полон. Полицейские из прежних команд Фреи в столичной полиции сидели рядом с коллегами из Лаффертона. Тут и там сверкали золотые позументы. Старшие констебли и заместители старших констеблей, старшие суперинтенданты и суперинтенданты. Старший инспектор Саймон Серрэйлер сидел на скамье рядом с проходом, через который прошел на кафедру, чтобы зачитать текст из Ветхого Завета. Нейтан Коутс сидел вместе со своей невестой во втором ряду, среди своих товарищей, которые работали и с Фреей. Мэриэл Серрэйлер, сидящая на своем месте среди других альтов, слушала знакомые слова из старого Молитвослова и впервые с момента гибели Фреи почувствовала не только печаль, не только грусть от утраты нового друга, который ей так нравился, но и какое-то более глубокое сожаление о чем-то таком, что она не могла сформулировать даже для себя. Она старалась изо всех сил, смотрела вперед, работала, не зацикливалась надолго ни на чем, что предлагало ей настоящее. Благодаря этому ей удавалось так долго сохранять свой несчастливый брак со злым, ожесточенным человеком, но теперь смерть Фреи заставила ее увидеть все это до боли четко. Пустая трата времени, пустая трата жизни, мысли о всех тех вещах, которые она так и не сделала, подавляемая столько лет злость – все это нахлынуло на нее прямо здесь, в этом месте, которое она так любила, и она не знала, как справиться с этим и как на это нужно реагировать. Она подумала об Эйдане Шарпе, безумном, одержимом, отвратительном, исковерканном – из-за чего? С какого момента? И почему, почему, почему?

Все загремели стульями, как только закончился гимн. Нейтан Коутс поднялся и пошел к кафедре. Его лицо было напряжено из-за сдерживаемых чувств, и в своем легком сером костюме и черном галстуке он выглядел как школьник. Он положил обе руки на кафедру и прочистил горло. Эмма сжала руки в кулаки, переживая за него. Сначала он сказал, что не сможет этого сделать, что он боится заплакать, как он часто плакал после того, как умер его сержант. А потом, внезапно, он передумал. «Взял себя в руки» – как он ей сказал. Но она знала, как тяжело для него это будет.

– Этот текст взят из Евангелия от Луки, главы десятой: «Некоторый человек шел из Иерусалима в Иерихон и попался разбойникам…»

Его голос становился все сильнее, пока он читал притчу о добром самаритянине, так что в самом конце он ясно, гордо и жизнеутверждающе разносился по всему зданию. Когда он возвращался к своей скамье, он остановился у гроба и склонил голову.

– Помолимся.

Эмма взяла руку Нейтана и сжала ее в своих, чтобы унять дрожь.

Карин Маккафферти чувствовала, что устала. Она почти что осталась дома, убежденная Майком, который говорил, что ей не надо заставлять себя идти, Майком, который ужасно боялся за нее и который ужасно боялся за себя, который оказался абсолютно беспомощен перед лицом того, что он теперь считал ее смертным приговором. Он не верил в тот путь, по которому она решила идти, и не понимал мотивов, которыми она руководствовалась. Теперь, когда оказалось, что он был прав – что все вокруг были правы, кроме нее, – он находил причины, чтобы не быть рядом, чтобы не видеть, как ей становится хуже и как она слабеет.

«Но мне не хуже, – сказала она себе, когда они встали перед последним гимном, – я знаю это. Я знаю». В последние пару недель она чувствовала себя за каким-то щитом, или внутри кокона, или в центре круга некоей мощной защитной силы. Медленно, постепенно она излечивалась и крепла. Ей было совсем не страшно стоять здесь вместе со всеми ними, когда они начали петь:

Тот, у кого отвага есть,

Пускай идет за мною…[22]

Ей стало любопытно, кто выбрал «Быть Пилигримом», – или, может быть, сама Фрея оставила распоряжения по поводу своих похорон? Наверное, те, кто на работе постоянно подвергается опасности, часто их оставляют, пусть даже в форме записки, нацарапанной на бумажке и оставленной в шкафу.

В тот момент, когда Карин услышала, что случилось, она навсегда заперла дверь в ту часть своего сознания, где она все еще лежала на кушетке, а Эйдан Шарп наклонялся над ней, заперла ее, закрыла на все замки и выкинула все ключи. Она больше никогда не хотела туда возвращаться. Она поговорила обо всем с Кэт Дирбон, рассказала своему целителю и сделала свои выводы. Она не могла даже пытаться это понять, не говоря уже о том, чтобы об этом судить. Лучше просто об этом не думать.

Сэнди Марш подумала, что она может идти, после того как они спели гимн, тот же самый, что они пели для Дебби. Она сидела в дальнем конце собора. Джейсон пошел с ней, хотя она этого не хотела, но сейчас, посреди всего этого, когда на нее снова нахлынули воспоминания, она была рада, что он рядом, что он всегда был рядом, со своим твердым локтем и с серьезным запасом больших чистых носовых платков.

Ее жизнь перевернулась той самой первой ночью, когда Дебби не вернулась домой, и в ней уже никогда ничего не встанет на свои места, она никогда не станет прежней. Она не только потеряла свою самую старую подругу и свою соседку по вине убийцы, она потеряла еще что-то, что не могла определить, что-то, хранившее в себе ее беззаботность и оптимизм, что-то, что оставалось в ней еще с тех пор, как они с Дебби были детьми. И теперь оно больше не вернется.

Она уедет из этой квартиры, она решила это сразу же, как только узнала про Дебби, но она не хотела уезжать из Лаффертона или бросать свою работу, ей нужны были друзья и знакомая обстановка вокруг, хотя иногда ей и было тяжело смотреть на Холм, или на автобус, едущий в Старли, или просто на те самые обычные места, куда они с Дебби ходили вместе, – магазины, кафе, местную библиотеку.

Сейчас она жила у одной из девочек с работы, муж которой служил на флоте и сейчас был в долгом плавании. Она хотела найти себе новую квартиру, но поиск кого-то, с кем можно было бы жить вместе, давался ей нелегко, а позволить себе снимать что-то в одиночку она не могла. Они с Дебби прекрасно сосуществовали, они знали друг друга настолько хорошо, что жизнь протекала вполне комфортно, даже когда Дебби совсем падала духом.

Они встали, чтобы послушать следующий гимн. Джейсон дотронулся до ее руки. Добрый Джейсон, хороший, милый, дружелюбный Джейсон. Но она знала, что Джейсон хотел большего, и она должна была сказать ему, что этого не будет. Он ей нравился, и она была ему благодарна. На работе с ним было весело. И это все. Даже когда она будет готова к тому, чтобы завести парня, им будет не Джейсон.

Пусть чувства глухи, плоть слаба,

Но после ветра и огня —

Веяние тихого ветра,

Веяние тихого ветра[23].

Саймон Серрэйлер поднялся на кафедру. Перед ним лежало несколько листов с записями, в которые он ни разу не посмотрел.

– Мы здесь, чтобы попрощаться с Фреей Грэффхам – дочерью, сестрой и тетей, коллегой и другом – и чтобы почтить ее память, и я знаю, что это одна из самых тяжелых вещей, с которой многим из вас придется столкнуться. Фрея пробыла с нами, в Уголовном розыске Лаффертона, совсем короткое время, но немногие до этого оставляли после себя такой яркий и чистый образ или становились нам настолько дороги.

Кэт не сводила глаз с лица своего брата. Он был хорошим оратором, он не выпячивался, говорил четко, убедительно и абсолютно искренно. Он будто снова вернул Фрею к жизни, сумел передать какую-то часть ее живости и веселости, ее ума, ее любви к работе, к своему новому дому, к своим коллегам, к пению – и к этому собору. Он трогательно говорил о ее смерти и ожесточенно – о ее обстоятельствах, клеймил грязь и зло и хвалил отвагу своих коллег, напоминал им о том риске, которому подвергаются офицеры полиции каждый день, просил их о поддержке и о том, чтобы они молились за живых, даже если сегодня собрались почтить память умершего. Это было эмоциональное обращение, и вся паства снова была впечатлена и тронута до слез.

Потом было представление к награде и молитва, закрывающая службу. Внезапно разум Кэт обратился к Эйдану Шарпу; он как будто вживую встал перед ней, надменный, гордый, улыбающийся. Она как будто взглянула злу прямо в глаза.

Шестеро полицейских, включая Нейтана Коутса и Саймона Серрэйлера, сделали шаг вперед и водрузили гроб Фреи на плечи.

«Господи, помоги нам», – подумала Кэт, глядя на светлое дерево гроба, на единственный венок белых роз и фрезий, лежавший сверху, на скорбные лица несущих. Она наклонила голову, когда они проходили мимо. «Боже, помоги…»

Но впереди ее ждало еще многое. Похороны Дебби Паркер и Айрис Чатер были не такими важными событиями и проходили в других местах, это были печальные и унылые церемонии, которые несли в себе всю тяжесть вопросов, оставшихся без ответов, и смятения, и ярости, которые не находили никакого разрешения. Но сейчас, здесь, когда орган играл великий хорал Баха «Проснитесь, спящие!», как будто бы появилось какое-то разрешение, как будто бы проявилась во всем какая-то высшая справедливость. Смерть была беспорядочной, разрушающей, уродливой, но похоронные службы, такие как эта, отбрасывали на нее луч света, давали силу и успокоение.

«Где бы я была сейчас и как бы я смогла продолжать, если бы у меня не было этого?» Кэт снова наклонила голову.

Полицейский почетный караул выстроился вдоль дороги, по которой гроб Фреи несли к катафалку, золото и серебро засверкали на солнце, и на секунду отблеск от них упал на белые цветы и светлое дерево, а потом машина уехала в сумрак.

Люди, хлынувшие из собора, разбились на пары и группы и стали тихо переговариваться между собой, ожидая свои автомобили или уходя пешком. Под сенью опор собора, у боковой двери, Нейтан Коутс безудержно рыдал в объятиях Эммы.

Джим Уильямс свернул в сторону квартала, не до конца понимая, зачем вообще пришел сюда, и рад ли он был, что пришел, или нет, а в нескольких ярдах от него Нетти Салмон стояла и смотрела ему вслед, на секунду задумавшись, не нагнать ли его, но так этого и не сделала.

Постепенно все разошлись. Старший офицерский состав ушел первым. Двери полицейского участка Лаффертона были открыты для всех, кто хотел вписать слова соболезнования в связи со смертью Фреи Грэффхам в специальный альбом.

– Сэр.

Саймон оглянулся.

– Нейтан.

– Там было все… В том, что вы сказали.

– Спасибо.

– И все равно я не могу поверить, я не могу поверить в то, что это ее мы сейчас несли. У меня просто в голове это не укладывается.

– Нет.

– Нейтан, – мягко произнесла Эмма.

Нейтан вытер глаза.

– Да, я знаю. Дело в том, что мы женимся, босс. Мы собирались подождать, сделать все как положено, но… мы просто не можем. Не теперь. Мы идем в пункт регистрации в четверг утром, рано. Только мы, и один из моих братьев, и мама с папой Эммы. Просто…

– Не хотели бы вы быть одним их наших свидетелей? – закончила за него Эмма.

– С огромным удовольствием.

– Спасибо. Спасибо большое. Тогда встретимся в участке.

И они ушли, сев в машину к другим ребятам из отдела.

Но Саймон сказал водителю не ждать его. Когда ушли последние несколько человек и он услышал, как мальчики из хора вышли в боковую дверь, он развернулся и снова вошел в величественное здание. В воздухе еще витал дух прошедшей службы, звуки органа, голосов и молитв все еще слышались здесь. Было тепло. Чувствовался запах цветов и мокрых пальто. Несколько листов с текстами службы лежали на скамейках.

Он медленно прошелся вдоль стены и взглянул на место у подножия алтаря, где стоял гроб Фреи. Фрея. Он не смог ее себе представить и пока не мог понять, что он думает или чувствует. Это придет. Он был человеком, который позволял таким вещам приходить в свой черед.

Его мысли об Эйдане Шарпе были ничуть не более конкретными и, наверное, никогда не будут. Кэт сказала, что людей подобного рода может понять только бог. Саймон решил, что так оно, наверное, и есть.

Служка задувал свечи, а еще один собирал книжки с гимнами и складывал их в аккуратную стопку. Орган издал внезапный скрип и выдал одну басовую ноту. Саймон посмотрел наверх. Органист закрыл крышку и выключил свет над подставкой для нот.

Снаружи было тихо, и солнце уже почти закатилось за огромные западные ворота.

Саймон быстро зашагал по кварталу в сторону своего дома. Он не собирался возвращаться в участок. Пускай думают что хотят. До конца этого дня он не хотел никого видеть.

Оказавшись в своей квартире, он бросил куртку на диван, прошел на кухню и налил себе стакан виски с водой. Здесь было прохладно, прохладно и спокойно, тихо и мирно.

Часы собора пробили четыре.

Через минуту, увидев мигающую лампочку на автоответчике, он наклонился и включил запись. Раздался голос, звучавший одновременно тепло и деловито.

«Это Диана. Давно не общались. Скучаю по тебе. Перезвонишь?»

Это было единственное сообщение.

Саймон на секунду застыл, прежде чем нажать на кнопку и стереть его.

1

Перевод с английского Д. Е. Мина.

2

Перевод с английского Т. Е. Масленниковой.

3

Уолтер де ла Мэр (1873–1956). «Серебро». (Пер. с англ. Т. Масленниковой)

4

Boots («Бутс») – сеть розничных магазинов товаров для красоты и здоровья и аптек в Великобритании. (Здесь и далее прим. пер.)

5

Нью-эйдж (англ. New Age, «новая эра») – общее название различных мистических течений и движений, в основном оккультного и эзотерического характера.

6

«Пребудь со мной» (Abide with me) – церковный гимн, слова Генри Фрэнсиса Лайта (Henry F. Lyte, 1793–1847).

7

Хижина Ниссена – сборное полукруглое строение с каркасом из гофрированной стали. Подобные хижины использовались в период Первой и Второй мировой войны в качестве временных бараков для солдат, а иногда и в качестве складов боеприпасов, почтовых отделений и т. д.

8

Друзья Земли (англ. Friends of the Earth) – интернациональная сеть организаций по защите окружающей среды, действующая в 74 странах.

9

Coup de foudre (фр.) – буквально – «удар молнии», любовь с первого взгляда.

10

Иридодиагностика – метод в нетрадиционной медицине, в котором диагностика проводится через обследование радужной оболочки глаза.

11

Мейв Бинчи (Maeve Binchy, 1940–2012 гг.) – ирландская писательница, автор женских романов.

12

Dona nobis pacem (лат. «Дай нам мир») – строчка из евхаристической мессы.

13

Харли-стрит (англ. Harley Street) – улица в Лондоне, на которой в XIX веке обосновалось множество специалистов различных областей медицины. Ее название стало именем нарицательным.

14

«Синий Питер» (англ. Blue Peter) – британская телевизионная детская передача, выходящая с 1958 года по сей день.

15

«Рассвело утро» (англ. Morning has broken) – христианский гимн, написанный в 1931 году английской поэтессой Элеонорой Фарджон и перепетый рядом известных исполнителей.

16

Fegato alla veneziana (итал.) – печень по-венециански, региональное итальянское блюдо.

17

«Теско» (англ. Tesco) – международная корпорация, крупнейшая розничная сеть в Великобритании.

18

СИОЗС – селективные ингибиторы обратного захвата серотонина, фармакотерапевтическая группа антидепрессантов третьего поколения, сравнительно легко переносимая.

19

Двойное, как и тройное, отрицание запрещено правилами английского языка.

20

«Болтон Уондерерс» (англ. Bolton Wanderers) – английский профессиональный футбольный клуб.

21

«Господь надежды» (англ. Lord of all Hopefulness) – христианский гимн английского поэта Яна Струзера, 1931 год. Гимн исполняется во время литургии, а также в начале похоронной службы и является одним из самых популярных гимнов в Великобритании. (Пер. с англ. Т. Масленниковой)

22

Джон Баньян (1628–1688), гимн «Быть Пилигримом» (англ. To be a Piligrim). (Пер. с англ. Т. Масленниковой)

23

Джон Гринлиф Уиттьер (1807–1892), гимн «Отец Человечества» (англ. Dear Lord and Father of Mankind). (Пер. с англ. Т. Масленниковой)

Content

Сьюзен Хилл
Этюд на холме

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

Тридцать один

Тридцать два

Тридцать три

Тридцать четыре

Тридцать пять

Тридцать шесть

Тридцать семь

Тридцать восемь

Тридцать девять

Сорок

Сорок один

Сорок два

Сорок три

Сорок четыре

Сорок пять

Сорок шесть

Сорок семь

Сорок восемь

Сорок девять

Пятьдесят

Пятьдесят один

Пятьдесят два

Пятьдесят три

Пятьдесят четыре

1