Дневники обреченных

Алексей Шерстобитов

«МЫ СТРАШИМСЯ ЕЕ, КАК ЛЮТОГО ВРАГА,

МЫ ГОРЬКО ОПЛАКИВАЕМ ПОСЕЩАЕМЫХ ЕЮ,

А ПРОВОДИМ ЖИЗНЬ ТАК, КАК БЫ СМЕРТИ

ВОВСЕ НЕ БЫЛО, КАК БЫ МЫ БЫЛИ ВЕЧНЫ НА

ЗЕМЛЕ»

(СВЯТИТЕЛЬ ИГНАТИЙ БРЯНЧАНИНОВ)

КНИГА ПЕРВАЯ

«РЕАКТИВНЫЙ» АД

«ТЩЕТНО СИЯЕТ СОЛНЦЕ С ЧИСТОГО НЕБА ДЛЯ ОЧЕЙ,

ПОРАЖЕННЫХ СЛЕПОТОЮ, — И ВЕЧНОСТЬ, КАК БЫ НЕ

СУЩЕСТВУЕТ ДЛЯ СЕРДЦА, ОБЛАДАЕМОГО

ПРИСТРАСТИЕМ К ЗЕМЛЕ. ЕСЛИ МЫ НЕ СПОСОБНЫ

ЖЕЛАТЬ СМЕРТИ ПО ХЛАДНОСТИ НАШЕЙ К ХРИСТУ

И ПО ЛЮБВИ К ТЛЕНИЮ, ТО, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ,

БУДЕМ УПОТРЕБЛЯТЬ ВОСПОМИНАНИЕ О СМЕРТИ

КАК ГОРЬКОЕ ВРАЧЕСТВО ПРОТИВ НАШЕЙ ГРЕХОВНОСТИ»

(СВЯТИТЕЛЬ ИГНАТИЙ БРЯНЧАНИНОВ)

ПИСЬМА

«Что даровано Богом, тем грешно

не делиться с другими нуждающимся»

(Из тюремных дневников автора)

Часто вспоминая, кто я, задумываюсь, почему грешнику дано говорить о чистом и светлом? Казалось бы, что может знать об этом человек, извалявший свою душу в помоях, половину своего существования и не думавший о Боге совсем? Но кто же может знать о самой помойке больше других, как не постоянный ее обитатель, причем со взглядом изнутри! На ее фоне или выглядывая из нее, бросая свой взгляд на чистое небо, не он ли осознает глубже всех остальных разительную разницу между добром и злом? Ведь добро — это все, что помимо него! Как только он придет к такому выводу и умудриться принять его, тогда именно и начнется раскаяние. Дорастет он до покаяния или нет — это уже другое дело, но именно таким и дает Господь голос, вкладывая в их уста необходимое. Первенец подобных — святой апостол «языков» Павел, был слышнее и мудрее всех, остальные из убийц могут лишь вторить, немного освежая сказанное им в соответствии со временем.

Судьбы этих людей не назовешь счастливыми, «утро и день» их жизни всегда удовольствие и наслаждение, страсти и блуд, разврат души и жестокость в сердце, но вот «вечер» отличен прозрением, причем прозрением через боль, страдания, страх — муки эти открывают их душевные очи, часто притупляя зрение физическое, что бы видимое душой сравнивалось ни с окружающим, а самим собой, дабы осуждать ни других, но себя, иначе излечение не состоится.

Почему страшному грешнику говорить позволено? Потому, что он этим спасается! Почему же не всем грешащим, ведь нет других? Потому что упавший ниже всех, но силящийся подняться уже давно на пути к раскаянию, а случившееся с ним несчастье, ставшее призмой прозрением, только направляет его волю, а не толкает насильно, потому таких мало. Говорящий ищет и Господь обнаруживается для него, открываясь, как бы невзначай, всегда неожиданно, не в виде ответа мыслью на мучительный мыслительный процесс, будто под нажимом, но всегда вовремя и доказательно, нам остается только принять, осознать и главное — не забыть!

Пораженный чудом не физического явления, но духовного, долго не может прийти в себя человек от восторженной настороженности, но лишь пройдет она, как всегда бывает, так сразу находится в суете и озабоченности материального мира, чем заменить желание последовать Слову Откровения и отблагодарить Создателя, и храм души его остается, хоть и посещенным, но вновь опустевшим, а сердце не очищенным.

Каждое воспоминание, о когда-то произошедшем невероятно добром в нашей душе, не кажется, нам чьей-то попыткой нам помочь, так же как и любая пришедшая на ум злая мысль — попыткой нас погубить. А ведь и то, и другое — не плоды наших усилий, появляющиеся в виде помыслов, какие-то соблазняющие нашу плоть своим пагубным воздействием на часть мозга, отвечающую за удовольствие, так же, как какие-то молниеносно прожигающие спасительной мыслью, одним этим разрушая отчаяние и восстанавливая надежду.

Мы не одни, за нашу душу происходит постоянная борьба, в которой мы больше пассивные, постоянно уступающие, участники, нежели отчаянные рыцари. Именно последними нам дОлжно стать, если мы намерены стать причастными к бессмертью. Нам придется превозмогать усталость, бороться с искушениями, противостоять испытаниям, научиться терпению, от чего-то отказаться, но с чем-то смириться. Это не значит, что жизнь станет скучной, не удобной, без отдыха, удовольствий, в постоянных трудах, лишениях, унынии, напротив она наполнится, как пребывает в избытке приключений стезя воина, знающего свое дело и преданного своему командующему.

Такое не понравится тому, кто постарается не быть таким, но лишь казаться подобным. Все люди рождены для этого, но мало кто становится тем, кем обязан быть. Не став им, останешься в одиночестве своего эгоизма, не присоединишься к избранным, не будешь всегда сопровождаем непобедимым существом под благодатью и покровом Господа — многое званных, но мало избранных! Сегодня стать избранным по своему желанию без веры и преданности не возможно, но путь к этому предстает перед каждым — узкий, трудный, опасный. Встав на него, обязательно получишь дар, потеря которого гибель в вечности, которую ты выберешь сам!..

Не важно, что будут говорить о тебе, даже твои близкие; не страшно, если тебе не поверят люди; очень хорошо, когда ты встретишь противодействие даже там, где других ожидает помощь — Господь знает каждого, только Он всем нам Судья милосердный! Делай, что должен и будь, что будет!..

Есть орден преданных Божиих чад, имя ему Церковь Христова! Свои узнают тебя по делам твоим, от них будет помощь и поддержка, в них ты увидишь братьев и сестер, с ними познаешь цель своего бытия, но ближе всех и надежнее всех, полученный тобой при крещении Хранитель и Защитник, будь ведом его безошибочной дерзостью, опирайся, вставая о его руку, идя в бой, доверь ему свою спину, а уходя из этого мира, знай — он уже встречает тебя в том!..

* * *

Эх, какой же прекрасный день выдался неожиданным, вопреки предсказаниям метеорологической службы. Снег валил большими, легкими хлопьями, не сносимые ветром, они ложились ослепительно белым пуховым покрывалом под ноги, взмывая с земли, поднимаемые моими, специально топающими ногами, до уровня колена, вихрясь и крутясь в воздухе, какой-то своей частью, следуя за моими ногами.

Дышать свежо и немного колюче, что было приятно, и в купе со всем создавало, на фоне высоких елей и сосен, окружавших плац колонии строгого режима, впечатление вполне свободы. Я радовался жизни, появившейся семьи, любимой женщине, невероятному будущему, которого еще недавно и быть не могло!

В руках я держал небольшую увесистую бандероль, по объему равной пачке писчей бумаги, с обратным адресатом одной из епархий, что очень удивило, и отдельно одно письмо, с написанным на конверте адресом рукой моей Марины. Нетерпение овладело мной, но я не торопился — редкие в этих условиях положительные эмоции в таком количестве, хотелось не только накопить, но и сохранить, на как можно более долгое время…

Конечно, сначала, я прочитал письмо супруги. Кроме всегда эмоционального изложения своих чувств ко мне, тяжелого ожидания следующего свидания, размышлений о будущем, приятных признаний послание содержало длительный, на несколько листов, рассказ о произошедшей трагедии с человеком, о котором я что-то слышал из новостей. Об истории этой многие говорили, очень быстро настоящее обросло, как обычно случается добавлениями на вкус вещающей об этом индивидуальности, причем со ссылками на авторитетные источники, которые, надо заметить, так же не очень-то отличались правдолюбием, но больше останавливались на моментах скабрезных, глубоко личных, аморальных.

Речь шла о известном депутате, славившимся не только своими очень резкими нападками, далеко не всегда высказываемыми впопад и по делу, но и повсеместными попаданиями в разные скандальные истории то на экране телевизора, то обличающим целую когорту профессиональных деятелей, как-то врачей, педагогов, фермеров, даже одиноких матерей, прочих и так уже несчастных, урезанных в возможностях, заработанной плате, правах, но несмотря на это быстро растущего по карьерной лестницы, как часто у нас бывает, вопреки здравому смыслу.

Я не сразу понял, зачем мне это, и чем вызвана такая заинтересованность супруги, но окончание текста письма, следовавшее за длительным рассказом о некоем Буслаеве, направляло меня к Владыке, нашем духовном отце, взвалившем на себя это нелегкое бремя:

«Лелюшка, более подробно обо всех обстоятельствах я написала нашему Отченьке, предполагая, что всем этим будет заниматься именно он. Дело действительное запутанное, требующее небольшого «доследования», изучения, как раз того, что тебе нравится, хотя и не знаю, каким образом ты будешь это все делать. Но ты же талантышко, вот и Владыка сказал, что Лешка с этим со всем справится, тем более по его благословению и его молитовкам.

Я так поняла, что он перешлет (а решение он уже принял) все тебе. Там должно быть два дневника, так можно их назвать. Там же мои и моего шефа Лагидзе Захара Ильича, которого ты прекрасно помнишь, протоколы исследований, докладные записки, мнения на все, на что можно было их иметь, выводы по исследования, экспертизы и прочее. Не знаю, каким образом ты во всем этом разберешься, но, как сказал Отченька: «Это, будто для него все собрано». Не знаю, мое сокровеннышко, что с этим со всем можно сделать, но к большому сожалению контрольным медицинским исследованием это быть не может, поскольку исследуемый был только один, а значит, ни закономерностей, ничего другого быть не может, хотя для следующих возможных исследователей описание этого случая и может пригодиться.

Он не характерен для психиатрии вообще, только в одном своем секторе — приступе «реактивного психоза», все остальное за грани обычного человеческого понимания выходит.

Сам покойный Буслаев просил отправить все нашему Отченьке, поясняя тем, что Владыко знает, что делать дальше, там и действительно есть много духовного содержания (дневники), да и сама личность писавшего, или, к чему больше мы сходимся с З.И. — две личности…, только не смейся: души и Ангела, и поверить этому есть довольно веские причины. Это не патология, не заболевание — мы бы диагностировали…, ты прочти пожалуйста, в отчетах нет неправды, потому что это настоящие отчеты, зафиксированные официально…

Да, вот что: постарайся не афишировать, криминального в этом ничего нет, но если они попадут в руки журналистов или психопатов, то эти наверняка раздуют, какую-нибудь бучу и снова выльют кучу помоев на центр, З.И., да и вообще снова закритикуют психиатрию, а ей сейчас и так не сладко — опять все и всех везде сокращают, а выгнанные из закрытых интернатов больные на свободе очень опасны, а значит, снова врачи, а не чиновники будут виноваты, а законодатели снова натянут на себя маску спасающих Отчизну.

Думаю, что-то от себя лично допишет Владыка, ведь я даже не представляю, что можно со всем этим сделать…».

Письмо заканчивалось, как всегда, строками, вызывающими слезы радости. Немного подержав в руке стопочку прочитанных загадочных листков, отложил их в сторону, я занялся бандеролью.

Основной частью был дневник, состоявший из двух частей, почему-то озаглавленный «Дневники обреченных», что сразу поставило их, как минимум, в один ряд с моим дневником, написанным в определенный момент моей жизни, в ожидании пожизненного заключения, с уверенностью, что эта участь вряд ли минует меня. Как же я ошибался, сравнивая свое приземленное с тем, с чем сравнивать просто нельзя!

В приличной стопке, листов в двести — двести пятьдесят, оказались всевозможные отчеты, напечатанные и написанные вручную, к ним прилагался конверт с рисунками, биографией, выписками из личного дела, будто нацарапанные ногтем, каким-то корявым почерком, мне не известным, десятка полтора вырезок из газет, фотографиями, должно быть из личного альбома этого Буслаева, среди них фото какого-то, впечатляющего вида, совершенно седого старца, напоминающего снимок скульптуры Гомера с совершенно белыми широко открытыми глазами. Кстати, я долго не мог оторваться от этого лица, в нем было мало от земного человеческого, хотя передо мной было однозначно фотографическое изображение человека.

Перевернув фотографию обратной стороной, я прочитал невероятное: «Буслаев К. С. после сна, окончившегося потерей зрения» — интрига сразу захватила меня. Просмотрев в сразу все другие изображения этого персонажа, включая и распечатки статей, я сделал однозначный вывод: угадать в этом старце самого Буслаева просто невозможно! Мало того такая перемена в течении месяца — казалась просто фальсификацией, а речь шла, как я понял, о сне!

Не доверяя своим чувствам, я еще раз прочел письмо супруги, несколько статей, но так и не смог отделаться от мысли, что стал целью, какого-то розыгрыша самых близких мне людей.

Вспомнив о письме, которое должен был написать сам Владыка, я надорвал последний конверт из толстой бумаги, от куда вынул его фотографию в облачении с дарственной надписью и благословением, уже вставленную в тонкую, покрытую под серебро, рамочку, и сложенный вдвое листок довольно плотной бумаги с водяными знаками и титрами «его» епископства. Запах праздничного ладана с привкусом винограда «Изабеллы», приятно защекотал в носу. Улыбнувшись, понимая, что Владыка знал, какое произведет на меня все это впечатление, и складывая бандерольку, конечно, улыбался сам. Наложив на себя крестное знамение, я начал читать, почему-то выхватив строки с середины не такого, как ожидалось, длинного текста: «… очень рад я особенно твоему отношению с Отцом нашим Небесным, но то помни, что не один ты сейчас, но двое вас: муж, который первенствует, и жена, которая в подчинении твоем, как ты под Богом. В благополучном вашем супружестве нет сомнений, хотя оба вы сложны и пока малосмиренны — тем и спасетесь. Помни — Господь от своего не отказывается, а значит, делая Ему угодное, при Нем и остаешься, как бы это опасно не выглядело. Причащайся не чаще раза в два месяца, дабы не впасть в искушение, Марину держи в «жестких рукавицах», но прижимая к груди, как самый нежный и тонкостенный сосуд, ибо только так любовь сберечь можно.

Теперь по делу. Переданное дочкой * (духовной), я изучил прилежно, но другого не увидел, кроме, как благословить тебя на этот труд. Ни ты к Господу пришел, а Он тебя обнял, видимо и для этого тоже. В этом вижу часть искупления твоего, знаю, что возьмешься с готовностью и радостью, закончив с Божией помощью и во славу Его. Хорошо бы описать путь человека этого, весьма недостойного до покаяния, к самому раскаянию — это важно для каждого читающего. «Дневники» же…, даже не знаю…, чувствую в них присутствие Духа Святого, но заявить об этом не решаюсь, от сюда и понимание, что Церковь может и примет это во внимание…, присовокупит малой толикой к уже собранному бесценному богатству святыми Божиими угодниками, но использовать в комплексе, в месте с судьбой человека только через тебя вижу возможным.

Благословляю на труд сей, с молитвенным приветом, твой о. М.»…

Все в купе создало впечатление большой задуманной игры, я напрягся, тем более, что не чувствовал обычного задора перед предстоящей однозначно сложной работой, а здесь еще и сомнение одолело, от того, что и понятия пока не имел, о чем идет речь!

Отложив в сторону все прочитанное, я встал перед иконой, переданной с супругой Отченькой на прошлом свидании — Пресвятой Богородицы Казанской, прочитал молитовку, и, вернувшись на прежне место, поставив рядом две фотографии жены и Отченьки, по очереди всматривался в их взгляды.

Любовь ко мне, исходящая из их глаз, не могла меня оставить равнодушным, это понимание того, что я нужен этим людям, а они очень дороги мне, и так же любимы, зажгли огонь, быстро распространяющийся в сердце…: «не могут эти, так любящие, меня два человека ошибаться во мне. Конечно, они знают, что делают, их уверенность не может быть пустоместна, а значит, Господь управит!»…

Ко времени отхода ко сну, я уже изучил весь материал, исключая пока сами «Дневники обреченных», но уже понял, что обреченность их носит знак «плюс», а не как когда-то у меня «минус». Хотелось спать, но глаза сами коснулись первых их строк, будто бы диалога. До утра я так и не заснул, а закончив читать, сразу сел за работу…

Читатель не суди строго, ибо сложно писать о том, что происходило помимо тебя, вдалеке от тебя, и к тебе вовсе не имело отношения. Скажу сразу, что каким-то чудным образом, чувствовал я какую-то духовную помощь и наставление, наверное, потому, что все души в Господе едины, и все Ангелы — суть одно, а значит, писал я не один, но с душой и моим чудесным Хранителем.

ОБВИНЕНИЯ

«Опытом доказано, что за какие грехи…

осудим ближних, в те сами впадем»

(Святый преподобный Иоанн Лествичник)

Практически любой человек уверен, будто именно он себе хозяин, творец своей судьбы. Входя в какую-то новую ситуацию, мы «гребем» изо всех сил, лавируя, используя свой потенциал, между обстоятельствами, то и дело, неожиданно возникающими на пути, убежденные в полном контроле над происходящем. Но даже начиная разговор с любимой супругой, не согласной с нашей точкой зрения или провинившимся ребенком, не всегда понимаем, к чему он может привести и чем закончиться.

Но разве мы задумываемся о смысле совершающегося, когда выходит не по-нашему? Просто злимся, негодуем, гневимся до тех пор, пока не добиваемся своего, или похожего, убеждая себя, будто именно к этому и стремились.

Современный мир отношений между людьми настолько приблизился к грани очевидной полярности своего существования, что любое желание или мнение одного субъекта будет иметь обязательное противление со стороны второго только лишь потому, что не принадлежит его собственному.

Эгоизм, гордыня, тщеславие, человекоугодничество, страсти, жажда любым путем достигнуть вожделенного, при наименьших своих затратах, чужими усилиями, тяга к наслаждениям и удовольствиям при постоянно повышающихся стрессовых нагрузках, окружающем диссонансе с человеческой индивидуальностью, не соответствии настоящего положения дел выдаваемой Масс медиа информации, многое, многое, многое другое, при пустоте собственного внутреннего мира, требования полноты подобного у других, сталкиваясь с безусловными рефлексами, требующими от самца первенства, которое необходимо доказывать, что уродует и без того, находящуюся на грани срыва психику.

Все бы ничего, но чем разумнее и интеллектуальнее человеческое существо, тем лучше оно понимает — чем большими возможностями оно обладает, тем проще доказать необходимое, но настоящее ли?! Обоснованная и доказанная прежде часть индивидуальных характеристик «самца», видимое другими очевидным в нем, неожиданно осознается самим мужчиной ошибочным фактом, существующим в виде удачной подделки в самом себе, что впускает в его разум опасения раскрытие обмана, порождающие неуверенность и сомнения, и как теперь неотложное требование — необходимость нового самоутверждения.

Просто самоутверждаться на слабых — быстро надоедает, да и смотрится смешно, на сильных же — не всегда безопасно!

Что же проще всего в такой ситуации? Не родственники ли наши, самые близкие нам люди, часто кажутся нам врагами? Ведь именно их деяния, их несогласные мнения, подробности ссор, оскорблений, недовольства, обиды на них, и их на нас, копятся, будто отдельно и нарочно собираемые на их и наши головы уголья возмездия, на какой-то, одному Богу, известный час.

Обернись назад, уважаемый читатель, и ты вспомнишь, как не сдерживался в разговоре с родными, вспоминая им, часто больше надуманные вины, слыша в ответ упреки и в свою сторону, вспомни, как сметались из сердца, после таких разговоров добрые чувства, сменяемые стройными и доказательными обвинениями в чужой адрес, и никогда в свой! Не все подвержены подобному и слава Богу! Но сколько семей теряли платформу своего счастья, кажущегося единомыслия, а супруги любовь, такую несокрушимую и все побеждающую еще совсем недавно, что меняло в корне мнения мужа о жене, а женщины о мужчине…

Страшен мир атеизма — ибо он ничто иное, как обман, учебник подделок, лживых обоснований, и осуждение, осуждение, осуждение, не дающее ничего взамен! Что может вырасти на такой почве, кроме подобного ему же?

«Свято место пусто не бывает», там, где когда-то жило добро — суета, страхи, эгоизм, старательно выметя крохи остатков прежнего, впускают первого постучавшего, редко приходящего в одиночку. Нервные расстройства, стрессы, обиды, переживания о своей несостоятельности, не умение и не желание смиряться с индивидуальностью друг друга, принимать любимого любимым, а не обязанным прежде принять тебя любым, при видимом благополучии, стабильности, материальной обеспеченности, даже счастьи, часто вталкивают мужчину в тупик, от куда разумное сознание не находит выхода.

Забыть бы об этом, признав себя зависимым от Воли Божией, подчиниться, упав на колени с воплем: «Господи! Ничего без Тебя не могу!», но куда деть гордыню и тщеславие?! Как признать крах прежнего мировоззрения, ошибочность принципов и воззрений, неверность обвинений, мыслей, действий, как поступать, основываясь и опираясь на непривычном, как объяснить все это, при том, что все перемены не желательны, не кажутся рациональными, требуют напряжения не только мозга, но и сил, воли, всего существа?!

Стена такая может оказаться настолько крепкой и никогда не проницаемой, что происходящий сбой, вводит человека в «сумеречное сознание», наверное, не без причины и не без предпосылок, скорее всего, попущением Господа, когда другого не остается — сие тайна для всех и каждого, но более всего для самого пострадавшего, ибо остатки света в нем, пройдя через «сумрак», уже никогда не станут даже отражением прежнего, хотя бы бликом на тени содеянного. А ведь еще за день до трагедии любой из обреченных участников на несчастье под названием «реактивный психоз» утверждает, говоря о своей неуязвимости: «Такого не может быть, потому, что не может быть никогда!»…

* * *

Телевизионная студия переполненная шумом и гвалтом выкриков, попытками ведущего наладить конструктивный диалог между участниками «студийной истории» на съемках очередной популярной программы, вот-вот должна была взорваться сенсацией. Но как часто это бывает, всего лишь погрязла во взаимных обвинениях, смертельных обидах, открытом разочаровании от несбывшегося ожидаемого, неспособности адекватно принять неожиданные обстоятельства, в скрытом недовольстве собой, из-за не совсем верной собственной реакции на бурно и непредсказуемо развернувшуюся полемику.

«Буся», как его звали «за глаза», разошелся не на шутку, уже забыв суть обсуждаемой темы, перешел на личности, а будучи депутатом государственной думы, чувствуя свою силу и безнаказанность, рубил с плеча по всем доводам главного психиатра страны, пытавшегося, не просто доказать свою критическую точку зрения на проводимые министерством здравоохранения реформы в его детище — психиатрии, но обосновать необходимость, хоть какого-то разумного к этому подходу, что бы спасти от насильственно навязываемой «оптимизации» оставшееся.

Возглавляя головной центр психиатрии уже восемь лет, подведя под него действительно научно-исследовательскую базу, выведя на мировой уровень, хотя еще совсем недавно учреждение выполняло лечебно-карательно-экспертные задачи, причем, в большей степени на потребу тому, кто эту самые задачи и ставил.

Из присутствующих, в основном только врачи, поддерживали медицинского светоча; чиновники, депутаты, многие граждане из массовки, так же присоединившись к двум последним категориям, встав на сторону совсем потерявшего логику рассуждений законодателя и «слуги народного». Как же разны причины поддержки, вставших на строну депутата, и как мало в них было своего, правдивого, настоящего, на что с болью и отчаянием взирали медики, в очередной раз осознавая пропасть, разверзшуюся под подломившимися ногами российской медицины.

Только что прибывший с международной конференции светило российской психиатрии, где удивил иностранных коллег своим докладом о начавшихся изысканиях в области до селе не тронутой в России — «реактивного психоза», поскольку случаи этого страшного явления участились, попросил помощи, поддержки и информации, что было обещано и предоставлено, начал свою речь на передаче именно с этого, поскольку именно эта тема и была затронута.

В общем-то ничего не предвещало скандала. С самого начала ведущий заговорил об участившихся в последнее время преступлениях, делая упор на массовые беспричинные расстрелы на улицах и убийства дома своих родственников, что происходило без видимого мотива, всегда непредсказуемо и каждый раз ужасно. Здесь перечислялись майор Евсюков, открывший стрельбу в магазине; Сергей Егоров * (Застреливший девять человек летом 2017 года в поселке Редькино, Тверской области); Игорь Зенков * (Застреливший летом 2017 года, в Подмосковном поселке Кратове четырех человек, после чего его был ликвидирован спецназом); Сергей Помазун * («Белгородский стрелок», застреливший в 2013 году в Белгороде шестерых человек, среди которых был и ребенок); Дмитрий Виноградов в 2012 году, застрелил шестерых и одного ранил), акцентируя внимание именно на их действия, а не на причины, поскольку последние никто объяснить разумно так и не смог.

Именно на отсутствие понимания у медиков причин этого явления и обратил внимание главный психиатр, объясняя, что ни один ученый в мире за более чем сотню лет изучения его так и не смог приблизиться, хоть на сколько-нибудь к разгадке:

— Все мы можем сказать однозначно, что подвержены этому только мужчины, происходит это в состоянии «сумрачного сознания», то есть человек не отдает отчета в своих поступках… — Вот эти вот последние слова и стали камнем преткновения, натолкнувших присутствовавших «экспертов» и иже с ними на последовавшие за этим неприятия мнения ученых, как по этому, так и по другим поводам.

Один из действующих генералов МВД, чуть ли не вскричал:

— Вы что хотите сказать, что они не виновны в этих убийствах, что эти упыри обычные больные, требующие лечения, а не возмездия?!

— Я вам авторитетно заявляю, принятую точку зрения всем медицинским психиатрическим мировым! сообществом на эту проблему и это неопровержимо! — конечно, они не отвечали за свои действия, весь цивилизованный мир по-другому и подходить не может.

— Хм… Да что вы говорите! А почему же именно в вашем центре, ваши же подчиненные ставят им вменяемость?!.. — Таким образом включилась в обсуждение, присутствующий здесь федеральный судья, вынесший «пожизненный приговор» одному из выше перечисленных, между прочем, констатировав чистую правду.

Лагидзе, подняв брови, пожевал губы, еле заметно повел плечи вверх и разведя руками с выражением недоумения и некоторой растерянности, пробежавшими по его лицу, сказал невероятное:

— Лично я с этим не согласен! Впрочем, как и большинство моих российских коллег. Это нужно изучать, но у нас руки связаны глупостью, написанной в статье закона…

— То есть вы хотите сказать, что ваши же подчиненные, без учета вашего мнения, проводят ошибочную экспертизу, на основе которой преступников, убивших нескольких человек за раз! не лечить отправляют, как вам кажется необходимым, а на плаху?

— Видите ли…, есть наука, а есть закон, указания министерства, курирующих органов и так далее, которые считают, что если человек был в состоянии зарядить ружье, прицелиться и так далее, что в сущности действия «автоматические», не требующие на самом деле, умственной работы…, то по их мнению человек обязан отвечать за содеянное. А ведь давно доказано, что находясь в состоянии «сумеречного сознания», назовем его упрощенно «помешательством», больной в состоянии общаться с другими людьми, логично отвечать на вопросы, водить машину, да многое из того, что делал все свою жизнь, но при этом, совершенно не владея своим сознанием, будто отдав его, кому-то во временное пользование… — Здесь, уважаемый читатель, прошу тебя вспомнить свои эмоции на подобные заявления, когда на фоне страшной трагедии со многими смертями ученые или иные глубокомыслящие люди, привыкшие подходить к любой проблеме с точки зрения не осуждения или голословного обвинения, а изучения причинно-следственных связей, ища, прежде всего, мотивации, обстоятельства, анализируя, что, кстати, редко нравится политикам, исходящим из необходимости поддержки имиджа своего, своей политической партии, ее направления. Вспомни и постарайся следовать впредь не крикам, обвинениям и попыткам обсуждениям незнающими темы людьми, а доводам и разумным объяснениям именно тех профессионалов, которые хорошо разбираются в сути, не знают ее лишь поверхностно!

Лагидзе не успел закончить фразу, оборванную депутатом:

— Вот так вы и людей лечите! Вы хоть себя то слышите?! Сами даете заключение экспертизы, но сразу заявляете о своем с ней несогласии, а вину на все переводите на законодателей, исполнительную власть, судей, опять таки! Одни рассуждения! Эти уроды народу «понаваляли», а их в белоснежные накрахмаленные смирительные рубашечки и лечить?! Изучать?! Да что там изучать?! Вы сами-то, с таким вот, после его лечения на одной лестничной клетке жить станете?!.. — Подключились и остальные, вполне согласные с тем, что такой сосед им не нужен! Редактор подняла перед массовкой плакатик обозначающий необходимость бурного выражения поддержки, после чего сразу раздались вопли одобрения и рукоплескания.

Лагидзе постарался вставить хотя бы несколько слов о том, что изучение необходимо, поскольку выяснив причину такого явления, его можно предотвращать, но на словах:

— Вы сами подумайте, ведь сейчас этим несчастным доступно максимум стрелковое оружие, а если в их руки попадет нечто большее, а если «реактивный психоз» ввергнет в состояние «сумеречного сознания» одного из военных, скажем, летчика самолета штурмовика или бомбардировщика, вооруженного оружием, обладающим мощным поражающим действием, и накроет целый городок с населением в несколько тысяч жителей, да мало ли что… — Депутат сделал выражение лица, будто его тошнит, на что угодливый редактор поднял плакатик обозначающий необходимость показать массовке в зале осуждение и недовольство. Толпа затопала ногами, завыла, засмеялась, разумеется исключая себя из числа тех, кого может накрыть атака такого летчика.

Общему осуждению была подвергнута и сама тема, как совершенно понятная и верная в своей карательной основе — наказывать, не тратя средств на изучение, время на пустые занятия. В свою очередь, присутствующие силовики и представители власти, разных величин, набросились с обвинениями, в адрес психиатрии, как науки используемой, с одной стороны для попыток оправдать любых преступников за предлагаемые ими деньги, а с другой истязающей бедных настоящих больных, ставя над ними нечеловеческие опыты, что в сущности не многим отличалось от общепризнанного, навязанного журналистами и диссидентами, мнения, резко отличающегося от мнения всего цивилизованного мира.

Захар Ильич (Лагидзе) постарался апеллировать к разуму, рассудку, здоровому рационализму, здравому смыслу, в конце концов, ссылаясь на ученые степени, вселенский опыт, ученые труды, пропуская сквозь пальцы обвинения и обиды личные, лишь бы найти поддержку в необходимости изучать подобные явления, или хотя бы убедить не мешать в этом, если нет возможности или желания помочь, ставя себе задачей: сохранить редкие научные кадры, кропотливо подобранный коллектив научных отделов, своей работой уже обративших на себя внимание западных коллег, но никто не слушал! Точнее будет сказать — именно слушали, выискивая словосочетания и междометия, могущие подойти для очередного выпада, которые и случались совершенно невпопад.

Ужасным было не то, что это происходило, а то, что эти унижения и злопыхательства нравились подавляющему большинству участников и зрителей, злорадствующих, как им казалось, неудаче ученого, и радующихся якобы справедливости, но вот в чем она заключалась не мог констатировать не один из них!

Как говорил Сократ * (вольное изложение его мысли): что бы опровергнуть софиста * (Софистика — это философское течение, имеющее корни в древней Греции, осознанно использующее часто подмену понятий и ложность доводов, то есть софизмов), необходимо направить его рассуждения в его же сторону! К этому и попытался прибегнуть Захар Ильич. Не подумайте, что это выглядело, мол: «А вот если бы вас расстреляли или ваши родственники?» — совсем нет, хотя и коснулось личности:

— А если бы вы сами пострадали бы от «реактивного психоза»?! Вот представьте себе, вы совершенно здоровый психически человек, просыпаетесь и…, а на самом деле не просыпаетесь, а приходите в себя, стоя весь в крови, с карабином в руках, окруженный разбросанными отстрелянными гильзами, трупами ваших жены, детей, родственников и ничего исправить уже не можете… — Страшно представить подобное, а ведь и от меньшего сходят с ума, скажем, в случае произошедшего несчастья с любимым человеком, погибшим неожиданно, в молодом возрасте, оставившем вас, разбив вашу жизнь на «до» и «после», превратив ее в бездонный бассейн, наполненный ядом страданий, одиночества, безысходности, бесцельности и пустоты вашего существования.

— Да вы, уважаемый академик, совсем сбрендили что ли, если пытаетесь представить, кого-либо из присутствующих в такой вот ситуации?! Вот воистину говорят верно, произнося: когда Господь хочет наказать человека, Он сводит его с ума! Ищите среди больных и не пеняйте на здоровых вашими «если бы, да кабы»! … — Рев студии заглушил осуждением и протестом, теперь уже любую оглашенную Лагидзе мысль, подстегивал депутата и его поддерживающих персон. Русло темы, оставаясь прежним, после этого переполнялось уже не обсуждением самой себя, но тем, что мешало всегда обратить внимание на настоящие проблемы — авторитет одного человека поднимался за счет унижения другого.

Как же часто мы это видим, и как же легко этому потворствуем! Ужасен лик падших, видящих себя на фоне унижаемых в кажущемся превосходстве — самообман и пустая гордыня…

Постепенно накал страстей дошел до своего апогея, при котором регалии и звания забываются, а место дискуссий превращается в апокалипсический Армагеддон, с представлением каждой стороной именно себя в образе добра, а противоположной — исчадием ада.

Мы можем немного поприсутствовать в виде стороннего очевидца, ибо участвовать в подобном, значит, быть причастным к поддержке, какой-то из точек зрения, без понимания которой выбирать сторону просто глупо, хотя именно этим часто занимается большинство населения земного шара, умнО рассуждая о темах далеких и малоизвестных. Попробуем разобраться.

Изначально редакторами программы предполагалось, что оба: депутат, и чиновник будут придерживаться одной точки зрения, поэтому они оказались соседями на обширном диване, удобно расположившись по его концам с небольшим промежутком между, что позволяло иногда закидывать ногу на ногу то одному, то второму, но чем жестче становились реплики, тем собраннее были и позы. Мягкость седалища и глубина посадки несколько сглаживала разницу в габаритах, так и оставляя визуальное равенство при спокойных нотах.

Со всем поначалу, как мы помним, соглашавшийся Буслаев, неожиданно обнаружил в линии своего соглашательства некую не логичность, что отнес на счет Лагидзе, неожиданно обвинив его в некорректности по отношению примера приведенного им процентного соотношения не совсем здоровых, с точки зрения психиатрии, граждан Российской Федерации к здоровым. Академик попытался сослаться на статистику зарубежья, давая тем самым понять, что у нас весьма благоприятная обстановка по сравнению, скажем, с теми же США, что не нашло поддержки, зато встретило необоснованный отпор, сопровождающийся новыми обвинениями — таким был старт.

Директор центра корректно смирялся, выслушивая до конца, в уме опровергая каждый новый довод, готовя тем самым свою позицию, оглашение которой не произошло, поскольку депутат сорвался при первых же словах, давая понять, что говорить здесь возможно только поддерживая его личную точку зрения, в противном случае — молчать. На что Лагидзе поменял тактику, парируя краткими емкими фразами или вопросами, содержащими в себе уже ответы, понимание чего заводило законодателя в тупик, поскльку ответить не последовательно, значит, выглядеть смешно. Это звучало примерно так. Лагидзе:

— Но вы же только недавно заявляли, что министерство здравоохранения не испытывает никаких трудностей, финансирование в достатке… — Буслаев, не думая о втором шаге академика, и так по очереди:

— Да нам на все хватает!

— Но вы же, при этом, так же заявили, что министерству не хватает 365 миллиардов рублей на зарплату врачам!

— Мы решаем это просто: увольняем лишних и бездарей, а их зарплату делим между оставшимися…

— Но пустеют клиники! Не хватает специалистов! Сокращаются возможности!

— Именно поэтому мы сокращаем сначала заведения, а потом тех, кто считает себя специалистами.

— Но таким образом вы уменьшаете койко-места, которые были высчитаны еще при советском времени на гораздо меньшее население…, то есть сегодня количество горожан увеличивается, а места для них уменьшаются.

— Койко-место, это место на одного больного, а не на всех здоровых…

— В смысле?

— В смысле, что нам всего хватает — я вижу это по себе и своему окружению. Прекрасное обслуживание, прекрааасное.

— Но это в ЦКБ…, что естественно…

— Нет, мы в своей…, в обычной поликлинике от «думы»…

— Ааа…, понятно. Ответьте пожалуйста: нормально ли в случае нехватки денег отказываться от них?

— Я бы не стал!

— Я о государственном бюджете!

— А от него никто и не отказывается…, и у нас все рассчитано — нет ошибок…

— Ну вы же недавно заявили, что 12 миллиардов в министерстве здравоохранения лишни и вернули их в бюджет, и это при нехватки 365 миллиардов на зарплату! Как такое возможно?…

— Выыы… Я не знаю чего вы там… академик, но это же просто: мы сократили количество клиник, больниц, интернатов для душевно больных, уволили врачей, медсестер, другой персонал, кроме того, упразднили санитаров, тем самым заставив работать медицинских сестер…, вот и сэкономили…, вот от сюда и средства…

— А почему их не направить оставшимся врачам, как вы говорили, ведь на их зарплату не хватает?

— Так это другие врачи, у них свои клиники, и мы там не лечимся…

— Ну у вас то все в порядке…

— Да вы врачи вообще плохо относитесь к народу!

— Как это?

— Вы не верите в народную медицину! А нужно возвращаться к корням, необходимо сохранять культуру народной медицины: лопухи там…, подорожник…, одуванчики всякие — это же прекрасные средства! Зачем химия, когда есть естественное?!

— Вы совсем, что ли одичали, перестав думать! Какая логика в ваших заявлениях?

— В законах логика не нужна, нужно их знание!

— В законах важно их исполнение, иии…

— Вы в правительстве…, и его не поддерживаете?

— Я в министерстве и совершенно против всех этих ваших мер и методов, они разрушают и так «дышащую на ладан» систему здравоохранения! Вы закрыли и запретили большинство исследований, сократили половину прекрасного персонала, сделали все платным! Вы хоть понимаете, что необходимость психиатрии признана всем цивилизованным миром — это важный аспект здоровья граждан…

— У нас самая здоровая нация…

— Вообще-то у нас многонациональная страна…

— Но нация-то одна!

— Хм…, интересно какая же?

— Россияне!

— А грузины, армяне, чеченцы, другие это знают?

— А вот это вот уже разжигание межнациональной розни — статья уголовного кодекса!

— О как! Каким же образом?

— Уже зафиксированным… — На последние два слова, произнесенные Буслаевым, ведущий пытался вставить несколько своих, подбегая с микрофоном то к одному, то ко второму, слышались выкрики других участников, но прервала этот шум, заставив всех замолчать и внимать, реакция академика на предварявший ее вопрос депутата:

— Да вы лучше расскажите, как с вашей психиатрией справиться, она как паразит на теле здравоохранения, и толка нет и пользы мало?! Мы вам и так многое позволили в вашем центре!.. — Оканчивая фразу, говоривший вскочил, видимо, желая придать весомости своему выпаду, говоря эти слова сверху вниз. Странно было бы, чтобы отдавший всю свою жизнь психиатрии, ученый, этого не понял и не нашел что противопоставить — многого и не нужно было!

Лагидзе медленно встал навстречу, вытянувшись во весь свой, более чем, двухметровый рост и слегка наклонился к смотрящему на него снизу, растерявшемуся «Бусе», пробуравил его своими острыми глазами, переставшими быть добрыми на это время. Ничего не найдя лучше, вовпрошавший, потребовал ответа. Захар Ильич побагровел, сжал с треском хрустнувшие большущие кулаки, вытянул в струнку и без того тонкие губы и громогласным голосом с тоном, не терпящим несогласия, начал, с каждым словом повышая громкость и напор, в конце концов дойдя почти до крика:

— От паразита и слышу! Мне кажется, такие, как вы и психиатрию то не любите, но боитесь по одной только причине — вы первейший из моих клиентов!.. — Далее шел перечень подробностей предпринятого правительством для разрушения здравоохранения, психиатрии в частности, с приведением примеров последствий, сопровождающиеся уже и личными оскорблениями с диагностикой всех присущих каждому из чиновников министерства патологий и констатацией недопустимости больным такого порядка не просто быть чиновниками, но и на свободе находиться.

Выступление это, вряд ли представляющее что-то рациональное в подобных ситуациях, стало событием дня, но закончилось фразой озлобленного в конец парламентария, не желающего иметь вид проигравшего в полемике, но всегда остающегося сверху, защитника государственного строя:

— Мыыы…, господин Лагидзе, рассмотрим вашу точку зрения, уверен, что вы не можете больше возглавлять столь ответственное направление отечественной медицины!.. — Люди, каким-то образом облаченные волей и властью над другими, но по-настоящему не ощущающие себя в достаточной силе для этого, всегда, дабы придать себе вес, употребляют это «мы», тем самым констатируя нецелостность своей личности, а скорее всего, лишь часть чего-то общего, чему, по их глубокому убеждению противопоставить себя ни один человек не может или, как минимум, поостережется…

ДОМАШНИЙ ОЧАГ

— Маленькие «бусинки» мои, ну-ка катитесь к папе! Каждому по подарочку. Тебе, старший «буслайчик» машинку, которую ты хотел; и тебе малыш-крепыш вот эту безделушку…, ааа…, Нинок, а где самый маленькая моя конфеточка?… — Кирилл Самуилович Буслаев, тот самый, что развил на программе такое агрессивное наступение на Лагидзе, по его окончанию, вернулся домой. Как резко часто люди отличаются дома от себя самого на работе или где-либо еще! Мы многое напишем про эту семью, сейчас же скажем кратко: депутат очень любил свою супругу, неожиданно для нас, скромную женщину и был без ума от своих детей почти погодков, был нежен, учтив, заботлив настолько, что охранники переставали его понимать, видя такую перемену, происходящую в кругу семьи.

— Привет, Свет мой! маленькая наша спит, но тебя очень ждала… Что это?… — Обняв и поцеловав жену, Кирилл Самуилович застегнул не ее шее толстую золотую цепь с большим кулоном:

— Это тебе…, хе, хе, хе — золотой ошейничек… — А протягивая маленькую красную бархатную коробочку, добавил:

— А это нашей девочке…, такой же маленький…

— Ну зачем ты…, она еще маленькая, ей не нужно, а я…, и мне не нужно — и так уже полный сундук всего… Лучше пораньше приходи!

— Прихожу, прихожу, милая! А это пусть будет — тут месячный бюджет целого института!

— Какого института…, ты так загадочно порой говоришь?

— Да какая разница! Пусть будет центр психиатрии…, хе, хе, хе…

— Зачем нам, может быть нужнее…

— Да нууу… ерундой какой-то занимаются! Сократить их всех…

— Ты такой напряженный сегодня, что случилось?

— Да все нормально, простооо…, постоянно нужно держать себя в форме…, все успевать, а лучше предупреждать, что ни день, то так и норовят откусить себе кусок от твоего пирога. Постоянно нужно быть на чеку, в напряжении, постоянно доказывать, перебарывать, всегда быть в тонусе…

— О дааа! Ты такоооой! Всегда в тонусе… Я тебя хочу!.. — Последнее время Кирилла эта фраза, несмотря на его еще молодой возраст — чуть за сорок лет, мгновенно вталкивала в состояние уныния и чувство страха. Он никогда не был «ходаком» или сексуально озабоченным, конечно, женщины его интересовали, но последнее время в постели весь его потенциал начинал затухать еще до момента касания задницей простыни. Рождение третьего ребенка, как отмашка судьи флажком, дала команду его потенции на сначала удаления с поля, а затем и вовсе дисквалификацию из этого вида «спорта» — ленточку «перерезать» было больше нечем!

Обнаруженный простатит давно вылечили, но как сказал самый известный сексопатолог — причина такого явления, заключена в стрессовых нагрузках. Как назло Ниночка настолько возбуждалась его беспомощностью, что трудилась не покладая всех частей своего, уже начавшего полнеть тела, пока не добивалась, хоть чего-то, что с каждым разом становилось все сложнее. Ей до климакса еще было далеко, но оба не теряли надежд, хотя единственным условием доктора было отсутствие переживаний и повышение физических нагрузок.

Приняв это на свой счет, супруга приступила к тренировкам, муж попытался пару раз присоединиться, но лишь поругался с ней.

Надо отдать должное его усилиям — месяц кручения педалей на велотренажере дал некоторые результаты — усилившийся кровоток к области таза, положительно повлиял на состояние его потенции, конечно, не без медикаментозного вмешательства, благодаря чему оба воспрянули духом, что продолжалось до первого заседания государственной думы по серьезному вопросу, где Буслаев настолько перенервничал, что забыл поздравить супругу с юбилеем свадьбы.

Сегодня был день извинений, и он будет не полон, если у него не получится выполнить свой супружеский долг.

Прелюдия была неудачной, но он смог ее обосновать необходимостью смотреть отснятую передачу, чем они и занялись, включив огромный телевизор. Мама позвала старшеньких, сразу прибежавших и занявших самые теплые места в родительской постели. Отец, нервничая, прогуливался вдоль огромного ложа в шелковом халате, ожидая конца рекламы, пока не побежали первые кадры с его, не предвещавшим ничего критичного, выступлением.

С каждой минутой он хмурился чуть больше прежнего, Нина все меньше улыбалась, в конце программы младший из двух присутствующих детей, заплакав, уткнулся в живот матери.

— Кирюшенька…, милый мой…, как-то это…

— Да вижу, вижу…, переборщил я, кажется…

— Да ты же его растоптал в порошок…, хотя он в чем-то прав…, а он…, и видишь, вот тоже не сдержался… Как же это все ужасно! И это ведь нельзя оставить так…

— А я и не оставлю! На пенсию его, к ядренее фене!..

— Да я же об…, об этом «психозе»… Может быть…

— Ничего не может быть! Бюджет трескается, украли всё и все, а признаться не кому, не ради чего! Ну полное бессилие верхов, да и полное непонимание… Жили целый век без психиатрии и еще столько же легко проживем! Нам то что, бабки есть, все есть, что нам еще нужно, врачи, да все, что угодно — в твоем распоряжении вся Европа! На кой нам эта российская медицина?! Подрастут ребятки и в Англию — там учиться нужно, а здесь… «Шахта» и есть «шахта»! И слава Богу, что не мы шахтеры!.. — Нина боялась поднять голову, чтобы посмотреть на мужа. Он никогда не был с ней груб, но иногда переставал быть похожим на себя. Так было и сейчас.

Невольно приходящие мысли, заставляли ее задумываться: какой же он настоящий? Женское чутье безошибочно подсказывало, что не такой, каким бывает с ней и детьми. Какая ей в сущности разница, каким он в основном бывает, если с ними он хороший и любящий — этим и успокаивалась, пока не случался в очередной раз подобный же срыв, наслаивающий новые переживания на предыдущие, постепенно утяжеляя общую атмосферу, скрадывая красочность и насыщенность их отношений.

— Милый, ну ведь я же вижу, как ты переживаешь и за нас, ииии… за все… Может быть оставить все это — бросить?!

— Что ты, что ты! Я привык быть не просто «кем-то», а важной персоной с большой буквы…, я по-другому не смогу уже… Меня прямо судорогой сводит…, всего! Всего — от макушки до ануса, у меня мозг изнутри потеть начинает, когда я себя представляю без этих вот возможностей… Стать, как все это быдло постоянно хотящее жрать… Ты только подумай, как ужасно, когда тебе придется в очереди в поликлинику обычную стоять, когда любой полицейский тебя сможет вывернуть лишь из-за того, что просто ты ему не приглянулся, получать двадцать тысяч рубле в месяц — это же…, да лучше сдохнуть сразу! … — Нина, искренно испугавшись, обняла обеих мальчиков, глядевшими в сторону отца с испугом застывшими взглядами, поцеловала их, и взглянув него, будто бы из-за угла, из под свисавшей над глазами чёлки, почти шепотом произнесла:

— Ты говоришь о боязни, вдруг, стать «никем»? Милый, милый мой, но ведь раньше ты совсем ничего не боялся! Ты ведь такой же — я же вижу! Ты так сгоришь, съешь себя изнутри! Я боюсь тебя потерять!

— Да если что…, девочка моя, даже если со мной что-то случится, ты будешь иметь все, что захочешь…

— Мне не нужно все, мне достаточно тебя, я даже согласна переехать в нашу старую однокомнатную квартиру, кушать те же макароны с сосисками…, или без них… Мне страшно, когда ты такой…

— Ну что же делать…

— Я не понимаю, чего именно ты боишься, и тем более почему! Ты же не преступник, ты такой хороший, добрый, вон шутишь как…, «думским пацаном» себя называешь — это так мило…

— Не говори об этом! Я уже забыл, кто я был десять лет назад. Сегодня!.. Я только чувствую, кто я сегодня, и не знаю, кем проснусь завтра! Господи! Как же хорошо, что вы у меня есть!.. — Кирилл, успокоившись, смог, наконец улыбнуться краешком рта. Оба мальчугана на четвереньках сразу бросились к нему в объятья, в которых он не просто утонул, но отдался полностью, даже забыв о нахлынувших за этот день переживаний.

Через секунду к затеявшейся шутейной борьбе присоединилась и мама, возня, становясь все шумнее, а восклицания все веселее. Выдохнувшись глава семьи сдался на милость победителей, о чем возгласил, поднимая руки вверх, предлагая аннексии и контрибуции любых размеров — быстро сошлись на походе завтра в аквапарк.

Детки ушли в свои спальни, взрослая же опустела, разрядившийся тишиной воздух, превращаясь почти в вакуум, вытянувший из сердца Буслаева маленький кусочек оголенной совести. Мужчина зажмурился, сжал губы и с силой выдохнул.

— Кирюшик, что с тобой, ты как спрессованный бетон… Дорогой, ты должен знать — нам: мне и мальчикам, не важно, какой пост ты занимаешь. Мы, конечно, очень гордимся тобой, но ничего страшного, если ты покинешь все это и…, к примеру, мы уедем в деревню…

— Я знаю, знаю, девочка, что ты…, что тебе важен я, а ни то, чем я владею, что могу…, это бесценно! Но я сам не могу так же думать…, и это жжет изнутри! Ну почему вот у коллег ни так?! Вот как так может быть?! Вот смотрю на тебя и думаю: какие же другие бабы дуры, только тряпки, цацки, путешествия…, понты да понты, но ни мужей, ни жен их ничего не трогает!

— Ну ты же любишь меня, нас, у тебя совесть, нравственность, ты же добрый…

— Какой я к чертям собачим добрый?! Впрочем… нет… Я все правильно сделал, что этого грузина осадил! Нефиг ему так высоко сидеть — совсем оборзели! Дальше своего академического носа ничего не видят. Указывать он мне еще будет!.. — Тот самый совестливый порыв его доброго начала, начавший его было стыдить, появившимися сомнеиями только что втертый в глубь сознания, исчез, уступив место всплеску гнева:

— Вселенский опыт! Академики! Светила всего мира! Да с. ть мне на эту заграницу! Что они понимают в российских закоулках нравственности, морали, духовности?! Со своей толерантностью скоро своих граждан смешают с гов. м беженцев! У этих заокеанских уродов уже дети трансвеститами становятся, а однополые браки пропагандируются с первого класса! Что он, этот грузин в нашем менталитете понимает?! Да нам может нравится, когда о нас князья да цари ноги вытирают! Да пусть все эти душевно больные и маньяки сдохнут, я еще и помогу! У нас их в принципе нет больных — мы самая здоровая нация! Мы! Россияне!

— Кирюша, может быть водочки?

— А?!

— Может быть, ты что-нибудь хочешь, милый мой?

— Лучше коньячка…

Воистину бесценна для мужчины женщина, умеющая тушить любой пожар в голове или сердце возлюбленного, знающая, как создать уютность и комфорт домашнего очага, создать не только для себя и него атмосферу семейного счастья, но и убедить в этом общественность:

— Вот, любовь моя — как ты любишь, с лимончиком…

— Ааа…, какая же ты у меня умничка!

— «Буслайчик» мой, а ты смотрел журнальчик, который я тебе присылала днем…

— Это где мы с тобой названы самой любящей парой и самой счастливой семьей?

— Дааа… Мне кажется, нам будут завидовать…, ну тебе завидовать особенно нечего — я еще тот подарочек, а вот мне — непременно! Иии… ты не волнуйся только, я ведь знаю, как ты переживаешь из-за нашего секса, но нет и нет…, главное что ты рядышком… — Последнего муж уже не слышал. Нина осторожно подняла с одеяла маленький серебряный подносик с пустыми рюмочкой и блюдцем, поставила его на тумбочку и, выпрямившись, посмотрела на поджавшего, совсем по-детски, колени к груди и подложившего обе ладони под щеку, любимого ею человека: «Как он изменился за последние несколько лет. Тот мир поглощает его все больше и больше, подступаясь уже и к нашему дому. Господи! Не дай этому миру, этому злу подобраться к детским спальням, к нашей, не дай переступить порог! Господи! Пусть случится, что-нибудь, что бы все это прекратилось, может быть вернулось к прежнему — какие же эти были счастливые годы! Как же я за него переживаю и боюсь! Мне даже кажется, что он начал, как-то по-другому думать, мысли его теряют стройность, гнев, перебивающий логику, мгновенно овладевает им… И он боится! Он никогда ничего и никого не боялся! А сейчас…, я не понимаю, что он говорил, чего боится, каким не хочет стать, что значит «как это быдло»? Кто у них там в госдуме «быдло»…, кажется депутаты все такие приличные… Господи милостивый, помоги мне понять его и разобраться чем я могу ему помочь!.. Мне показалось…, в этой программе, будто я видела не своего мужа — вместо него был какой-то ужасный человек, я видела, дети тоже испугались, неужели он так изменился?! Что сделало его таким? Власть?! Деньги?! Господи мой, я же люблю прежнего…, как мне переложить все мои чувства на сегодняшнего? Когда он становится не собой, у меня вырастает «рог противоречия», я не могу согласиться с тем, что он говорит, но не могу и противоречить, я теряюсь, я боюсь, а он не понимает, хотя я и говорю об этом!

Та часть его сердца, раньше принадлежавшая мне, теперь будто начинает предпочитать что-то другое — это опасение во множественном числе, помноженные на страхи, подозрения, сомнения. Как мне вернуть его в прежнее состояние?! Господи лучше мне умереть, чем видеть его таким! Мне казалось, я сберегла уют и теплость семейного очага, но он почти в этом не нуждается, его гложут мысли, истекающие из того мира, где он теперь целиком и полностью обитает. Я хочу…, Господи, если он…, мой любимый, тот, что был прежде, сможет вернуться, я готова на все, что бы это произошло. Господи спаси нас!».

Несколько последних месяцев стали для жены депутата государственной думы, курирующего здравоохранении, тяжелыми именно из-за пришедшего понимания гибели чистоты и безусловности их прежних отношений. Конечно, он любил, точнее, настолько был в этом уверен, называя остатки чувства любовью, что не заметил, как стал другим человеком, а изменившись, не смог оставить прежними и чувства…

Кирилл Самуилович и сам чувствовал, что каждый новый день ознаменовывался обязательно, каким-нибудь, почти незаметным помыслом, возникавшим в его голове обычно не от куда. Он, словно следующей строчкой, в каком-то жутком произведении, дополнял вчера остановившуюся, далеко не самую лучшую, мысль, развивая её ровно настолько, насколько необходимо было для достижения нового испуга, касающегося его семьи, жены, детей, их судеб, предстоящего пути для каждого из тех, кого он любил, или думал, что любил.

К примеру, он вспомнил нечаянно выхваченный взгляд Нины, после резко сказанного им, о чем-то слове. Что-то в нем показалось не родным, но сразу забылось, поскольку чувственная нежность заместила холод испуга. Утреннее воспоминание об этом, потребовало предположений, оказавшихся верными — конечно, она испугалась не сути сказанного, а того, что сама мысль и поведение того дня были ему не присущи! Тогда Кирилл на этом и остановился, отдавая себе отчет о поднимающейся злобе из-за проявленного несогласия с его ходом рассуждений, но смог успокоиться, обвинив себя в излишней болтливости.

Прошел день, ночь и следующим утром явилось продолжение, будто оно только и ждало, когда он успокоится, что бы возмутить еще не проснувшийся до конца мозг. Помысел принес опровержение вчерашнего и развился в новую мысль, родившую следующее: «Она же заметила в тебе не твое! То есть жене не понравилось изменение в тебе. Но это же было не по отношению к ней!.. Вот именно, не по отношению к ней, а она так возбудилась и явно со знаком минус… Раньше я этого не замечал! А не изменилось ли, что-то в ней по отношению к тебе?!» — он испугался этого размышления, но не так, как испугался бы мысли об изгнании его из депутатского корпуса или возбуждения уголовного дела, а как-то по особенному, как бывает, когда человек еще не приобрел, но уже боится потерять то, чего так желает.

Неожиданное опасение подстегнул адреналиновый азарт, Кирилл Самуилович, вынул из кармана телефон, но передумав им воспользоваться, сунул обратно: «В конце концов это был всего лишь взгляд!».

Сегодняшний день, примерно в это же время и на том же месте, где обычно проезжал его лимузин, ознаменовался очередным продолжением этих размышлений, совершенно неожиданным, в том смысле, что думы об этом не вспоминались, но пробравшись сами собой, стали настойчивыми: «Нина относится к тебе не так, как раньше… И это, наверное, нормально, ведь со временем все меняется. Наверное, подумала, что ты можешь, подобный недавнему, гнев обратить и против нее… Е мое, а вдруг гнев этот был ею заслужен?! Ну в смысле, она что-то сделала, и если бы я это узнал, моя реакция была бы такой же! Хм…, а когда я разозлился, она подумала, что это узнал и испугалась, что я и заметил в ее взгляде! А что она сделала-то?!!! Что она могла сделать, узнав я о чем, так бы рассердился?!» — новая мысль, став продолжением, казалось бы, такого безобидного помысла, просто сбила его с панталыки. Внутри забурлила неконтролируемая сила беспокойства, натолкнувшая взгляд на маленький кафетерий, существующий уже на этом месте лет двадцать.

Метнув в ту сторону еще один взгляд и отдав себе отчет, что мысли эти который день подряд достают его именно на этом месте, потребовал водителя остановиться. Подбежавший охранник открыл дверь «Бентли», Буслаев, выскочив, направился прямиком внутрь, расталкивая посетителей. Только входя, он крикнул:

— Кто хозяин этого го… а? Быстро ко мне!.. — Из-за стойки вышел крепкий мужчина почтенного возраста, аккуратно одетый, представился, поинтересовавшись, что так забеспокоило гостя, предложил чашечку кофе в единственном маленьком уютном кабинете и тортик, из числа тех, что готовит его сестра в единичных экземплярах.

Не дослушав, депутат, гневно посмотрев на говорившего, при том не запомнив ни слова из сказанного, метнул обвинение:

— Чем вы кормите граждан?! После вашей стряпни людям кошмары снятся!.. — Продавец, официант, он же хозяин, поскольку в маленьком заведении было только двое работающих он и его сестра, сглотнул, поняв, кто именно перед ним, и совсем пришел в ужас, поскольку ни единой мысли в его голове не получилось сформироваться, из тех, что смогли бы объяснить такой невероятное обвинение.

— Простите, Бога ради, видимо вывеска через чур яркая, мы все исправим в лучшем виде!

— Вас проверяли?

— Обязательно, вы же и наградили недавно, как «идеальное» заведение… Уважаемый господин депутат, может быть…, Господи! я даже растерялся! Такая честь! Такая честь! Я сейчас принесу ковровую дорожку… Валюша, Валюшенька, у нас… у нас главный советник президента в гостях!.. — Конечно, это была явная лесть, которая только и оставалась в виде последнего рубежа спасения частного бизнеса, и который всегда срабатывал. Сработал и сейчас. Если бы внимательный человек, наблюдавший за жизнью Буслаева, стал анализировать это появление в кафетерии, то вполне смог бы сделать вывод о не таком уж и случайном посещении этого заведения, ведь уже вторую неделю советник самого депутата говорил о нем непрестанно, все больше делая упор на необыкновенную красоту и сексуальность женщины, работающей в этой забегаловке.

Буслаев действительно награждал и, конечно, заметил необыкновенную соблазнительность красотки, но в суете совершенно забыл об этом, но вот настойчивость его подчиненного, очень неординарного человека, с каждым напоминанием разжигала в нем какую-то необъяснимую тягу к этому месту. Вспомнив эти обстоятельства и, более всего, ту даму, Кирилл Самуилович успокоился:

— Нууу… — это вы преувеличили…, я, всего на всего, депутат, хотя и на короткой…, конечно, с Президентом…

— Да что вы мы каждое ваше вступление на видео записываем! А вчерашнее то и совсем…, вот до сих пор обсуждаем… Ой как же вы правы! Бездари, бездари эти психо… и психиии…, никакого толка от них, только казну разворовывают, честных людей во всяком разном обвинят, а «виновных»…, вот прямо, от души вчера вы сказали: за большие деньги объявляют невиновными!

— Дааа…, вчерааа… яяя…, это очень сложная ситуация! Будем снимать, будем снимать…, ему там не место — этому Лагидзе… А что это?… — Перед ним стояла высокая, приятная, лет тридцати пяти, женщина в короткой…, очень короткой, красной юбочке, и белой сорочке, державшая в руках подносик, прямо такой, как у него дома, с чашечкой ароматнейшего кофе и блюдцем с несколькими, дейсвительно, очень заманчивыми и красивыми микроскопическими тортиками, оформленными сродни произведениям искусства кулинарии.

— Или рюмочку домашней наливочки?… — Кирилл сглотнул, в нем проснулся тот, почти потерянный инстинкт — женщина, ставя на стол поднос, застыла немного в наклоне, ее нижние части крепких, имеющих аппетитную форму, ягодичных мышц, выглядывающих из под краешка юбочки отражался в зеркале, висевшем позади ее на стене. Неожиданно он почувствовал то, чего так хотелось видеть вчера его супруге. Толчок радостной догадки и обжигающая мысль о пришедшем выздоровлении заставила забыть обо всем. Буслаев махом сгреб пару тортиков, запил их наливочкой и закинулся вслед двумя глоточками кофе:

— Вот это да! Благодарю вас! Прекрасное заведение! Прекрасное! Нет претензий, нет, и быть не может! А вы, мадам, просто великолепны!

— С вашего позволения — это моя сестренка… — Кирилл бросил обжигающий взгляд на такую же, зажигательную, как молния искрящая в его глазах, брюнетку, и уже удаляясь быстрым шагом, бросил:

— Я этого не забуду!.. — Уже садясь в машину, он велел гнать во весь опор домой, набрал номер телефоны жены и предупредил, что «разорвет» на ней через пять все, что окажется на ее теле…

Обессиливший от перенапряжения хозяин кафетерия, рухнул на стул и из последних сил попросил постоянного клиента, тоже еще не пришедшего в себя, показать ему фотографию, сделанную тайком на камеру телефона. Тот с гордостью похвалился, и с готовностью перекинул на компьютер для распечатки. Через пол часа фотография хозяина заведения, весело и свободно в непринужденной дружественной обстановке общающегося с Буслаевым, как казалось рассматривающим ее посетителям, висела на самом видном месте, радуя глаз, уже отошедшего от стресса, мужчины…

Кирилл же влетел в спальную, набросился на ничего не понимающую, обескураженную жену, одетую в полупрозрачный пеньюар, разорвал его, отшвырнув возлюбленную на край кровати и почти изнасиловал к ее нежданной радости и неописуемому восторгу!

Через пол часа, тяжело переводя дух, Нина заигрывающее поинтересовалась:

— Что это было?!

— Это я… вернулся!

— А ты не мог бы так почаще возвращаться?… — Посещенный в скором времени семейный сексопатолог мало чего понял из произошедшего, но естественно признал заслуги своими, и только Кирилл Самуилович, постепенно начал осознавать причинно-следственную связь такой резкой перемены.

Конечно, он понял, что катализатором выступила та самая сестра хозяина кафетерия — катализатором недоступным, быть может, эта сама недоступность и сыграла главную роль! Теперь депутат был не в состоянии проехать мимо этой забегаловки без посещения, требуя появления красавицы, причем таким образом, что бы этого никто не видел. Его тянуло к ней безудержно, чего раньше никогда не замечалось — Буслаев был женат на своей супруге со студенческих лет, ни разу не изменил, и даже ни разу не увлекался, кем-то другим. Что было сейчас, оказалось недосягаемым для его понимания, но он и не старался, просто принимая факт того, что появление в одном с ним помещении этой полуобнаженной особы, настолько заводило, что хватало еще на несколько часов.

Дорога на работу теперь выглядела несколько странно — ежедневно он возвращался через полчаса, после того, как уезжал, сразу жестко имел свою супругу, после чего отправлялся на работу вновь!

Читатель, наверняка догадался, что предприимчивый хозяин кафетерия и обворожительная женщина, которую мы называем сестрой последнего, не могли не захотеть получить с этого дивиденды, причем каждый по своему, более смелой оказалась женщина, хотя такой же смелой, как и осторожной, причину чего мы раскроем чуть позже. Она подбиралась к нему очень маленькими шажками, то совсем нечувственным прикосновением к пальцу локотком, то оголенным бедрышком лацкана его пиджака, то локоном распущенных волос щеки. Поначалу он ничего не замечал, предвкушая скорый секс с Ниной, но однажды практически идеальная фигура, плавно удалявшаяся, покачивающимися из стороны в сторону, поочередно напрягающимися ягодичными мышцами зацепила и несколько переориентировало проснувшееся либидо.

Кирилл Самуилович не встал из-за стола сразу, как бывало по обыкновению, но застыл всем телом, лишь только поверхность стула была покинута его седалищем. Не в силах оторвать взгляд от представшего перед ним зрелища, пока не зная зачем, он опустился обратно, протянул руку к маленькому колокольчику, стоявшему на столе и всего лишь маленьким движением заставил, возжеланное им тело, вернуться обратно.

Дверь зарылась, томный взгляд вернувшейся, смешался с медовой улыбкой полный губ, так вовремя облизанных далеко высунутым языком. Именно сейчас оба осознали важность момента, но ни один из них не понял сути происходящего верно в смысле грозящих последствий.

Женщина, остановившись, приняла грациозную позу тянущегося после просыпания животного, все ее наполовину открытое тело выражало желание, опирающаяся о стол рука медленным движением сбросила на пол тряпичную салфетку, упавшую к его ногам. Она сделала шаг назад, почти уперевшись ягодицами в дверь и плавно нагнулась с прямыми ногами с кошачьим прогибом в спине, делая это одновременно с нагибающимся к салфетке «Бусей», который обомлел почти в беспамятстве.

Женщина совершенно очаровала его всем, что он в ней видел. Теперь он понял насколько его жена была скована и не сексуальна, настоящее отношение к ней затмило простое, но не преодолимое звериное желание самца оприходовать именно эту, новую, самку.

Запах испускаемый слегка надушенной кожи сестры хозяина, приятно обдал рецепторы носа отдаленно напоминающим, какой-то цитрусовый фрукт, что еще более подхлестнуло желание, депутат почувствовал горячий поцелуй с глубоко проникающим в полость своего рта языком, от чего ослаб и чуть было не упал вперед, но отлетел назад, усилием толкнувших его рук опытной искусительницы.

Она же подалась назад еще немного и так же прогибаясь, будто выставляя свою аппетитную точку на обозрение зеркалу, прикрепленному к двери, и коротким движение ударила ей по шпингалету, чудным образом закрыв вход наглухо, произведя этим настолько сильное впечатление, что Буслаев захотел остаться здесь навсегда.

У дамы были далеко идущие планы — глубоко и надолго продуманные, поэтому ее ладони скользнув между его колен с силой раздвинули их, поднялись выше, дернули за брючный ремень…

* * *

Нина почти счастливая, прихорашивалась у огромного трюмо. Неделю назад она немного расстроилась включив яркий свет и встав, как-то неудачно под его лучи, высветившие целлюлитную корочку на ее бочках. Охнув, хозяйка шикарной спальни, начала поворачиваться, отсчитывая квадратные сантиметры своего тела, захваченные этим безобразием: «Слава Богу, что он не видел! А может быть видел?! А может быть ничего страшного, у меня ведь такая замечательная фигура всегда была! Все его знакомые с ума сходят, столько комплементов всегда отпускают!».

* * *

Ремень был вырвал почти с корнем петелек брюк, в которые был вставлен, наступила очередь пуговиц, которые никто не собирался расстегивать. Кирилл Самуилович совершенно перестал соображать, улавливая только падавшие от куда-то константы: «Вот это кошка! Какое тело! А Нина?! Давно уже располнела, вся в „апельсиновой корке“ и все продолжает думать, будто до сих пор стройна!.. Это не женщина — хочу ее всегда с собой рядом! Куплю машину, в которой она будет повсюду ездить со мной!».

* * *

Через день после обнаружения «апельсиновой корки» супруга депутата, все таки, засомневалась и позвонила своему косметологу. Последняя приехав, быстро провела обследование. Будто до этого никогда не замечала ущербности тела, и констатировала несколько вариантов борьбы с новообнаруженным врагом. Спорт и диета, конечно, были отвергнуты, липосакции, чтобы убрать, ставшие быстро ненавистными, ушки на боках бедер, тоже испугала, вакуумный массаж отклонен в сторону, как болезненная процедура. Увещевания о том, что бороться нужно и с лишними жировыми отложениями и с целлюлитом комплексно, применяя большие усилиями не возымели должного воздействия, зато ожидаемое: «Милочка, ну ты сделай, что-нибудь…, нууу лекарства…, тааам…, какие-нибудь крема, может быть ванные с какой-нибуть жижой — я потерплю» — дали понять, что все должно исчезнуть само собой, при усилиях именно косметолога, а не самой по-прежнему прекрасной жены большого человека.

Взглянув на пластмассовое лицо подруги, Нина взмолилась:

— Ну ты такая умница, ты же все умеешь, ну сделай, что-нибудь!.. — Что оставалось, по-настоящему талантливому человеку, имевшему лишь один недостаток и то проявляющийся в отношении себя — отсутствие чувство меры:

— Нинок, ну ты с высшим образование, химик, между прочем…

— Ну вот именно, я же понимаю, что жир может «растопиться»…

— Да какой там «растопиться»…! В общем, я поняла, тебе главное, хоть что-то делать…, разного дерьма в косметологии полным-полно, но большая часть из этого просто выкачивание денег…

— Да в них нет проблем…

— Я знаю…

— Только спорт и диета, только труд даст результат. Ну могут, конечно, ускорить разные массажи…

— Нет! Это не для меня…

— Нинок, милая, ты же из всех моих клиенток самая разумная…, только тебя не зацепила эта эпидемия возомнивших о себе дамочек, будто они родились аристократками!.. — Взглянув на подругу, говорившая запнулась о умоляющий взгляд, не оставляющий и капельки надежды на вразумляемость:

— Хорошо, сделаем для тебя…

— А нельзя так, что бы сегодня сделать, а завтра уже все было…

— Не ну ты не чуди…, ну-ка встань… — Косметолог подвела Нину к зеркалу:

— Вот смотри, видишь — вот это…, вот «ушки»… Вот смотри, берем и тянем ягодицы вверх…

— Ой, ой! Уходят!

— Вот именно, мораль той басни — увеличь мышечный объем ягодиц, немного похудей, и резко изменится внешний вид твоей ненаглядной задницы!

— Ну вот, знаешь, Кирюша мне ничего не говорил…

— Ну ты же сама не слепая… Знаешь, мужик должен говорить! Вы же…, ближе вас друг к другу нет! Если смолчать, значит, соврать, если он скажет, что ты самая красивая, тоже соврет, а если ты будешь от него этого требовать, тооо…

— То что?

— Что, что! Может быть, конечно, ему и так нравится, нооо…, он и сказать не может, чтобы тебя не обидеть, не расстроить…, а может быть и разговора неудобного избежать хочет, понимая, что просто разговором не кончится…, и обманывать у него нет желания, ведь не указав на появившейся недостаточек, восторгаясь твоей задницей, он понимает, что тем самым рано или поздно выдаст себя, когда ты сама заметишь недостаток… В общем все это очень тонкий момент!

— Но он же не говорит, значит…, это значит…

— Да ничего это не значит!.. Сексом занимаетесь?

— Оооо… это у нас последнее время…, прямо ух!

— Ну и занимайся.

— А «ушки»?

— А «ушки» теперь будут бесконечно расти…

— Не хочу! Что же делать…

— Как же с вами трудно!..

— Я на все согласна, лишь бы похудеть.

— Да просто похудением целлюлит не уберешь, к тому же начнешь худеть, что повлечет еще более явное проявление этой «корки»…, так что работать и работать!

— Я знаю, ты что-нибудь придумаешь…, ну пожалуйста…

В конечном итоге было решено попробовать сильно действующие средства, далеко не полезные организму, но способные решать поставленные задачи:

— Нинок, несколько лет назад было одно средство…, в смысле применялось…, но сейчас оно признанно…, короче наркотическим…

— И?! Действует?

— Еще как…, но…, в общем, я тебя предупредила…

— И что это?

— Амфитамин…

— Что-то слышала…

— Еще лет семь — восемь назад врачи прописывали, но сейчас…

— Наплевать, давай…

— Хорошо, я тебе дам производную, но только будь осторожной, и главное! Пей, как можно больше воды!

— Сколько?

— Три, четыре литра в день чистой, помимо другой жидкости…

Подруга, уходя, качала головой, в глубине сердца удивляясь, как деньги сами текут к ней в руки: «Я, конечно, сама так себе, все больше снаружи себя прихорашиваю, но это же кем нужно быть, что бы не понимать — сколько не вкладывай в поверхность кожи, при нездоровом организме, кишкоблудстве, курении, пьянках, отсутствии режима дня, здорового образа жизни и так далее, все без толку. Будет натянутая пластмассовая рожа и кожа. Господи! Какая же я дура! Ну почему я со своим лицом такое сделала…, и ведь понимаю, а сдержаться уже не могу! А Нинка…, надеюсь не привыкнет, нужно вовремя кончить — все эти чудеса до хорошего не доводят…, но она ж…, а все равно…, таким образом, она лет через десять станет совсем уродиной…»…

* * *

Кирилл, полулежал на стуле, такого он не испытывал никогда! Красотка уже исчезла, слизывая, что-то с губ. Она так странно торопилась, сжимая в руке, нечто похожее на платочек…, а ее последний взгляд с торжествующей улыбкой, вместо того, что бы, как это случается, заинтриговать, напротив, охладил его пыл.

Необходимо заметить, что сейчас он испытывал появившееся непредсказуемое чувство почти отвращения ко всему произошедшему. Отдав себе отчет, что так может выглядеть насилие соблазнением над честным, женатым человеком, Буслаев произнес чуть слышно: «Слава Богу, что это не жена — влюбившись, я почти сразу разлюбил. А! Соблазн велик! А человек слаб!».

Он встал и, почувствовав слабость, пошатнулся — только сейчас он осознал, что опоздал к жене, и больше всего огорчился, от того, что вряд ли сможет с ней повеселиться в постели. Приведя себя в порядок, депутат, вышел из кафетерия, даже не попрощавшись, с хитро улыбающимся хозяином, по обыкновению протягивающим ему маленькую коробочку с тортиками для жены.

Такое невнимание не расстроило мужчину, вслед уходящему, он состроил безобразную гримасу, только что язык не высунул. Помахав рукой, он обернулся, тут же наткнулся на сестру, стоявшую с широко расставленными ногами, победоносно уперев руки в бока, зло ухмыляясь:

— Попался депутатик!

— Неужели получилось? Неужели ты смогла сделать фотоснимок?!

— Какой снимок… Я придумала, кое что получше!.. — Удивленное выражение лица брата, уверенного в гениальности своего плана, сменилось растерянностью:

— Тебе что сказали сделать…, ты хоть понимаешь, что ты… — ты упустила такую возможность?!!! Идиотка!

— «Идиотка», между прочем, не сглотнула депутатское семя…, а благополучно сохранила…, и отправила в свое лоно. Вот увидишь, скоро я буду мамой маленького «Буслайчика»…

— Нельзя менять самой правила игры! Маленький «Буслайчик»… — вот этого то я и боюсь… Он нас убьет! Ну почему так?!

— А ты думал, что он бы нас по головке погладил, если бы мы пошли на такую банальность?

— Ну да…, что-то я не подумал…, ну все равно. Ладно, посмотрим, что будет завтра и потом… — Эх, если бы люди знали, своих близких так же хорошо, как скажем сигареты, которые предпочитают курить, они могли бы многого избежать. Но основное несчастье любого представителя человечества не в этом, а в том, что мы совершенно не знаем себя самих!..

УЩЕРБНОСТЬ ЧУВСТВА РОЖДАЕТ ПОДОЗРЕНИЕ

«Будучи страстными, мы не должны

веровать своему сердцу, ибо кривое

правИло и прямое кривит»

(Святитель Григорий Богослов)

Дважды Буслаев менял направление движения, не в состоянии остановиться на верном. На заседание в госдуме он успевал с запасом, не достаточным для поездки домой к жене, что заставляло задуматься, каким образом прямо сейчас объяснить ей свое отсутствие. «Наверняка» — думал он: «Нина уже звонила и секретарю, и советнику, с которым мы неразлучны, но ни один, ни второй знать не знают, где я был в это время! Неее, надо самому ехать, иначе не избежать обиды, позвонить то можно было, что-нибудь придумав! И зачем я это сегодня сделал!!!».

Через десять минут машина въезжала во двор особняка. Через минуту Кирилл, пролетев мимо кухни, не заметив там супругу, кормившую сыновей, поднялся на второй этаж и вбежал в спальню, показавшуюся какой-то холодной и брошенной. Чувство вины и отвращения к самому себе давлело все сильнее, опасение возможного подозрения утяжелило состояние, возведя в квадрат ударившим в висок помыслом: «Неужели ушла?! Кто донес?!». Шум веселых криков снизу, издаваемых двумя малышами, пытающимися побыстрее преодолеть два пролета лестницы, что бы обнять отца, вернул из преисподней на землю грешную.

— Папа, папа!

— Карапузики мои, я что-то даже испугался! Ну конечно…, где же вам еще быть… А мама?… — Нина входила, широко улыбаясь, свершено по обыденному глядя на него, обнимая сопутствующими ей уютностью и спокойствием, от чего стало совсем стыдно, кровь вновь бросилась к вискам, а мысли сами пали на «колени»: «Как я мог все это предать! Прости милая моя! Никогда! Больше никогда ни на кого не посмотрю, и сделаю все, что ты была счастлива!». Он опустил детишек на пол, подошел к ней, обнял и застыв, произнес несколько фраз, которые говорил давно, еще будучи женихом:

— Только ты мне нужна, а мир пусть валится, куда хочет, хочу, что бы ты принадлежала только мне, а я тебе…

— Господи…, милый мой, что случилось?

— А что?…

— Ты так не говорил мне с тех самых времен, как мы с тобой женились… Как же я по тебе скучала, как мне нужна была вот эта вот теплота и как же я перепугалась, что ты, вот такой вот, совсем пропал… Я так переживаю от одной только мысли, что ты можешь стать роботом, бесчувственным чиновником, делающим все автоматически…

— Вот именно автоматически!

— Что милый?… — Это слово резануло слух, и прежде всего, тем, что точно указала на происходившее еще час назад в кафетерии:

— Не обращай внимание…, ты просто очень точно подчеркнула и мои опасения…

— В отношении меня?… Извини ради Бога! Я может быть…, я так стараюсь, я так хочу, что бы приходя домой, ты чувствовал себя, как раньше со мной…, извини, если я стала делать это каким-то ни таким образом…, не знаю как это, я стараюсь изо всех сил…

— Нет, нет — я о себе, а ты у меня умничка, ты клад, ты все мое богатство… — Она так растеплилась, от его слов, которых не слышала уже несколько лет, что позволила предложить то, что не стоило произносить вслух:

— Кирюшенька, родной мой, давай бросим все это, у нас все есть с таким избытком, что… — Голос мужа приобрел металлический оттенок, створки откровенности захлопнулись, горячий пар любимности, заместился дымом раздраженности, а тема любви и семейности, закрывшись в мгновение, улетучилась не оставив о себе и следа:

— Ниночек…, ладно…, я и так задержался…, а что же я заезжал то? Ах да! Нууу, в общем сейчас никак не вышло с…, ну понимаешь…, может быть вечерком… — Он холодно улыбнулся, чмокнул в щечку ее, в лобики детей, развернулся и направился быстрым шагом к лестнице…

* * *

Уже садясь в машину, Кирилл Самуилович задержался, взглянул на окно спальни и вздрогнул — из него смотрели три, очень неприятного цвета, черепа: два маленьких и один, принадлежавший, когда-то взрослому человеку. Было достаточно далеко, что бы можно рассмотреть пустоту глазниц, но их чернота испугала его настолько, что он вскрикнул. Помотав головой, взглянул еще раз и успокоился, увидев машущих руками жену и мальчиков…

День пролетел незаметно, ничего не происходило, а уже возвращаясь домой, он осознал, что так было почти ежедневно. На самом деле событий было много, еще больше встреч, но все ложились совершенно плоско в ячейки памяти, почти не оставляя ярких воспоминаний, а подавляющая часть и вообще ничего.

Так прошел месяц, другой, происшествие в кафетерии почти забылось, однажды проезжая мимо него, он поинтересовался у секретаря, кстати, самого настоящего генерала КГБ в свое время, теперь постоянно его сопровождавшего:

— Петрович, не знаешь, что это за забегаловка?

— Да так себе тошниловка…, тортики неплохие…, впрочем, там…, я тебе говорил уже — шикарная телочка работает…, мы ее хозяину с пол года назад грамоту вручали… А так, здесь довольно известного вора в законе в девяностые завалили…

— Тошниловка… Может быть ее заменить чем-нибудь?

— Да вроде бы не мешает, можем и проверить еще раз?

— Давай… — Мысли уже заняли мозг о другом, готовилось несколько крупных проектов, по сокращению медицинского персонала и закрытию больниц, впервые ему стало жаль людей, которым придется вываливаться буквально на улицу, к тому же он и сам перестал понимать рациональность требуемых сокращений. Министр здравоохранения, чуть ли не каждый день выходила на него с бредовыми предложениями, он уже подумывал предложить президенту поменять ее, но передумал, вспомнив, чья она протеже.

«В конце концов, какое мне дело до всего этого? Мне доверили дело государственной важности…, а так…, катись оно все пропадом! Нинок ведь права…, может быть, бросить все это… угу, и чем заняться? Нинок — Нинульчик, что-то совсем она изменилась за последние пару месяцев, как-то посерела, что ли, высохла, покрылась какой-то коркой, глаза впали, правда блестят, как у девочки, какая-то дерганная стала… Странно, но такой вид придает ей какую-то особенную сексуальность, хотя не про меня сказ! Опять все плохо!.. Все таки эта барышня из кафетерия действовала на меня… Действовала, пока считалась недоступной… Шлюха какая-то! А вот девочку мою нужно отправить на обследование…».

Ворота открылись, первое, во что вперился взгляд — карета скорой помощи! Кирилл влетел в дом, сопровождаемый что-то кричащими охранниками, рассыпавшимися по всей постройке веером. Оббежав весь особняк он нашел ее в окружении врачей в цокольном этаже, около парилки.

— Что с ней?

— А вы кто?

— Муж, твою мать! Что?!

— Простите, не узнал! Долго жить…

— Что?!

— Слава Богу ничего, но еще немного и был бы инсульт…

— Почему?

— Нууу…, «препараты», если их так можно назвать, которые на принимает, нуждаются в большом количестве воды, а она почему-то решила, что наоборот… Так бывает — предписывают врачи одно, а пациенты наслушаются, от кого нипопадя и по своему делают, а потом «доской нарываются»…

— Какие, доктор препараты и что значит «можно назвать» — она ж здорова?

— А никто и не спорит… Худеет она у вас… Ваы наверное стройненьких любите…

— Жену я свою люблю! И что дальше… а что за таблетки?

— Нууу, еще недавно можно было новым средством…, правда его запретили…, но некоторые…

— Название…

— Это наркосодержащий препарат…

— Что?! Да ты в своем уме? У меня дома?!

— Это амфитамины — очень действенны для похудания, но с сумашедшей побочкой, о чем обычно предупреждают, нооо…

— Бред какой-то!.. И что делать?…

— Сейчас в ЦКБ, пару неделек восстановления, потом хорошо бы к морю и солнышку…, диетку бы ей и хоть какую-то физическую нагрузку… потом конечно…

— А зачем ей худеть то понадобилось? Я жеее…

— Ну знаете, бывает так…, типааа, у мужчины пропадает желание, женщина видит причину в себе, смотрит и выискивает, что не так, и пытается вернуть былую красоту… В сущности подход верный, но не всегда здоровый и правильный путь при этом выбирается…

— Выходит я виноват?…

— Ну тут уж нужно вам к психиатру обратиться…

— Опять психиатры! Да что ж все…

— Извините, я врач — мое дело направить, а не убеждать… лучше, конечно, психоаналитик…. Ведь бывает причина на поверхности, но вывести на нее может только третий… вот здесь…

— Вы еще скажите, что лучше Лагидзе не найти!

— Ну почему Лагидзе, он ведь психотерапевт…, хотя почему бы и нет, я бы именно так и поступил…

Через несколько часов, совершенно осунувшийся Буслаев в сопровождении изможденной ораны, вернулся домой. Почти отчаяние охватило, ощущавшего себя вдовцом депутата. Его уверили, что все обошлось и вряд ли повториться, во что он поверил, но был озабочен другим: «Зачем она это делала? Я всему виной! Конечно, что она могла подумать, когда у мужа отсутствует почти полностью потенция?! Ну а я что могу? Палку привязать покрепче! Неужели опять к этой девке нужно ехать?! Нет! Ни за что! Да и не действует она уже после всего тогда случившегося… Что же тогда, чем себя подстегнуть? Ладно, сейчас сначала пусть Нинок в себя придет».

Дом действительно опустел. Дети ходили чуть слышно, мелькая еле заметно, словно в особняке поселились приведения, за ними, неотступно следовали нянечка и воспитательница. Подходя же к нему, мальчики, прильнув к его груди, застывали, чуть не плача, женщины превращаясь в барельефы стен, словно кариатиды, воздух зависал в неподвижности, биения сердец, неожиданно становящиеся слышимыми, сливались в какофонию отчаяния.

Кирилл снова начинал бояться и эта боязнь была уже сильнее той, что исходила из предположений потери места, положения, власти, доходов. Он пугался, уже ничем не в состоянии себя убедить в том, что такого не может быть, потому, что не может быть никогда.

Испуг этот вырывался из тех мест его души, куда он давно уже не заходил, даже не заглядывал. Его волновали эти всплески, как-то интуитивно заставляя избегать их причин, и все из-за того, что принимая их близко к сердцу, он начинал чувствовать свою совесть, давно и жестко высказывающую недовольства по всем аспектам его деятельности. Так жить было не возможно! Либо все бросать, либо становиться циничным, равнодушным, глухим и слепым к нуждам населения целой страны. Он не умел полностью ни того, ни другого, сдерживающим фактором, точнее удерживающим его в, хоть какой-то целостности, была Нина. Всю действительную для него важность ее существования, он заметил только сейчас, и именно в эту минуту осознал необходимость делать выбор, но не мог, а потому «отпустил коней», мчавшихся судьбоносным галопом по стезе его жизни, надеясь, что возвращение супруги восстановит прежнее течение существования…

Буслаев встал из-за стола, за которым просидел больше часа, глядя в одну точку, ей оказалась их свадебная фотография, к ней он и направился, пересекая кухню. Взяв в руки фотографическое изображение запечатленного момента их с супругой молодости, он нечаянно заметил спокойную уверенность поз, какую-то странную, для такого дня, самодостаточность, глаза не светились искрящимся восторгом от происходящего, поражала ненаигранность простых улыбок, говоривших, что так будет всегда. Наверное, так же он улыбался и сейчас, когда был вместе с Ниной один на один.

Впервые в его разум закралось, какое-то самокритичное подозрение, пока не ясно очерченное в своей ядовитости, но сразу начавшее разрушать уверенность в спокойствии и надежности их отношений. Почему люди слабовольно впускают в себя эту змею, не убивая ее в самом начале, а приютив, начинают сразу вскармливать, холить, ухаживать и, о ужас! прислушиваться? Почему перестают замечать, принимая за добрый знак ее шипение, то хорошее и, еще недавно, родное, приятное, дорогое, почему очевидные моменты, всегда вызывавшие умиления, вдруг начинают раздражать беспричинно? Да все потому, что дарованная нам Богом свобода личности, воспринимается нами безответственно, мы не привыкли отвечать за каждый свой шаг, но оступившись, виним в этом кого угодно, только не себя.

Кирилл не стал искать причину у себя, но перешел к попытке угадать рассуждения жены. Ужасно видеть, наблюдая со стороны, отчаянное беспокойство человека, при полном отсутствие каких-либо разумных причин. Подпавшие под действия не обоснованных подозрений, как и сомнений, которые, как неразлучные друзья, ходят вместе, даже не задумываются о пустоте и бессмысленности своих размышлений, как о мусоре, зато четко видят подобное у других. А между тем причина ни в чем ином, как в ущербности личности не умеющей сохранить, охватившие ее чувства, чем очень быстро пользуется враг рода человеческого, имеющего одно только желание — разрушить все дары Божии, замещая их своими подделками.

По сути, любой дар нейтрален. Куда направит его человек, к чему применит, для чего приспособит — как использует, так и ответит пред Своим Создателем за данное ему взаймы. Страсть — грех в конечной степени, любовь — дар в степени бесконечности, но и он легко превращается любым из нас в кучу пепла, ибо один не ценит, второй не хранит, но оба пользуются, не считая нужным оберегать. Свое сберечь не можем, но хвалимся о чужом сохраненном, будто бы с нашей помощью оставшемся целым…

Кирилл Самуилович разошелся не на шутку, горели не только уши, лицо, но и все нутро его: «Так невесты не выглядят в самый главный свой день! Что-то не так, что-то не так… А сейчас…, зачем ей худеть?! Что за бред? Чего ей не хватает? У меня ничего не спросила, ничего не сказала…, какие-то тайны…, от меня, от ее мужа тайны!» — Булаева несло безостановочно, ни одного слова в противовес обвинениям не посетило за этот час его голову. Он настолько увлекся, что начал видеть в ней настоящего врага, начал сожалеть не только об отношениях, но и о прожитых годах, забыв сколько они принесли счастья, приятных минут, отбросив в сторону даже вывод, всего-то получасовой давности, о ее «действительной важности» для себя, а переключившись на свою половую слабость, вспомнил о кафетерии и сестре хозяина этой забегаловке.

Вот так в одно мгновение, всего-то, одно маленькое необъяснимое и безосновательное сомнение способно перевернуть весь устоявшийся перечень ценностей с ног на голову. Сказать, что в этом виноват только он, мы не сможем, поскольку мало кто задумывается о возможных последствиях своих поступков: недомолвки, какие-то мелкие моменты, которые мы оставляем без ответа от лени своей или минутного равнодушия, уступки своему эгоизму, каким-то требованиям гордыни, следованиям неверным предрассудками, бывших ошибочными еще в поступках родителей, все это кажется не важным, не заметным, но оказывается настолько действенным и убийственным в своем скрытом влиянии, что мы не в состоянии ни осознать, ни противостоять, но только обвинить кого угодно, злясь, гневаясь, обижаясь, пытаясь на этом фоне пересмотреть общее прошлое, ища причины там, а ни в себе.

А между тем, не мы ни она не изменились, и как люди, и как супруги мы остались прежними, только больше раскрывшись в своей откровенной настоящности и спрятанной в глубине прежней невостребовательности личных характеристик, которые рано или поздно вынимаем, удивляя порой не только близких, но и самих себя…

Кирилл взял в руки телефон, в нерешительности погладил подушечкой большого пальца блестящий кран, очень желая услышать именно сейчас, что-нибудь опровергающее его доводы, начавшие казаться, чем-то надуманным с одной стороны, но вполне заслуженными супругой, с другой. Самому думать не хотелось, да и понимание своей несдержанной несправедливости, а значит и неизбежности опровергать и обвинять самого себя, совершенно не радовала.

Требуя от стекла аппарата, закрывавшего сложные электронные микросхемы, предпринять, хоть, что-то вместо себя, он злился, не в состоянии принять своё собственное бессилие, и обрадовался неподдельно, неожиданно появившейся фотографии своего помощника с надписью «вызывает абонент»:

— «Петрович», ты не представляешь, как я рад тебя слышать!

— Хм… Ну так-то приятно… А что случилось, что-то?

— Почему «случилось»?

— Нууу обычно в это время ты, отвечая на звонок, не бываешь довольным…

— А! Не бери в голову… Просто жена…

— Все хорошо с Ниной?

— С ней то да… Да все нормально…

— Я собственно…, провели проверочку той забегаловки, ну все там плохо, так-то ее закрывать нужно…

— Дааа, вроде бы аккуратненькая…

— Дело не в чистоте и продукта, дело в незаконной деятельности, они там такого наворотили с документами, да и хозяин там, мягко говоря, не чист на руку…, кстати, скажи пожалуйста, ты какое-нибудь отношение к этой парочке…

— Какой?

— Ну…, точнее к сестре хозяина…, имеешь?

— Я?!

— Видишь ли…, он, то есть она…, оба они ссылаются нааа…, пардон, родство с тобой, фото там висит на стене гостей, изображающее тебя, так сказать, в «близкой и непринужденной»…, тебе вообще это все нужно?

— Какое фото? Какое родство? Ты что сбрендил что ли?…

— Я то нет…, а вот парочка, по всей видимости, какие-то виды на тебя имеет… — Кирилл Самуилович вспомнил тот день, когда его, как мальчишку разоружили и потом почти изнасиловали, хотя мало бы кто из его соратников и коллег не уступил бы подобному соблазну. Внутри, где-то между подреберьями, в районе «солнечного сплетения» «разорвалась» бомба, ударная волна от которой выкрапила мурашки по всей коже, подняло волосы, а потом залило холодным потом с головы до ног, таким он и продолжил:

— «Петрович», ты сейчас о чем, что-то я не понял — какое родство?

— Кирилл Самуилович, дорогой, я сам не очень понял, мне доложили и я решил поехать, разобраться сам…

— Иии…

— И снова ничего не понял, кроме того, что эти двое в себе очень уверены… Хабалка эта сказала, что будет говорить только с тобой…

— Со мной?!.. — Вот тут все худшие предположения, подозрения, сомнения всей его жизни в отношении его жены превратились в невидимую песчинку по сравнению с выросшими моментально опасениями и в отношении этой дамы, и в связи с депутатством, работой, проектами, где он участвовал, да со всем, что могло прийти в голову испытывающему неожиданный шок, человеку:

— А что может эту и…, связывать со мной?

— Вот и я задал себе этот вопрос… Ты случайно не того?

— Чего? Того?…

— Ну…, не прешь ее…

— Куда я «пру»?

— Да не куда, ааа… ну она тебе нееее…, ну не по телефону… короче, Самуилыч, я сейчас буду, что-нибудь придумаем, жди…

* * *

Предоставим Кирилла Самуиловича на пятнадцать минут самому себе, в ожидание прибытия подчиненного, которого он считал очень преданным, уважающего все его начинания, но более приземленного и воспринимающего, окружающего его мир таким, как он есть, а не с ремарочками, ставимыми многими, ради удобства и самообмана. Заметим, что первое впечатление Буслаева при знакомстве с ним, было несколько напряженным в виду появившегося сразу, но быстро пропавшего ощущения, будто таким не поруководишь и не прощупаешь…

Обратим свои взоры на большую светлую палату с расставленной вдоль стен медицинской аппаратурой, участливой и заботливой медицинской сестрой, приятной и обходительной женщиной, пришедшим врачом, проверить состояние давно знакомой нам пациентки — Нины Буслаевой, к которой обращались здесь ни как иначе, как Нина Яковлевна, и попробуем разобраться, хотя бы поверхностно с происходящим в ее голове, чуть было не пострадавшей из-за неправильного отношения к процессу похудания.

Довольно долго она лежала на больших и мягких подушках, уткнувшись взглядом в потолок, с совершенным отсутствием, каких-либо рациональных мыслей. Все ее сознание пронзала только одна фраза, повторяемая ею с завидной периодичностью каждые пять минут:

— Что же теперь будет?!.. — Вошедший врач, принял это на свой счет, пожевал мясистые губы, и постарался утешить разумными доводами, даже не предполагая, что суть произносимого касалась не ее здоровья, а отношений с мужем:

— Дааа, собственно говоря, уважаемая Нина Яковлевна, ничего особенного то вас и не ждет, причин для беспокойств нет и быть не может. Все, что могло присвистеть, пролетело мимо. Все опасное мы купировали еще в зачатке. Так что скоро будете наслаждаться прежней жизнью светской львицы… — Наконец её взгляд поплыл очень медленно в сторону говорившего, что не могло не порадовать наблюдавшую за больной «сиделку»:

— «Светские львицы», как говорит мой муж — знатные пососухи… — Неожиданный переход вбил ком в горло доктора и он закашлялся. Не обращая внимание на это, Нина продолжила совершенно отстраненным голосом:

— А я просто жена, которая счастлива со своим мужем, «свет этот высший» с его украшенными золотом и брильянтами помоями, меня совсем не интересует, я даже боюсь там появляться…, но он, муж мой, совсем этого не может понять…

— Обязательно понимает, принять ему, наверное, это сложно, ведь он обязан там не просто появляться, но жить…

— Он так и говорит… Вот я глупость совершила — хотела похудеть, что бы, как раньше стать… Мы ведь бабы с годами меняемся, причем далеко не в лучшую сторону, а думаем, что остаемся прежними, при том, что хотим для мужа быть лучшими, самыми красивыми, да только ничего для этого не делаем, как оказывается!

— Ну как же…, вот вы же потому здесь и оказались…

— Это вам мужикам иногда кажется…, все мы такое для себя делаем, а говорим, что для вас. Меры не знаем, то нравящееся нам, то нравящееся вам делаем, а надо посерединке, и начинать с… Ой, дурра я никчемная! Начинать нужно со здорового образа жизни! Думаем, что кожицу накрасили, глазки подвели, щечки нарумянили, мордашку накололи и красота на нас снизошла, а на деле то, как был человек не здоровым, уже ушатанным излишками, не бережливым к себе отношением…, так и остался. Волосы оживляем, кожу молодим, ногти наращиваем, а нужно себя и тело свое тренировать и в тонус приводить! Вот смотрю на своих подруг, я ведь спортом занималась в юности…, они поддерживают себя до сих пор, так и не постарели! Детей у них больше, чем у меня, а денег почти и нет. Стройные подтянутые, кожа нежная, чистая, волосик к волосику, глазки блестят, потому что мужики их хотят всегда и везде, двигаются они свободно и быстро, здоровьем пышут, жизнерадостные, потому что нет болезней, лишнего веса, лени, уныния, и ни тебе уколов в морду, ни подтяжек, по легкому обходятся: так кремчики, иногда массажики, банька… ну кто мне мешал?! Денег море, время есть…, мы ведь с мужем со студенческих времен и все душа в душу… И что на меня нашло… Наелась дряни, нет что бы услышать свою подругу…, мне неразумной косметолог, известнейший и авторитетнейший сказала, да что сказала умоляла идти в зал и немного за диеткой посмотреть… Так нет, ничего делать ни хочу! Детей няньки воспитывают, дом уборщица убирает, жопу мою водитель возит, готовлю я раз в пол года, вообще, чем я занята то?! Чем занята Нинка? Там немного поделаю что-то, там перехвачу, тут поваляюсь, где-то поболтаю, всю жизнь профукаю так…, а он меня все любит, только не… ну это уже…

— Ну не убивайесь так-то, таким образом многие жены существуют, и к ним еще несколько любовниц у мужа, живут и не тужат…

— Любовниц… Думаете у него… Точно! Вот дура! Конечно!.. — Вот так человек не слыша голоса разума, сразу хватается за то, что может сделать его эгоизму, гордыне, тщеславию больно, хотя и разглядит подделки, если подумает — бред да и только!.. — Взгляд женщины снова нашел заинтересовавшую его точку на потолке, застыв на месте, потеряв для обозрения оставшийся, помимо этого направления, мир.

Некоторое время доктор пытался привлечь внимание, но осознав безуспешность попыток, ретировался до следующего обхода…

Оба супруга, поддавшись небольшим своим слабостям, ранее не становившихся причинами каких-то катаклизмов, почти одновременно «сошли с рельс» привычного бытия. В сущности, во всем виноватые сами, они все более углублялись в дебри запутанности своих размышлений, не находя выхода.

* * *

Как часто случается, что мнения других людей, может быть, и не влияет открыто на ход мысли, но скрытое влияние имеют однозначно. Пока мы наблюдаем за появлением в доме Буслаевых помощника главы семьи, к жене пожаловала подруга, известный в мире красоты косметолог, разговор с которой, читатель помнит на предыдущих страницах.

Оба мужчины расположились на кухне, за большим круглым обеденным столом, окруженным массивными резными стульями. Кухарка подала по чашечке крепкого кофе и выпечку. Несколько минут все, что мог бы слышать сторонний наблюдатель — это стук ложечек о стенки чашечек. Напиток уже был выпит, а ложечка Кирилла Самуиловича продолжала издавать звенящие звуки. Дума, занявшая полностью его мозг, остановившись, где-то на середине пути, не желала продолжать путь, вызывая тем самым жуткую апатию ко всему нависшему над ним, в том числе к супруге.

«Петрович» видя образовавшуюся «пробку» попробовал инициировать движение:

— Самуилыч, ну тут тебе самому нужно решать, я так и не понял причины такой борзости этой парочки. Не хочешь говорить, просто скажи свое видение дальнейших наших действий, ты же понимаешь, что я только жду отмашки. Если ты не имеешь к ним отношение, завтра их там не будет…, да если и имеешь, но не хочешь иметь ничего общего…

— Ууу-фууу… дааа, мы не родственники и вообще никто… глуши их по полной! Дамочка…, дамочкааа… этааа, приносила кофе и тортики, которые я потом Нине привозил…, вкусные были…

— Ты…, вот что, если у тебя с ней, с этой девкой, что-то было…, тыыы подумай…, может быть она беременна или там еще что, такие твари всеми частями тела цепляются, лишь бы поиметь что-нибудь. Вспомни Клинтона…, та шлюха сделать нормально не смогла то, за что взялась, зато растрезвонила на весь мир — нашла, чем хвалиться! Но у нас то, вряд ли что из этого выйдет, нервы, если только потреплет, да с женой на день-два поссорит…

— Ты что! Нину нельзя вмешивать! Ни в коем случае… Ну ладно…, развела она меня, под стол залезла и в штаны голову свою запустила, я просто опешил, правда не сопротивлялся…, честно говоря, возбуждала она меня, но не больше, у меня и мыслей не было, простоя после этого летел, как угорелый домой, и здесь с женой все получалось, без проблем… — не стоИт, понимаешь, не стоИт у меня последнее время!

— О как! Ну бывает! Вот ты тоже! Что тебе шлюх, что ли не хватает…, а хотя ты не из тех, что по бабам шляются… И чего?

— Так и ничего, после этого, как отшибло — возбуждать перестала эта официантка, и все остальное тоже…, полный швах…

— А залететь она от тебя не могла?

— Кто? А…, через рот то? Как ты это себе представляешь?

— Ну вот, скажем, Вера Засуличь — террористка такая была, вот смогла с платочка собрать и себе куда-то запихнуть… — так вот и избежала казни, через беременность…

— Хочешь сказать…

— Да ничего я не хочу сказать, но думать об этом придется… Ладно, если ты не против, я этим займусь…, не переживай, я аккуратно… А с Ниной то что — все обошлось, или…

* * *

Нинок сидела на краю постели, появление подруги несколько «разморозило» ее застывшее сознание. Косметолог в миг разбила все ее подозрения в отношении наличия любовницы. Она знала такой тип мужиков, предпочитавших прожить всю жизнь с одной. Случившийся с Кириллом форс-мажор она во внимание не брала, потому как обычно редкие срывы в их жизни проходили бесследно для их жен, да и быстро забывались ими самими.

Да и потом, ее не очень интересовал муж, переживая за подругу, женщина понимала, что осознанное ею собственное несовершенство, которое должно с годами только ухудшаться, зацепило жену депутата, и не отпустит уже никогда. Временным выходом, конечно, может быть, что угодно, лишь бы делалось бы, но это не панацея. Единственно правильным подходом врач считала работу над собой: тренинг, верный взгляд на питание, здоровый образ жизни, постоянный режим, и лишь потом все остальное.

Депрессия не позволяла Нине и думать о подобном, сил не было, а все же имеющиеся редкие сомнения в семейном благополучии добивали ее совсем. Косметолог посоветовала обратиться к психоаналитику, та отмахнулась, не веря в подобные чудеса, и в таком состоянии, вернулась через несколько дней домой.

Когда голову занимают сомнения и подозрения, притом, что каждый имеет, что-то чего не может открыть своему супругу, более всего страдают чувства или то, что от них осталось. Взаимопонимание редеет, опасение скандала или даже ссоры, заставляет сдерживаться поначалу, но потом прорвавшиеся чувства напролом движутся к самым больным темам и взаимным обвинениям.

Если ситуация с Кириллом вполне понятна, то читатель может задать вполне законный вопрос: а чего же так боялась жена? Простое объяснение для одного, может быть совершенно не понятно для другого. Она панически боялась услышать, что перестала возбуждать своего супруга, с содроганием думала она о возможных словах, касающихся ее «ушек» целлюлитной корки, она ожидала этого, понимая, что причина поглощения такого количества специальных препаратов, заинтересует его. Ответа не было, любой возможный был тесно связан с вышеприведенными опасениями, и конечно, сама возможность такого вопроса: «Нравится она ему такой или нет?» — просто сводила ее с ума.

Нина уже представляла ни раз, как он смущенно говорит ей, о ее недостатках, потом разнерничавшись, выговаривает замечание по ее образу жизни, отношению к своему здоровью, к нему, в конце концов, что закончится поставленным перед ней выбором: либо она приводит себя в порядок, либо он заводит себе любовницу.

От куда у разумной, порядочной, любящей женщины были такие мысли при отсутствии причин для подобных подозрений, объяснить вряд ли получится, объяснение же всего происходящего, как всегда в сомнениях и подозрениях, лишить основания которых или, хотя бы доказать себе их отсутствие — задача крайне сложная и даже не выполнимая для большинства из населяющих земной шар.

КОМПЛЕКСНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

— Марина Никитична, а зачем нам эти маньяки, они же уже проходили экспертизу, что нового можно добавить к ней?

— Наташ, мы ж уже на ты…

— Ну да…, просто видела что вас, тьфу ты!.. тебя сам шеф привез — ну так привычка из прежних времен, когда была необходимость соблюдать некоторые правила…

— Ай, все, надеюсь, в прошлом этих времен, мы же современными быстро становимся… А этих…, так мы ж их и будем исследовать.

— Так…, они же все признаны вменяемыми, а мы же «реактивный психоз»…

— Вот именно…, признаны, а не должны бы!

— Но мы же ничего в этом направлении не знаем, как и весь остальной мир, впрочем…

— Знаешь, Наташ, я тебе честно скажу: не жду я ничего от этого, пока во всяком случае! Тут нужно все начинать прямо с момента их ареста, ну вот прямо сразу, кровь брать, анализировать их состояние, аппаратуру подсоединять, а мы в лучшем случае их получаем через неделю, когда у них одна мысль о немедленной своей смерти!

— Я тоже не жду, особенно, после изученного…, наверное, ты в академии эту тему по учебнику академика Морозова проходила, который ни ученым, ни тем более психиатром никогда и не был — жуть просто!

— Вот именно… Я, честно говоря, многое прочитала из написанного зарубежными коллегами, стыдно было за отечественную психиатрию в этом направлении, ведь у нас столько ученых, гениев буквально, такие работы!

— Ннн-да, если бы еще не мешал никто, не сокращал, зарплату не срезал — копейки уже остались!

— Хе-х… Слышала министр недавно объявила, что положение в российской медицине прекрасное!

— А-га… И зарплата у врача средняя сто десять тысяч в месяц! Совсем нет совести у человека!

— Господь каждому Судия! О! Захар Ильич, кажется…, пойдем — зовет…

В команде были собраны несколько врачей разных специальностей, причем имевших не по одной, а по нескольку. К примеру Шерстобитова, с которой разговаривала Наташа, была судмедэкспертом, психиатром, наркологом; Наталья сама тоже начинала с судмедэкспертизы, сейчас же занималась психотерапией, среди остальных в перечне их специализации имелись так же: гомеопат, психолог — профайлер * (специалист по составлению подробных и точных психологических портретов человека), невропатолог, терапевт.

Все дружной кучкой уселись за столом в кабинете Лагидзе. Отделился только психолог-профайлер, делая вид более важной персоны, хотя и врачом то по образованию не был * (Психология не является медицинской специальностью, психологи в отличии от психиатров, не оканчивают медицинских ВУЗов). Захар Ильич кратенько объяснил задачи вообще и на сегодняшний день в частности, попросив каждого обратить особое внимание на поведение своего подопечного во время происходящей суеты, предполагаемой после особенного знаку — три стука о любую поверхность. Предполагалось проводить исследование одновременно с четырьмя привезенными заключенными, разумеется, без насилия, но с должным пиететом к каждому.

Личное присутствие главного психиатра страны было необходимо, прежде всего, ему самому, что, кроме того придавала вес и серьезность самому исследованию.

Далее директор центра исследований попросил на бумаге изложить каждого свои мысли и предложения, исходя их индивидуального видения процесса, вопросы, которые хотелось бы задать каждому исследователю испытуемым, другие пожелания, что он изучит сразу по их написанию.

Через десять минут доктора, передав исписанные листы бумаги, отправившись в специализированную аудиторию, куда уже были сопровождены привезенные.

В достаточно просторном помещении располагались в круг несколько массивных столов, таким образом, что испытуемые находились внутри него, спинами друг к другу, а испытатели, сидя напротив, могли видеть и коллег, и всех заключенных разом, что позволяло, не меняя своего положения медикам обмениваться впечатлениями, указывать знаками и взглядами на, скажем, необходимость, что-то предпринять или предупредить, а вторым, находясь в визуальном разъединении с друг другом, не иметь возможности контролировать или подсматривать за происходящим.

Заключенным были слышны только слова, вопросы-ответы, на что отводились маленькие временные промежутки. Не понимающим суть исследований, действия врачей казались спонтанными, к тому же некоторые вкрапления в виде вопросов о состоянии здоровья, причин волнения, состояния психики, некоторые другие, специально задаваемые не вовремя и с неподходящими интонациями, могли сбивать с мысли, не позволяя концентрироваться.

Такой метод был выбран в связи с необходимостью, к примеру, создавать действиями трех испытуемых и трех работающих с ними врачей, шумовые помехи, действующие раздражительно на одного исследуемого, с которым проводилось специальное тестирование, требующее не возможности собранности и необдуманности ответов, то есть интуитивных реакций.

Не маловажным стало новшество, придуманное одним из врачей центра — стулья, на которых сидели испытуемые, крепились наглухо в круглой платформе, с возможностью её поворота на оси, что позволяло нажатием одной кнопки перемещать подопечных по окружности для смены врачей, что было неожиданной сменой обстановки. Так приноровиться к манере общения одного врача было невозможно, ведь получив вопрос от первого, отвечать часто приходилось следующему.

Окон в помещении не было, что позволяло создавать разный искусственный световой фон, или неожидано выключив основное освещение, локализовать подсветку только на один стол, направив пучок яркого света в лицо испытуемому, или таким же образом со спины врача, при том, что его тело становилось лишь темным силуэтом, черт лица не было видно, слышался только голос, а остальные участники лишь попадали в слабое освещение. Такой подход мог позволить держать в некотором напряжении испытуемых, постоянно предполагавших грядущее изменение.

Стулья были массивными с возможностью пристегивания одной руки, посредством наручников, оставляя одну свободной по желаемому выбору.

Каждый выбранный промежуток времени происходила какая-то смена обстановки, позволявшая делать выводы о характеристиках подопечных.

Вот один из вариантов, удививший и самих врачей. По прошествии полу часа, за дверью послышался шум, топот ног и удары по двери, коих было три (сигнал поняли не все), после чего, через широко резко распахнувшуюся дверь ворвались люди в камуфляже и, якобы, насильно уводили по очереди докторов, сопровождая все происходящее репликами о психиатрическом беспределе, не верно проведенных экспертизах, совершенных людьми в белых халатах служебных преступлений. Затем в помещение зашли несколько человек, среди которых выделялся высоченный грузин, уже в годах, в генеральской форме. Представившись, он в достаточно жесткой форме высказал свое мнение о том, что считает необходимым всех находящихся здесь преступников расстрелять, но не имеет на это право, его же задачей является, после ареста врачей, сбор заполненный форм заявлений, которые обязаны прямо сейчас написать все четверо, после чего он даст им время на прохождение самых последних тестов на вменяемость во время совершения преступления, на основе которых, те из них, кто будет признан не имевшим возможность контролировать свои действия, будут освобождены от наказания, пройдут новую переэкспертизу, которая определит и лечение, и дальнейшую их судьбу.

На все про все, он отвел десять минут, оставил против каждого листочки с вопросами, заранее предупредив об их несхожести, с чем и покинул помещение с остальными своими подчиненными.

Разумеется, видеокамеры фиксировали все происходящее с нескольких ракурсов, все произносимое записывалось. Даже через стены все покинувшие кабинет люди, чувствовали бешеное напряжение энергетики оставшихся внутри, вполне способное заменить маленькую электростанцию…

Собравшиеся в коридоре, особенно «арестованные» врачи, с трудом переводя дух, переглядывались между собой. Спецназовцы извинялись перед ними, косясь на Лагидзе, как на виновника всего произошедшего, сам он весело улыбался, видя пробивающийся сквозь, еще не покинувшую, озабоченность восторг подчиненных, хотя и с налетом некоторого непонимания.

— Друзья мои, вы уж простите старика, захотелось поэкспериментировать на последок — старый знакомый предложил в помощь своих ребят, ну я и подумал, раз они все равно здесь, надо попробовать…

— Захар Ильич, а вот…, нам послышалось по поводу возможного пересмотра приговоров илиии…

— Я действительно это сказал, наверное, это не совсем корректно, хотя, если присмотреться с той точки зрения предположения того, что исследования окончатся определенными выводами, скорее всего, подтверждающими с научной точки зрения важные недостающие моменты, что позволит заставить законодателя изменить свою точку зрения на определение «вменяемости»… А ответы в таком возбужденном состоянии, сродни тому, что было при аресте, на вопросы составленных по новым методикам тестов…, будем считать это экспериментом в психиатрии, очень надеюсь помогут определить более четко многое в состоянии этих людей на момент совершения ими этих страшных деяний. Так что думаю, что мы можем направить свои соображения в виде настойчивых рекомендаций, от которых они не смогут просто отмахнуться, мы ведь с ними выйдем и на международную арену… — Тут он немного помрачнел, осознав малонужность проводимой работы людям в министерских креслах и в разного рода «думах», и продолжив уже с изрядной долей сарказма, попытался сказать о надеждах:

— … Конечно, я размечтался, что им до людей…, исследований…, медицины…, но не смотря на это, рано или поздно наши усилия пригодятся, а то, что они сейчас напишут, обработанное нами ляжет несколькими листами с вескими фразами в их личные дела — это ли не основа надежды для них, и хоть какое-то оправдание нашего с вами существования?!

— Да, пожалуй, большего для них никто не сделает!.. — Марина и Наталья, стояли рядом со здоровенным парнем в камуфляже и «сферой» на голове, закрывавшей специальным стеклянным забралом лицо, покрытое черной, тканевой маской, из под которой и раздался голос:

— Согласен… нооо… — Обе переглянулись и всмотревшись в глаза одновременно произнесли:

— Никогда бы не подумала!.. — Мужчина снял тяжелую каску, задрал на лоб маску открыв совершенно заканапушенное лицо, увенчанное совершенно отсутствующим взглядом серых холодных глаз, и широко улыбнувшись, представился:

— Сергей…, я почему-то думал, что меня будут ваши опрашивать после прошлого выезда, однако нет…

— А что это, за «прошлый выезд»?

— Да как же… Вот такой же чудик, перестрелял нескольких человек, потом с нами завязал перестрелку, хотели «взять», да в самый последний момент поступила команда на уничтожение, что б без риска…, ну я его и уложил…

— Ё моё! А что вас опрашивать то?

— Ну о его поведении, я ведь и взгляд видел, причем дважды, даже больше — через оптику наблюдал… — Захар Ильич, подошел и начал прислушиваться, Марина видя заинтересованность шефа, продолжила вопросы:

— Хм, разговорчивый какой, ты уж меня извини за мат — я вообще не сдержанная, и ударить могу…

— Я заметил…, всякое бывает…

— А что вы такого во взгляде рассмотрели?

— А не было его, вот знаете, было похоже на глаза у чучел, они даже не двигались, мне показалось, что он не моргал вовсе, хотя, наверное, моргал…

— А движения, мимика, жестикуляции?

— Движения…, мимика вообще, как у резиновой куклы…, жестикуляция… А этооо… — все точно, размеренно, будто просто в тире, а вот потом, что-то произошло, все изменилось…

— И что же?

— Отчаяние! Одним словом можно так сказать. Движения скованные, тяжелые, неуверенные, глаза, как зарики бегают..

— Что, извините?

— Ну кубики такие игральные с точками, обозначающими цифры…, как в нардах, скажем. Их кидаешь, они касаются доски, стен и хаотично так кувыркаются — вот так же.

— Будто проснулся человек и в аду оказался?…

— Нууу типа того…, даже, наверное, в том, что предшествует аду, он ни поверить не мог, ни понять что с ним…, что это все он натворил…, что на него столько стволов смотрит… Мы потому и хотели его живым, но…

* * *

— Ну, коллеги, время…, вперед… — Лагидзе снял кителек, отдал его секретарше, с просьбой повесить ему в шкаф и направился к выходу из кабинета в сторону аудитории, предназначенной для исследований. Он и вошел первым, быстро обошел, даже не отрывающихся от писанины испытуемых, остановился и с сожалением объявил:

— Все, господа, отрываем ручки от бумаги — время вышло… — Воздух разорвали какие-то объяснения, о том, что каждый хотел сказать и что не успел объяснить…

— Так, вы главное на тесты ответить должны были. Доктора, пожалуйста занимайте свои места, согласно выпавшему жребию… — Директор центра, пока еще директор, прошелся еще раз по кругу, собирая ответы и сами тесты. Лист с одного стола отличался по внешнему виду, оставшись почти незаполненным, хотя и имел две строчки, написанные крупными ровными, почти печатными буквами: «СМЫСЛА В СВОЕЙ ЖИЗНИ НЕ ВИЖУ, ПРОШУ МЕНЯ РАССТРЕЛЯТЬ!».

Внимательно посмотрев на писавшего, доктор кивнул головой, что-то отметил на этом же листке и уже выходя, объявил о начале следующего раунда, пообещав вернуться через минут двадцать.

Вернувшись, Лагидзе поставил стул на небольшое возвышение, где стояло некое подобие кафедры, и положив ногу на ногу, внимательно наблюдал за работой коллег, что-то отмечая в маленьком блокнотике. Себе он поставил цель — собрать небольшой, но сплоченный коллектив для нового, задуманного им отдела, единственной задачей которого должно быть изучение «реактивного психоза». Прочитанные им предложения резко отличались друг от друга, написанное четко определило полезность каждого в группе, хотя одно бесполезное лицо, все же, определилось — психолог-профайлер явно выглядел лишним.

Через пару часов перекрестные опросы закончились, шеф определил час отдыха, после чего последовали тестирования, быстро приблизившие вечер первого дня исследований.

По старому знакомству, еще с Питера, Лагидзе пригласил Шерстобитову разделить ужин с ним и его друзьями в грузинском ресторане, где было бы удобно обсудить тему исследований. Женщина согласилась…

Переодевшись на квартире, где она остановилась на время командировки, Марина, вызвала такси, что бы не терять время, сделала несколько записей о, пришедших в голову мыслях, уже по ходу сопрягая и анализируя их с прочитанным в иностранной медицинской литературой, даже не заметила, как подъехала к заведению. Мужской коллектив уже ждал, заранее видя в ней не врача с ученой степенью, а красивую, эффектную даму, приглашенную только ради украшения их общества, в чем сильно ошибались.

Как она не старалась, разговор упорно не желал входить русло темы, интересующей ее уже давно. Снисходительные улыбки, светил психиатрии, в моменты представления ими фактов своей обеспеченности и благополучия, как им казалось для нее должны были быть важнее любой темы. Каждый выпячивал себя, хвалился, изо всех сил пытаясь доказать свою значимость, чем разозлили даже, привыкшего к такой напыщенности Лагидзе, который сделал довольно резкое замечание. Лениво отреагировав на него, они попытались снизойти до ее вопросов, но как показали ответы, они не очень глубоко были осведомлены по этой тематике, а потому сразу перестали интересовать красотку, резко развернувшуюся к начальнику:

— Захар Ильич…, ну Бог с ними…, с вашими друзьями. Коль так получается, вот вы мне скажите, ну ведь если эта тема не хрена никого не интересует у нас, как вы собираетесь разворачивать ее изучение? Это ж надо в один пучок столько свести! Деньги, инвестиции, потенциал научный, опять таки?…

— Дорогая моя, я и свожу, только после последней передачи, меня обещали убрать из психиатрии, официальной, я имею в виду… На этом фоне я могу не многое, сегодняшнее исследование…, оно было в плане, но мы вряд ли успеем его окончить — оно ведь рассчитывалось минимум на пол года, и лишь после этого я хотел создать коллектив единомышленников… А потенциал… — а ты на что?!.. — Поняв, что перестал интересовать молодую и талантливую, один из друзей Лагидзе — гость из Украины, попытался поучаствовать, что бы привлечь к себе внимание:

— Ну и забейте а это! Захарчик, ты же меня со студенческой скамьи знаешь, бери пример — акцентируй внимание на приносящее прибыль… — Оба: и пожилой ученый с мировым именем, и его спутница посмотрели с жалостью на говорившего и продолжили свой диалог, теперь была очередь Марины:

— Значит, кукиш над дадут, а не грант… Блин, ну как же они там не понимают…

— Что бы понимать необходимо мыслить, а с этим там, по всей видимости, проблемы! Поэтому, либо на голом энтузиазме, либо…, либо я даже не знаю…

— Как же мне это интересно!

— Дааа… есть несколько человек, «заточенных» прямо таки под эту тему — троих, вместе с тобой, я уже определил, еще двоих и все получится…

— Я вот подумала…

— Что именно?

— Нам бы историка

— Историка?

— Угу, и историка, сейчас объясню, и иридодиагноста, или доктора, способного ставить диагнозы по внешнему виду, ну там, по сетчатке глаза, состоянию языка, лицу…

— Так, так…, интересная мысль…, ну диагносты, скажем понятно зачем — верная мысль, ааа..

— Вертолет бы с передвижной лаборатории крови…

— Гхе…, что? Вертолет?

— Конечно, представьте, что можно выяснить о состоянии человека, только вышедшего из состояния «сумеречного сознания» и понявшего, что он перебил всю свою семью. Экспресс анализ крови, нам многое сможет объяснить, но брать его нужно сразу, а через десять минут уже поздно…

— Этооо верно, конечно, но тууут…, видишь ли, постановление суда необходимо, что бы сделать такой анализ…

— У нас столько глупых указов…, ну нам нужен, всего-то один разумный, относящийся к такому изучению таакооого вопроса…

— Это у нас только в идиотских фильмах многое могут и умеют всевозможные специальные отделы, чему, впрочем, обыватель верит безотченно, и что потом от нас требует — якобы, я по телевизору видел, значит, и вы можете, а раз можете, давайте!

— Да что ж такое то!

— Ну ладно, а вот историк то — тут ты меня заинтриговала?

— Ну ведь вы понимаете, что «реактивный психоз» — это не чудо двадцатого века?…

— Логично…

— Ему столько же лет, сколько и человечеству!

— Пожалуй…

— Это сейчас пишут непонятно как, а в древности все предельно просто и понятно излагали и слова подбирали безошибочно. Вот к примеру… — это что мне на память пришло вчера, пока в поезде ехала… Вы «Илиаду» помните…, ну так, в общих чертах?…

— Положим…

— Тот самый кусок, где Аякс Телламонид спасет тело убитого Ахиллеса, отбирая его у троянцев. Потом происходит спор между Аяксом же и Одиссеем за доспехи Ахиллеса, который Аякс проигрывает, разумеется не без хитрости и колдовства. После чего Афина, каким-то образом доводит Аякса до неистовства! — это возможно и есть «сумеречное сознание»…, в котором герой начинает биться со стадом овец, приняв их за войско Иллиона. Придя в себя…, заметьте, он не отдавал себе отчета в своих действиях, а до этого испытал не один стресс, вообще-то и война длилась уже несколько лет, и Аякс именно сейчас имел острую необходимость доказать свою значимость…, и доказал на овцах-воинах. Нам этого не понять — другие нравы, а он не смог этого пережить и покончил жизнь самоубийством. Была бы при нем семья, не ее бы он убил?! Не знаю, мне кажется, очень похоже на наши случаи, а раз так, то стоит обратить внимание и на следующее: Аякс единственный из погибших под Иллионом, похороненный в гробу; миф говорит, что по смерти он превратился в цветок гиацинт, по легенде этот цветок произошел из крови одного юноши, возлюбленного Аполлона, которого убили. Цветок из крови необыкновенной красоты!

— Хм… любопытно…, иии…

— А вспомните подвиги Геракла!

— А он то что?! Ааа… убийство своих детей!

— Вот именно. Так и написано, что Гера наслала на него «ужасную болезнь», ну чем не состояние «сумеречного сознания». Лишившись разума, он поддался безумию и в припадке неистовства, так и написано «не-и-стов-ства»…, что есть безудержная ярость, буйство, исступление, а исступление в свою очередь — состояние крайнего возбуждения, при котором теряется самообладание, убивает своих и детей своего брата, кинув их в огонь. После чего он сам осудил себя на изгнание — по ходу тогда это было круче самоубийства, короче, удалился из страны позорным изгнанником, после прошел очищение… Заметьте, особенно отмечено, что именно после этого события он стал способен на подвиги, то есть появилось нечто, что его очень изменило, будь то мотивация…

— Интересно, интересно, то есть, ты думаешь, что история содержит множество подобных фактов, собрав, обобщив и изучив которые, можно найти рациональное зерно… Прекрасная мысль — не ошибся я в тебе!.. — Тут с другой стороны стола послышался несколько растерянным тоном вопрос:

— А Иллион — это что?… — Марина, без злой мысли, просто отреагировав, ответила:

— Дааа…, вам вряд ли интересно…, господин Шлиман * (Археолог самоучка, нашедший по описанием рапсода Гомера, написавшего «Иллион» Трою и не только) давно уже все денежки и сокровища от туда забрал…

* * *

Утро следующего дня никак не входило в нормальное привычное русло Шерстобитовой. Только она начинала, что-то делать, как новая мысль гнала ее к компьютеру или клочку бумаги, где сразу отражалась очередное направление аналитических рассуждений. Все записанное она сразу по приезду в центр постаралась изложить Лагидзе, который сам вызвал ее к себе в кабинет, желая обсудить и вчерашние мысли, и за ночное время пришедшие…

— Ё мое! Захар Ильич, на нас уже смотрят, как на любовников — это ж ужас!

— Да? А я не заметил… Нууу… в мои годы — это не самое жуткое, скорее, приятное заблуждение людей…

— Ну знаете что!

— Знаю, знаю — муж суровый, шуток не понимает, а ты и совсем не такая…

— Типа того… Устала я просто от сплетен…, вот ведь никуда не суешься, сидишь себе тише воды, ниже травы…

— Я думал ты уже привыкла…

— К чему?

— Таков удел всех красивых и умных женщин…

— Ну ладно…, плевать — пусть болтают…

— Что ты вообще думаешь о нашем замечательном «реактивном психозе»?

— А что мне нужно думать?

— Вот те раз… Я вот вчера наблюдал за вашей работой…, так вот, ты очень скрупулезно и часто что-то записывала не только в протоколах, но и в блокнотике…

— А! Вы об этом…, ну есть немного…

— Можно посмотреть записи?

— Можно, но вы в них ничего не поймете…

— Действительно, тогда своими словами…

— Нууу…, вот вчерашняя мысль: на фоне кажущейся или действительной несостоятельности индивида, о ней и знать то никто не знает из близких…, так вот на фоне этой самой мнимой или действительной несостоятельности, под воздействием каких-либо…, тут для каждого индивидуально, клинических или эмоциональных катализаторов, начинает превалировать в сознании безусловный рефлекс — странно звучит, конечно…, ну если хотите, безусловный рефлекс запускает механизм отключения сознания, находящегося в пограничном состоянии, скажем на грани большого срыва, как бывает при «белой горячке», что вводит человека уже в состояние «сумеречного сознания»… Делаю вывод о ведущей роли безусловного рефлекса, по следующим причинам: «реактивных психоз» — поражает только мужскую часть населения планеты; только мужчина, то есть самец, в природе озабочен своей значимостью и состоятельностью своих либидо, потенции (потеря половой потенции для самца в природе равнозначна смерти), силой, и так далее, что, как и у животных, так и у людей играет часто важное значение; только мужчины поражаются кризисом среднего возраста, как раз из-за перечисленного выше, то есть их психическое состояние часто очень зависимо от возможности самоутверждения, я имею в виду тех, кто в этом нуждается, разумеется. Если такового не получается или индивиду кажется, что не получается, то вполне может быть, что при комплексе заданных стрессовых величин и психо факторов мозг способен выстроить другую реальность, или уж я не знаю…, думается даже, что в нашем мозгу проецируется, что-то из подсознания, что нам еще не известно, но что способно отключить разум, оставив врожденные рефлексы без разумной воли, с их яростью при, по прежнему, настойчиво ощущаемом неудовлетворении животной самости. «Сумеречное сознание» допускает или позволяет, или само достраивает, или домысливает ситуацию, переворачивая ее в корне, относительно реальности. Тут может подойти все, но скорее всего, поскольку разум отключен, картина всегда самая примитивная, типа ископаемого: сильнее и состоятельнее тот, кто победит, то есть убьет, а кого и чего уже не важно, а потому включаются примитивные процессы, отталкивающиеся от низменных чувств: обида, огорчение, неприязнь, сексуальная подоплека чувства самосохранения, даже глубоко засевшая мысль о надоедливости близкого человека, типа жены, которую иногда, бывает, хочется поменять на более молодую, сговорчивую, управляемую или возникшая необходимость выбора между женой и любовницей, да мало ли что, у каждого живущего в закромах отброшенных страшных мыслей столько признаков ада, что…, ну короче, тут особенно не важно, так сказать, на что чем наткнется…

Убить кого проще? Того, кто не готов, того, кто не сможет сопротивляться, ответить. Здесь может быть и такой вариант: я докажу, что состоятелен, если сотворю, то что сам считаю невозможным для других или превосходным над обычными особями. Это именно примитивное мышление, на которое подталкивают безусловные рефлексы самцов, без отдачи себе отчета в своих поступках.

Важно, что после включения механизма, «одержимый» достижением цели, ждать не в состоянии, но вполне способен совершать верные, четкие, логичные, хоть и самые простые, действия. Как то: выбор оружия — обычно это огнестрельное, что бы не иметь контакт с целью, здесь срабатывает чувство самосохранения, тоже на уровне безусловного; я думаю, есть случаи, когда «одержимый» останавливается на каком-то другом действии, показавшемся, по какой-то причине более приемлемым, здесь может быть и суицид, и попытка поставить какой-нибудь рекорд — в соответствии с увлечениями и навыками индивида; поступок, скажем, поджег храма Артемиды в Эфессе, да в конце концов, очищение в виде сжигания, отсечения конечностей, которые замараны обо что-то или кого-то — возможны вариант. Вряд ли имеет место планирование, но просто поэтапное восхождение. К примеру: человек гонимый, пусть животным страхом, испытывающий нетерпение, прежде всего, ищет оружие, далее патроны к нему, далее совмещает «прицельную планку» с целью, в зависимости от примитивной мотивации, продиктованной безусловными рефлексами. Мыслей «стрелять — не стрелять» нет, поскольку это происходит машинально: оружие — стрелять, враг — убить. Определение понятия «враг», так же, думаю, относится к рефлексии, хотя, наверное, родство имеет здесь значение, поскольку сквозь завесу «сумеречного сознания» пробивается эмоциональная составляющая, скорее всего, из отрицательного опыта общения с родственником или с любым другим человеком, если трагедия касается именно «домашних». Если любых других, то тут…, тут не знаю, мне кажется просто любой живой объект для уничтожения, где причина: «если это не я, значит необходимо уничтожить», или неприязнь — достаточно разово испытанной, скажем, по отношению к представителю другой конфессии, национальности, полу, в конце концов, а вот что может быть под этой подоплекой: ненависть, просто немотивированная ярость, возведенная в степень бесконечности, ненависть к себе подобным без разбора рода, племени, возраста. Тут вот так и хочется подчеркнуть, что это внушенная сатаной собственная его ненависть к людям, что попущено Богом, либо, как прижизненное наказание человеку, совершающее все это, ведь когда он очнется, то окажется в аду, причем при жизни, что может быть последнее для предупреждения, либо возможность покаяния и искупления в тех условиях, которые ему предначертаны будущим, в нашем государстве «пожизненное заключение» — чем не монастырь с самым жутким монастырским уставом! Причем здесь не Господь наказывает, Он не может, поскольку любит, но человек изъявлением своей воли, выбравшей страсти и грехи, приводит себя к порогу, где его разум сбоит, что Господь и попускает, дабы спасти личность души в вечности…, что, кстати, должно непременно, на мой взгляд, стать примером для множества других.

От чего зависит продолжительность приступа не знаю, скорее всего, он так же скоротечен, как и сама трагедия. Почему он заканчивается на последней точке — выстреле или чуть позже? Думаю, что дело не в эмоциональном выплеске — эмоций в момент трагедии у человека нет, как мы выяснили — находящиеся в «сумеречном сознании» безэмоциональны, да он и сам отсутствует, замещаясь, какой-то иступленной, всененавидящей яростью…, здесь и одержимость. Не знаю, наверное, здесь, как у животного — удалось подвинуть другого самца, доказать свою силу, подтвердить состоятельность, следовательно произошло естественное событие, окончание которого — обладание самкой. «Доказать» — то получилось, а вот, чтобы идти дальше, необходим разум, включающийся после простого примитивного действия.

Тут нужно прежде понять, чем одержимый «одержим»! Господь, если хочет наказать, лишает разума — вот я такое слышала. Но наказание при жизни человека, православными воспринимается, как милость, поскольку лучше пострадать короткое время, через что отказаться от страстей здесь, нежели быть мучимым ими же вечно в аду. Ведь представьте себя в момент самого страстного своего желания, вспомните невозможность ему противостоять, а ведь у вас есть еще и воля здесь на земле, которая хоть как-то способствует противоборству, здесь есть тело, нуждающаяся в пище, отдыхе, оно податливо боли и болезням, отвлекающим от страстей, а там этого ничего нет! И воздействие страсти будет многократно выше, нежели на земле в самом сильном ее проявлении. Поборете его — сможете покаяться и выйти из ада, но как поборете его там, если здесь со всем перечисленным не можете! Вот так же и «одержимый» не в состоянии справиться с охватившим его и увлекшем в «сумеречное сознание»! То есть дьяволу позволено потерзать душу здесь, а тот от жадности готов на любую возможность влить свой яд в страдающую и растерявшуюся душу, в надежде завладеть ею, тем более, как мы знаем, падший ангел будущего не знает, поэтому ориентируется на возможности настоящего, предоставленного ему нами же самими по своей слабости, испорченности, неразумности.

На мой взгляд «реактивный психоз» — это САМОУБИЙСТВО ВЛАСТНОСТИ, ГОРДЫНИ И ТЩЕСЛАВИЯ, в момент, когда они полностью владеют сознанием человека, когда он не может им сопротивляться ничем. Тут, так сказать, одно зло пытается первенствовать над другим. Ведь мы же знаем, что страстно властный, или гордый, или тщеславный человек не в состоянии мыслить разумно, он управляем этими страстями. Именно их потребности стоят наипервейшими ценностями в градации испорченной души, которые такое существо и пытается изо всех сил воплотить, чего бы это не стоило. Поэтому, в при изучении «реактивного психоза», я считаю, необходим в группе и священник, желательно с психиатрическим образованием, только настоящий, а не пользующийся саном ради зарабатывания денег и благ.

Так же интересно было бы узнать последнюю мысль входящего в состояние «сумеречного сознания» и первую при выходе из него, даже не мысли, а помыслы, предваряющие эти мысли, ведь рассуждения всегда индивидуальны, а вот их начала. Понимаете меня, Захар Ильич?

— Да, да… Пожалуйста продолжай…

— Чем обусловленное безудержное стремление от разумности в одержимость безумия перед вхождением в это состояние, и чем объяснить, кроме, как не существованием Бога, животный, нет…, именно Божий страх по выходу из «сумеречного сознания» — тут еще интерес представляет, какими чувствами это сопровождается…, ну тут что запомнится… Как выглядит для человека потеря сознания, то есть сам переход из одного качественно сознания в другое? Кто знает, наверное, как нокаут, и у кого «хрустальная челюсть» тот поддается, кто крепче психикой, тот справляется! Это ведь по любому процессы физические, духовные, химические, и чтобы иметь ответы, необходимо с подопечными не просто работать тестами, но преподать им хотя бы «ликбез» по основам, что бы говорить с ними на одном языке, а не слушать их мычание, выражаемое клише комментаторов футбола или чего они там смотреть привыкли по телевизору. Нужно заставить их думать, копаться в себе, в своем прошлом, пусть последовательно раскладывают событие за событием, мысль за мыслью, создают хронологию пути туда и обратно, записывая каждое маленькое изменение настроения, болячку, прыщик, чих — все может иметь значение. Только вот чем их мотивировать?!..

Интересно было бы понаблюдать за мужиками, когда они в таком состоянии, за их либидо, уровнем тестостерона, биополем, мозговой деятельность, что с эрекцией и половым возбуждением. Вот уверена я, что знай мы эти показатели, то могли бы вводить, конечно, не каждого, но многих в такое состояние, даже направлять на какую-нибудь цель было бы возможно.

— Вот тут ты…, это уже не наше дело!

— Но это позволит получить многие ответы!

— Согласен, но… Кто знает, может быть так и есть. Простые то работяги на такое не способны! А почему?

— Может быть психика устойчивее, илиии… стрессовая нагрузка меньше, илиии… терять им нечего, они более самодостаточнее, запросы меньше, меньше страхов, нечего терять, да и какие у них могут быть мысли о несостоятельности, когда у них все получается на работе, дома и так далее, поскольку их жизнь менее сложная, жены порядочнее, друзья проще, откровеннее, честнее, да и мир работяг, тех же крестьян, сам по себе, настоящий, а не поддельный, напыщенный. У них нет времени для праздности! Именно поэтому ни они подвержены меланхолии и депрессии, а имеющие свободное время, заботящиеся о своем облике, имидже, положении, общественном мнении, то есть…, может быть, и не из истеблишмента, но пытающиеся воплотить свое тщеславие… Богатенькие и настоящего то не замечают, а простой человек всяк ближе к Богу, более приземлен…

— Нууу… делааа… не думал, что ты так глубоко всматриваешься! Умничка! А можешь все это записать для меня…

— Полчасика, и все будет…

— Нет, дорогая моя, сейчас у нас исследование, ну когда сможешь… — буду благодарен!.. во многом наши мысли схожи, во многом… — Уже расходясь в коридоре в разные стороны, он оглянувшись вслед Марине, уважительно покачал головой и констатировал:

— Не зря я на тебя обратил внимание! Не зря!..

* * *

Очень высокий, не молодой мужчина в длинном дорогом пальто, стоя лицом к ветру, с улыбкой смотрел сверху вниз на молодую женщину, что-то быстро говорящую и при этом загибавшую пальцы. Перрон вокзала, совершенно опустевший за последние пять минут, выделял их на сером фоне асфальта и близлежащих построек. Несмотря на полное отсутствие чего-либо двигающегося, монолог заглушался различными индустриальными звуками, свойственными именно для железнодорожного вокзала. Отсутствие причин шума, но при этом его наличие, злило девушку, которой приходилось повышать голос — это и умиляло Лагидзе.

— Так! Ну что вы улыбаетесь?!

— Мариночка, яяя…

— Хотите о себе услышать что-нибудь неприятное?!

— Упаси Бог, просто мне нравится твой голос и твои реакции…

— Ваше счастье, что этого муж не слышит…

— Но я же не в том смысле! Прости меня пожалуйста, если я хоть пол словом тебя оскорбив в твоих лучших чувствах… И я очень бы хотел, что бы ты осталась в Москве, несмотря ни на что!

— Захар Ильич, дорогой мой, все, что меня притягивало, исчезло мановением палочки, какого-то психопата из «думы»! И проект зарубили, и исследование прикрыли, будто нет проблемы, «реактивного психоза», гибнущих людей от рук тех, кто их на самом деле любит! Ну как это возможно — не видеть того ада, в который они потом сами могут попасть?! Ну это же все на грани грандиозного открытия, весь мир бьется, и вот России открылась, «прекрасная», прости Господи, перспектива, благодаря этим участившимся приступам, и что?! Да хрена лысого этим законодателям нужно, а не чести и славы для страны. Мол, возитесь сами в своем говне, не наша это проблема!

— Марииина!

— Ну а…, а что не так я сказала?

— Да все так, но…

— Что «но»?! Пинок под зад кому дали за свое личное видение проблемы психиатрии?! Правильно — главному психиатру, а кому же еще! А кого теперь вместо вас поставят? То же правильно…, так что молчите уже!

— Ты талантливый врач, тебе нужно думать о своей карьере, Москва — это единственное место…

— Заднее и самое вонючее — место, где я себя совсем не вижу! Я лучше на периферию, там мои знания нужнее.

— Но ведь ты себя там закопаешь…

— Ничего, супруг откопает…, да и к тому же, вспомните, эти ваши друзья из закрытого

института почему мне отказали?

— Ну это же недоразумение…

— Недоразумение это такой вот подход к подбору кадров! Если мне действительно нужен человек, то мне плевать, что о нем пишет, какая-то обос… ая газетенка! Это же надо такое написать, мол, не ответили я им, училась ли в академии или нет, и поэтому какая-то журналисточка…, как ее Шмелева Дарья Михайловна, да в рот ей потные ноги!..

— Мариночка!.. Она сейчас фамилию, кстати, поменяла на Пчелкину…

— Да что вы говорите…, тогда и якорь в ж…!

— Ой, ёй!

— Поэтому она посчитала, что у меня диплом купленный, вот жаль муж настоял не обращать на нее внимание…

— Марина Никитична, да Бог с ней, если на каждого ущербного человека столько энергии тратить…

— Да, но ваши знакомые приняли это во внимание! Ну да и слава Богу!.. В общем — в де-ре-вню!

— И все таки, прошу тебя, подумай пожалуйста,

— Да о чем, Захар Ильич? О чем? Даже вот не хочется уже ни служить, ни работать на это государство, которое вот так плюет на преданных ему людей — это ж надо так страну изуродовать!.. — Перрон быстро наполнялся народом, будто емкость, заполняемая песчинками, показался в дали, толи головной вагон, толи тепловоз, поезда на котором должна была убывать Шерстобитова.

Лагидзе глубоко вздохнул, ему казалось, что глоток свежего воздуха, который он только начал втягивать своими легкими, оборвался и теперь наступает такое не желаемое удушье. Эта девочка была для него тем откровенным спасением, которое дает человеку понимание его личной не конечности, благодаря появившейся возможности передачи кому-то своих опыта, знаний, возможностей, этого огромного багажа, который просто жадно утягивать с собой в небытие. В таком возрасте любому познавшему, в какой-то области этот мир больше других, хочется оставить не только какую-то память о себе, но принести своей жизнью и пользу, которую смогут нести и ученики — их ученики.

Именно в Марине Шерстобитовой увидел он такую возможность, осознал желание помочь ей, понимая, что ей это нужно, и что она сможет ответить той бесценной сторицей, которую употребляют благодарные последователи, называя с гордостью своих наставников, при чествование их собственных заслуг. Эта женщина была совершенно немеркантильна в своих рвениях в отношении изучении «реактивного психоза», обладала незаурядным потенциалом, совсем еще не раскрытым, что он и собирался развивать, направляя, наставляя, поддерживая, протежируя.

— Ну, видно не судьба, Марина Никитична…, жаль, очень жаль!

— Простите меня, Захар Ильич, я же вижу сколько вы на меня возлагали надежд, но я не могу, я просто ненавижу этот город! Да и после того, как вас…, такого выдающегося человека, столько сделавшего для… А ну их! Короче! Обоснуюсь в деревеньке, отпишу, и милости прошу на шашлычок.

— С двумя условиями…

— Хм?

— С мужем меня познакомишь и шашлычок я сам буду делать…

— Го. но вопрос! Ой, простите…

— Вот эта вот непосредственность, откровенность, и честность в тебе мне и нравится, никакого человекоугодничества! Спасибо тебе за твою дружбу!

— Рассчитывайте на меня… — Они обнялись вполне по-дружески, пожали руки и расстались, как друзья, которые расстаются надолго, но обязательно встретятся…

Случилось так, что Буслаев сдержал свое слово — в гадостях это легко делать: Лагидзе отстранили от дел, хотя ненадолго и оставили номинально при должности, что бы при нем же и разорить все плоды его прежних усилий по созданию шести отделов, набора научных коллективов, чтобы сделать ему еще больнее.

Проект, еще не успевший набрать полноты оборотов, закрыли, даже не рассматривая его сути, по одному слову несведущего в этом Буслаева, признав не нужным и пагубным, и конечно, развили тему не нужности для России психиатрии и вообще раздутости этого направления медицины. Но, как известно, палка имеет два конца, обрубок одного мы уже видели…

ЛЕС РУБЯТ — ЩЕПКИ ЛЕТЯТ

— Ты знаешь, что именно принимала твоя Нина, что бы избавиться от лишнего веса?

— Да какая разница! Дууура!

— Да нет, не совсем так… Ей посоветовали идеальное средство для быстрого похудания, правда, забыли предупредить, что амфитамин — это наркотическое средство…

— Какое?

— Именно — тебе не послышалось…

— Но доктор же…, ну тот что ведет Нину, сказал, что все прописано назначено верно.

— Вот именно, назначено одно, а принимала она другое. Лет пять назад амфитамин действительно могли, чуть ли не официально назначить. Человек, его употребляющий и впрямь быстро худеет, пропадает и подкожный жир и целлюлит, потому что он живет со скоростью в несколько раз быстрее, потому и калорий нужно в разы больше. Но организм его и изнашивается с той же скоростью, быстрее и стареет. За год употребления наркоман теряет десять лет жизни, которую мог бы прожить, если бы дали… — Кирилл, не веря своим ушам, посмотрел на «Петровича», выражение лица говорившего излучало отталкивающие флюиды, не то, чтобы злорадства, но какого-то наглого превосходства, от чего Буслаев почувствовал прямо таки физическую зависимость от этого человека:

— Ты чего несешь?! Где Ниночка и где этот…

— Амфитамин…

— Вот именно… Нина выпивает то по грамульке, не курит, всегда дома, ни тусовок, ни финтифлюшек с гламуриками или наркоманами…

— Понимаю, Кирилл Самуилович, все понимаю, но так случается и с такими женщинами — не ее это вина. Наверняка она просила избавить ее от лишнего веса «любыми путями», и ей один из таких предоставили, но то ли забыли сказать, то ли она не обратила внимания, на то, что при этом пить необходимо в разы больше. Представляешь пульс постоянно на уровне двухсот ударов в минуту — вот на что она ради тебя пошла…

— Да мне то это не нужно…, даже разговора не было!

— Вот именно, у женщин выводы и аналитика живет своей жизнью, подчас в них и логики, привычной нам мужикам, совершенно нет. И обоснования у них чисто женские: ну я же девочка! И поди с этим поспорь…

— Ну ведь ничего же даже не сказала…

— А скажи она, твоя реакция, какой бы была?

— Господи, бедная моя! Но я же ей все дал, у нее все есть!

— Угу…, кроме тебя самого…, самого себя то ты, как раз и забрал! Это этим дамам, рекламирующим себя, где угодно от «Дома — 3» до инстограмма или мужских журналов, с подписями типа: «фото настоящее», «согласна на золотую клетку», «любые условия для любого состоятельного мужчины» и так далее, почитаешь, и приходишь к выводу, что у этих дам всего три навыка: любоваться собой, есть и сосать!

— Вот именно…, особенно последнее… Как же я с этой официанточкой… Что с ними делать? Ты узнал причину их такой уверенности?

— Да тут и узнавать не чего…

— Что значит…

— Да она беременна от тебя, я же тебе еще тогда сказал…

— Бредишь, что ли… — Сергей Петрович, отхлебнув маленький глоточек виски из дорогого хрустального, очень тяжелого бокала, поставил его на стол, привстал, одновременно вынимая бумажник из грудного кармана пиджака, вынул небольшой клочок специфической бумажки, с отпечатком только на одной стороне и протянул удивленно смотрящему на него шефу:

— Что это?

— Посмотри…

— УЗИ?…

— Сказал бы я тебе… Это еще один твой наследник, которому ты станешь, по расчетам предприимчивой барышни, платить алименты сам или после суда — это уже как получится…

— Да, что ты снова, какой-то день сумасшедший! Да с чего…

— С того, что эта пососуха завладев твоей спермой, вложила ее куда следует и таким образом оплодотворила свою яйцеклетку, а теперь собирается стать матерью — красивая телка, кстати…

— Я женат и люблю свою Нину…

— Бозара нет, минет — не измена! Но и так женщины научились беременеть…

— Ууууф… Хорошо хоть Нинок не знает, а то уж и не знаю, что выкинет…

— Такие твари делают все, что бы жена узнала, она обязательно теперь постарается занять ее место, хотя, сначала пошатажирует и если ты поддашься, то она уже не остановится никогда, придется либо жить на два дома, или сделать ее очень богатой — маневр то она верный сделала, воспользовавшись единственным шансом, разумеется не без помощи своего братишки…

— И какой…, хоть какой-нибудь выход то есть?

— Есть…, на попе шерсть, мелкая, зато своя…

— Я серьезно…

— Есть… — в бочку с цементом и забыть про все это…

— Опять!!! Ты о своем!

— Да не своем — о нашем…

— Да знаю я, знаю…

— Привычки вора удивительно сильны…

— Скорее: лес рубят — щепки летят!

— Если предпринимать нечто подобное, то сейчас — мало времени, эта парочка прекрасно понимает, что играет с огнем. Со дня на день она объявит, что беременна от тебя и ждет ребенка — это станет гарантией ее жизни….

— А почему не сейчас?

— Необходимые анализы только завтра — послезавтра будут готовы…

— А подменить их?

— Можно делать все, что угодно, но уверенность ее не поколебать, думаю после этого она вообще ни с кем не спала… Ну?

— Сможешь сделать так, что бы комар носа не подточил…

— Я, кажется, никогда повода для сомнений не давал…

— Я на тебя надеюсь…, и это…, с исполнителем…, тоже разберись потом…

— Этого не требуется, они всегда убеждены в совершенно других заказчиках…

— Ну или так…

— И отправь Нину отдыхать, хорошо бы и тебе уехать…, лучше за границу.

— Ну ты же знаешь, что я не выездной, а ее… — согласен…

* * *

Нина только вернулась из больницы, врач сопровождал ее до самого дома, помог выйти из машины и зайти на ступени, муж спешил навстречу. Обнявшись и поцеловавшись, они долго не могли отвести глаз друг от друга. Что это были за взгляды, не мог точно определить ни один из них. Полные чувственности и отзвука, когда-то юного горячего чувства, выдавали они и какую-то подозрительность, будто смотрящий, пытался оценить возможность произошедших за это время изменений, причем причины для этого каждому казались вескими и своеобразными, что было надумано, по крайней мере, сегодня.

— Ты прекрасно выглядишь! Немного усталой кажешься… Я очень волновался! Мне кажется ты похудела и даже помолодела… Пообещай мне…

— Нет, милый, я скорее постарела от этой гадости…

— Ты знаешь, что я в курсе, что ты…

— Что тебе, дорогой, пообещать?

— Не поступай со мной больше так! Умоляю тебя — у меня нет ничего дороже тебя… и прости пожалуйста…

— Тебя?! За что же?!

— Я, кажется, лишил тебя себя… Я изо всех не хотел понимать этого — теперь осознал…

— Ты уйдешь из думы?

— Нет, ни это…, я не могу уйти, у нас или в утиль за ненадобностью, либо, как в РПЦ до конца жизни на посту… Но я обещаю, вернуться…

— А сейчас?…

— Все, что ты хочешь…, любовь моя!

— Я хочу с тобой, как тогда, сразу после свадьбы, в свадебное путешествие…

— Я не могу…, я же не выездной, Ниночек мой, прости меня…, я в такой зависимости…, но все буду делать, что бы ты больше никогда не почувствовала мое отсутствие.

— Обещаешь, обещаешь?

— Конечно, зуб даю…

— У меня уже есть один… Я очень тебя люблю…

Через два дня Буслаев провожал свое семейство на итальянский курорт, расположенный на берегу моря, преданность этому месту была связана только с одной подробностью, которую старались Буслаевы скрывать всеми возможными методами, но о которой знали все, кому это было положено по долгу службы — несколько лет назад Кирилл Самуилович приобрел на первой линии от моря прекрасную виллу с небольшим причальчиком, а за одно и яхту средних размеров в стиле ретро, отделанную деревом дорогих и редких пород, слоновой костью, и даже местами серебром.

Он гордился этими приобретениями, но мучился тем, что не мог никому похвалиться открыто, хотя и тешил себя надеждой на будущее. Сам успел побывать там только раз, покидая этот клочок земли, дом и эксклюзивную посудину в восторге, предполагая, что будет здесь появляться пять — шесть раз в год, но буквально по возвращению в Москву узнал о готовящемся новом законе, запрещающим иметь чиновникам недвижимость за границей, что в сущности не было проблемой — все было зарегистрировано не на него, но вот «злые языки» и запрет лично на него, сначала со стороны Европы, а затем США на посещение своей территории, совсем расстроили его.

Приобретя небольшой и даже скромный домик в Сочи, как было принято по статусу, он наведывался туда и в одиночестве, и со всей семьей, но никогда не испытывал такого ощущения восторга, как в Италии. В Сочи он так и оставался депутатом со всеми прилагающимися регалиями и обязанностями, не в состоянии забыться ни на минуту, на берегу Средиземного моря, он мог быть самим собой, вернуться в то счастье, что составляло, когда-то его семья, почувствовав настоящее присутствие в ней, и при этом отсутствие груза огромной лжи и участия в разного рода непотребствах депутатства и чиновничества…

Дети с надеждой прижимались к отцу, думая, что в самый последний момент папа, улыбнувшись, скажет: «Ну ладно, ладно, конечно, я лечу с вами, по-другому и быть не могло!». Успокоившаяся супруга, уже сейчас строила планы по возвращении, ей нравился и домик в Сочи, особенно, когда там был ее Кирюша.

Рядом с длинной чередой чемоданов и сумок стояли нянечка для самого младшего, воспитательница для двух старшеньких, охранник, уже десять лет работавший на него и водитель, который будет управлять лимузином, купленным специально жене в первый день их посещения виллы. Был еще микроавтобус, но это для редких случаев, когда вся семья выезжала на прогулки и развлечения за пределы небольшого уютного городка.

На душе «жужжал целый рой ос», «жалящих непрестанно» горящую нежеланием разлуки душу, но выхода другого не было. Слезы, накатывающиеся при последних воздушных поцелуях в ВИП-зале аэропорта, и разочарованные взгляды детей, отпечатлелись не несколько минут в его памяти, как окажется несколько позже — на всю жизнь…

Муж, оставаясь в одиночестве, которое переносил с трудом, начинал, сидя на заднем сидении дорогого автомобиля, везшего его в «думу», подумывать о конце карьеры, но глядя на серость улиц, ничтожность, как ему виделось, горожан, поглаживая настоящую кожу, которой была отделана внутренность салона автомобиля, начинал вспоминать об уровне своего положения, статусе, благополучии жизни, почти неограниченных возможностях, сразу отбрасывал эту мысль, заменяя ее на десятки соответствующих только перечисленному.

Мучительный осадок от прощания, разбавился, поступающими звонками на телефоны, перепиской по разным интернет каналам, от которых он смог оторваться совсем недалеко от Манежной площади.

Когда-то Буслаев был просто редактором, пусть и известного и статусного издания, что вполне устраивало его тогдашнюю гордыню при довольно скромных заработках, но потом одно удачное знакомство, раскрыло перед ним ворота на самый верх Олимпа. Тот, кто втащил его наверх, предупредил, что со временем придется почти забыть о семье, заменив ее на другой коллектив, отгородившись государственными заботами, а точнее интересами тех, кто стоит во главе его, причем принимая их, в независимости от того, нравятся они или нет.

Тогда подобное предупреждение казалось абсурдом, но уже через пять лет, Кирилл Самуилович ловил себя на мысли о необходимости выбирать, что делал, разумеется, не в пользу семьи, хотя и убеждал себя в необходимости жертв именно ради нее. Ему очень повезло с женой, которую он любил, и которая отвечала тем же ему: спокойная, не требовательная, не стремящаяся попасть в политическую тусовку, стать дамой «высшего света», не требовала своего бизнеса, не любила выделяться, бывать на виду, пользоваться положением мужа, но верно служила, преданно ждала, порой несколько дней к ряду, всегда оставаясь той, на которой он женился. Именно поэтому произошедшее с попыткой похудания так и удивило его.

Атмосфера, создаваемая таким не только преданным человеком, но и ставшим единомышленником в сфере быта, семьи, уюта, того самого тыла, который ценят настоящие мужчины, всегда ждала его в любое время дня и ночи, когда бы он не возвращался. Ни разу его Нина не отказала ему в чем-то, не сослалась на болезнь, недомогание, отсутствие времени, ни в чем не просила помощи из того, что касалась семьи и дома, все решая сама, служила той опорой, которую пытаются найти современные мужья в женах, однако редко обнаруживают, потому что ни там ищут!..

Дела, курируемого им министерства, задержали до поздней ночи, необходимость всегда находиться, как бы, среди нескольких человек, то и дело придумывающих где и что урезать или что-то закрыть, что отвлекало от дум о семье, настолько заняли его, что он не сразу понял кто к нему обращается по телефону:

— Алло. С кем я говорю?

— Любовь моя! Это же я… Ну вот… — Почему голос жены показался голосом той самой официантки из кафетерия, что сразу вызвало гнев, смешанный с непониманием, каким образом она могла узнать его личный номер телефона, именно в такой тональности и прозвучало:

— Что вам от меня нужно?! Ничего, совершенно ничего не дает вам право… — Именно здесь до его дошло, что именно в это время должна позвонить жена и доложиться о прилете и состоянии виллы и всего, что к ней прилегает:

— Твоюююю… Прости дорогая — совсем закрутился с этим медиками! Постоянно у них какие-то катаклизмы, будто у них ничего нет и половину их сократили…

— Я понимаю…, совсем перенервничал с этой работой…, эх…, первый раз жену не узнал…

— Прости, прости, Ниночек, все хорошо? А то у меня здесь…, в общем…, ад и пламя…

— Ну да, прилетели, уже дома, детки расстроены, что ты не поехал, а я… я так тебя люблю!

— Я тоже, родная…, но мне нужно уже идти, я сразу перезвоню тебе, как только появится возможность — сейчас больницы психиатрические инспектируем — нужно пару интернатов закрыть. Люблю!..

Нина, осталась с каким-то странным ощущением, будто на другом конце провода был не ее муж, а непризнание ее голоса, совершенное им впервые, имеет какую-то подоплеку, опасную для нее, супружеских отношений, семьи и их целостности. Был бы помысл, а мысль всегда за ним придет!

Вот таким вот, казалось бы, ничтожным событием, в голове Нины, снова начали собираться сомнения и подозрения, служащие ступенями лестницы, ведущей к напряженности, которая людьми, давно живущими, совместной жизнью, ощущается мгновенно, не может остаться не замеченной и хуже всего, почти всегда бывая «заразной», противопоставляет мужа жене или жену мужу, без каких либо важных на то причин.

Если что-то кажется или мнится человеку, то он, скорее всего, не обдумав так ли это на самом деле, начинает искать причину, и уверяю вас, рано или поздно, изыщет несколько, пусть даже вырвет их из воздуха, материализует, подтвердит и уверенный в своей правоте, предъявит тому, к кому испытывает эти подозрения или, в ком сомневается.

Хуже всего, что охваченные влиянием этих двух «братьев», не могут противостоять их воздействию и не желают признаваться в их присутствии ни себе, ни окружающему миру, будто имена их суть ругательства в сторону озадаченных ими.

Это странная тенденция, имеет простое объяснение. Как только озвучивается признание в испытываемых подозрениях и сомнениях, вторая сторона обыкновенно интересуется в чем именно, и вот тут происходит странное действо. Если и то и другое надуманно, то объяснения не могут не только обосноваться, но и просто принять точную формулировку, чем выставляют подозревающего и сомневающегося в смешном виде. Если же и то, и другое четко формулируется и обосновывается, то скорее всего, родится масса оправданий, а то и взаимных обвинений, которые никоем образом не улучшат ситуации, а напротив усугубят и заведут в тупик, выход из которого, наверное, не удовлетворит ни одного из участников, мало того, оставит на прежних местах и при своих мнениях.

Не лучшая ситуация ждет обоих супругов, в случае, если сомнения и подозрения не только имеют обоснования, не только нашли воплощение в конкретных примерах и свидетельствах, но и были признанны состоятельными тем, в сторону которого направлены, чем оправдались худшие страхи и опасения, от чего подозревающий и сомневающийся уже не просто испытывает нервозность, которая рано или поздно бы закончилась, после ослабления этих двух болячек, но попадает в стресс, напрямую исходящий от состояния беды, горя, несчастья, трагедии по причине, оказывается, верных подозрений в нежелательном.

Могут быть еще варианты, но все они едва ли лучше. Люди сталкиваются с подобным в течении своей жизни, и благодаря накопленному опыт, заранее могут понять приближения этих двух «братьев», кто-то избегает их, кто-то не в состоянии отказать им в «удовольствии» в истязании собственной души, кто-то считает ниже своего достоинства, даже обратить на них внимание, поступая, тем самым верно с любой точки зрения.

Зачем супруг ищет доказательство измены другого супруга? Не затем ли, что бы воспользоваться ими или чтобы простить. Если хотите воспользоваться, то уже изначально виноваты сами, и теперь ищете просто причины, но не в погибших чувствах она кроется, в чем всегда виноваты оба — просто скажите об этом, не прибегая к гадостям и подлостям, не стараясь выглядеть лучше в поддельной личине, вынув чужое исподнее, чтобы потрясти им в свое оправдание.

Прощение же должно быть актом сугубо личным и желательно скрытым от глаз, ибо только тогда оно имеет цену бесконечную и учитываемую на Небесах. Произведенное же наяву, при свидетелях — есть акт не милосердия, а гордыни — грош ему цена, и в будущем станет не причиной к вам благодарности, но постоянным обвинением, исходящим от вашего эгоизма в сторону, якобы прощенного.

ГОНИТЕ ПОМЫСЛЫ подозрений и сомнений, лишь начинаете их осмыслять. Заметь читатель точность смысла слов здесь приведенных — начало осмысления помысла, есть ни что иное, как его принятие. Если помысл явно принадлежит не человеку, то мысль им рожденная не что иное, как ваша собственность, от которой отказаться, как от собственности почти не возможно, если не получиться ее опровергнуть!..

Итак, Нина вновь обрела беспокойство и постепенно начала запутываться в, расставленные врагом рода человеческого, сети подозрений и сомнений. О чем были они? Лишь о том, что было ранее — о предполагаемом. Она не боялась потерять положение, богатство, возможности — все это ничто, когда главное и чуть ли не единственное сокровище заключается в ваших отношениях и чувствах с единственным человеком, без которого нет ни жизни, ни смысла ее.

Жена давно начала чувствовать отдаление мужа, назвала для себя это потерей, происходящей не быстро, но верно, он становился чужим, незнакомым, более закрытым, не откровенным, ни ее прежним, что проистекало неизбежно, не зависимо от нее и предпринимаемых усилий, что не было ни изменой, ни предательством, ничем, в чем можно было бы обвинить, но чего нельзя ни избежать, ни вылечить, ни упразднить.

Безысходность можно испытывать и в, казалось бы, совершенно благоприятных, комфортных, всем внешне устраивающих обстоятельствах, в тех, что выражают материальное благо при отсутствии духовного и душевного благополучия. Именно тогда творение Божие начинает понимать, что душа не в состоянии питаться, чем-то вещественным, именно тогда, готов человек отказаться от всего, что перестало его интересовать, в обмен на единственное — прежнюю любовь!..

* * *

А что же муж? Не спокойно стало и ему, но если Нина вновь почувствовала потенциальную потерю, то он лишь опасался появление возможной причины скандала. Если она видела в предполагаемом надвигающемся безвозвратное, то он только неудобства объяснений с супругой, но никак ни ее потерю, скорее всего, временные ухудшения отношений и не больше, чего, скорее всего, удастся избежать. Как же различны те, кто был одним целым, и стал чуждым своей половине — нет стабильности в отношений между двумя самыми родными, что уж говорить об их, оставшемся за гранью доверительного, мире!

Месяц супруги должны были просуществовать в разлуке. Время это Господь предназначил им для размышления над своим предназначением и ролью в нынешних условиях супружества. Но часто ли человек пользуется возможностями, милостями, дарами и талантами Божиими? То — то!..

Каждое утро Кирилл Самуилович, проходя мимо пустых детских спален, обычно в это время заполненных копошением маленьких домочадцев, и кухню, где супруга ожидала обыкновенно с завтраком и улыбкой, вспоминал, как начинался еще недавно его день, с заряда добрыми эмоциями. Воспоминаний и чашечки кофе с французской булочкой хватало, чтобы забыться на несколько минут и переключиться на рабочий лад, совершенно противоположный по заряду положительным эмоциям.

После окончания работы, вернувшись в пустой дом и напоровшись на выпячиваемое в памяти утреннее уютнышко, он впадал в оставшееся чувство беспокойства и неудовлетворенности. Интуитивно Буслаев понимал — что-то произошло, но не на уровне разума, здесь, как раз, все было идеально, а вот душа и сердце были не на месте, начинали испытывать уже не опасения, а ничем не обоснованный страх.

Душа не испытывает никаких положительных эмоций, когда человек творит зло, хоть и называет его благом, рациональностью, единственной верной необходимостью, так и хозяин дома, в своей деятельности постоянно занятый участием в «убийстве» здравоохранения, где-то глубоко, в ставших уже не светом из-за удаленности, а потемками совести, понимал верно свои деяния, но настолько привык их оправдывать, обманывая все и вся, что убеждал быстро и себя в пользе проводимых реформ, сокращений денежных содержаний, «резания по живому», увольнений и так далее.

При разрушении чего угодно, особенно того, что не создавал и не поддерживал сам, плоды усилий видны сразу, они и приносят чувство, схожие с удовлетворением, одно плохо заряд их носит знак «минус», а не «плюс», его всегда мало, что и влияет на общее состояние сопротивляемости злу в самом человеке, и не удивительно, ведь творя зло, тем самым зло и призывается!

Чему человек подчиняется, тому и раб, хотя и может мнить себя господином — истина древняя, но как же точно подходит к современности! Кирилл искренне верил в то, что он хозяин жизни, причем не только собственной, но и членов своей семьи, свои подопечных, а по большому счету и народа государства, которому служил, регулярно обирая и бюджет и налогоплатильщиков, а значит, хозяин рачительный и заботливый — логика странная, но многими на верхах принимаемая.

Когда он пришел на свое место и взялся за дело, то не смог принять сразу диктуемое сверху направление — совесть не позволяла. Теперь все проще, очень быстро он заставил себя верить в показываемое по телевизору, часто фабрикуя некоторые новости самостоятельно, что не только не мешало, но помогало в убеждении и окружения, и даже, как казалось, народа. Со временем, все таки мелькающий вопрос: «Неужели в эту бредятину можно верить?» — уничтожил сам себя в бессмыслии своего существования — какая разница!

Но таким дома он быть не мог! Все тяжелее, как я писал в самом начале, было ему переходить из одного состояния в другое, все сложнее было совмещать себя хорошего с той нечестью, которой он стал и в чем начал быстро утверждаться. Все больше зло вымещало в нем доброе начало, что не могло не отразиться на всем, с чем, или с кем, он сталкивался.

Противоречие в человеческом сознании поддельного и настоящего, истинной его личности и желаемой, порождает страшный диссонанс, ведущий к стрессу и чем больше разница, тем выше уровень стрессовой нагрузки, подталкивающей к необходимости поиска какого-нибудь, пусть даже, любого выхода. Его безуспешный поиск, а выход может быть, только в упразднении одной из диссонирующих сторон, приводит к необходимости выдуманного опровержения своей несостоятельности. Вот тут человек и возвращается, в смысле спускается, к безусловным рефлексам в боязни упасть в самый низ «пищевой цепочки» «естественного отбора», где и осознается имеющаяся пропасть между положением, статусностью, большими возможностями и отсутствием при этом потенций «альфа самца», которым он семя мнит, но которым на само деле не является.

Почему? Да потому что привык пользоваться не тем что может сам, как индивид, а тем, что имеет, благодаря своим положению, деньгам, знакомствам — ничтожность одетая в броню власти, финансовых, административных, силовых возможностей, всегда будет подвержена комплексам, в лучшем случае, обычно к этому прибавляются всевозможные мании, которые ничто иное, как страхи.

Поди-ка поживи в страхах, главный из которых боязнь того, что о твоих слабости и ничтожности узнают другие, что лишит брони, выбросив незащищенным в самую гущу настоящих «альфа-самцов», которыми кишмя кишит то самое общество обычных людей, которых ты привык считать «быдлом».

Вот в таком состоянии внутреннего противоборства прибыл в свой пустой дом депутат, известной нам думы, вот с такими мыслями ответил на звонок своего секретаря, и не совсем разобравшись, о чем шла речь, согласился приехать в указанное место, что бы разобраться самому, как поступить в сложившейся ситуации, с какой-то бабой и ее братом…

ЛОВУШКА

«Чего человек придерживается

тому и подчиняется».

(Из тюремных дневников автора)

Автомобиль представительского класса с двумя джипами охраны медленно проехал по длинной ивовой аллее, высаженной лет двадцать назад на частной территории. В конце виднелся небольшой, выстроенный в готическом стиле замок, окруженный настоящим рвом, наполненным водой.

Преодолев мостик, оказавшийся «подъемным», небольшой кортеж, замедлив движение, остановился между домиком охраны и вертолетом, стоявшим на несколько приподнятой над землей площадке. Джипы припарковались у строения, лимузин направился ближе к геликоптеру с крутящимися лопастями винта. Водитель оставил машину, вышел и подойдя к пассажирской двери, выпустил Буслаева, осторожно выбравшегося из чрева «членовоза» и направившегося к летательному аппарату…

Звук работающего двигателя несколько заглушал слова «Петровича», которому приходилось повторяться иногда дважды. Кириллу Самуиловичу надоело напрягать слух. Махнув рукой, мол, давай потом, он устремил свой взор в иллюминатор. Через стекло мало что было видно сквозь ночную мглу. Озерный край не выдавал своих сегодняшних тайн, однако весело поблескивал то и дело бликующей лунным светом водной гладью своих бесчисленных запасов.

Суть мероприятия была понятна, но присутствовать не просто не хотелось, но претило и вызывало страх. Депутат прекрасно понимал предстоящую необходимость принятия решения, догадывался о причине, по которой его секретарю необходимо было вынудить на это, но не зная, каким образом можно избежать, решил для себя в любом случае высказаться за некриминальный вариант решения проблемы.

Нужно будет соблюдать осторожность, не поддаться чувствам, испугу, если он будет, то и гневу, уже кипящему внутри, но подойти, словно стороннему наблюдателю, будто не имеющему к этому никакого отношения.

Через десять — пятнадцать минут, «вертушка» села в центре небольшого острова, расположенного посреди находящего в глуши лесного озера. Еще через пару минут, оба мужчины спускались в коридор подвала с влажными, скользкими стенами, продуваемый сквозняком, насквозь пропахший толи плесенью, толи давно не используемой канализацией. Создавалось впечатление совершенной заброшенности этого места, что было ошибочным, поскольку в окне одного из флигелей на подлете Кирилл заметил огонек электрического освещения. Свет был и в подвале, а при входе в одноэтажный особняк, пахло камином или недавно разожженной печкой.

На обоих были шляпы с полями, частично закрывавшие лица, по всей видимости, привратник, открывавший двери, привык к молчанию, вопросов не задавал, даже не смотрел в их сторону, сопровождая, накрывшись капюшоном по самый подбородок. Буслаев никак не мог оторвать свой взгляд от спины этого низкорослого человека в длинном плаще, застегнутого, как он заметил при входе, на все пуговицы. Грубая ткань скрывала все находящееся под ней, но при взгляде сзади, угадывались мощные плечи с развитой мускулатурой, переходившие сразу в затылок. Наличие капюшона без заострения на верхушке, распластанного от одного плеча до другого, создавало впечатление почти отсутствия головы, возможно, такое впечатление было следствием привычки опускать голову подбородком к груди, немного отводя плечи назад, что создавало визуальный провал меду лопатками на спине.

Резкие движения, не имеющие ничего лишнего, буквально автоматически совершаемые, притом, что были бесшумны и пластичны, как у животного, оставляли неприятные впечатления близости очень опасного существа, в любую минуту могущего наброситься, ради убийства. Мозг то и дело повторял предположение, что вонь не подвальная, а исходящая именно от него. «Не человек, а комок животного страха!» — подумал депутат и неожиданно ударился о спину впереди идущего, оказавшейся просто каменной: «Все! Смерть!» — была следующая, но быстро погашенная пониманием, что ничего ему не угрожает, сменилась на: «Неужели последние слова я вслух сказал?!». В ответ послышался скрежет металла по металлу, распахнулась дверь, через проем, в котором различалось небольшое зарешеченное окошко, с проникающим через него лунным же светом, дублируемым, чем-то, способным отражать его от идеально ровной поверхности пола.

Провожавший, уступил дорогу, пропустив мужчин вперед, а сам оперся о стену, спрятавшись под огромный капюшон. Постепенно глаза привыкали к полумраку, но очертания окружающего пока были не ясны, настолько, чтобы было ясно, какого хотя бы размера комната и что содержит в себе. Преодолев себя, Кирилл шагнул в проем двери, сразу ощутив тонкий слой воды под ногами, заплескавшейся десятками брызг.

Он не пошел дальше, а повернулся, уткнувшись в что-то выпиравшее из стены, имеющее неопределенную форму. Оно шевелилось. Привыкшие к темноте глаза, подтвердили нахождение перед ним живого существа. Он протянул руку, почти сразу упершуюся во что более теплое, липкое и уступающее. Отдернув сначала руку, он осторожно убрал в сторону длинную челку волос, прикрывавшую глаза человека, блеснувшие отсветом света, распространявшегося от окна.

— Тьфу ты! Ты кто? «Петрович», кто это?! Какого…

— Это она…

— Да кто?…

— Возможная будущая мать твоего возможного ребенка… — Дошедшая суть сказанного, как будто бы включила ночное зрение, позволившее рассмотреть прекрасные черты испуганного и измученного продолжительным страхом лицо действительно красивой женщины.

Кирилл отошел на шаг назад и повел взглядом сверху вниз, обратно и так несколько раз. Вид почти обнаженной, идеально сложенного женского тела, заворожил его. Постепенно, довольно быстро и неотступно им начало овладевать половое возбуждение от вида беззащитности прикованного к стене дрожащего существа. Буслаев поймал себе на мысли, что готов отдать все, что у него есть за обладанием этой самкой.

Довольно быстро желание сменилось жаждой владеть ею полностью, подчинив себе, не только тело, но и душу, и характер, и волю. Но вот взгляд, переведенный им на своего советника, содержал, как показалось последнему, сопереживание и стремление защитить и приблизить к себе эту женщину, чуть ли не намерение заменить ею Нину.

Встречный же «Петровича», стоящего рядом, сверкал надменным издевательством от растерянности и нерешительности шефа:

— Хороша, не правда ли?

— Не слишком ли?… — Кирилл никак не мог совладать со своими эмоциями, разум сбоил, трусил, отказывался воспринимать действительность, ведущую к полному коллапсу от понимая, что вся его предыдущая жизнь с этим местом и самой ситуацией не имеют ничего общего, не могли «встретиться» в этой точке, ему казалось, и он желал, чтобы это был сон, вот — вот обязанный закончиться. Буслаев съежился, представив себя на месте этой женщины, осознал, что она в принципе ничего не сделала, что бы оказаться в подобном месте и таком положении, но будто в опровержение услышал:

— Эта тварь хотела обрушить все, что тебе дорого, лишить тебя всего, что ты ценишь, любишь, владеешь…, я обещал, и я сделал, теперь решать тебе…

— Дааа…, что же решать то?

— Теперь ты понимаешь, что я испытывал каждый раз, когда решал твои проблемы, привозя сюда этих несчастных, пропадавших без вести…

— Я!.. Я не знал, что так…

— А как?! У тебе были другие предложения…

— Ладно…, ты прав…, прав о прошлом на все сто… — Он постарался собраться, и твердо снова встал на сторону решения о спасении этой жизни:

— Но сейчас я против, ищи другой вариант, нельзя лишать…

— Не думай, что ты хорошо поступаешь, своими решениями в министерстве, проталкивании их в думе, ты губишь тысячи, а эту хочешь пожалеть?

— Не важно что там, важно что здесь! У нее мой ребенок…

— Еще нет, просто возможность…

— Она мне нравится, в конце концов…

— Хочешь ее оприходовать?

— Яяя…

— Начинай думать… Оставишь ребенка, озолотишь и рано или поздно это узнает Нина, общественность обязательно отреагирует, твои дети не будут в восторге…

— Так живут почти все! От первого лица до…

— Тебе все равно?

— Нет!

— Она будет носить в своей памяти эти место, разговор, все произошедшее за сегодняшний день, причину всего этого, никогда тебе этого не простит…

— Я сказал… Ну ведь можно сделать аборт…

— А потом убить гинеколога, медсестру, еще кого…

— Но ведь можно сделать так, что бы никто ничего…

— Можно, но надежнее удержать информацию здесь и сейчас…

— Но в ней же…

— Ты мужчина или тряпка?! Я вижу ты не в состоянии не только принять решение, но и самоопределиться! Хочешь стать не хищником, а кормом?! Что с тобой. Я то в любое время могу скрыться навсегда, а ты? Посмотри на это разумом, а не гениталиями: ты не сдержался тогда, поддавшись соблазну, сейчас ты поддаешься такому же искушению — это тело просто соблазняет тебя, ее положение вызывает добавочные эмоции сострадания…, я думал, что ты на это не способен — ошибался…, да! красота и эротичность просто сносит башню — но ты мужик! Отбрось свое распухшее от желание либидо и прими решение головой… — Буслаев опомнился, но не справился, плоть его требовала, давила, утверждала, но что-то внутри подталкивало к милосердному решению. Он понимал, что на самом деле в его потугах нет ничего милосердного, но просто плотское низкое желание, порождаемое низкими безусловными рефлексами, обвернутыми ни столько в сопереживание, сколько в эротическое волнения, имеющее причиной беззащитное положение несчастной:

— Ты что думаешь, если прямо здесь и сейчас трахнешь ее, все твое милосердие останется?! Попробуй!.. — «Петрович» схватил за пояс на короткой юбке и с неожидаемой силой рванул, разодрав и ее и нижнее белье, оголив скрываемое под ним:

— Этого ты хочешь, это хочешь сохранить?… — Кирилл ужаснулся своей реакции — желание только усилилось, причем настолько, что сдерживался он теперь с большим трудом. Женщина напрягала все свои мышцы, извивалась, сжимая пальцы на руках и ногах, мотала головой в возможных пределах, разбрызгивая капли слез, изо всех сил пытаясь выплюнуть тряпку, вставленную в рот, стонала. Осознаваемая отчаянность ее собственного положения, впрыскивала порцию за порцией адреналин, заставляющий предпринимать любые попытки для спасения, руки раздирались в кровь в местах соприкосновения со сковавшим железом, воздуха не хватало, что заставляло раздувать ноздри, ошалевшие глаза блестели всеми драгоценными каменьями. Красивые живот и грудная клетка ходили ходуном, то толкая вверх, то утягивая за собой колышущиеся груди. Страх, страх и страх сжимал ее сильнее в своих объятиях, что не возможно было скрыть, да и не зачем.

Кирилл совершенно перестал думать, увлеченный этим зрелищем, он отдался происходящему внутри себя, уступал возбуждению, просыпающемуся азарту, задрожал, колени, не в состоянии держать собственный вес, подогнулись, ему пришлось податься вперед, схватившись за выпиравшую манящую грудь, которую он сжал с жадностью с такой силой, что от боли мучимая расслабила мочевой пузырь и взревела, впившись в кляп зубами, от чего судорогой свело мышцы челюстей, после чего она потеряла сознание.

Буслаев затрясся в конвульсиях оргазма.

Через минуту приходя в себя, осознавая всю свою мерзость, которую не смог принять, он перенаправил на прикованную:

— Вот тварь!.. — Советник, не ожидавший такого поворота, сплюнул с выражением неприязни и выдавил:

— Свершилось… — Прежнее, якобы милосердие, испарилось, как и желание, в тот день, когда официантка сделала ему минет. Отвращение и гнев, заняли место кажущейся добродетели, проклиная и это место, и этот день, и все связанное с ними, депутат, уже оправившийся и пришедший себя, взглянул с ненавистью на Сергея Петровича и заорал совершенно бессвязно, просто рыча, пока его не стошнило.

Вытирая рукой, губы, упираясь кулаками в свои колени, Буслаев процедил сквозь зубы:

— Убей ее…, сейчас… — «Петрович», в задумчивости подошел, взял под мышки начальника и направился вместе с ним к выходу. Его встретил совершенно бездушный взгляд, еле выглядывающих из под капюшона, глаз. Советник, ни сказав ни слова, мотнул головой в сторону оставшейся, а затем слегка улыбнувшись, повел головой от несчастной в в сторону выхода. Глаза под капюшоном медленно закрылись и исчезли…

СУМЕРКИ СОЗНАНИЯ

Момент наступления сумерек, как физическое природное явление, наиболее интересно человеку, поскольку связан с закатом и восходом солнца — двумя аналогиями, данными Господом на каждый день человеку, как напоминания конечности всего, что имеет начало, и прежде всего самой жизни на земле Его любимого творения.

Мне кажется, что дар этот ежедневно должен подталкивать нас к жажде экономить каждую минуту нашего существования, используя ее не только с пользой, но во славу Создателя, созидая дорогу в Царствие Его. Как же верно, забыв о наслаждении созидать от рассвета до заката, начиная свой день с созерцания чуда, им же на закате и заканчивая. Но зло настолько овладело нами, что мы убегаем от всего, что может служить напоминаем о Вечности, о наших обязанностях по отношению к Нему, благодарности за все в осознании, что ничего без Бога человек не может.

О, горожанин, давно ли ты, прозябая в своей благоустроенной халупе, окруженный неведомыми соседями, тонущий в суете, ненависти и подозрительности города, наблюдал за чудеснейшими из явлений: рассветом и закатом? Город пожрал радость человеческого бытия, заключенного в общении с природой и населяющими ее живыми существами, скольких из них встречаешь ты за день? Давно ли ты ходил по траве или Матушке земле босыми ногами, которая рано или поздно примет твою плоть? Давно ли ты обонял настоящие ароматы, доносимые к тебе свежестью ветра, вкушал чистейшую воду родников и источников, настоящую пищу, а не ее подделку, суррогат, вымороженную насквозь плоть животных, вскормленных искусственными комбикормами, а не натуральной пищей? Давно ли ты не только видел, но был окружен тысячами метров живой природы, которой бы принадлежал, хотя бы час без присутствия, кого-либо из подобных себе, где твоя психика и биополе не сталкивались бы с другими, принадлежащими человекам?

Если бы ты замечал бесконечность неба над головой, премудрость Божию в каждом окружающем тебя квадратном сантиметре, преклонение пред тобой всего созданного Господом, Его любовь, то не имел бы ничего в сердце своем, кроме благодарности к Отцу Небесному. Но человек слаб, слеп, глух, а потому всегда что-то находит, что бы вставить между собой и подобными мыслями на свою погибель.

До самой кончины Бог стучится в наше сердце, и даже прожив никчемно и грешно всю свою жизнь, открыв Создателю в последнее мгновение его створки, мы должны знать, что можем не успеть сделать это! А ведь Господь ждет и примет любого из нас, лишь услышав: «Помилуй мя Боже!», примет в объятия свои помилованным и спасенным…

Сумерки… — именно в них происходит перестроение нашего организма, готовящегося к существованию в других, противоположных условиях, по сравнению с днем: «Кто ходит днем, тот не спотыкается» * (Евангелие от Иоанна Гл.10, ст. 9;10: «Не двенадцать ли часов во дне? Кто ходит днем, тот не спотыкается, потому что видит свет мира сего, а кто ходит ночью, спотыкается, потому что нет света с ним») — говорит Господь, но мы спорим и всегда поступает по своему, потому не было и дня, что бы любой из нас, хотя бы раз не споткнулся так, или иначе.

Зрение наше становится острее, слух восприимчивее, нервные окончания чувствительнее. Сами сумерки напрягают одинокого путника, дикие же животные готовятся покинуть свои дневные убежища, в надежде, что самый страшный, безрассудный, немилосердный и жадный хищник — человек отошел ко сну. Разумное село со всеми своими обитателями погружается в естественный сон, дарованный нам Богом для отдыха, неразумный и бессердечный город, собравший в себе все плоды греха и неверия, только оживает, зевая, распространяя из своей раскрывшейся пасти вонь разврата, блуда, растления.

Сумерки… Приходит естественное время для отдыха, замедляется сердцебиение, мыслительные процессы, энергии аккумулируются, биополя сосредотачиваются, процессы организма вступают в фазу восстановления, нарушать естественное, значит, отказываться от него.

Человек, поступая так уже привычно, даже не задумывается об этом, как и о том, что ночь — это излюбленное время дьявола, и самое плодотворное для него — именно сумерки!..

* * *

Прохладный бриз с моря шевелил волосы Нины, легкий запах морских водорослей, смешивающийся с доходящим до них с мужем запахом готовящегося рыбы на гриле, сводил с ума вкусовые и обонятельные рецепторы, постоянно посылающие в мозг сигналы, говорящие о предстоящем наслаждении насыщением разными вкусностями.

Кирилл не отводил взгляда от жены, которую буквально выкрал из обычного семейного оборота в первый же день ее возвращения, посадил на самолет и привез в их дом в Сочи. Оба не ожидали бурного секса и теперь отходили от него, в ближайшем ресторане, принадлежавшем хорошему знакомому Буслаевых.

— Тыыы…, прямо, как зверь сегодня… Мне кажется, ты таким и в первую брачную ночь не был…

— Ниночек, так она ж у нас, первая то, была года за два до свадьбы… Вот тогда яяя…

— Тогда ты напился до поросячьего визга и смог добраться только до моего лифчика, где и заснул благополучно…

— Вот всю жизнь теперь мне будешь это вспоминать!

— Нет только раз в году в годовщину нашего знакомства…

— Вот, может быть, если бы я тогда так не «накушался» то, может быть, и сегодняшнего дня не было бы!

— Ах ты!.. Хочешь сказать…

— Нет — нет…, в смысле, что ты мне…, ну ты бы на меня внимание не обратила или не заметила…

— Ох, мягко стелешь! Ой, лесть у тебя, мой хулиганистый «Бусик» всегда к чему-то!

— Ну ведь хорошо же было только что…

— Ой, как хорошо! Ты не «Виагры», случаем натрескался?

— Ну вот, чуть что сразу эта дрянь — мне здоровье дороже…, да я может быть, заново жить начинаю…

— Ну тогда точно…, меня в Италию, а сам к проктологу… смотри не увлекайся!

— Чем же?

— Массажем…

— Каким массажем?

— Прямым простаты…, а то знаешь, как бывает!

— Тьфу ты, девочка моя, сейчас все гораздо проще… Верь мне…, конечно, побывал, а то мне ведь так неудобно перед тобой… Ну я ведь молодец был?

— Может, повторим после ресторанчика?

— Хм…, легко, любимая!..

Он и действительно был сейчас счастлив, как не был никогда. После той страшной ночи на острове, где он совершенно не был самим собой, или точнее осознал, в кого он начал превращаться, спокойствие покинуло его. Или точнее будет сказать, то спокойствие, что ждало его дома, по возвращению в семейный очаг, сторонилось его. Не находя ни понимания, ни отдушины, ни того прежнего вдохновения на хотя бы один добрый поступок, он находясь в постоянно взведенном состоянии, злился непрестанно, даже там, где любой другой был не в силах сдержаться от хохота. Он пытался перестроиться, напивался до потери памяти, попробовал наркотики, прыгнул с парашюта, даже приказал водителю направить машину в стену старого дома, разбив ее в пух и прах, но так и не смог прийти в себя.

Он даже испугался от мысли, что не может вспомнить, каким он был еще несколько лет тому назад, а перепугавшись, нашел и обзвонил всех старых друзей от детских до студенческих, и перепугав их не на шутку, собрал всех вместе, но и от этого не полегчало.

Он играл в пейнтбол, гонял на перегонки на скутере, полетал на истребителе, попробовал дайвинг, перебрал несколько экстремальных видов спорта, закончив тем, что надел на себя тяжелый бронежилет и попросил разрядить в себя обойму из пистолета своему телохранителю, совершенно опешившему, но после длительных уговоров, согласившемуся, что так же ни чему не привело.

Что-то было потеряно, причем безвозвратно, что-то ценное, глубоко индивидуальное, скорее всего духовное, но что? Отгадка пряталась в той ночи, которую он и вспоминать то боялся, хотя ни в чем себя не винил — не мог, хотя и понимал, что именно эта подробность и подсказывала ему, где нужно искать. Но капать, значит, пережить все заново!

Он не интересовался о судьбе той женщины, даже боялся признать понимание ее участи, которого не могло не быть, ведь оно было очевидным. Этого вопроса ни он, ни «Петрович» больше не касались, но изменившийся взгляд советника, всегда был прямым укором, хотя один и думать забыл об этом, а второй уже и не смотрел в глаза при встрече.

В таком вот настроении, распыляя гром и молнии всем и вся, в нетерпении ожидал Буслаев возвращении своей семьи. Он сам, против обыкновения, поехал встречать в аэропорт, отменив все дела на тот день. Весь изведясь в нетерпении, он чуть было не сорвал зло на своих мальчишках вылетевших ему навстречу с визгом радости из толпы прибывших, но успокоился, лишь только увидев свою Нину. Эта женщина обладала невероятным влиянием на него, хотя совершенно ничего для этого не делала.

Мгновенная перемена в обоих была замечена довольно быстро обоюдно, стала очередным толчком укреплении переживаний у жены, и необходимости укреплять свои позиции, как главы семьи у мужа. Сомнений, как таковых, по серьезным стоящим причинам и не было, как у его так и у него, любое улетучивалось со взглядом в глаза друг другу, но что-то постоянно точило изнутри, начиная с самого утра.

Стоило только проснуться, как эти мысли катились градом, не имея под собой и малейшего основания, касались незначительных личных характеристик, которые по настоящему не могли быть подвергнуты никаким претензиям, поскольку с самого первого дня удовлетворяли друг друга.

Им бы просто поговорить, но опасение всегда наступающих за этим подозрений, отбивали любую охоту начать самому, что напоминало хождение на цыпочках мимо кровати любимой, которую жутко хотелось, как женщину, в надежде, что она проснется вот-вот, с редкими, но настойчивыми покашливаниями, шорохами, задеваниями, оканчивающимися ничем.

Оба чувствовали приближение, чего-то большого и серьезного, но старались об этом не думать, убеждая себя, что все обойдется, как всегда, чем-то мизерным и простеньким, в виде очередной ступеньки к нормальному полноценному будущему…

Рыба была прекрасным дополнением к вину. Положительные эмоции от наслаждения деликатесами несколько сподвигло с откровенности, когда уже не молодая, но вполне достоянная пара, в сопровождении одного лениво шествующего в отдалении за ними, охранника, прогуливалась, держась за руки, по набережной.

Было уже прохладно, нахлынувшие воспоминания юности согревали теплотой тогдашних отношений, возвращающихся постепенно с самого утра. Неожиданно Нина остановилась и глядя почти в упор в глаза супругу, спросила:

— Я тебе, как женщина нравлюсь?

— Ниночек, ну никак мужчина же! Разумеется…

— А фигура, там кожа…, ну я не знаю…

— Что это ты вдруг?

— Нууу…, мне кажется…, ты меня любишь, это я вижу, но я хочу, что бы ты меня хотел, как женщину.

— Ну я же и так хочу…, ааа…, ты о том, что…, ну я не знаю…, доктор сказал, что необходимо исключить стрессы…, то есть совсем исключить…

— Но это же не возможно…, с твоими нагрузками, с твоей работой…, да ты и сейчас, сам по себе стресс ходячий…

— Именно так вот он и сказал…

— И что же делать?

— Не знаю, он сказал, что если еще год так будет продолжаться, то…

— Что?

— То импотенции не избежать…

— Уедем! Уедим, бросим все! Ну вот же счастье!

— Яяя…, не знаю…, я в обойме…, я не могу…, не имею права…, яяя…

— А я что…, для тебя ничто! Вот и весь сказ… Семья тебя теряет, я боюсь…, я вижу, как ты удаляешься, может быть уже и поздно…, но я так не могу!..

— Давно ли?! Ты была тише воды, ниже травы, всю жизнь промолчал, голос теперь прорезался, что ли!.. — Она опешила, раньше он никогда не кричал на нее. Он же будто и не заметил этого, но продолжал — его несло, как не родного, но постороннего, совсем неизвестного.

Даже успокоясь немного, помолчав минуту — другую, он начинал снова с того же места, на котором только остановился, будто время молчания ему требовалось для восстановления дыхания. Кирилл был уже не тем Кирюшей, которого она так любила, ценила, и ждала каждый вечер — надлом в ней произошел, оперил, придал жесткости в интонациях, отточенности во фразах, оголенности и откровенности в сути произносимого, что называется «нашла коса на камень», и такое сплоченное единство, как было прежде, начало рваться, как монета на две отличные друг от друга части…

Что ответит мой замечательный читатель на предложение выбора: удлинить свою жизнь в десять раз, стать богатым и властным, или остаться прежним, но все оставшееся время делать только доброе и богоугодное, покинув этот мир в предопределенное этому время? Уверен, подавляющее большинство, выбрав первое, будет надсмехаться над теми единицами, кто остановится на втором.

Если это читает действительно верующий человек, то ответит про себя примерно так: «Жизнь моя — ничто иное, как испытание, здесь я страдаю, проходя кратковременные и легкие, с точки зрения заупокойных мытарств, муки. Любое мучение вызывает только одну желанную мысль — быстрее бы конец, но мы не знаем доподлинно, что после этой жизни. Я верю — я Господень, а потому знаю, что именно мои поведение, действия, поступки, мои решения, ведущие к смирению — именно они здесь решают участь моей души там. Всегда проще держаться в терпении малое время, удлинять же его даже в богатстве и благополучие, значит, собственноручно продлять увеличивая испытания!

Сто, двести, тысяча лет — они, все равно конечны и для Вечности дым, рассеивающийся в никчемности ничего. Богатство… — «Богат не тот, кто имеет многое, но тот, кто не нуждается во многом» * (Святитель Иоанн Златоуст). Возможности… — можешь ли ты вернуть, хотя бы прежний день и изменить в нем хоть что-то? Нет, потому что в Провидении Господнем прожита каждая жизнь — Суд свершен, временна любые кончились, иссякло и само время, которого в Вечности вовсе нет!

Пожелать удлинить свою жизнь, в то время, когда тебя ждет вечное блаженство в случае, если ты угодил Господу — что может быть печальнее такой мысли?! Не остаться без покаяния перед смертью — вот что имеет для меня значение! Не сбиться с пути искупления до самого кончины, оставляя все на волю Создателя, ибо своя ошибочна, ибо сам человек ничего без Бога не может! Да будет воля Твоя, Господи, и да будет, как нужно тебе, но не мне. Аминь!»…

Зачем я привел эти рассуждения по поводу выбора? Что бы мой замечательный читатель, осознал насколько сумеречно сознание человека среди двух полярностей этих мнений. Каждая из них имеет и свою философию, и свою правду, соответствует своим принципам, навыкам, правилам. Твердо стоящие на этих полюсах люди, вполне могут посчитать своих оппонентов, находящимися, мягко говоря, не в своем уме, а время идет, каждый родившийся, рано или поздно упокаивается, оставляя после себя, на краткое время, память, следы — последствия земного существования каждого, причем, чаще нанесенными ранами, чем залеченным, на теле Матушки-земли, самой по себе не мстящей за свои увечья, но приютившая до поры, до времени плоть усопшего. Не зависимо от мыслей обезволенной и обесплоченной души, гниющее тело постигнет для всех одинаковая участь, а вот ее — такое же полярное либо возмездие, либо прощение…

Не происходит ничего без причины, любой день несет для нас что-то неспроста, и ничего из принесенного им не оканчивается ничем — всему есть последствия. Любое наше деяние окончится ответственностью за него, здесь на земле, еще в нашей здешней жизни временным, или там всегда более тяжким и мучительным… Лучше здесь, пусть и до конца жизни, но только здесь, каким бы тяжелым не было!..

* * *

Выходные окончились, самолет приземлившийся, точно по расписанию, доставил чету Буслаевых в столицу, что напомнило о начале нового отрезка событий, похожих на уже прошедшие, но в которых они сами уже не смогут быть прежними. Попытка, предпринятая Кириллом, как ухаживание за своей супругой, понравилась обоим, в ней было многое из счастливых времен, окутанных восторгом, настоящей семейственностью, той любовью, которая последнее время пряталась за попытками Буслаева казаться, а не быть.

Быть самим собой оказалось гораздо сложнее, к тому же тут выявились очень веские изменения его индивидуальности, характера, личности, настолько другие, что натыкаясь на них, он прятал находку, замещая её, чем угодно из имеющегося в его опыте.

Можно обмануть себя, но не интуицию женщины! Случаются, конечно, у них необоснованные страхи, исходящие, прежде всего, из самих себя, которые необходимо анализировать и находя, уничтожать, лишая их основы, да и далеко ни каждая слышит голос своей интуиции, чаще другие: гордыни, тщеславия, эгоизма, звучат громче и наглея, благодаря чему женщина перестает быть женщиной, не редко становясь средством для потребы, с одним желанием — продаться, как можно подороже.

Нина же, пока не увлеклась своими опасениями, вброшенными, как семена сорняка на благодатную почву, не требующую возделывания, в отличии от культур полезных и нужных, вполне слышала свои совесть и интуицию, сегодня же разум, заняв первенство, пытался искать выход, там где он совсем не требовался.

Как странно иногда приходится замечать человеку изменение в окружающей его обстановке и не понимать ни смысла происходящего, ни причины. А между тем именно он сам и является той причиной и тем катализатором происходящего. Не только наемные работники, дети, но и домашние животные, и сама атмосфера дома реагировали на охватившее обоих родителей легкое безумие, не обещавшее ничего серьезного, а только напряжение отношений.

Ох, как не любит человеческое сознание напряжение, гонит куда угодно, лишь бы подальше или туда, где есть отвлекающие факторы, сегодня их масса: компьютер, интернет, телевизор, увеселительные заведения, игрища, аттракционы и так далее, но ни одно не в состоянии заменить собой настоящее чувство, живое откровенное общение, нежную и тонкую связь душ и сердец. Не бежать от проблем нужно, не обходить, но решать, причем совместно, общими усилиями, без боязни, опасения неудобства, терпеливо, не давая усугубиться ситуации… и будь что будет!..

Мы, люди интересные существа, воспринимающие друг друга всегда одними и теми же, считающие, что и сами не изменяемся, как не изменяется и мир, нас окружающий, мы даже не видим, как меняются наши знакомые, родственники, близкие, находящиеся постоянно рядом. А ведь ничего и никого нет статичного, не претерпевающего трансформации, все, как минимум, становится старше, не хочется говорить старее, поскольку «старше», значит: опытнее, прозорливее, возмужалее, а «старее»: хуже, слабее, болезненней, дряхлее — ближе к кончине.

Мы сопереживаем тому и тем, кто стареет быстрее, завидуем, если вдуматься, даже камням: им везде удобно, их «долголетие» возмущает, спокойствие нервирует, молчаливая правота удивляет, а понимание того, что какие-то из них могут стать нашим надгробием, даже пугает. Но раз заметив это, мы забываем довольно быстро навсегда, а между тем и они меняются.

Мы и ждем перемен, особенно тех, которые могут сделать наших жен более удобными, детей более послушными и благоразумными, родителей более сговорчивыми и внимательными к внукам, подчиненных более работоспособными, только сами при этом не желаем меняться ни на йоту, считая, что и так хороши!..

Вечером первого рабочего дня, следовавшего за буквально омолодившими Кирилла, выходными, возвращаясь домой, он ожидал найти свою супругу в таком же приподнятом настроении, в романтических грезах, планах обновления, в хорошем расположении духа, но ни тут-то было. Первое, что он заметил — настороженность детей, поглядывающих на него с ожиданием не распростертых объятий, а новости, способных изменить их положение. С этим он легко справился, разбросав свои руки в стороны, раскрыв тем самым свои объятия, следующей ступенью были раздаваемые авансом улыбки домашним работникам, следом было более тяжелое испытание — жена.

Нина, сидя в удобном кресле, перед огромным компьютерным дисплеем, смотрела свою страничку в Фейсбуке:

— Как же нас все хорошо принимают, даже завидуют! Мы и правда здесь очень счастливая пара. А ведь, знаешь, все без исключения думают, что у нас все хорошо…

— Я тоже так думаю, ты меня таким счастливчиком сделала…

— Правда?… — Какая-то жесткость мелькнула у женщины во взгляде, но мгновенно устранилась, накрывшись теплым и любящим покровом. Ему стало сразу легко и уютно, почувствовав это изменение в супруге, жена растворилась в обрушившемся на нее ощущении счастья: «И чего я, дура, дуюсь… Так все хорошо!»… Обнявшись, Буслаевы со смехом, чередующимся шутками и игривостью, начали переписку вдвоем на своей страничке с друзьями и знакомыми, сожалея, что не могут прямо сейчас организовать маленькую общую «конференцию» для всех участников. Услышав шум, возню, смех, появились и мальчики, весело присоедившись к родителям:

— Господи, как же я давно о таком мечтала, давай так почаще… — это в тысячу раз лучше, чем все эти поездки в Италию, ведь там нет тебя!

— Вот именно! А в это время, пока вы там, нет ни тебя, ни мальчишек… Я так скучаю. А давай объединимся в «конференцию», поболтаем с друзьями с видеоизображением… — Через пять минут четыре пары, перебивая друг друга шутками, воспоминаниями из юности, рассказами о детях, смеялись до истерики и судорог в скулах. Веселье продолжалось не меньше часа, до тех пор, пока деткам не пришло время топать спать.

Прощаясь, пары, все, как одна, констатировали:

— Ребята, вы такие классные, как же здорово, что так все хорошо — столько лет, а вы все те же, счастливы, юны. Так держать!..

Дисплей еще не отключился…, как, забыв о нем и о конференцсвязи, супруги увлеклись мягкими, игривыми ласками, но в самый нужный момент, не дававший, несколько дней подряд сбоев, Кирилл, почувствовал слабость самого нужного органа…

Сказать, что он расстроился, значит, не сказать ничего! Нина же напротив, почувствовав его беззащитность, прониклась таким сильным чувством, что заплакала от умиления, видя страдания любимого. Как же неверно, но близко к сердцу мы порой принимаем сопереживание других людей, которых, как нам кажется, знаем целиком и полностью.

Кирилл Самуилович, видя навернувшиеся слезы на глазах жены, не смог сдержаться сам и отвернувшись, стиснув зубы, пылал от негодования, пологая, что это обида заставила плакать супругу. Не поняв же правильно его состояния, женщина немного раздосадовалась сама, но переборов себя, прижалась разгоряченным телом, обхватив его голову своими руками начала целовать макушку.

— Ну что…, ну что я могу сделать?!

— Я тебя не виню, любимый…

— Конечно…, я же вижу обиду…, и даже слезы!

— Что ты!.. Что ты милый — это я от умиления… — это так трогательно…

— Что! Что трогательно? Что у твоего мужа не стоит!!!

— Ну что делать… Да нет…, я просто увидела, как ты меня любишь… — это трогательно… — Он явно не хотел смиряться со своим положением, судорожно искал выход, думая каким образом он мог бы возбудиться прямо сейчас, но все было тщетно. Главное же, муж не верил настоящей причине появления слез у возлюбленной — мужское упрямство, основанное на главенстве, которое сейчас терялось, с его точки зрения: проклятый недуг лишал его самоуверенности, осознания себя, хотя бы в своей семье, вожаком! Физическая сила, превосходство, которые он сейчас чувствовал, была не тем аргументом, нужно было большее, здесь, сейчас, теперь!

— Кирюшенька, дорогой мой, да Бог с ним, я согласна и совсем без этого, лишь бы с тобой! Ну ты же меня так любишь, ты такой внимательный, ну вспомни, ты же даже специально перед работой заезжал, что бы купить мне маленькие тортики…, и каким при этом ты был зверем!.. — Внезапно его ударило будто током. «Тортики» очень живо освежили в его памяти качающуюся голову красивой официантки между его ног в тот день, когда он впервые изменил жене. Горячим потоком к гениталиям хлынул приток крови, смешалось и произошедшее в тот день, и в последние минуты жизни этой несчастной — второе возбудило до крайности, пробудив в нем зверя.

— Тортики!!!.. — Крикнул ошалевший Буслаев:

— Будут тебе сейчас тортики!.. — Он сорвал одеяло, оттолкнул ее от себя, Нина потеряв равновесие, попыталась опереться рукой о матрац, неожиданно закончившийся, тело ее скользнуло вниз оставив на кровати только раскинувшиеся в стороны ноги. Она вскрикнула негромко от неожиданности, совсем не понимая, как на это реагировать, попыталась привстать, но была придавлена всей массой налетевшего на ее супруга с пылающими глазами: «Наверное, играет, пытаясь так возбудиться» — пришла ей в голову совсем не подходящая для момента мысль. Поддавшись, она прикинулась испуганной, будто желающей вывернуться из под нападавшего, и почувствовала уже нешутейное воздействие: сначала, пощечина, затем толчок в грудь, после чего он уперся в груди, обхватив их полностью, будто задумался, мотнул головой и, овладев ей жестко, и неожиданно, начал вталкивать в нее все свое тело, по-другому ей определить происходившее было не возможно.

Сначала, это возбуждало, но через минуту стало больно, тем более муж с такой силой сжал груди, что терпения больше не было и она, вскрикнув, завыла. Почти разу, почувствовав толчки семени внутри себя, женщина осознала окончание насилия, что подтвердило и упавшее на нее сверху в бессилии тело мужа. Боль в каждой груди была нестерпимой, обида выжигала изнутри, но произносимые сквозь частое тяжелое дыхание извинения Кирилла, возымели свое воздействия и она успокоилась.

Кирилл же Самуилович, не совсем понимая, что именно произошло, извинялся вовсе не перед супругой, вместо которой видел официантку, именно в том виде, в котором она предстала перед ним в последние мгновения из встречи в подвале. Лишь вспомнив ее такой, он испытал не просто возбуждение, но жар похоти непреодолимой, он даже не понял, что набросился на жену, и прощение просил не за сжатые до боли и синяков груди, а за слабость, которая позволила уступить там на острове «Петровичу». Сейчас эта уже замученная и убитая шлюха занимала все место, вытеснив жену, детей, даже работу.

Сидя на животе Нины, он непрестанно извинялся. В потихонечку приходящее в себя сознание пробились черты лица жены, испуганно смотревшей на его воспаленный, хаотично бегающий взгляд. Обнаружив истерзанную жену с прокусанной до крови губой, почему-то лежавшей на полу в неудобной позе, а себя самого водруженного сверху, Буслаев совсем остолбинел, но быстро собравшись с мыслями, вскочил, испуганно заметался по спальне, потом, все таки, подбежал, окончательно придя в себя, к лежавшей, боявшейся даже пошелохнуться матери его детей, пал на колени, схватил руку и целуя ее, извинялся вновь, теперь уже адресуя свои извинения ей, проклиная про себя ту, которую считал пропавшей навсегда в глуши «Озерного края»…

— Кирилл…, я не знаю…, ты меня испугал…, Господи! Как больно то! Зачем ты так… Неужели тебя это возбуждает? Как же ты меня напугал…, я и правда теперь тебя боюсь… Будто и не ты совсем… Я даже не знаю, мне кажется, я теперь и секса то боюсь, я даже взгляда твоего, направленного на меня…, ну чуть ниже глаз, боюсь — до мурашек боюсь!

— Нинульчик, дорогой мой! Я не знаю, может быть это таблетки проклятые…

— Какие?…

— Дааа, не знаю!.. — На самом деле он еще не придумал «какие», сам же никак не мог отделаться от мысли, что сходит с ума, хотел бежать, в чем есть, к врачу, но быстро успокоился, ведь ничего, решительно ничего он не мог рассказать никому — какой уж тут врач?!

— Нинульчик…, я так себя загнал с этим…, я мужчиной себя не могу чувствовать, вот иии…

— Пообещай мне больше ничего…, никаких таблеток…, да Бог с ним, с сексом! Мне нужен ты, детки, стань таким же, как ты был…, сегодняшнего я тебя боюсь… Ну вот ты уже прежний, ни уходи, таким и оставайся!.. — Одновременно ее терзало море сомнений и подозрений, мощными волнами они сбивали в пропасть любое обоснование его состояния и поведения, ничего не могло обеспечить ей спокойствие, искоренить опасения, поверить в то, что возможно прежнее счастье. Ничего, кроме него прежнего!

В нем, в муже поселилась необъяснимая опасность, но в нем же она надеялась получить и опровержение ее:

— Скажи, что все это больше не повторится! Я прошу, я умоляю тебя…, я очень люблю тебя!

— Я сегодня же…, я с самого утра…, обещаю тебе…, сразу к врачу…

— Я не хочу…, милый, я не хочу врача, я хочу, как…, просто останься и все… — Он прижал ее с силой к себе, слился с ее мукой, и как-то неожиданно начал забирать из нее страх и испуг. Чем сильнее он ее прижимал, тем спокойнее ей становилось. Что-то шепча прежним голосом, он целовал ее, как будто делал это впервые, чем успокоил сейчас совершенно.

Оба тела, постепенно расслаблялись, отдавая другу тепло, сердца делились надеждой, души кропотливо собирали растерянное спокойствие, помогая другу. Он слизывал слезу за слезой поочередно с каждого ее глаза, она просто вытирала огромные капли с его виновато смотревших на нее. Это было так трогательно, что он забыл беспокойство, рожденное неведомым до селе соблазном, а она перестала замечать боль в груди. Сон накрыл мягким покрывалом супругов одновременно, оставив их на всю ночь в объятиях друг друга, чего не было уже добрых десять — двенадцать лет.

Лишь с утра, за час до обычного подъема, Кирилл, аккуратно освободил свои руки от тела, крепко спящей супруги, сел на краю кровати, будто задумался. Со стороны казалось, что он раздумывает вставать или еще немного понежиться, наконец, он медленно, но решительно поднялся, подошел к креслу, взял брюки, одел на голое тело затем потянулся было за рубашкой, но что-то вспомнив, посмотрел на часы, и положив ее наместо, отправился в гардеробную, даже не посмотрев на плавно меняющую позу жену, благодаря чему оголилась ровно половина ее тела, очень выгодно и заманчиво теперь смотрящаяся в свете восходящего солнца.

Послышалось глухое бряцание железа, одинокий стук дерева о каменную поверхность, затем равномерное щелканье, будто где-то вдалеке, кто-то, считая мелочь, равномерно бросая монеты в кучу им подобных, что закончилось легким скрежетом и щелчком, что-то лязгнуло более напряженно, и закончилось легким ударом металла о металл.

Нина проснулась, и не ощутив рядом мужа, повернулась в сторону двери, скинув с себя совсем одеяло, и тихо позвала очень нежным и возбуждающим голосом. В ответ послышались шаги, она, улыбнувшись, закрыла глаза и представила, как он снова обнимет ее и прижмет: «Господи, как же хорошо с ним…, мне больше ничего не нужно…, пусть импотент…». Не прекращая улыбаться, она легонько зевнула и, уже закрывая рот, почувствовала, что-то холодное, резко входящее в еще не прикрытый рот. Начав в удивлении открывать быстро глаза, Буслаева заметила силуэт мужа…

Первый выстрел из автомата оказался одиночным, как и все остальные, пуля прошла не по смертельной траектории, поскольку мозг находился выше рта. Женщина ничего не почувствовала, кроме обжигающего толчка в шею… Последовал второй, пославший пулю тем же направлением, именно здесь жертва осознала, что муж держит оружие и стреляет в нее, но сил и пошевелиться не было, а кричать уже было нечем.

Совершенно спокойно глядя на муки близкого человека, смотря на нее отстраненно, он оттолкнул ее стволом, снова запихнул его в окровавленный рот, выбив выпирающей мушкой несколько зубов, и потом, резко рванув на себя, вытащил вместе мясом от разорванной щеки, тем же приспособлением, навел прицельную планку на лоб и спокойно надавил на спусковой крючок.

Обмякшее тело, медленно сползло с кровати, вперед развороченной головой, оставив, так же, как вчера ноги на постели.

Даже не обратив внимание, Кирилл спокойно развернулся и направился в коридор, куда беспокойно вышла нянечка с испуганно кричавшим грудничком на руках, получившие по две пули. Он шел дальше, пока не открылись двери детских, из которых выглядывали личики малышей погодков. Каждого из них «стрелок» заталкивая внутрь комнаты, расстреливал плачущими и не шевелящимися от ужаса. Мальчики звали маму, прижимая к груди плюшевых одинаковых обезьянок. На первого отец потратил две пули, во второго выпустил три, потому что сын не стал закрывать глаз, вероятно совершенно окаменев от ужаса, думая, что сейчас он спит и все закончится, когда он проснется: первая прошла через лоб, выйдя из затылка, остальные две вышибли, так и оставшиеся смотреть на Кирилла, блестящие поверхности выпяченных из глазниц глаз, вытесненных прошедшей первой пулей.

Неожиданно на спину кто-то навалился, стрелявший постарался освободиться от человека впившегося пальцами в его глаза, но все безрезультатно, тогда он начал энергично крутиться в стороны, потащил ношу за собой, тяжело ступая, в сторону коридора, приближаясь к лестнице. Идущего окружала полная тишина, все до этого виделось в серых тонах, будто он лишился возможности видеть в цвете, как волк или собака, боли не чувствовалось, страха тем более, вообще чувства отсутствовали, но он не отдавал себе отчета, просто что-то делал.

Сейчас его целью была лестница, что бы упав на ступени спиной, сбить напавшего, но подтащившись к перилам, где ему удалось сбить руку, «прилипшего» к его спине, человека, освободив один глаз, благодаря чему он увидел бегающих людей, по которым и начал безотчетно стрелять. Не думая, почему они не отвечают, Кирилл Самуилович, нажимал и нажимал на спусковой крючок, пока спускаемый им механизм не начал щелкать в холостую.

Внезапно заболел палец, которым он жал, сильная боль ударила в глаза и ухо, затем она охватило и все тело, но больше всего его испугало положение, в котором он себя постепенно начал ощущать — вопрощающая мысль о причине страха стала первой и последней перед потерей сознания, наступившего от нанесенного сильного удара в голову. Разум, не успев выйти полностью из «сумеречного сознания», потерялся в другом небытии, совсем скоро безумец пожалеет о том, что не лишился его навсегда…

КАКАЯ ОНА, ТЬМА В ТЕБЕ?

Ситуация, в которую попали люди по долгу службы, обязанные заниматься такими происшествиями, заставляла их выбирать наиболее узкие пути к подходу расследования трагедии. Не прошло и получаса, как большой, раскинувшийся на несколько гектаров, ухоженный частный парк с озером, фонтанами, гротом, лабиринтом из живой изгороди и прочими недешевыми хитростями, перед входом в дом Буслаевых, наводнился высокими чинами, судя по их лицам, находившимися в полной растерянности.

Одним из первых просочился сквозь оцепление советник депутата Сергей Петрович. Лицо его, как небольшая глыбка песчаника, застыла в одном неопределенном выражении, только моргающие глаза выдавали, хоть какое-то присутствие жизни на его физиономии. Быстро найдя командира группы спецназа, он отвел его в сторону, показал какое-то удостоверение, и не обращая внимая на отданное воинское приветствие, буркнул:

— Докладывай в двух словах…, и запомни, если все сделаешь правильно, станешь полковником — к себе заберу…

— Понял…, товарищ генерал…

— Это первая ошибка…, просто Сергей Петрович… Давай…

— Поступил сигнал в ФСО, но без подробностей, просто кто-то «нажал» на кнопку. Через пять минут «вертушка» доставила группу сюда, оцепили малый периметр, предполагая нападение из вне, при первом звуке выстрела стало понятно — эпицентр внутри…

— Почему сразу в дом не вошли…

— По инструкции положено на подобном объекте проникать сначала туда, от куда поступил сигнал…

— От куда?

— Комната охраны, она здесь во флигеле…, за пять минут пути информации не поступало…

— Дальше.

— Вошли в дом, укладывая всех попадавшихся на пол…

— Стреляли?

— Никак нет — физические меры воздействия на поражения в подобных случаях запрещены.

— Дальше…

— Телохранитель указал на второй этаж…

— Почему он ничего не предпринял?

— По его объяснениям, он услышал выстрелы, но сигнала от хозяина не получил. С напарником проник в дом, он сам на первый этаж, второй в подвальное помещение, в момент нашего появления, они, как раз готовились к рывку на второй.

— С момента первого выстрела, сколько прошло?

— По их словам ее больше двух, от силы, трех минут…

— Дальше…

— Мы их «положили», как раз в этот момент и попали под обстрел. Один из охранников успел предупредить, что это главное охраняемое лицо и есть…, которое мы и «выключили» почти сразу…

— Пострадавшие?

— Погибла жена, трое детей, женщина, если бы воспитательница, вцепившаяся сзади в этого уро…

— Поосторожнее, майор, у этого человека депутатская неприкосновенность, и еще не ясно он ли это… — На этом слове «Петрович» сделал знак, понятый офицером, как «лучше молчания может быть только смерть»…

— Так точно… — Почти шепотом понимающе произнес докладывающий и продолжил:

— Если бы ни эта женщина, пострадал бы и еще кто-то…

— Майор, ты уверен, что это Буслаев?… — Немного подумав, спецназовец решил придержать свое очевидное мнение:

— Никто не видел…, мы видели, как он стрелял по нам, и больше ничего…, может быть отстреливался в состоянии эйфории…

— Вот именно… — И уже для себя в пол голоса: «Если это „реактивный психоз“, то он легко пройдет даже детектор лжи, при любом скоплении народа, и ни один датчик не покажет, что это сделал он!».

— Этой версии и придерживаемся пока…

— Есть!

— Действуй… Да, майор, где он?

— Разрешите сопроводить? С ним уже работают…

— Кто, твою…, кто с ним уже работает?!..

— Наши…, там все очень круто…

— Веди…

На кухне, в наброшенном на голые плечи одеяле в брюках с трясущимися руками, бледный, как мел, без единого осознанного движения, с отрешенным взглядом полуприкрытых глаз, полусидел — полулежал в кресле Буслаев. Вошедшему «Петровичу» показалось, что Кирилл начал подниматься из лежачего положения, но окаменев в момент, застыл. Под спину были подложены несколько подушек, в вены обоих рук, вставлены иглы от системы с «заряженными» капельницами. Помещение, со снующими незнакомыми людьми, еще недавно пахнущее домашними щами, кофе, другими вкусностями, быстро провоняло лекарствами, перегаром, сигаретным дымом, и почему кровью, хотя, как именно пахнет кровь Сергей Петрович не помнил.

Поздоровавшись, вошедший быстро определил, кто имеет право здесь, что-то решать, подошел к нему и попросил отойти в сторонку…

— Я…

— Я помню, Сергей Петрович, помню, да и вы меня…

— Да, да, конечно — так на всякий случай…

— Что будем думать, что докладывать, что предпринимать?

— Уже доложили, теперь не мы думаем…

— И что именно?

— Как всегда правду и возможную «правду»…

— На чем остановится «Первый»?

— На то он и «Первый», что…, хрен его знает! У этого чудика…, гх, гх, господина депутата…, все сигналы, приходящие с камер, заводились и к нему на комп, и в комнату наблюдения охраны, иии…

— Что и? По инструкции больше не положено…

— Такие, как этот, на что положено…, в общем, в спальне была включена Веб — камера, запись не велась, но…, всего четыре адресата, любой из них мог видеть, записать, что угодно. Мы уже на местах — все пары взрослые, мужья — высокопоставленные особы, ерундой страдать не станут, но в дома их полны охраны, детей, прислуги…, в общем утечка возможна. Вроде бы всех мы заставали в кроватях, но вы же знаете…

— Да это все можно убрать, если всплывет…

— Если всплывет…, тооо…, есть у меня сомнения — «Рашку» то мы контролируем, и то…, а вот «забугорье» — там нам многое не подвластно, а ситуация сам знаешь какая — весь запад против нас…

— Ну с таким подходом к делу и не удивительно! Все потеряно и внутри и снаружи…

— Ну тут нам не до руля…

— Твое мнение, что выберут?

— Да не знаю я…, хотя, такого «Первый» не прощает — это тень на него…

— Но ее же еще нет!

— Хм… Вот мы с вами о ней знаем, а он это понимает, а вы знаете, как он косых взглядов боится… — вот именно…, знаете…

— Значит нужно убедить!

— В чем? В том, что Кирилл Самуилович обос… я по полной? Или в том, что это ни он? Дежурную задницу найти не проблема — ни в первой…, а вот с этим что делать — отстрелянный патрон! Вам то он зачем?

— Жаль…

— Вам?!

— Мне… — Смысла говорить больше не было. Все понимали свои задачи, которые необходимо было выполнить на случай обоих решений, «стрелочник» уже был определен — та сама воспитательница, повисшая на спине депутата и была определена в виновники, и уже заключена в подвал. Несмотря на ее идеальный послужной список, прицепиться было за что, к тому же на оружии, что естественно при единоборстве, скорее всего, окажутся отпечатки ее пальцев, даже кровь.

Сергей Петрович хотел поговорить с шефом, но его состояние было настолько неадекватно, что он еще не понял, что сделал. Врачи сказали, что раньше, чем через час и подходить к нему бесполезно, а ведь нужно сообщить о самой трагедии и допросить.

— А его еще никто не допрашивал?…

— Пытался один…

— Кто?

— Да я, Сергей Петрович…

— Ух ты, а как ты то здесь?… Повысили, что ли?… — Высокий полнеющий блондин с лоснящейся кожей на лице, серыми совершенно не выразительными глазами, протягивал руку для приветствия.

— Здравствуйте, я Сущев, мы встречались недавно по делу…

— Приветствую, я помню… Поговорим?

— Как будет угодно…

— Что скажешь?

— Да он у меня такой вот не первый, обычно приходят в себя и требуют их застрелить…

— А Кирилл что?…

— Что-то бурчал, что сам застрелит или застрелится…, недавно, просил пистолет, что бы застрелить толи себя, толи…

— Он понимает…, осознает, что он сделал…

— Нет, он даже не может ответить на вопрос «где его жена и дети», какой-то подвал вспоминает, убитую женщину, которую он любил, а ее убили — бредит совсем. На имя Нина вообще не реагирует — так его супругу покойную…

— Я знаю…, подвал? Что за бред? А осмотрели подвал…

— Конечно… Врачи говорят «постсумеречное состояние» бывает настолько пограничным между сознательным и бессознательным, что не стоит и пытаться разбираться, что с ними происходит…

— Хм…, «постсумеречное» говоришь, а вот Кирилл Самуилович считает…, считал, что все это бред и преступник, совершивший такое убийство имеет право только на одну дорогу…

— Дааа…, с одной стороны так…,

— А с другой?…

— А с другой — он ничего никогда не вспомнит и не поймет! Он всегда будет находиться между опровержением своей вины и ее доказательством, разум примет очевидным содеянное им, а душа нет. Доказать то ему можно, но ничего не помня… В общем не позавидуешь ему в любом случае…

— Я смотрю, вы сопереживаете, несмотря на детей и жену…

— Честно говоря…, я к нему…, ну не в этом дело — страшно просто представить! У них все было в порядке — одна из редких счастливых семей в высшем обществе, таких и не найти больше…

— Вот именно…, а может быть это не он?…

— Ну…, вы же знаете, тут как решат. А так…, ну скажем, если пропадут видео записи, не будет очевидцев…, гхы, гхы, в смысле их показания будут однозначно в его пользу и против кого-то, ведь без кого-то не обойтись, на кого-то нужно все это перевести…, ну и так далее…

— Хороший ты парень, Сущев, толькооо…, через чур рассуждать любишь… — И немного подумав, добавил:

— Вслух…

Выпросив разрешение у врачей, Сергей Петрович уселся в поставленное специально кресло напротив несчастного и впал в глубокую задумчивость. Это место покидать сейчас было нельзя, напротив, всеми возможными усилиями советник обязан был находиться не только в доме, но и в постоянной близости от своего шефа.

На само деле, Кирилл Самуилович был не его руководителем, скорее «Петрович» сам курировал его, но для отвода глаз разыгрывал небольшую комедию, в которую довольно быстро поверил и сам Буслаев, «советник» был не против, никогда не забывая настоящего положения вещей. Сначала, он усилено собирал компромат, что было сложно с таким преданным жене мужем, почти честным, по началу, «слугой народа», но слаб человек и часто не разумен. Тогда ситуация в подвале стала хорошо продуманной инсценировкой, причем от самого начала знакомства с официанткой, сексом в кабинете кафетерия, якобы беременностью, спектаклем в подвале — и сама женщина, и даже мощный, невысокого роста человек в плаще и капюшоне, были сотрудниками специального подразделения, к которому Сергей Петрович имел непосредственное отношение, можно сказать стоял у истоков его возрождения.

Таких партий он разыграл за свою жизнь множество десятков, разумеется, официантка, носившая звание старшего лейтенанта, была жива и здорова, на этот день несла службу в другой, дружественной России стране, тот крепыш тоже выполнял специальное, весьма щепетильное, поручение. Хотя один человек, кроме нашего депутата, все таки пострадал — хозяин ресторана, бывший действительно двоюродным братом старшего лейтенанта, но не имевший отношения к разработке, пропал без вести, стараниями своей очаровательной сестренки, дабы сохранить в тайне не только эту историю, но и другую, о которой мы упоминали — расстрел вора в законе, проведенной без «сучка и задоринки» сестрой же, в чем братишка тоже немного участвовал, и сейчас возомнив о себе, как о человеке важном и нужном, потребовал от родственницы улучшения своего положения, что и получил довольно быстро, будучи освобожден от всех переживаний, проблем, как и от потребностей, одним выстрелом в затолок, после чего отправился на дно болота, принявшего в свое чрево уже не один десяток ему подобных…

В ситуации с официанткой, Сергей Петрович в глазах Буслаева был и спасителем и подельников в совершенном преступлении, с одной стороны, а с другой, понимание почти насильно принятого решения, вызвало в депутате возрастающую антипатию. В принципе случившееся сегодняшним утром, было на руку генералу. Все, что должен был сделать его подопечный на своем служебном месте, уже прекрасно воплотилось, теперешнее молчание о прошлом, благодаря такому компромату было обеспечено, смело можно было передавать, переставшего интересовать его, зарвавшегося Буслаева в другие руки и заняться более важным и интересным.

Сергея Петровича устраивало любое из двух решений, которое примет «Первый», правда, теперь придется довести до конца эту историю…, и честно говоря, каким бы циничным он не был, детей и Нину ему было жаль, именно их, а не Кирилла — судьба этого человека его больше не интересовала…

* * *

Кирилл стоял перед закрытой дверью своей спальни, за которой слышались, какие-то звуки, за руку его держал большой, даже огромный человек в черной спецодежде, с маской на лице, вооруженный пистолетом, смотрящий на него в упор вызывающими смятение, прозрачными глазами — несмотря на депутатскую неприкосновенность, он оказался под домашним арестом, и придя в себя очень обрадовался, увидев «Петровича», со взглядом сострадательным, буквально со слезой, высказавшего ему соболезнование, по поводу гибели жены и детей, чем вновь вверг в прострацию, из которой вывел быстро поставленный укол…

Память отказывалась указывать Буслаеву виновника причины, да и саму суть происходящего в его собственном доме, «папки с файлами», обязанные содержать информацию о случившемся, имелись в его голове, но каждый раз, при попытки вскрытия, оказывались пустыми — мозг ничего не мог предоставить, будто никаких «записей» никогда не было, как и самих событий. Ничто изнутри человека не говорило о факте его причастности к навалившемуся на него, поэтому он не верил, не хотел верить видимому, ощущая свое положение, как насильно поставленного перед неизвестностью пропасти с завязанными глазами, куда вот — вот должны его свергнуть, из-за какой-то чудовищной ошибки.

Это безнадежное и, о ужас! — безвозвратное состояние вновь и вновь ввергало его то в огонь ада, то в мурашки опасного предчувствия, то в попытку разгадки специально подстроенной, кем-то, невероятной ситуации, которая не могла продолжаться долго, и очень скоро должна была разрешиться объявлением розыгрыша…

Ему задавали вопросы, суть которых никак не могла вместиться в его голову: «Зачем задавать такие вопросы?!» — он отвечал, не очень доверяя спрашивающим и не целиком осознавая связь между вопросами и самим собой. Стоя пред входом в спальню, не помня, что в ней произошло, он плохо соображал, даже не понимая, как сейчас оказался перед этой дверью, зачем его контролируют за руку, почему он обязан подчиняться всем этим просьбам, больше похожим на требования:

— Кирилл Самуилович, что вы последнее вспоминаете из вашего общения с супругой…

— Я люблю ее, у нас прекрасная семья, мои мальчики, куда вы их дели? Я не слышу их смеха? Почему их нет здесь, где прислуга, где Нина? От всего этого меня тошнит!

— Что последнее вы помните о своей жене?

— Мы смеялись…, да…, было хорошо…, мы смеялись…

— И все?…

— Что же еще…, где она?… Мне сказали, что ее убили, но этого не может быть! В таких домах не убивают! Господи, как же мне плохо! Все перемешано…

— Может быть, увидев спальню, вы что-то вспомните?

— Я и так ее помню…, она должна была уже проснуться, но где она? В чем вообще дело? Почему я…, почему мне так больно: ухо…, как все болит — словно меня били. Что вы вообще здесь делаете?!.. — Следователь, посмотрев на врача, получил на свой вопросительный взгляд разрешительный кивок и предварил, прежде чем открыть дверь:

— Я сейчас открою дверь, обещайте, прежде чем, задавать вопросы, высказать все, что сможете вспомнить…

— Я лицо неприкосновенное, у меня депутатская неприкосновенность, вы хоть понимаете, какие веские аргументы вы должны иметь, что бы вытворять подобное… Открывайте, а там я решу… Надеюсь после этого все кончится!..

Но все только начиналось! Легко и медленно открываемая дверь, впустила Кирилла во внутренность спальной комнаты, вполне обычной, как всегда в эти часы, наполненной светом и ароматом любимых духов его Нины. Он сделал шаг и ничего не поменялось, яркий солнечный свет сквозь раскрытые, кем-то шторы, слепил до боли глаза, смешивая его и без того взболтанное сознание. Он зажмурился, встряхнул головой, и медленно открыв глаза, повел ими по поверхности стоящей мебели, что-то привлекло необычное на, почему-то не заправленной, постели. Он присмотрелся, немого щурясь, показалось, что на белой простыне лежал темный парик, его густой цвет казался через чур объемным: «Наверное в нем много волос или что-то спрятано внутри? Ох, только бы не то, с помощью чего Нина пыталась похудеть!».

Следователь заметил, что его что-то привлекло:

— Что?

— Да вот парик… Нина не носит париков, у нее свои…

— Где парик?

— Ну вот же… — Черный цвет этих волос, начал меняться, переливаясь, бликуя, даже меняя форму, стал, будто мгновенно выцветая, желтым, затем темно красным, бурым и вновь потемнел, приняв цвет темно-красного вина, только вылитого на простынь:

— Зачем так?

— Что именно?

— Вот это пятно… Я думал это парик… Но мы не пили вино… А где Нина? Позовите ее… или домработницу, пусть приберет этот бардак!

— Все? Больше ничего необычного?

— А что вы имеете в виду? На что вы вообще позволяете себе намекать?!..

— Ваша жена убита именно в этой комнате всего три часа назад… — Металлический тембр голоса, с которым была сказана эта фраза, будто вскрыл запломбированные органы чувств Кирилла, и неожиданно в его мозгу стаи одно за другим отмечаться, на его взгляд странности:

— Моя жена не может быть мертва, я же вам сказал: в таких домах не убивают!.. А что это?

— Что вы имеете в виду?

— Дырки… Это от чего?

— Вам должно быть виднее…

— Похоже на дырки от пуль… Но от куда они?… — Он рванулся, пытаясь обойти кровать, но не смог, удерживаемый сильной рукой. Неожиданно гнев ударил в виски, такой же гнев, как он испытал вчера, перед тем, как изнасиловать жену. Тут же предстала картина торчавших оголенных ног, пытающейся подняться с пола, Нины, после того, как он толкнул ее, почувствовалось легкое возбуждение, но оно сразу прошло, после того, как отчетливо осозналось наличие этого пятна. Сегодня оно было, как раз между ног лежащих вчера: «Месячные? Да нет, бред какой-то, ведь потом был секс… или не был…, а что же это?… А почему месячные, это что кровь?», вслух он спросил тоже самое, постепенно начиная замечать, что вся постель была в более мелких брызгах, подобных этому большому:

— Это что кровь?

— Именно и анализ показал, что она идентична группе крови и резусу фактору вашей жены — точнее будет позже…

— Месячные?…

— Сомнительно… У вашей жены ранение головы, причем не одно! Ничего не хотите нам сказать?

— А вы? Сколько можно пудрить мне мозг?! Что вы вообще делаете в моем доме?… Если хоть волос с нее… — Он хотел развернуться и идти искать супругу, но его жестко удержали, подняв голову, Кирилл встретился взглядом со стеклянными глазами «Петровича»:

— Ну хоть ты то скажи им!

— Самуилыч, мне нечего сказать…, нечего добавить… — В это момент вбежал в комнату человек и что-то прошептал на ухо Сергею Петровичу, тот выругался в голос, топнул ногой и развернувшись вылетел вон, уже из-за порога крикнув:

— Смотрите за ним в оба!..

Через минуту он стоял у дисплея компьютера в домике охраны, глядя на происходящее на нем:

— Что это? То, что я думаю?

— Это запись через Веб-камеру, установленную на компе в спальне ууу…

— Понял, понял…, убрать можно?

— С каждой минутой количество просмотров увеличивается в геометрической прогрессии, делаем, что можем, но интернет взорвался запись в свободном доступе, копируется тысячами, даже если сервера рухнут, не поможет — запись покинула Россию в первую же минуту…

— Иии?

— А что «и» — она в общем доступе и теперь не важно, от куда она взялась! Сегодня же, если даже не сейчас подхватится телевидением…, не умаю, что это хорошо.

— Ну тут не очень хорошо видно…

— А на мой взгляд все очень четко — дорогая техника у депутатов, и очень качественная, даже марку часов на руке установить можно… Блин! Жуть! Она же еще живая!.. — Как раз в это время на экране пробегали кадры момента, когда Буслаев вставленным в рот стволом сталкивает с кровати несчастную обнаженную женщину, после чего она падает с двумя кровоточащими ранами и кровью обильно стекающей по спине, было видно в подробностях разрывающуюся щеку «мушкой» на стволе автомата и затем выстрел, разрывающий тыльную часть черепной коробке, на чем говорящего стошнило прямо на клавиатуру…

— Уберите этого малохольного от сюда! Иии… кто-нибудь скажите мне, что можно вытянуть с этого изображения.

— Я сам, извините!.. — «Малохольный» быстро заменил клавиатуру, лежавшую рядом на столе, заляпанную рвотой, выбросил в окно, мотнул головой, и быстро начал клацать по клавишам со скоростью, при котором движение пальцев перестало быть заметным. На дисплее окошечками стали выскакивать один за другим, выхваченные и увеличенные изображения разных подробностей: хронометр на руке Буслаева, очень четко и подробно; маникюр, заляпанный кровью у пострадавшей; глаз убийцы, увеличенный до подробного и четкого в нем отражения происходящего в комнате; разорванный щека жертвы с просматривающими сквозь мясо зубами, и отдельно, в разное время, лица обоих, по которым безошибочно определялось, кто на них изображен:

— Вот хрень! Я понял… Значит, обвиняемый установлен… Спасли таки «стрелочника» — первый раз в моей практике…

Прошло с десяток минут, как «Петрович» покинул спальную комнату своего шефа, вернувшись, он совершенно безэмоционально посмотрел на него, и без всякого осуждения произнес:

— Жестко ты с ней…, жестко…, тебе нужен адвокат, а лучше несколько, хотя и они не помогут. Даже сотня ничего не сможет сделать против воли «Первого»…

— Что?! Что случилось?! «Петрович», да объясни ты мне! Почему все это происходит, что я…, в чем я виноват…, я же неприкосновенен!

— Да лучше б ты народ на Красной площади на машине давил…, ты совсем ничего не помнишь?

— Да что я должен помнить то?!.. — Стресс и действующие медикаменты постепенно приводили его сознание в некое подобие порядка и это чувствовалось по его вопросам и поведению…

— Берите его, пойдем в домик охраны…

Буслаева посадили в мягкое кресло напротив дисплея с застывшими кадрами, которые показал специалист компьютерщик, как возможность видеозаписи, генералу. Подняв голову, Кирилл, уставился на них, но еще не понял, что это его жена и он является главным героем застывшего комикса.

— Давай, гений, покажи ему…, сам он вряд ли вспомнит, а ты громила держи крепче… — Депутат не в состоянии оторвать от страшных кадров взгляда, затрясся от ожидания чего-то страшного. Ужас проникал ото всюду, сквозь поры, нервные окончания, слух, вкус, обоняние, зрение, причем одновременно с одинаковой скоростью, неизбежно и бесповоротно:

— Ты вот мне скажи, какого хрена вы…, у тебя что Веб-камера всегда включена?!

— Как…, какая камера?

— Веб-камера в спальной комнате…, ты что свои утехи с женой на весь белый свет, что ли транслируешь?! Как такое возможно то?!

— Я не понимаю…

— Жалок ты и бездарен, как тебя за уши не тяни…, в болоте и говне твое место!.. Вот в чем правда о тебе и… вот в этом!.. — Он указал на экран, на котором началось действо. Глаза Кирилла устремились вновь на экран, сначала выражая полное непонимание, какое отношение он ко всему этому имеет, но когда лицо стрелявшего человека стало различимо, а в обнаженной женщине он узнал Нину, сознание покинуло его:

«Они сидели на большой поляне, не имеющей края, невысокие, бесконечно разные цветы выстилали толстым, приятным на ощупь, ковром пространство вокруг них. Он не мог оторвать от нее глаз, она же вливалась в его взгляд, смешиваясь с его душой и нежась в его сердце, руки сплелись, бедра их чуть касались — молодость, здоровье, открывающиеся перспективы любви и охватившего их счастья, будоражили разумы и сердца обоих. Мир пропал для них, уступив свою бесконечность их чувственности и восторгу. Двое и больше никого! Неожиданно появилась маленькая трещенка высоко в небе, она росла и удлинялась, сначала, спустившись непонятным образом на землю, затем устремившись к ним, пробежала даже между ними, Кирилл попытался перетащить любимую на свою сторону, она на свою, в результате оба оставались на своих местах, не в силах противостоять приближавшемуся. Мужчина и женщина потянулись друг к другу губами для поцелуя, но неведомая сила растаскивала их. Они сцепились руками, крепко держась, мышцы налились рельефными мускулами, стали крепкими и жесткими, окрепнув до того, что стали похожи на камень, но быстро превратившись в глину, лопнули и раскрошились на миллион мелких обломков… Они удалялись, вытягивая остатки глиняных рук и таких же губ, пока каждый в глазах другого не рассыпался в прах, превратившись в терракотовую пыль, полностью растворившуюся в воздухе» — ужас, чувство с которым он пришел в себя после такого видения, но еще более ужасное ждало его на яву:

— Убейте меня! Убейте меня!..

МЕЖДУ ОСУЖДЕНИЕМ И ОПРАВДАНИЕМ

«Слава Тебе, разрушающему наши бесполезные

замыслы. Слава Тебе, страданиями отрезвляющему

нас от угара страстей. Слава Тебе, спасительно

смиряющему гордыню сердца. Слава Тебе, Боже,

во веки»

(Из акафиста «Слава Богу за все» Икос 10)

— Марина Никитична, ты меня прости, Бога ради, но я не могу не сказать…

— Мня, мня…, и чтооо?

— Тебе плохо-то не станет? Не подумай, что мне жаль, но это же…, ну я не знаю…, это же два килограмма уже — следующие порции здесь бесплатно!

— Нннн…, а что же вы молчали!

— Мариночка, ну тебе же плохо будет! Как я перед мужем оправдаюсь?!

— Лучше не говорите ему ничего…, он мне разрешает за раз только одну порцию…, все остальное теперь на вашей совести…

— Твой муж ограничивает любимую женщину…, как-то это не верно…

— А…, главное, что бы в сексе не ограничивал…, Ой! Извините! Язык часто вперед разума поспевает… Ладно больше не буду, а то, что-то это мороженное больше не лезет…, если только минут через пятнадцать… Захар Ильич, ааа…, вот это вот «после двух килограмм» — это на следующее посещение ресторана не распространяется? Шучу…

— Да какие тут уже шутки, хочешь с собой «завернут»…

— Умеете вы угодить женщине! Прощай стройное попушко…

— Что, простите?

— А! Завтра на пол часа больше побегаю… Ну и чем же мы на сей раз будем заниматься? Неужели снова контрольное исследование с теми же четырьмя несчастными?

— С пятью! И особенное внимание нужно будет обратить на новенького…

— Что…, растет число сторонников «реактивного психоза»?…

— Действительно растет, причем захватывает уже и власть имущих…

— Неужели вы о Буслаеве? Туда ему и дорога! Заколоть его до слюны с блевотиной за все, что он сделал с вами, психиатрией и вообще с медициной, это ж надо, даже академика Лысенко, этого сталинского прихлибателя перепедрилил!

— Что сделал?

— Вот и поинтересуемся, разрешите мне с ним поработать, ну очееень прошу…

— Конечно, работай сколько влезет — вот пообещаешь мне не навредить ему иии…

— Иии… эх, что не сделаешь ради дела…

Кирилл Самуилович уже несколько месяцев находился под домашним арестом, судьбу его никак не могли решить. Следователь изредка приезжал в его резиденцию — тот самый небольшой замок, от куда они с советником отправились на вертолете в «Озерный край». Несколько раз наведывались, знакомые чиновники высокого ранга, «силовики», деятели других министерств и ведомств. Отказа ни в чем не было, желания выполнялись любые, ограничение же было только в передвижениях — он не мог пересечь, определенный ему рубеж в два этажа с внутренним двориком, запрещено даже было выглядывать в окна, выходящие во внешнюю сторону, кишащую репортерами и папарацци.

Иногда его «этапировали» ради обследований в клиники не дольше, чем на день, постоянно с ним был, выделенный специально для этого, психотерапевт, не вызывавший у заключенного ни доверия, ни желания с ним общаться, что можно поставить в вину врачу, а можно и отнести к неадекватности Буслаева, не желающего признавать себя ни виновным, ни справедливо ограниченным в действиях, отлученного от работы, подвергаемого такому неслыханному насилию.

Кирилл Самуилович не желал слышать ничего о смерти жены и детей, не признавая ни этого, ни своего участия, искренне не понимая причины, по которой вообще был поставлен вопрос о его участи. Разумеется, Буслаев не молчал, высказывался жестко и пространно по каждому поводу, цепляя каждого, кто не поддерживал, он не стесняясь, хаял и ругал всех, имевших отношение к его сегодняшнему положению, не сдерживаясь высказывался и о своем бывшем советнике, обвиняя именно его во всем, пытался давать распоряжения, требовал подчинения от тех, кто, когда-то находился в таковом, позволял себе критиковать, впрочем, довольно обоснованно «Первого», от которого зависела его дальнейшая судьба.

Настало время, когда врач пришел к выводу о необходимости приема более сильных успокаивающих средств и депрессантов. Таблетки одна за другой отправлялись в унитаз, затем вылавливались в канализации, ответственными, за контролем над ней, лицами, с соответственными выводами.

Вот в таком состоянии к нему и пожаловала министр здравоохранения, которую он не преминул обложить ругательствами разного порядка, а когда увидел входящего следом Лагидзе и вовсе взорвался, что последнему было совершенно безразлично, но многое сказало о состоянии несчастного. Когда, пока еще депутат, успокоился, министр осведомила о принятом «на верху» решении изучить его ситуацию в купе с другими примерами таких же трагедий, собранной Лагидзе группой, уже занимавшейся контрольным исследованием.

Сам Лагидзе молчал и с безучастным выражением лица, наблюдал с удобного дивана, расположенного в глубине комнаты на реакциями обоих.

Захар Ильич не мог сейчас сказать, кто из этих двоих больше интересовал его, как врача — на лицо были отклонения у обоих, но благодаря пониманию нахождения при власти министра, решил все внимание отдать даме. С каждым новым моментом, он поражался — кто мог доверить такой ответственный пост такому мало того, что закомплексованному, так еще подверженному маниям, человеку: «Может быть, в этом лежит основа ответа на действия ее и других соратников — обладая такими отклонениями и изъянами в психике не возможно не понимать, что настоящий психиатр не может их не видеть, что порождало страх, рано или поздно подпасть под его пристальный взгляд. Ну не нахожу я другого разумного объяснения всем этим сокращениям, закрытиям клиник, интернатов, институтов, сокращения финансирования, уничтожения проектов исследования…, а! О чем я?! Как можно даже пытаться понять этих людей с точки зрения разума!».

— Его группы, да вы что?! Он же мне все припомнит, я же его всего лишил! Все им созданное закрыл!

— Это решение… — с ним не спорят. Можете не участвовать, но тогда однозначно будет принято во внимание ваше не желание. Вам вообще-то пора понять, что ваша судьба, я бы сказала, даже жизнь, находится…, мягко говоря, между двумя ягодицами.

— Это что значит?

— А то, что кроме вас нет ни одного здравомыслящего человека, не понимающего что вы сотворили. Судя же по практике принятия решений в отношении таких вот ухарей…

— Чтооо?!

— Ухарей, я сказала…, так вот исходя из практики принятия решений, вам грозит пожизненное заключение… Вы кадры видео то видели?!

— Да вы в своем уме?! Какие в ж. у кадры?!

— Самые популярные в интернете. Уже несколько месяцев бьют все рекорды… На них вы убиваете свою жену…

— Я этого не делал!

— Ну суд разберется…

— Какой суд?! Я требую, что бы…, я прошу…, хорошо…, я прошу… встречи с «Первым»…

— Вы не в том положении, что бы просить, а тем более требовать…, думаю, что ваше место…, как там… — «у параши». Я все сказала. Захар Ильич, у вас есть что?

— Не нужно волноваться, в моей группе все профессионалы высокого уровня, а потому ваша личность и дела будут интересовать моих коллег только с точки зрения исследований. Надеюсь мы: я, мои, коллеги и вы, в том числе…, мы сможем сдвинуть с мертвой точки, на наш взгляд, ошибочное отношение к «реактивному психозу», как к преступлению. Мы просто обязаны убедить и общественность, и правительство в необходимости не карать, а…

— Угу, лечить и отпускать…, Захар Ильич, кто с ними…, вот с этими, после жить то будет?!.. — Не стерпела министр.

— Нууу…, это уже не наше дело… — Буслаев мотал головой, что-то зло бормотал, не веря своим ушам:

— Какое исследование…, я депутат!

— На ближайшем заседание будет принято решение о лишении вас депутатской неприкосновенности, иначе вас не смогут определить в главный центр психиатрии, где и будет проходить исследование. Услышав такую новость, Кирилл Самуилович обмяк в кресле, видимо, наконец-то начиная понимая свое настоящее положение — тон и жесткость фраз, произносимых его бывшей подчиненной прекрасно объяснял, где именно сегодня его место, раньше она боялась сказать и слово поперек.

— Вы все…, вы все еще ответите за это…

— Прощайте Буслаев…

— До свидания Кирилл Самуилович, ждем вас в ближайшее время к себе… — Немного помедлив, Лагидзе не сдержавшись, добавил:

— Обещаю вам лучший из наших изоляторов…

* * *

Марина сидела по другую сторону решетки, относительно совершенно заросшего, сильно и быстро поседевшего, грязного, воняющего отчаянием и слабостью, человека. Еще недавно он производил впечатление властного сильного мира сего, уверенного в себе и своей не опровержимой правоте, единственно верно и правильно живущего, представителя правящего класса.

Глядя на представшее перед ней существо, превратившееся в подобие исчадия ада, за какой-то месяц, она пыталась понять, что могло за короткий срок совершить такое изменение.

— Как вас зовут?… — Существо подняло ненавидящий взгляд, подняло руку ко рту, оголившиеся зубы которого впились в ногти и начали судорожно их обкусывать. Глаза, блеснув недоверием, прищурились, после чего поменяли выражение на любопытство:

— А что?

— Как бы это не звучало, но я здесь, что бы попытаться вам помочь. Наверное, вы уже поняли, что стали жертвой собственного непонимания проблемы, которая теперь коснулась и вас. Ни я, ни мои коллеги не в состоянии творить чудеса, но попытаться найти обоснования для привлечения внимания общества и правительства к этой теме, считаем своей обязанностью…

— Да…, хрен они на вас посмотрят!

— Может быть и так, но для вас и других несчастных, на сегодняшний день, это единственная возможность. Приложив усилия сегодня, вы, может быть, поможете, если не себе, то другим…

— Мне плевать на других…, так же, как и им на меня…

— Знаете, я так же думала о вас, когда вы «зарубили» проект Лагидзе по «реактивному психозу», я и сейчас то, мягко говоря отношусь к вам…, ну не важно…

— Договаривайте…

— Как к одетому в дорогой костюм быдлу, считающему себя вправе решать участи людей гораздо умнее и выше вас по всем показателям… Так и есть! Но! Но, потом мне пришла мысль, что вы можете осознать, благодаря взгляду изнутри на эту проблему, свое настоящее место, а благодаря безысходу обрести надежду на чудо…

— Дайте мне эту надежду! Дайте! И я ваш… Но пока одни слова, голословные и без обещаний… Мне не важно, как вы ко мне относитесь, мне всегда было это не важно. Я всегда не замечал вас, букашек ничтожных, думаете сейчас вы в моих глазах выросли?

— Хм… Хочешь, что бы я тебе показала, кто ты есть на самом деле?

— Ты?… Да что ты можешь показать?… — Марина встала, засучила рукава халата, напрягла предплечье, судя по узловатым мышцам, обладающими совсем не женской силой, резко развернулась к стоящему крепкому двухметровому санитару, вынула резиновую дубинку из-за пояса, торчавшую у него, и с улыбкой произнесла:

— Открывай, дружище…

— Марина Никитична, да он же…

— Спакуха, мы на равных с ним поговорим… — Здоровяк, пожав плечами, выполнил указание. Клетка была достаточно большой, вся мебель состояла из маленького металлического столика и такого же табурета, вцементрованных в пол, поэтому со входом женщины, единственным предметом, которым можно было нападать или защищаться, помимо рук и ног, была дубинка. Слегка размахивая ей, Шерстобитова подошла вплотную, к картинно развалившемуся эксдепутату и не снимая с уст улыбки, поинтересовалась:

— Знаете, уважаемый, я год назад была совсем хлюпиком, но это не ущемляло моей уверенности в себе, а вот вы потеряв свои возможности, кажется, осознали теперь свое бессилие — что ты можешь без своего положения, охранников, неприкосновенности, кто ты теперь?!.. — Концовка фразы была подчеркнута брошенной на стол дубинкой, что заставило почувствовать себя действительно ничтожеством мужчину.

Такого перенести он уже не мог, выпрямился и уперевшись в основание табурета пятками попытался вскочить и вскочил бы, если бы не упиревшаяся в его грудь колено. Потеряв равновесие, он, падая назад, инстинктивно развел руки, правая провалилась в пустоту, левая же ударившись, оперлась о столик, точно попав ладонью на конец резинового изделия. Вот это и стало отправной точкой принятия решения, подтолкнувшего его к неверному действию, чего и добивалась психиатр, для которой было важно, для пльзы дела, показать свое превосходство по всем направлениям.

Со свистом дубинка направилась в сторону головы, между прочим, майора, ожидавшего нечто подобного, а потому присевшего, пропуская над своей головой угрожающий предмет и саму руку, проваливающуюся со следующим за ней корпусом. Снизу видно было хорошо открывшееся правое подреберье, куда и ударила резко и сильно снизу вверх пусть небольшим, но обозленным кулачком левой руки Марина, следом, раскручиваясь привставая нанеся ногой удар в пах правой ногой:

— Ну вот так примерно муж научил… — Кирилл крякнул, сначала от удара в бок в область печени, но из-за разности в весе и не очень сильном воздействии, лишь немного прогнулся, удар же ногой, пришелся ровно в нужное место. Боль прошила все тело и заставила упасть на колени, вскинутая от боли рука, подбросила резиновое изделие, которое, изловчившись поймала врач и со всей силой опустила его несколько раз на шею и, затем, спину, что совершенно распластало Буслаева, вызвав из его легких визг.

Ошарашенный санитар было поспешивший на помощь женщине и уже проклинающий себя за глупо предоставленную возможность больному, остановился в нерешительности, пропуская поправлявшую прическу забияку:

— Палочку подними…

— Ага… Ааа…

— Посади его, и наручниками пристегни — временная мера воздействия…, я сейчас…, носик попудрю…

— Носик? Охренть!.. — Кирилл Самуилович одним движением был водружен на место, где получил от щедрот еще и подзатыльник от санитара с ласковыми словами:

— Я ласкаться, как она не буду, сразу в голову дам, понял… — Пристегнутый, вытирая слезы, катящиеся градом, кивнул:

— Но за что?

— Придурок, я не знаю, кем ты там был, но знаю, кто ты сейчас…, и я тебя уверяю — такие предложения мало кому делаются. На моем веку, а это не умерших десять лет, ты первый. Не думай, а делай все, что тебе предлагают. Бычить потом будешь, яволь?

— Да понял, понял…

Через пять минут вернулась Шерстобитова:

— Для начала запомни, кто ты есть. Ты мне напоминаешь чопик в заднице динозавра: и вылезти не можешь — говно засосало, и продвинуться внутрь никак не получается — оно же не пускает…, и вот висишь в неудобной позе, пытаясь объяснить другим выгодность такого положения, с помощью вычурной фразеологии, а на деле боишься себе признаться, что начинает нравится — и тепло, и поесть что-то на халяву можно…

— … — Буслаев молчал, находясь в состоянии шока от неожиданных поворотов, которые по его глубокому убеждению, никогда в принципе не могли бы случиться в его жизни. Марина продолжала, будто ничего не случилось:

— Итак, Кирилл Самуилович, у нас с вами к сожалению очень мало времени, видите ли нам поставили задачу…, с самого верха, видимо там думают, что исследования — это «дело одной выкуренной трубки» — Конан Дойла начитались, а на деле, это займет время…, но у нас его мало, а значит, будем работать по спрессованному графику. Запомните! Результаты нужны, прежде всего, вам. Будете упираться и чудить, напишем свои соображения исходя из мыслей имеющихся сейчас, а они, увы не в вашу пользу. Что бы вы понимали: на нас жмут, а вас готовят к суду, которому потребуется психиатрическая экспертиза. Так что либо мы работаем на ваш шанс и на мою докторскую диссертацию, либо я напишу ее без вас — кроме тебя, дорой, имеется еще четверо испытуемых.

— Я понял, вас… Но видите ли, я до сих не верю, что это я…

— Прежде чем мы с вами погорим об этом, вы приведете себя в порядок, постараетесь не забыть о случившемся инциденте, именно не забыть, иначе мне придется заново обрушить ваше самомнение в самых жестких традициях подобных заведений, которые вы так усердно старались вернуть. Все понятно?

— Да, я все понимаю… Вы мне поможете?

— Я врач…, военный врач, хотя какая теперь разница…, у меня есть долг, и я умею хорошо его выполнять, в случае, конечно, если этому никто не мешает… Да. И вот что напишите прямо сейчас вопросы, которые вас волнуют в первую очередь. Начните с того, что не можете поверить и почему… До завтра, надеюсь вы будете паенькой и пахнуть хорошим одеколоном, а не говном!..

* * *

По договоренности Шерстобитова сразу после этого разговора должна была посетить начальника. Захар Ильич ждал в своем кабинете, заново просматривая видео запись только произошедшего:

— Присаживайся…, тесь…

— Да что уж там…

— Да сам боюсЪ теперь! Грамотный ход, смативировала, что называется! Тебе никогда…, давай уж на ты…

— Не, лучше, как прежде, вы на «ты», а на «вы» — уважение и все такое…, ну хошо, хорошо, я постараюсь…

— Мне так проще будет… Спасибо… Тебе никогда не говорили, что ты обладаешь способность доказывать что угодно и кому угодно…

— Угу… это вы моему мужу скажите…

— Что, не поверит…

— Хм… С ним не очень получается, а главное, что он всегда прав…

— Ну муж и должен быть всегда прав… Итак, что мы имеем?

— Пока только расположенных к работе пятерых испытуемых…

* * *

Кирилл, сидя на кровати, почти не шевелясь уже несколько часов, единственно, что он делал — с каждой приходящей очередной мыслью, все больше сутулился и тускнел взглядом. Последние пятнадцать минут глаза его не могли зацепиться, хоть за что-то способное отвлечь, не говоря уже об успокоить. Помещение, называемое изолятором, обладало весьма скудной меблировкой: две кровати, две тумбочки, шкафчик на две персоны, в который вряд ли поместились все трусы и носки из его домашнего гардероба, туалет с умывальником, видавшие виды не самых ухоженных частей тела, находящихся здесь больных, одним из которых теперь был он. Остального Буслаев и не замечал.

Полет его фантазии, по оставлении его в одиночестве, устремился в сторону продумываемой мести этой брюнетке, посмевшей так унизить его достоинство. Что только не выдало воображении, но как многое, теперь в его голове, заканчивалось сексуальным насилием, причем, кого бы он не «насиловал», все приходило к одному и тому же фиаско испытанному в подвале с «официанткой».

Единственным, показавшимся разумным вариантом представился насильственный акт над самим собой — перебрав все возможные и не найдя ни одного приемлемого в смысле исполнения, он остановился на попытке побега, при которой его точно застрелят. Кирилл понимал, что сам над собой он ничего сотворить не сможет. Такие планы были перед встречей с этой Мариной Никитичной, показавшей, куда именно он может засунуть свои расчеты. Слишком своенравная и самоуверенная дама, и он обязательно, что-то да придумает, ради мести — так казалось, но после каждого нового бессмысленного мечтания, воля «мечтателя» вяла, унижалась от своего бессилия, теряла стержень, который и так больше походил на сгоравшую свечу.

Сильно зажмурившись, эксдепутат быстро начал тереть лицо руками, бить ими по лбу, щекам, вискам, вскочив, подбежал к раковине, включил холодную воду и подставил голову под ледяную струю. Очень быстро стало больно, благодаря чему сумбур в голове прекратился. Не вытирая волосы, несчастный вернулся на место, уперся надбровными дугами в подушечки подставленных ладоней и застонал: «Нет! Выход должен быть! Как все гениальное…, как любое гениальное, он должен быть простым, просто элементарен! Что мы имеем? Что? Что? Больную башку…, нездоровый мозг…, все больное, даже воображение! Как я до этого дошел?! Как, как, как?!!! Я доберусь до причин, я достигну ответа, что бы мне это не стоило… Так, а что мне это даст! Ни-че-го мне это не даст! Да и сам я никуда не приду и ничего не пойму… Так…, тогда пусть это сделают другие — это уже мысль! Но как они дойдут, если они ничего обо мне не знают? Они — это кто?! Я ведь никому, совершенно никому не нужен! Меня…, вся моя жизнь, все под откос пущено! И кем же? Все винят меня…, пусть так, хотя я ничего не помню… Так…, первое — найти тех, кто будет искать и обнаружит, и докажет…, ага докторам это нужно, как минимум интересно, а больше никому… Отлично, значит дать им необходимое…, но ведь все не смогу! Нет! Все нельзя!.. Какого хрена я все им зарубил, я сам лично настаивал на закрытии отдела «реактивного психоза», вот он меня и достал… Но он ли? Достал ли? Так…, я лишен всего, хотя никто не имеет права меня лишить моего… Мне нужно доказать, что я не здоров, причем так, что бы меня не наказали, а отпустили… Бред какой-то! Они говорят, что я убил свою семью! Как это возможно?! Я мухи не тронул! Угу…, смешно, даже сам боюсь вспомнить, ведь практически по трупам шел… И где этот «Петрович»? Он же со мной за одно всегда был, мы же…, мы же четко «подельники»! Вложу его, если что! Даже думать не буду, я же столько знаю…, о дааа! Я же столько знаю обо всех… Нет, нет, тут нужно подумать, а то не ровен час… — десяток уколов и привет…

Так…, значит, врачи — единственные заинтересованные в том, что бы узнать истину, помогая им, я помогаю себе — вот и простой выход… Эмоции, обиды, неудобства…, похоже на палату в санатории, именно…, только выйти нельзя, ладно потерпим, потом, все остальное потом, денег хватит на все… Может быть предложить Лагидзе отремонтировать за свой счет его кабинет… Бред! Может быть корпус? Да нет — не то… Всю больницу? А что! Заменить оборудование… Вот! Точно! Эврика! Выделить деньги на отдел «реактивного психоза», отдельный корпус, оборудовать по последнему слову техники, оплатить работу этих писх… психологов, договориться с ментами, пусть направят сюда всех таких же, как я… Аааа…, я же настоял, что бы Лагидзе сняли… Ииидиииооот! Ну хорошо, а кто сейчас вместо него? Значит нужно договориться с ним… Да будь тебе не ладно, там же…, какой же я идиот, денег мне было мало! Ну главное, предложить, деньги всем нужны…, всегда проблема в финансировании… Может быть открыть частный институт?… Таааак…, а о каком суде она говорила?! И что значит «выводы экспертизы»? Конечно, конечно! Экспертизааа… — нужно дать им всем денег и сделать нужную экспертизу! Если что дать денег судье…, эх…, нет! Если… Да нет, это же я, кто же позволит меня осудить — так пугают… Но изучать нужно — это единственный вариант! Значит, сотрудничать с врачами…, придется спуститься ненадолго с небес на землю… Нина, Ниночек мой, неужели это я сделал с тобой и мальчиками?…».

Слезы устремились бесконечным потоком, истошные рыдания, вызванные одной мыслью, что он сделал все сам, содрогали все тело бывшего депутата — никто не в состоянии пережить осознание такого несчастья из тех, кому убитые им люди действительно были дороги и любимы. Не мог и он, мозг отказывался воспринимать все, да что там любые доказательства, он просто отключался, оставляя гнев и растущую агрессию в направлении посмевшего бросить ему в лицо такое обвинение.

Прорыдав с полчаса, Кирилл Самуилович почувствовал некоторое облегчение, такое было впервые, но не это удивило его, а понимание — это начало раскаяния, оно и дает такое облегчение, хотя и не долгое. Если не идти по этому пути дальше, то человек впадает в отчаяние, толкающее в петлю, как Иуду Искариота. Признать мало! Раскаяться не достаточно! Покаяние — процесс пожизненный, как и стремление искупления. Но что может человек, лишенный всего, спросит читатель? Может и очень даже многое! Никто не может нас лишить своды внутренней, никто не в состоянии лишить нас воли, кроме самого человека, не может лишить его возможности изучать самого себя, искать в себе зачатки Царствия Божиего, данные каждому. Никто не может отобрать надежду!

Никто не может прервать молитву, исходящую из сердца, если поток ее открыл Сам Господь в ответ на пылающий пламень раскаяния, помноженный на намерение искупить во что бы то ни стало свою вину.

Можно рассуждать об этом как угодно, дойдя до совершенного бреда, деля, к примеру, раскаяние на вынужденное и самостоятельное, предполагая, что этому предшествует какое-то включение механизма, а можно, и даже нужно, порадовавшись за очевидное чудо, попытаться одуматься и последовать такому примеру, пока не поздно, ведь нет безгрешный, а осуждающий всегда падает ниже осуждаемого…

Что-то непривычное начало происходить с Буслаевым, пугающее, представляющее его самому себе совершенно бессильным перед другими, но набирающим мощь перед самим собой. Он чувствовал какую-то опору, но не мог понять, где она, и к какому действию нужно готовиться в следующем шаге. Одновременно и страх объял его мыслью возможной потери нового приобретения, прибавился и испуг от незнания и не понимания, что делать дальше, а не понимая самостоятельно, он начал искать кого-то, кто мог ему подсказать.

Сделав этот вывод, он увидел на своей тумбочке толстую Книгу с надписью золотыми буквами «Новый Завет». В сущности, он даже не знал, чем отличается «Ветхий» от «Нового» и есть ли еще какой, но руки сами потянулись, книга нечаянно, но не случайно открылась на какой-то странице, взгляд пал на строчку, прочитанную им трижды медленно, раз за разом, проявляя новою суть, оставшуюся последними тремя словами биением в висках до конца жизни, стучащей молоточками в самые напряженные ее моменты: «…но Я не один, потому что Отец со Мною. Сие сказал Я вам, что бы вы имели во Мне мир. В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир.» * (Евангелие от Иоанна Богослова Гл. 16, Ст. 32).

Слова Христа, произнесенные, не столько апостолам, сколько каждому из нас, в последний час Своей свободной на земле жизни, произвели на Буслаева неизгладимое впечатление, заставив взглянуть на сегодняшний день с другого ракурса, что потушило в нем «дальний свет» гордыни, оставив только «ближний» раскаяния, хватавший лишь на освящение сегодняшнего дня…

Полным смирения, с бликующим тлеющим огоньком остывающего уголька на самом дне глазного яблока, взглядом, и с голосом, с какой-то, не присущей ему, тускло-печальной интонацией, предстал он перед Мариной Никитичной с желанием провести этот день не ради себя, а неизвестной никому, пока даже ему, цели.

Доктор же, совсем не ожидая такой перемены в пациенте, сразу заподозрила неладное, но решив не спешить, а выяснить причины, положила верным не продолжать начатую днем линию, а попробовать наладить новый контакт:

— Кирилл Самуилович, вы нынче совсем другой, мне кажется более настоящий, что ли…, иии…, знаете, что я чувствую…, не горячее желание оправдания, что, наверное, естественно было бы…, а жажду понять, что-то другое, одновременно, и что-то полезное сделать — вы не об искуплении ли задумались? Я не ожидала такого взгляда от вас, честное слово… Скажите, чего бы вы сейчас хотели от нас, от себя?… — Это была та самая комната, которую я описывал на первом контрольном исследовании, только сегодня столов было пять. Перемена, была, на первый взгляд совсем не большой, но заметной: столы были разделены, непроницаемыми для взгляда, перегородками.

Буслаев, выражая всем своим видом полное спокойствие, чего нельзя было сказать об остальных, почти не думая, ответил, как старому знакомому, облаченному полным доверием:

— Наверное, вы правы в своих предположениях… Того, чего бы я хотел…, этого достичь не возможно… Не раскрыть свою память для себя, ни вернуть ничего назад… — ничто из этого не возможно… Для этого я умер…, мертв совершенно, я чувствую, что сил моих еле будут хватать на день, каждый вечер я хотел бы умирать…, я имею в виду, умирать фактически, потому что к вечеру это желание возрастает настолько, что я готов на все, чтобы перестать жизнь, я готов лишиться ее под вечер любым способом, который мне предложат. Я ни то что не хочу жить…, я уже не могу — не знаю, что меня держит, понимаю, что тому есть причина…, и только понимание важности моего участия в вашем эксперименте, дает мне смелость предположить, что я могу, хотя бы мизерно искупить, пока не знаю перед кем или чем…, Господи! Мне даже искупить нечем…, надеюсь, что ни только я вам, но и вы мне поможете…

— Мы все будем стараться…, ну ааа границы жизни находятся в ведении Бога — все вопросы к Нему, вы же понимаете, насколько я могу судить, теперь понимаете, что каждое мгновение человеку дается не просто так, хотя в большинстве своем мы именно так время жизни свое и расходуем… Кирилл Самуилович, вы написали списочек, о котором я вас просила?

— Нет, но яяя…, я не мог — слишком многое со мной произошло…, вы же видите…

— Вы меня теперь…, после происшествия в клетке, наверное, ненавидите…

— Ненавидел и желал мести, и многое представлял…

— А поподробнее?

— Это важно?… Видите ли это было мерзко, и, конечно, вы такого не заслуживаете…

— Это важно…, а мерзость, ну вы же просто давали развиваться своей мысли и совсем ей не потворствовали, и, конечно, так бы никогда не поступили…

— Возможно… Я вас истязал, но не зло…, сначала, вам нравилось — мне так казалось…, а потом…

— Я была связана, простите, или…

— Да, вы были лишены подвижности…, а после…, не знаю, кажется, несколько мучительно, а вот конец…, он был с другой женщиной…

— Настоящей или взятой от куда-то…, ну там: фильм; воображение; картина; ваша знакомая, с которой у вас, что-то было или не было… Замещает ли эта «знакомая» в вашем воображении всегда на финишном этапе, других женщин…

— Я был с ней знаком в жизни…, и она замещает…, да, но только последнее время, хотя…, я не знаю…

— Вы не могли бы поподробнее… — Буслаев взглянул на открытое выражение лица врача, слегка сжал губы, как бы от досады, но рта не открыл. Марина, понимая важность этого объекта, продолжила:

— Это может быть ключ…, не нужно фамилий, не нужно последствий…, нууу…, скажем, она играла, какое-то значение в вашей сексуальной жизни…

— Хорошо… Около года назад, мои возможности, как мужчины, стали, мягко говоря, равны нулю… Мы ходил к сексопатологу…

— Что он сказал?

— Состояние постоянного стресса…, и тому подобное…, постараться избегать беспокойств…, в общем, сделать то, что не возможно при моих должностях и положении…

— Понятно…

— Однажды я попал в одно заведение…, приличное — ничего такого, кофе попить заскочил и тортик купить, она работала там официанткой, такой зажигалочкой…, что-то в ней было…, скажем так, что-то возбуждающее…, я возбуждался и летел к жене домой, ну иии… тогда было все в порядке — все в постели получалось…

— Судя по всему это прекратилось?… Каким образом это остановилось? Можете не говорить…

— Мне думается, что она меня возбуждала своей кажущейся доступностью для всех, кроме меня… не знаю, как лучше сказать… Я чувствовал какая она шлюха, развратница, она меня соблазняла каждым движением, всем, что из себя представляла…

— Вы, что-нибудь предприняли для овладения ею?

— Я…, у меня в жизни была только одна женщина — моя жена…, я думал только о ней, можно сказать и ездил то в это кафе, только ради возбуждения, что бы…. Ну вы понимаете… Ни я…, она…, эта женщина овладела мной, яяя… не знаю почему, то есть не понимаю почему, не смог, не стал сопротивляться…

— Как это? Вас изнасиловали?

— Нууу…, от части…, то есть…, конечно, силу не прикладывали…, онааа просто сняла штаны…, иии…, нууу…, яяя…

— Отсосала? Ой простите…

— Ну можно сказать…

— Ого…, отчаянная…, а зачем? Что ей нужно-то было…

— А это так важно?…

— Не нужно…, важно, как это на вас повлияло?

— Я перестал хотеть…, то есть совсем потерял потенцию, и снова стал мужем, не способным исполнить супружеский долг…

— Это важно…, очень! Спасибо! Хотяяя…, скажите пожалуйста, а ваши отношения с этой официанткой на этом закончились? Спрашиваю, поскольку в вашем воображении как-то по — другому все заканчивается, я правильно поняла…, поэтому и предполагаю, что могло быть еще что-то, что привело к травме, я имею в виду к психо травме…

— Господи помилуй! Нууу…, в двух словах…, у меня была возможность ей помочь и при этом переспать с ней, но я оказался способен только…, наверное, правильным было бы сказать — потрогать ее…,ааай…, я сильно сжал ее грудь…, и испытал оргазм…, даже не раздеваясь… Я не смог ей помочь и она погибла — теперь я испытываю чувство вины от этого… иии…, совершенно обостренно свою мерзость…

— Чувство вины от того, что: не воспользовались имеющейся возможностью, чем оскорбили ее, возможно; не смогли сделать это…, переспать с ней нормально; не смогли помочь; не смогли помочь, что стало, по вашему мнению, причиной ее смерти?

— Я не знаю…, я не разобрался…

— Вы представляли себе в своем воображении секс с вашей женой, где бы участвовала…, ну скажем, как со мной на финишной прямой, эта женщина? Простите меня пожалуйста, вы же понимаете, что это может иметь значение…

— Яяя…, не знаю, порой кажется, что так могло бы быть…, я имею в виду в воображении, но я не помню…, и я не знаю, как это вспомнить…, точно одно, я бы не захотел ни в воображении, ни, тем более, наяву, наличия этой женщины — лучше Нины… — Господи, я не мог этого сделать…

— Понимаете, в «сумеречном сознании»…, мы не владеем собой в этом состоянии, деяния человека в этом стоянии не могут быть признаны его деяниями…

— Даже, если человек их совершает?…

— Можно сказать и так — человек в таком состоянии не способен контролировать свои поступки! Но тому нужен катализатор, наверняка существует какой-то механизм, узнай мы его, или то, что предшествует его включению…, хотя бы состояние физическое, эмоциональное…, состояние и деятельность мозга, в это время — это был бы прорыв мирового значения, каких давно не было…, иии…, конечно, мы бы многое могли бы предотвратить — ваш вклад, в том числе был бы бесценен…

— Я понимаю, постараюсь помочь, чем могу…, но я не могу ничего вспомнить…, не могу, я даже не могу сказать, что было последнее, о чем я думал!

— Вы позволите поработать с вами гипнологам?

— Гипнологам? А я смогу это, как-то контролировать? Вы же понимаете, что я знаю…

— Это ученых не интересует… Все ваши секреты, государственные тайны… Мы обязательно запишем видео материал — он нужен, чтобы предоставить его на суде… Думаю, что это станет сильной доказательной базой… Кстати, у меня хороший знакомый адвокат, он с удовольствием возьмется вам помочь — бульдог настоящий!

— Ох, не люблю я адвокатов… Особенно известных… Одни жулики…

— Да ну не все… Игнатьева Лешу — слышали такого…

— Видел…, кажется по телевизору…, где-то мы пересекались…, что-то знакомое…

— Вам нужен будет адвокат…, я могу его проконсультировать, потому, что верю ему — этот не обманет, денежек, правда возьмет…

— Я богатый человек…, был…, наверное…

НОВОЕ О СЕБЕ

«Земная слава, земное богатство и благородство —

одни детские игрушки»

(Святитель Григорий Богослов)

Воистину Господь знает каждого, но не каждому возможно показать его истинное лицо! Чем дальше человек от подобия Божиего, тем страшнее и уродливее ему кажется мир его окружающий, тем меньше для него значат настоящие духовные ценности, тем страшнее участь для него уготована за гробом…

— Вы к кому?

— К нему?

— К нему?

— Игнааатьееев! Леееха!

— Пропустите ее!.. — Охранник посторонился, принося свои извинения:

— Вы уж извините — тут навязчивых и прочих разных вагон…

— Здравствуй, Марин!

— Привет! Никак ты не успокоишься — в жизни тебе мало этих судов, еще в телик «залез», осталось стать звездой Ю-тьба…

— Ну ладно тебе — интересно просто… Съемки, тусовки, новые люди…

— А людей то среди них много…

— Не нужно о грустном…

— Лех, я тут по делу — тебе понравится…

— Ну разве мы не по делу можем старого кореша навестить?!

— Ни юродствуй, Игнатьев!..

— Пардон муа, мон шер… Прямо заинтриговала…

— История Буслаева тебе, наверное, знакома?

— Эээтооо… депутата то?

— Угу…

— Это того, которого ты хотела на мелкие ремешки порезать?

— Нууу…

— Того, который свою жену и детей перестрелял?

— Ну да, да!

— Не-а, не знаю…

— Я тебя сейчас убью!

— Ну прости, прости… И чего с ним?…

— Я могу тебе сделать подарок…

— О как?

— Хочешь быть его адвокатом?

— Ты серьезно?

— Я тебя убью и свиньям скормлю!..

— Да у него…, странно я думал, что у него уже есть — тут пару коллег «хлестались», что он им по «лимону зелени» в месяц платит…

— Может и платит, только нет у него никого…, пока во всяком случае…

— Твой интерес?

— Какой интерес?

— Ну…, ты же не из милосердия ему помочь хочешь?

— Да ему по ходу никто уже не поможет!

— Уверена?

— «Сука буду! Век воли не видать!»…

— «Узнаю брата Колю!» — замурчала…

— А чуть поподробнее. Чай? Кофе? Будешь, что-нибудь? Время, надеюсь есть?

— Все плохо у него… — между нами: его сплавили по быстрому, кажется… Он не ожидал, конечно! Готовят материалы дела под суд…, я буду делать экспертизу…

— И выступать на суде ты будешь?

— С дуба ухнул! С моим то мужем — отвыступалась, слава Богу!..

— Его где содержат, куда пробиваться, контракт как заключить…, и еще — очень не хочется быть одним из десятка адвокатов, как нынче принято у этих «бузатиков», если понадобятся помощники, сам наберу…

— Да это ты с ним сам обговаривай… Я то ничего не понимаю в этом…

— Ладно, зато я понимаю… Как к нему попасть? Где он содержится? Кто ведет дело? Что ему вменили? Какой суд продлевает нахождение под стражей? Кто из оперов…, им следственная группа занимается или один следователь?

— Леш, я не знаю кто, чего, как. Одно скажу: он у нас, доступ к нему закрыт, но адвоката пустят точно, а как…

— Просто. Пусть напишет заявление на имя вашего начальника или как у вас положено…, или родственники, дальше по закону меня должны вызвать для заключение договора — это все, что мне нужно.

— Ты еще в закон веришь…

— Ну во что-то нужно…

— И тыыы… это, подумай — я сказать то сказала, но сама то вот побздехиваю…

— Когда ты по-человечески разговаривать начнешь, все у тебя эти выкрутасы. Ты же кандидат медицинских наук, майор медицинской службы, между прочем…

— И чё?!

— Ну так-то…, я тоже немного побз…, ну переживаю, а с другой стороны — моя хата с краю, выполняю свои обязанности, получаю за это денежки, остальное не важно…

На следующий день Алексей уже разговаривал с еще числящимся директором центра психиатрии Лагидзе:

— Господин Игнатьев, тут у меня заявление от моего подопечного, просит обеспечить ему адвоката — указана ваша фамилия, номер телефона. Уж не знаю, каким образом он…, в общем не знаю, чем именно он руководствовался, возможно вы знакомы…, вы должны понимать, что этот человек находится под особым контролем, и каждый шаг в отношении него, мы должны докладывать, так сказать…

— Ну и докладывайте, я все понимаю…

— Уже… Я так понимаю, что вы в прошлом работник прокуратуры?

— Было дело…, а какое это имеет значение?

— Мне безразлично…, нооо, но вот…, просили передать, что вам скоро позвонят.

— Мне необходимо заключить договор с моим подзащитным, без него нет оснований заниматься ни им, ни его делом, вы же понимаете…

— Так и заключайте — это никак не связано. Хоть сейчас подъезжайте, связывайтесь с нашими «режимниками», как я их называю, и вперед…

Буквально по окончанию разговора, раздался звонок, номер телефона не определился, не получилось его узнать и после:

— Ингнатьев, слушаю вас.

— Добрый день, беспокоят вас из аппарата президента, так скажем…, представлюсь — Сергей Петрович…, остальное при встрече. Когда у вас будет возможность встретиться сегодня, желательно с 13.00 до 14.00?

— С 13.00 до 14.00 будет… Где?

— Приятно иметь с вами дело, вы поняли уже какую тему мы будем обсуждать?

— Да.

— Подъезжайте к зданию…

— Я вас понял, в 13.00 буду, у меня…

— За вами спустятся, не беспокойтесь…

Без одной минуты часа по полудню, в стекло машины Игнатьева постучались, он вышел и через десять минут сидел за большим столом напротив Сергея Петровича, фамилию которого так и не услышал:

— Господин адвокат, вы же понимаете всю ответственность, которая на вас ложится…

— Я всегда подхожу с полной серьезностью к своей работе…

— Я сейчас не о том… У вас нет ни одного проигрыша, и у нас их в принципе не может быть, потому что не может быть никогда!

— Я готов попытать счастье…

— Я похож на единорога или «мартовского зайца»?

— Нет…, вы похожи на генерала очень серьезной организации, в которой шуток не понимают…

— Именно…, именно поэтому будьте несколько посдержаннее…

— Как скажете…

— Можете не говорить о профессиональном долге, никто не требует от него отказываться, я просто хочу внести для вас ясность о неизбежном развитии событий…

— Вы хотите сказать, что я должен дать слово уступить?

— Нам не уступают, мы сами берем, но всегда готовы принять добрую волю и всегда ее учитываем. Это не значит, что вам следует не выполнять, как вы сказали, свои профессиональные обязанности, это значит, что мы настаиваем на некоторых рамках…

— Я слушаю…

— Во-первых: этот человек обладает некоторыми тайнами и секретами — они должны таковыми и остаться. Шантаж с помощью них или что-то подобное будут пресечены вовремя.

— Принято.

— Во-вторых: никаких акций по телевидению или в интернет поле, которые могли бы хоть как-то выйти за грань темы, по которой вы собираетесь работать. Обсуждайте, что угодно, но не касайтесь…

— Принято.

— Разумно. В-третьих, если появились сомнения в правильности принятия решения…, то сначала позвоните вот по этому номеру, я перезвоню сразу…

— Хорошо…

— Распространяйтесь о милосердии, ссылайтесь, на что угодно в вере православной или какой угодно, можете, как угодно жонглировать психиатрией и ее выводами, доказывать нахождение Буслаева во время совершения преступления в состоянии «сумеречного сознания», эйфории… чего угодно, но знайте границы, иначе…

— Это угроза?

— Что вы…, вы же не государство…, а всего лишь человек…

* * *

Вечером того же дня, Игнатьев сидел за столом в кабинете своего офиса, вертя в руках визитную карточку с номером телефона — просто несколько цифр, напечатанных черной краской, без названия организации, инициалов, герба, больше ничего: «Ограничения ставят…, да вроде бы и не ограничения, хотя я совершенно не знаю, с чем столкнусь… А с чем я могу столкнуться? Обычный маньяк, или как там это называется?… Тайны, секреты, ну с такими то я имел дело и не раз, да и почище „пассажиры“ были, правда, не с такой байдой… Дааа…, интересное предстоит… Что-то этот Сергей Петрович хотел сказать…, а нужно ли это понимать? Еще на последок взял подписку о неразглашении, ну это-то нормально. В общем беремся!»…

Игнатьев позвонил Лагидзе, договорился о первой встрече с подзащитным на завтра — так, ничего особенного просто ознакомительная встреча. Следующим звонком надо бы позвонить следователю, но без подписанного договора с клиентом в следственный комитет или в прокуратуру — кто ведет дело он не знал, не сунешься.

Чувствуемый информационный голод, разжигающий азарт, заставил накинуться на холодильник, только с утра набитый всякой дорогой снедью, напитками, закусками, впрочем, гастрономические интересы не могли в такие моменты отличаться избранностью, поэтому в пузо летело все, попадающееся под руку.

Насытившись, адвокат начал составлять список, кто бы мог помочь получить информацию об уголовном деле, следователе, суде, прочем, что хоть, как-то могло бросить свет на положение, в котором оказался его будущий клиент, ведь завтра он должен показать ему осведомленность большую его собственной.

Позвонив своим компьютерщикам, попросил заехать к нему домой, предварительно собрав все материалы о Буслаеве и о случившемся. Самый смышленый, в смысле, способный жить вне компьютера, молодой человек, считавшийся у них за главного, прибыл почти в полночь, весь взбудораженный и заинтригованный. Начали с просмотра того самого видео, Вадим, так звали этого парня, выдавал результаты проведенных анализов по ходу просмотра:

— Это не подделка, все с Веб камеры, почему-то оказавшееся не отключенной — человек, с которым был разговор, просто записал. Скорее всего, заметил случайно происходящее и включил запись. Опровергнуть, мол, на записи похожее лицо, а не сам Буслаев, не выйдет…, эх, вот была бы эта камера плохого качества, все было бы проще…

— Да тут не в этом дело…, его уже не отмажешь, вину…, вину, если он, конечно, понимал, что делал, и помнит…, признать придется. Ну тут же ясно! В сознании человек такого не натворит! Но суды у нас… — ннн-дааа, посмотрим, посмотрим… Тут главное от «пыжика» уйти! Диагноз то поставят, да вот наверняка признают вменяемым! Вот такой вот расклад… Мало шансов, если вообще есть, но тем и интереснее!

— Ну тут тебе виднее, что еще посмотреть…

— Все, что найдешь о его прошлом, буквально с детства: программы телепередач, социальные сети, да ты и так знаешь, о его жене, все! Что, как, кто родители, образование, все может пригодиться. Может быть любовники, там… ну я не знаю… возможный компромат на Буслаева — найдем мы, найдет и обвинение, а значит, нужно заранее готовиться…

Найди мне все, что касается признания виновных вменяемыми в подобных случаях, все переписки, мнения, форумные перепалки — вот тут, чувствую, разгорится главная битва! Скорее всего будут, тянуть его на вменяемость, как и с прежними «стрелками»! Хм… — этот же Буслаев и ратовал за это, а теперь сам погорел! Далее, все, что найдешь: высказывания, выступление, статьи, журналюги, чиновники, следователи — любые слова, пусть даже одно, нам нужно понять, кто из чиновников причастен к этому делу, какой следователь начал, кто был на месте трагедии, кто в курсе и так далее. Выясни кто нам друг, кто враг, кого на свою сторону перетянуть можно. Пока все. Давай ка я пока это просмотрю за ночь — не посплю, а ты…, завтра к 18.00 успеешь?

— Бум стараться…

* * *

Насыщенным оказался следующий день и для Буслаева. Сначала, он познакомился с доктором, обладавшим, как ему показалось не добрым нравом, но пришлось довериться и через полчаса общения, гипнотолог решил попробовать первый сеанс гипноза. Опыт показал, что вечер дня, предыдущего убийству, был очень противоречив, причем выявленные особенности очень заинтересовали Марину Никитичну и Лагидзе.

Введенный в состояние гипноза Кирилл Самуилович, направляемый задаваемыми вопросами, сам определил, имевший место в это вечер секс, как насилие. Ответы были сбивчивы, но показали в полной мере насколько человек был захвачен, какой-то страстью, толкнувшей его в омут отчаяния, а через него и на действительное насилие супруги. Начальной причиной можно было предположить тяжелые переживания из-за своей несостоятельности на фоне постоянного стресса, но должно было быть еще что-то…

Не характерным и необъяснимым оказалось вклинение в рассказ «появления» в его сознании на месте жены официантки — эту часть предполагалось изучить подробнее. Эта женщина играла какую-то особенную роль в случившемся, но что именно стало ключом, так и осталось не выясненным.

Мысли прочитать, конечно, было не возможно, но хорошее настроение и состояние почти счастья, с которым пациент вошел в состояние сна последней ночи, были очевидны, что совершенно делало непонятным и необъяснимым происшедшую с утра трагедию.

— Захар Ильич…, ну не знаю, если только, разум, вышедший из состояния сна, получил негативный заряд, который получал каждое утро…, ну я не знаю, там какие-нибудь мысли о том, что ему в ней не нравилось, может быть, какие-то подозрения, сомнения, факторы неустроенности или какие-то опасения, в которых она играла значение — у меня нет других предположений…

— То, что они есть — уже хорошо… Что произошло в его сознании в период от момента тонкого сна до просыпания плюс пять минут? Случилось это «что-то» во сне или сразу по пробуждению? Нужно искать, по крайней мере — он больше всех их испытуемых пошел с нами на контакт… — Пока гипноз более ничего не дал, но того, что проявилось, было очень ценно. Эти результаты еще не были доведены до самого эксдепутата, поскольку ему необходимо было некоторое время для восстановления организма, что бы эмоционально быть готовым к встрече с адвокатом, на которого психиатры тоже имели некоторые виды…

Игнатьев, зайдя в комнату, предназначенную для общения с посетителями, просто онемел от увиденного. Его подзащитный сидел в клетке, причем пристигнутый одной рукой к ножке стола, вцементированного в пол:

— Уважаемый, от кого зависит иное, более гуманное отношение к моему подопечному — это безобразие…

— Ничем не могу помочь — указание начальства…

— Да он не опасен!

— Мне то что, мне сказали, я сделал… Не бьют уже хорошо — пусть радуется. Скажут расстегнуть — расстегну и выпущу…

— Ну и на том спасибо. Ну тогда к делу… Надеюсь вы нас оставите…

— Нет. Мне надо…

— Вам статью назвать, обязывающую вас оставить нас наедине?

— Хорошо, но я буду наблюдать через видео камеру..

— Как угодно… Ну здравствуйте Кирилл Самуилович… — Алексей представился, произнес свое краткое резюме, в каких процессах участвовал, подчеркнув, что ни в одном не проиграл, что его попросила заняться этим делом его давнишняя знакомая Марина Шерстобитова, уговорам которой он уступил. Далее Игнатьев вкратце объяснил сложность положения, не возможность опровергнуть обвинение при таких фактах, тем более с таким подключенном против него административном ресурсе:

— Единственным разумным вариантом можно считать следующий: доказать вашу невменяемость, для чего придется произвести переворот в российском подходе определения вменяемости вообще. В связи с чем, я прошу вас ответить на следующие вопросы: насколько сильно заинтересованы сильные мира сего в ухудшении вашего положения; насколько далеко они могут пойти; есть ли кто-то из больших людей, стоящих на вашей стороне, то есть на кого мы можем опереться, что бы пытаться изменить желание не только довести вас до суда, но до получения реального срока?… — Весь этот небольшой промежуток времени Алексей пристально следил за мимикой, выражением глаз, понимая, что такие слова не могут остаться без реакции, но реакции не последовало: «То ли сильная усталость, то ли совершенная отрешенность без тени надежды; то ли дикое, невидимое прежде, смирение перед обстоятельствами, что тоже не нормально для такого человека». Оба молчали в ожидания неизвестно чего:

— Кирилл Самуилович, может быть, я зря здесь появился, меня начинают терзать сомнения в моей необходимости?

— Извините, ради Бога! Ни каждый день вам объявляют, что неведомое и не отложившееся в вашей памяти, даже невероятное убийство вами вашей любимой жены и детей, действительно было совершено вами… Вы знаете…, иии…, благодаря своему теперешнему положению…, я начинаю понимать, что натворил будучи депутатом, разорвав своими действиями психиатрию на маленькие кусочки…, а вот сейчас… Таково возмездие!..

— Но вы же еще не осуждены…

— Здесь не чужой суд, будет он или не будет…, а свой собственный, уже состоявшийся, не выносим. Вы, наверное, хотите мне помочь, но не знаете, что это не возможно!.. Ааа…, сильные мира…, я могу доверять только одному человеку… — Сергею Петровичу, моему советнику, мы, конечно, с ним немного не ладили последнее время…, но у меня есть основания… Вы меня понимаете?… — Где-то в глубинах своей интуиции, Алексей почувствовал, что человек с такими же именем и отечеством, говорящий с ним недавно, именно тот, о котором только упомянул его подопечный. Неприятное ощущение, постигло его, пробив уже ставшей приличной броней циничность, которую Игнатьев не снимал даже на ночь во сне.

Ничего удивительного, ведь даже он, человек прошедший службу в отряде специального назначения, проливавшего кровь не только воинов и мужчин, но и всех, кто был поставлен приказом начальства под его ствол, службу в органах, прокуратуре, а теперь на ниве адвокатской, так и не научился смотреть на предательство сквозь призму равнодушия.

С легкой улыбкой досады и сожаления, взглянул он на, совершенно постаревшего на десяток лет за последние несколько месяцев, Буслаева:

— Я понимаю…, надеюсь, что понимаю…, но вот вам моя рука…, я так понял, что второй вам подать не кому, а потому обопритесь на нее, и давайте вместе пройдем, предназначенный вам путь. Если суждено ему пролечь сквозь судилище, я буду рядом и обещаю, не предам и не подставлю… — Большего адвокат сказать не мог, подписав подписку о неразглашении, да, наверное, и не стоило, на что несчастный, не веря сожалению, блеснувшему в глазах собеседника, но все же обрадовавшись ему, проникновенно и доверительно ответил:

— Да, я понимаю, что это нужно, хотя не могу взять в толк зачем…, но предпочел бы смерть прямо сейчас — другого большего желания в дальнейшей моей жизни больше не будет. И вот еще что…, кажется я был богат, но сейчас совершенно не понимаю, что я могу, чем обладаю… Вот это было бы полезно узнать, я бы хотел помочь чем-то исследованиям, да и вам платить нужно, ну и, наверное, предвидятся иные расходы…

— Хорошо, я все сделаю, сейчас же, нам важно понять, что и кто предпринимает шаги со стороны закона, ради доведения вас до суда. Итак, нас интересует: материалы уголовного дела, кто следователь, какие статьи вам инкриминированы — хотя бы это? Что-то я могу узнать и у Лагидзе, но боюсь, что у вас более исчерпывающая информация

— Яяя…, увы, ничего этого не знаю, и давно уже никого не видел. Вижу, что вы из тех, кто не отступает…, и раз так складывается, что вы мой защитник, я хотел бы продиктовать вам свою волю, если хотите условие вашей работы.

— Разумеется, я весь внимание!

— Ваша цель: добиться любыми путями приговора… — расстрел!

— Да вы с ума сош… Извините… Во-первых: в нашем законодательстве такого нет; во-вторых: мы будем бороться за то, что я уже сказал…, но я могу вам пообещать, что в случае нашей неудачи, сделаю все, чтобы довести ваше желание до кого следует!

— Идет…

* * *

Следующая их встреча состоялась через несколько дней. Игнатьев привез новости, ни одной для поднятия настроения не нашлось. Дело находилось в прокуратуре РФ, что говорило о стопроцентной подконтрольности озабоченных лиц в верхах, а значит, и это было самым важным, в суде на 99 целых и 9 десятых процента примут то, что будет указано именно от туда, как бы он не изощрялся. Дело вел тот же Сущев, который был в первый день трагедии в доме Буслаевых, и мы понимаем, кому он докладывал и «смотрел в рот» — Сергей Петрович плотно сжимал руку, если не шею своего бывшего, якобы, «патрона», контролируя каждый удар его сердца, и если бы захотел, то остановил его в любой момент.

Адвокат уже связался со следователем, тот пошел на встречу, и в прямом, и в переносном смысле, позволив бегло просмотреть уголовное дело, хотя и был в отпуске. С первого взгляда опытному «защитнику», проработавшему в этой отрасли более десятка лет, он понял, что дело подготовлено к наиболее тяжелому исходу событий на суде, поинтересовался о возможности переквалификации предъявленной статьи «убийство двух и более лиц» с «отягчающими», на более мягкую формулировку, получив ответ отрицательным покачиванием головы, после чего предупредил, что считает себя обязанным побороться за это:

— Не буду говорить об очевидности несправедливого предъявленного, притом, что понимаю причины такого подхода, но как защитник господина Буслаева обязан попытаться вас заставить переменить свой взгляд…

— Ну, вы защитник, вы и пытайтесь, тут мы вас ограничить не имеем права. Надеюсь, вы понимаете бесполезность этой затеи…

— Я десять с лишним лет назад «сидел» в кресле вашего начальника, сам не раз давал подобные указания, а потому, разумеется все понимаю… Хотелось бы более душевно с вами поговорить, так сказать, в более теплой обстановке…, если возможно…

— А смысл?…

— Может быть, мы найдем его оба совместно… — всякое бывает…

— Пожалуй. Давайте так, мне еще недельку отдыхать, вы там поработайте с вашим подопечным, я наслышан, мостик у вас уже есть, вы даже допущены в исследовательскую группу…

— Ну это преувеличения, у меня нет ни полномочий, ни соответствующего образования, но я имею право, в рамках закона присутствовать при проведении гипноза и обследования на детекторе лжи… Прошу прощения, перебил…

— Наверное, я это и мел в виду… Так вот, я вам наберу…, и мы продолжим знакомство, полагаю с более подробного вами изучения материалов уголовного дела, ааа… потом уже отужинаем…, так сказать, где вы предложите, а я соглашусь…

— Именно… — золотая середина… Всего хорошего…

«Вот, засранец! Такой же скользкий, как я в молодости на его месте. Нашел себе гнездышко, приблудень! Думает, если служит верой и правдой, они ему хвост не накрутят… Ну, кто его знает… Однако, о моих связях и отношениях в центре уже знает, разрешение на общение со мной неофициальным образом получил еще до моей встречи — что-то мне кажется, что я уже играю на стороне чужой команды, думая, что выступаю за свою. Так-с…, они понимают, что я это не могу не увидеть, и теперь будут наблюдать за моим выбором, а я что?! А я или обосрусь, или забычу, или… — вот это „или“ и будем искать…».

Вот с таким вот багажом прибыл Алексей Михайлович Игнатьев на второе свидание со своим подопечным, как раз вовремя, для того, чтобы поприсутствовать на ознакомлении Буслаева с результатами сеансов гипноза, просмотра того самого, самого популярного в Ю-тьюбе видео убийства им его супруги, и продолжении на этом фоне исследований. На все время этого процесса мозг испытуемого Мариной Никитичной был подключен к ПЭТ * (Позитронно-эмисионная томография), что бы получить, пусть и отдаленную картину происходящего в те страшные моменты.

Надо отдать должное — Кирилл Самуилович держался достойно, вслушиваясь в каждую букву произнесенного им под гипнозом. Даже у адвоката несколько раз пробегали мурашки от попыток перенести чужие переживания на себя, чтобы понять, что тот перенес.

Видео не могло не произвести тяжелого впечатления, последствием чего стала надрывные рыдания перенесшего вновь стресс, от той трагедии, которую он так и не вспомнил, зато уже несколько раз просмотрел со стороны.

Дав успокоиться в течении часа, Марина и лично Захар Ильич, принялись за вопросы, коих было несколько десятков. Аппарат вновь был подключен, Алексей, наблюдая со стороны, что-то записывал в большой блокнот, фиксируя параллельно все происходящее на маленький диктофончик, разумеется только для личного использования, для подготовке к суду.

Уже после, на следующий день, ставший днем отдыха в исследованиях, «защитник» не поленился приехать вновь:

— Во-первых, Кирилл Самуилович, докладываю — доступ к счету, о котором вы дали мне знать, получен, на нем чуть больше семи миллионов евро. Что делать с этими деньгами?

Второе: я бы хотел просить вас ответить на несколько вопросов, главный из которых: что вы можете сказать, то есть, как бы смогли ответить на вопрос, предположим, обвинителя об отсутствии у вас мотивации убивать свою семью… Если этот вопрос не поднимет обвинение, что скорее всего, тогда его сделаю я…

— Не знаю…, не знаю…, у меня не могло быть никакой, даже самой мизерной мотивации…, это же глупо! Какая может быть мотивация у счастливого человека, чтобы оборвать это счастье?! Я не знаю, как это рассмотреть, как к этому даже подойти!

— Отлично! Замечательно! Это хорошие слова — запишите их или запомните… На присяжных это обязательно подействует…

— Присяжные?

— Именно… У нас нет и единственного шанса, выбери мы другой вариант — только участие присяжных заседателей.

— Но разве известно, что мне предъявят?

— Увы…

— Иии?

— Убийство двух и более лиц…, с отягчающими…, иии… нам не дадут смягчить…

— Да, я понимаю — это более чем справедливо…

— Оххх…, справедливый вы мой! Сначала, психиатрию под нож пустили по справедливости, теперь себя, а потом что?

— А потом не будет… От куда ему взяться…

— Не верите в загробную жизнь, Царствие Небесное? В Бога то верует?

— Где Он? Где Он был, кода я все это вот…

— Да Он то всегда рядом, только вот мы от Него отворачиваемся…, отвернемся и Его же в этом виним. Пойдем на поводу гордыни, эгоизма, тщеславия, похоти, натворим дел, а потом орем: где Он был и почему допустил такое?!..

— Знаете…, я просто боюсь об этом думать…, только совсем недавно, вот неделю назад, я первый раз в жизни рыдал, вот прямо, как вчера…, а все потому, что понял — только я и больше никто не виноват в случившемся… И при чем здесь Бог… какая разница, есть Он или нет, от Его наличия или отсутствия моя вина не перестанет быть моей, ни Нина, ни дети не оживут, я не захочу жить, не перестану желать смерти…, а вы говорите…

— Я не священник, возможно, мне каяться нужно больше, чем вам…, нооо… «блаженны нищие духом» — и это, как раз то, что вы сейчас чувствуете. Это первое из блаженств, о которых говорит Господь в «Нагорной проповеди» * («Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное» Евангелие от Матфея. Гл.5, Ст.3), Он, Христос, и называет это началом пути к Нему… Поверьте! Сейчас Господь не рядом, но вы на Его руках…

— Не знаю…, значит, в Его руках так хочется умереть…

— Это отчаяние — это то чувство, точнее тот грех, с помощью которого враг рода человеческого стремиться разъединить нас с Создателем. Часто это получается, особенно тогда, когда человек надеется только на себя, не замечая, что он лишь бесконечно мизерная песчинка в Вечности. Вы думаете, что только вы в таком отчаянии?! Да ничего подобного! Я видел и худшее. Представьте себе человека, после приговора суда, всего-то три года общего режима, и знаете, до чего довел себя этот умник?

— Мне безразлично…

— Он трижды пытался кончить жизнь самоубийства, а через пол года освободился по условно досрочному…, и никак не мог понять, что его толкало на суицид…

— У меня совершенно другое, он не убивал, тем более свою семью…

— Я о другом — о том, что каждому по силам Господь дает испытание…

— В моем случае Он видимо ошибся…

— Он видит вас одновременно еще до рождения, в момент той трагедии, сейчас, после — у него нет возможности ошибиться!

— Вы полагаете, что смерть от моей руки моих жен и троих детей — это закономерность?

— В некотором роде да, простите, за откровенность…

— В таком случае…, в таком случае…, если Бог не желает человеку ничего губительного, значит, Он желает только спасительное?

— Можно так сказать…

— Хм… Чем же тогда спасительно для меня произошедшее? Как может быть спасительна смерть ребенка, убитого его же отцом, для обоих?! Если это Бог, так поступает, то он извращенец… — Силы Буслаева иссякли, он попросил перенести разговор на следующий день, оставив своего адвоката в совершенно ошарашенной задумчивости…

Сил у него не было, как не стало и смысла жизни, но кто сказал, что даже в благополучии и самодостаточности не ошибаемся, думая о нем?! Господь всегда отвечает, да мы не слышим, если вообще хотим, знать истину!..

Не успела голова Кирилла коснуться подушки, как он услышал звонкий смех своих детей, голос жены, запах счастья — «умерев» для этого мира, он ожил во сне…

ОТМОЛЕННАЯ ДУША

«Ибо всех заключил Бог в непослушание,

чтобы всех помиловать. О, бездна богатства и

премудрости и ведения Божия! Как непостижимы

судьбы Его и неисследимы пути Его!»

(«Послание св. ап. Павла Римлянам» Гл.11, Ст.32–34)

«Может быть, они будут там крещены огнем —

этим последним крещением, самым трудным и

продолжительным, которое поедает вещество

как сено и потребляет легковесность всякого

греха»

(Святитель Григорий Богослов)

«Буслаев совершенно реально ощущал себя сидящим на кровати в спальне своего дома. Холод сковал его движения настолько, что даже дышалось с трудам, впрочем, он чувствовал это, как-то отстраненно, совсем онемевшим, от долгого нахождения в одной позе, телом. Казалось, все живое в мире вымерло — именно такой виделись ему последствия трагедии с ним произошедшей. Он очень долго уже убеждал себя, что это ни так, отсутствие же кого бы то ни было, стало последствием реакции на произошедшее человеческим сообществом, его не считали виновным, но и не хотели быть рядом. От куда-то он знал, что его никто не осуждает, никто не занят расследованием, никого не интересует его отсутствие на рабочем месте, будто с ним никто и знаком никогда не был!

Растерянный, не имеющий возможности принять даже самое постое решение, Кирилл Самуилович уже дольше нескольких месяцев «охранял» покой нескольких полусгнивших тел, лежавших у его ног: двух взрослых людей, двух детей, примерно пяти — семи лет и одного, прожившего, чуть больше годика. Его голова постоянно была занята одним и тем же вопросом: кто это? Ненадолго вспоминая, он впадал в сильнейшее раскаяние, страшно рыдал до крови, идущей горлом, при этом силы иссякали, ощущения слабели, но становилось легче морально с каждой выливающейся из него красной, густой капелькой.

Лужи не получалось, трупы вбирали в себя все без остатка, пока не лишались признаков разложения, обретали здоровую кожу даже румянец, последними затягивались раны от пуль, и они постепенно приходя в себя, садились вокруг него, начиная стенать о невозможности быть вместе.

После этого Буслаев, каким-то образом осознал, что так продолжалось настолько долго, что весь мир, с населявшими его живыми организмами, оказывается, давно вымер, и именно это настоящая причина окружавшей его пустоты. Только он и эти пять существ, не могут покинуть навсегда это пространство, умирая и воскресая заново.

Когда муж и отец, вот-вот должен был упокоиться, наверное, от потери крови, откуда-то неожиданно появлялся, кто-то злобный и невероятно страшный, подходил к нему с изуверской, издевательской улыбкой, обнимал его обессиленное тело, вкладывал в руки автомат и, направляя в любимых им детей и жену, разряжал всю обойму!

Бес был невыразимо безобразен, одно его появление вселяло ужас, смотреть на него было не возможно без содрогания. Страх, неприязнь, бессилие смешиваясь обессиливали Кирилла, не в состоянии претерпевать эту душевную муку — простое присутствие злого духа многократно превосходило все земные муки вместе взятые! «Так вот как выглядит самое слабое место в аду!». Он пытался избежать хотя бы вида, но не мог страсти сами тянули к падшему ангелу, а отсутствие воли лишало всякой возможности сопротивления. Страсти! Как же они мучили его неутолимой жаждой своего пожара: ему нужно было призвание, но он не получал его; он завидовал всем, кого мог вспомнить, но зависть лишь усиливалась; власть, которую он так полюбил, стегала его полным бессилием, он изнывал от невозможность приказать, хоть кому-то; ему некого было осуждать, но навык, выработанный всею никчемной жизнью, томил его, требуя обвинений; ложь, немилосердие; блуд; неверие; злоба; убийство; воровство и весь прочий список истязал его самыми страшными и тяжелыми переживаниями, испытанными через эти пороки. Бесы, представляющие любой из них, требовали наслаждения, которое получали раньше, вместе с ним вполне эмоционально испытывая так же, как и он. Нечего было противопоставить, плоть его, безвольная и почти отсутствовавшая, не требовала ни пищи, ни отдыха, ни испытывала боли, болезней, удовольствия — ничто не могло отвлечь от постоянно усиливающихся желаний грехов, которым он давно уступил свою душу.

Больше всего его мучил факт самоистязания — ни один из духов не делал ничего, кроме, как присутствовал в наслаждении наблюдая за его мучениями, к которым его притягивала его же страстная душа и ее же привычки. Не было облегчения ни в чем!

Он любил поесть, теперь его мучил голод, привычка курения, заставляла страдать, как это было в момент отсутствия сигарет, он понимал, что есть возможность уменьшить эти страдания, сделать это сам не мог, только, чьи-то молитвы облегчали подобную участь, но кто мог вспомнить о нем, хотя бы одним хорошим словом?!

В этих мучениях он пребывал, как ему казалось, почти бесконечность, на еле сон только начался, но сон ли это?! И если страсти истязали его не прекращая свои усилия, то эти тела имели ужасающую цикличность, не удаляющуюся из памяти. Знание его личности того, что новый цикл ввергнет снова в жуткое состояние его разум, постоянно подвергало превышающие в миллионы раз воздействие переживания, которое он испытал в первые мгновения осознания совершенного им убийства жены и детей. Если тогда он не хотел жить, то сейчас это паническое жжение души острием ада, разгоралось, обещая лишь стоны безысходности, трепет бесконечности, содрогание конвульсий смерти духовной, что не поменяется и не закончится никогда, потому как и копеечную милостыню за него подать не кому!..

В этом состоянии он расстреливал их раз за разом, бесконечно повторяя однажды содеянное, изнывая от нежелания и невозможности остановить этот процесс, но сам же тянулся своими пороками к убийству, не имея возможности хоть что-то изменить. Падающие тела, кровили, напитывая тела его и этого страшного существа, толкнувшего Кирилла в «сумеречном состоянии» на уничтожение всего, что ему было дорого. Бес исчезал в момент, когда убитые начинали гнить. Сначала, душа несчастного переживала заново первые мгновения, испытанные ей дома, после осознания произошедшего — все, принадлежащее духу личности Буслаева, рвалось на мелкие клочки, растаптывалось, сгорало в муках безысходности и отчаяния, но гадкая его плоть не хотела следовать духовному, крепла с каждым его вздохом, собираясь жить вечно.

Он знал, что все это повториться заново, разрывался между желанием увидеть снова детей и жену, хотя бы ненадолго, пусть и с автоматом в руках, но только не с ужасом во взгляде, чего никогда не получалось, и между ужасом и убийством собственноручно вновь. В течении всего этих мытарств, а это не могло быть ничего, кроме них! что, значило, что он уже упокоился! он не испытывал физической боли ни разу не шелохнувшегося тела, что бы предпочел, поскольку любая боль телесная в любом своем протяжении несравнимо легче истязаний души пытками отчаяния, издевательства страхом, безысходностью ничтожного одиночества отрешенности без Бога, беспомощности, муками осознания бесконечности и только ухудшения.

Он надеялся, что что-то не правильно, не логично, не настоящее, но сделать ничего не мог! Мысли его так же «ходили» по кругу, замкнутость рассуждений не имела ни выхода, ни обрыва, но каким-то образом он знал, что существует единственная возможность все это прекратить.

Помысл об этом крутился возле его разума, ожидая чего-то, что не могла дать его личность, необходимо было перестроение, основанное на чем-то хорошем, сделанном, отя бы раз, что тоже опыт, и раз он есть, то его можно использовать! Но что же можно сделать и когда?! Постепенно пробилась светлая мысль — именно в момент появления злобного исчадия ада. Именно тут он мог разорвать этот круг. Господь милостив! Не дела нас спасают, но Господь, однако не без нашего усилия, но что можно сделать не имея воли?! Что может душа в оголении и безволии своих, запряженная страстями и пороками, несущимися галопом в самую гущу ада, притягиваемыми родственными существами зла?!..

Миллион раз он повторял одну и ту же фразу: «Я не могу… сам не могу!..» — она обрывалась в самый неподходящий момент и он принимал оружие в руки, не мог сопротивляться, безвольно следуя началу цикла заново, пока, не понятно как, не произошел прорыв (всего одной молитвой, но кто же молился о его душе) и он глядя сквозь «мушку» и «целик» прицельного приспособления на глаза сына, которого любил больше второго, на глаза, которые вот-вот должен был прострелить, он увидел, вдруг, в них мольбу за свою душу: «Господи помилуй!» — вырвалось само собой из духовных уст его, переменив моментально и незаметно всю картину.

Детишки его качались на белоснежной перине подобия облака, облаченные в светлое синие, их мать, какая же прекрасная она была, взяла его за руку и взглядом показала на детей. Буслаев не верил в произошедшую перемену, страх обуял его, из-за понимания, что это временное счастье, вернувшееся так нежданно, быстро закончится и прежнее мучение, вырвав его навсегда, ввергнет в прежний сущий ад, где ему, как он сейчас думал, самое место.

— Что же я сотворил, Господи?! Как мне исправить все это?!.. Простите меня, мои любимые!.. — Он ожидал обличения его прежней жизни, осуждения, объявления недостоинства, совесть и стыд резали его на куски, от чего он явственно ощущал не соответствие своего нахождения в этом месте, но неожиданно услышал голос, проникающий в его мозг тяжелой раскаленной жидкостью, будто чугун в заранее приготовленные формы:

— Если бы остались живы, то вобрали в себя всю полноту грехов твоих, все стези их, испещренные твоими деяниями, отражались бы на их существовании, они привыкли бы только брать, ничего не давая взамен, забыли бы Бога, к Которому ты их не смог бы привести, поскольку не знал Его сам. Богатство, накопленное тобой, тратили бы они в погибель свою, а положение твое и возможности, оставляли бы их преступления безнаказанными, смерть, каждого из них настигла бы преждевременно, была бы мучительной из-за страхов и отчаяния — по грехам их. Так было бы до четвертого колена твоего, что ты бы смог наблюдать. Супруга твоя, не выдержав испытаний этими событиями, покончила жизнь самоубийством в том же отчаянии, о чем ты, совершенно ставший бесчувственным, циничным, отрешенный, и переживать бы не стал. Ты и вся твоя семья переходила бы в новый мир без покаяния, представ в свое время перед Создателем нераскаянными грешниками, имея только одну перспективу — отойти туда, где стоны, вечные мучения и скрежет зубов, туда, где был ты только сам. Если они не ушли преждевременно по земным меркам, некому было бы молить и за твою душу здесь! Спроси их… — Раб Божий Кирилл застыл в исступлении и страхе, от сов Архангела, не в состоянии, обличаемый собственной совестью, и мысли заиметь, тем более слово молвить.

Переведя глаза на ангельские взгляды душ своих детей, он почувствовал, сначала, их любовь, затем горячую любовь, державшей его за руку, жены, сразу проникнутый насквозь, какими-то теплыми лучами, исходящими сверху, настолько яркими, что ослеп, но потеряв зрение, прозрел душой, чувствуя безграничную, никогда не прерываемую, спасающую любовь к себе Бога. Душа его чувствовала только любовь и восторг счастья Небесного, благодать охватила его, что стало истинным наслаждением, не испытываемым никогда ранее и близко. Жажда страстей и требования пороков исчезли разом, унеся с собой и страх и ожидаемый от предполагаемого возврата в ад, ужас, он, вдруг, почувствовал их личности родными, близкими, до боли знакомыми. Все четыре души: супруги и трех детей, отпустив пятую, бывшую с ними восвояси, приблизившись, будто летя по воздуху, обняли его и он услышал:

— Хвала Господу! Хвала Господу! Хвала Господу!.. — Он подхватил, не спеша, в такт повторяя все громче и громче, удивляясь, что может произносить это совершенно без напряжения, не испытывая недостатка в воздухе в своих легких, будто благодать обнимающая его есть все, что нужно и даже бесконечно больше… Все святые и Ангелы Господни молившиеся за душу новоупокоившегося раба Кирилла вместе с этими четырьмя душами, радуясь его спасению и милосердию Божиему. Приблизился один из них и взмахнув крылами белоснежными и бесплотными, увлек его, ибо было на земле нечто, еще не оконченное…».

— Хвала Господу! Хвала Господу! Хвала Господу… — Отражалось от стен камеры — палаты. Переглядывающиеся санитары и вызванный ими Лагидзе, не решались прервать крепкий сон спящего тела Буслаева, пока он неожиданно не открыл глаза сам. Все трое, взглянув на них, вскрикнули — роговица глаза, будто затянутая не мутной, как бывает при катаракте, а совершенно белой пленкой, будто глазницу засыпало чистейшим снегом.

— Господи, сколько же у вас переживаний? Вы же не живете — это не жизнь… — Люди засуетились, Лагидзе умчался огромными шагами по коридору громогласно раздавая указания, санитары прикатив каталку, переложили пациента, и теперь мчали в другой корпус, где уже готовили оборудование для подключения к коре головного мозга.

Сбежались все, ибо давно не было такого переполоха в центре, а такого случая и подавно.

* * *

— Не…, ну это не возможно, ему что другой мозг вставили… Ну смотрите, все по-другому…

— Что вы имеете в виду?

— Но он же только что ослеп!

— Ну…

— Посмотрите вот сюда! Вот здесь же нейроны, по привычке должны еще «бегать», перенося к зрительному нерву команды и обратно что-то тоже…, но ведь ничего, будто он и родился незрячим…

— А так возможно?

— Так, конечно, нет! Фантомные боль, лишившихся конечностей людей, ничто иное, как… — мозг все оставшуюся жизнь посылает, уже не существующим конечностям команды, и якобы, что-то даже получает. А тут ни хре-на!

— Еще что!

— Дальше еще поразительнее! Как сказать-то…, у него поразительно оказались…, короче, за время сна развились невероятно другие чувства, вот смотрите — его мозг получает огромную информацию извне, посредством слуха, осязания, обоняния — вот здесь видите! И еще непонятно за счет чего… Вот-вот…, смотрите он даже на что-то реагирует раньше нас с вами, будто предвидит… — невероятно!

Захар Ильич, скажите честно, что вы ему колете?! Это же феноменально!

— Если бы я знал…, Мариночка, то сам бы себе вколол… Вот именно…, и кажется это от слова феномен…, то есть… — нет объяснения. Так, все, каждые участочек проверьте, все запишите, все! Через все его пропустите! ПЕТ, МРТ, все это что бы у меня на столе были…, а я пойду с зарубежными коллегами попробую переговорю, может быть у них там нечто схожее было, что бы в пустую лбом о стену не биться… Марина Никитична, посмотри здесь…

— Если Господь, попускает чему-то вас лишиться, то дает взамен больше, вот только мы редко понимаем это… — Оба врача обернулись, оторвавшись от дисплеев компьютеров, с удивлением переглянулись и чуть ли не в унисон произнесли:

— Это вам дано?!

— Глядя на мир и стараясь из всех сил познать его, человек перестает видеть себя. Таким же образом, как сейчас вижу я, ты видишь сначала себя, а только потом мир, причем и себя, и его настоящими. Это сродни юмористическим передачам — вы смеетесь, когда слышите, якобы шутки и приколы, параллельно видя картинку, что в купе вызывает смех, но стоит отвернуться и одни слова, без картинки кажутся тупыми — смеяться не над чем… — Буслаев замолчал на минуту, никто не посмел перебить его молчание, пока этого е сделал Лагидзе:

— И каким же вы видите мир?

— Страшным, жутким в своем, переделанном человеком, состоянии. Что же я сделал! Какой ужас!

— Вы сейчас…

— Обо всем, что я смог изменить, испортить, извратить…

— У вас что, был выбор…

— Он есть всегда, но…

— Что?

— Если бы мы могли освободиться от оков не столько плоти, сколько оков страстей, поработившей нашу душу, то могли полностью использовать свой мозг, на все сто процентов…

— Кстати! Захар Ильич, он…, он…, не может быть!.. — Молодой человек, дергая за рукав Марину, пытаясь незаметно обратить внимание обоих докторов к показаниям на дисплее, не мог сам оторваться от экрана компьютера, вытирая пот со лба.

— Да что такое, в конце концов?!

— Вот это… Вот видите!

— Ну?

— 17 процентов мозга у него сейчас задействовано, и это притом, что раньше пять еле вытягивал!

— Но этого же не может быть! Такая эволюция… или что это! Выясните, что с ним… Потом ко мне, не дай Бог потеряете его… — Буслаев, улыбнулся, слыша в голосе Лагидзе восторг. Захар Ильич, заметя такую реакцию, обратился к нему:

— Кирилл Самуилович, чему вы так радуетесь, вы же полгода не улыбались?

— Нечему было…

— А что теперь?

— А теперь…, а теперь… — я был мертв, а теперь ожил… Бегите, я еще поживу некоторое время…

— Что это значит? Хотите сказать, что знаете дату смерти? Ну это уже слишком…

— Захар Ильич… — Врач у компьютера глядел то на шефа, то на пациента огромными глазами, совершенно не моргая, не в состоянии отпустить рукав блузки Шерстобитовой, который она аккуратно освобождала от «мертвой хватки», произнес:

— Эээ…, он испытывает только положительные эмоции, вот смотрите, но как это возможно в его положении…, да и вообще…, этого не может быть ни с одним человеком…

— Быстро анализ крови, на ферменты, гормоны, на все, мать вашу!!! Либо мы что-то откроем, либо мир вот-вот рухнет!.. — Как раз к этим слова прибежали новый директор, поставленный не без усилий, в свое время, Буслаева, и двое его приспешников, далекие от науки, еле-еле психиатры и ни разу не врачи, но уверенные в свое административном гении, чиновники — раздербанщики * (От слова дербанить — разделять в нетерпении в жадной страсти и непреодолимой корысти, не рационально, лишь урвать, разорвать).

Увидев широко раскрытые глаза Кирилла, и не скрывая свой испуг, главный заорал, что есть мочи:

— В реанимацию, если с ним, что-то случиться, с меня с живого кожу снимут!.. — Буслаев, очень тихим голосом произнес в образовавшейся неожиданно тишине:

— Подойдите ко мне, пожалуйста… — Ошарашенный новый директор, пожал плечами, но решил приблизиться:

— Наклонитесь, мне нужно сказать только вам… — Тот повиновался. Сказанные несколько слов, по-видимому, совершенно шокировали человека. Услышавший их, выпрямился, будто ужаленный в зад, кивнул решительно несколько раз подряд и, словно робот произнес:

— Занимайтесь… Лагидзе, вы ответственный здесь за все… Потом только доложите… — С таким выражением лица, будто посмертной маской, новый начальник исчез в сопровождении, последовавшей за ним парой…

— Хм… А что вы ему сказали…

— Не я…

«КАМО ГРЯДЕШИ»

— Алексей Михайлович.

— Именно… С кем имею честь?

— Сергей Петрович, мы с вами встречались…

— Понял, понял. Добрый день! Чем обязан?

— Здравствуйте! Нам необходимо встретиться.

— Ум меня сейчас заседание суда, потом я в тюрьме часа три, затем могу быть в вашем распоряжении…

— А отменить?

— Хм… Что вы…, вы полагаете адвокат может без ущерба для процесса перенести заседание суда? В тюрьму еще куда ни шло…

— Хорошо, договорились, как выйдете из СИЗО наберите на имеющийся у вас номер. Мы не долго…

На сей раз бывший «советник» Буслаева предпочел встретиться в офисе Игнатьева. Разговор получился короткий — всего на одну чашечку кофе и пару выкуренных сигарет:

— Я хочу вас сориентировать на изучение личности вашего подзащитного. Мне необходим точный психологический портрет сегодняшнего Буслаева, я хочу понять, во что он превратился, чем заняты его мысли, чем он оперирует сегодня в своей скудной жизнедеятельности.

— Не мало… Но вы же понимаете, что я не имею права о некоторых вещах ни с вами, ни с кем другим…

— Вы не поняли! Мне не нужны, да и не интересны ваши оправдания или суть принципов, мне нужен результат…

— Но я не психиатр…

— Мнение психиатров мне поступает три раза в день, мне нужно ваше мнение опытного человека, умеющего читать намерение других, понимание истинного направления их мыслей, цели, в конце концов. Здесь вам равных нет, среди тех, кто с ним общается.

— А профессиональная этика?

— Принципы моей профессиональной этики вполне допускают устроить вам большие проблемы, мне бы не хотелось этого делать, к тому же, вы прекрасно понимаете, что шансов у этого человека ноль…, хотя, если вы меня убедите, кое в чем, возможно, кое что поменяется, именно поэтому мне и нужно ваше мнение…

— Хотите сказать, что у меня нет выбора?

— Выбор есть всегда… Кстати, вот сейчас по моим расчетам, вы должны принять правильное решение — не задумывайтесь, примите мир насильственно извращенным, в том числе и вашими усилиями…

— Что могу и что позволит мне моя убежденность в справедливости, донесу до вас… И знаете еще что…

— Любопытно?…

— Такое впечатление, будто, что-то с моим подопечным произошло…, ну не знаю, будто над ним провели эксперимент, а теперь хотят узнать, чем он закончился…

— Доля правды в этом предположении есть — вы умный человек, но вины моей в этом нет. Я сам не могу понять, что произошло, а меня всегда бесит такое непонимание! То, что мне докладывают, не укладывается в обычные рамки. Психиатры — люди сами часто загадочные, а мне нужен трезвый взгляд опытного человека. На своих «подопечных», как вы выразились, вы многому научились…

— Интригующе звучит. Тогда встречная просьба…

— Прошу вас…

— Если мне, в свою очередь будет, что-то непонятно, я могу к вам обратиться, знаете ли, для меня все эти фокусы психиатрии сродни явлениям потусторонним…, а хотелось бы обойтись без мистики…

— Уверен, что в этот раз не выйдет. Предлагаю совместную деятельность.

— Договорились, но сразу предупреждаю — не в ущерб своему подзащитному…

* * *

Марина Никитична встретила Игнатьева в фойе:

— Здорово!

— Мое почтение, Мариночка!

— Ух, расстелился…, случилось чего, что ли?

— Думаю, это ты мне расскажешь — пол мира на ушах!

— И что же это за пол мира?

— Тебе лучше не знать…

— Тогда прямиком к Захару Ильичу…

— Нет, нет, мне проще с тобой…, ну хорошо… Мне нужно понять, что произошло с Буслаевым. На что я могу рассчитывать на суде во время защиты. Адекватность его, цельность натуры, интеллект, воля — подавлена или нет?

— Что-то я не поняла, а с чего ты взял, что были какие-то перемены. Мы ему ничего не колем, если только ты даешь… Прокололся…

— Да причем здесь это. Мне позвонили из прокуратуры, я уже во всю изучаю материалы дела. Поинтересовались состоянием здоровья и так далее… Не трудно догадаться…

— Не знаю, что там на самом деле, однако его стебануло знатненько… Понимаешь он ослеп полностью, причем не просто ослеп, ааа…, как бы поменял зрение физическое, нааа…, можно сказать, духовное, что ли… — Алексей задрал с силой голову наверх и чуть не закричав, еле сдерживаясь проговорил:

— Ну я же просил без мистики!

— Я тут не при чем, да и никто не при чем! Заснул, кстати, после встречи с тобой, нормальным, а проснулся… — смотри, если ты причем, будет беда…

— Да какой… Так-так, давай ка без подозрений…

— Леш, ну ты же понимаешь, что иметь отношение к такой персоне, как Буслаев — этооо, как минимум…

— Я осторожен и предельно внимателен…

— Ну сам смотри… — Она открыла дверь в кабинет, где временно расположился бывший директор центра, уступив свой новому:

— Захар Ильич, разрешите? Это мы с Игнатьевым — привела сразу, как вы просили.

— Добро пожаловать, Алексей Михайлович.

— Добрый день!

— Ну не очень то…, хотя все великое с этого и начинается. В двух словах. С нашим общим подопечным произошло, с точки зрения науки, необъяснимое, благодаря чему мы не можем теперь продолжать прежнее исследование по «реактивному психозу»…, потому исключаем его из группы обследуемых, но выходим с просьбой позволить нам выделить этого индивида в отдельное научное исследование, в связи с еще никогда не встречавшейся формой трансформации работы головного мозга. Мы хоте ли бы оставить его себе…, в смысле у себя в центре…, хотя, если станет известно о произошедшем с ним, тут очередь выстроится, и не только из отечественных клиник и институтов, но и большого числа иностранных.

— Иии… С чем мы имеем дело?

— Да кто его знает!

— Как так?

— У него ни с того, ни с сего появилось нечто отдаленно сравнимое с катарактой на оба глаза, заменившись другими средствами опознания окружающей среды…, причем настолько, что его мозг способен включаться в работу аж семнадцатью своими процентами, в то время, как мы с вами и семи не наберем!

— Так… Ну давайте так… Я то ему, как адвокат теперь нужен?

— Вот это мы…, с выяснения этого мы и начнем… Пожалуйте в исследовательский зал… — он у нас теперь все время под наблюдением, люди даже не хотят отрываться от работы, кушать даже ходят через раз. Вы себе не представляете, какой переворот может произойти — семь профессоров летят уже со всех континентов, только американца не пустили…

— Идемте…, кто начнет?

— По ходу пьесы сориентируемся…

Алексея привели к лаборатории, напичканной всевозможными дорогостоящими аппаратами, внутри которого лежал Буслаев. У стены бокса он остановился, небольшое окошко с толстым стеклом, позволяло рассмотреть несчастного, не входя внутрь. Игнатьев заметил спокойное лицо, без малейшего признака напряженности, как было прежде. На всякий случай он помахал рукой, но сразу разглядел, что глаза лежащего закрыты. Несмотря на это Буслаев сделал легкий кивок головок. Адвокат даже отпрянул:

— Он что видит с закрытыми глазами, или это тик?

— Он вас ощущает, но вот как, и каким образом — тайна… — Специалист, что-то быстро набирал на клавиатуре, постоянно извиняясь и ссылаясь на чрезмерную загруженность программы этим уникумом, поскольку она предназначена на более спокойное исследование, а с этим не за всем успевает, да и алгоритм прописан для людей с обычной активностью мозга, пусть даже с неординарными способностями, но не с такими вот, как у этого…

— Да мы подождем, не переживайте…

— Сейчас, сейчас, компьютер закончит считывать и начнет обрабатывать, тогда можно будет подключить и звук, чтобы переговариваться. Ведь во время разговора тоже нужно наблюдать… — это, что-то не вероятное! Ага! Вот, один сек…

— Кирилл Самуилович, вы меня слышите…

— Да…

— Ну вот, пожалуйста, Захар Ильич, говорите теперь сколько влезет…

— Вы меня ориентируйте в случае изменения параметров… Да, ааа…, несколько человек может сразу участвовать, ну как конференц-связь?

— Да сколько угодно, он будет слышать…

— Я все хорошо слышу, и всех…

— Здравствуйте Кирилл Самуилович, нас…, мы здесь втроем: я, Марина Никитична и ваш «защитник» — Алексей Михайлович. У каждого из нас свои вопросы, но мы решили вместе, поскольку они могут пересекаться, да и, честно говоря, всем интересно, что и как будет происходить…

— Да пожалуйста, я же в полном вашем распоряжении. Я так понимаю, что исследования в отношении меня закончены, наверняка меня переведут, начнется подготовка к суду — изучение материалов дела, дальше суд, иии…, как положено, далее…

— Нууу…, прежнее исследование действительно закончено, но мы вышли с предложением…

— Вы его не сразу получите…, им главное суд…

— Нууу…, такого не может быть! Что вы! Это же такая возможность…

— Для вас возможность, что-то познать, открыть, исследовать, для них — возможность потерять, да просто им это неудобно, они боятся того, чего не понимают…

— Это ваше предположение?

— Так будет… — В разговор включился Алексей:

— Кирилл Самуилович, значит, работаем дальше?

— Я не намерен защищаться, признаю вину, любую им нужную…, но вы лично мне нужны, так что, конечно, работаем…

— Как же так? Защищаться нужно! Доказать невменяемость в момент совершения преступления…

— Для Вечности это не важно… А если по человечески рассуждать: никто нас слушать не станет, суд будет быстрым, как и любое судилище… Навестите меня обязательно в СИЗО — я буду там же, где сейчас подопечный ваш, о котором вы мне рассказывали… И конечно, мы будем готовиться к неожиданностям, ибо не только вам хочется завладеть этим телом… — Марина, подумав, что у нее нет сейчас вопросов, которые можно обсудить экспресс методом, просто поздоровавшись, поинтересовалась, связано ли это изменение в его организме, с физическими перестроениями, то есть естественным, или же это необъяснимая мистика на его взгляд.

Сразу после этого вопроса мужчина врач, следивший за показаниями датчиков и изменениями параметров, чуть не закричал о, буквально возросшей активности головного мозга в полтора раза. Буслаев улыбнулся, и постарался объяснить:

— Я читал Библию…, там у какого-то апостола написано, как он увидел свет с неба и услышал голос Христа, после чего ослеп и уверовал настолько, что стал, чуть ли не самым рьяным проповедником воскресенья Иисуса Христа… Я видел этот свет, но кажется дольше, чем тот апостол, и слышал голос…, правда во сне…, хотя не стану утверждать. Яяя… видел их: жену и детей…, молитва их спасла меня…. Что мы призываем, то к нам и приходит, но главное в другом, в том, что мы поймем только после упокоения: нас там никто не накажет, но наши страсти и привычки будут истязать нас своими одержимостью и невозможность удовлетвориться… Избежать этого можно было бы, если бы я покаялся, но я был не способен… По-другому я бы не понял… Я знаю теперь оставшийся путь — он труден и короток весьма… — Бредит он или говорит разумно, понять было сложно, поэтому решили дать пациенту отдохнуть сегодня, а завтра, уже при обычных условиях побеседовать без посредников.

* * *

Следующий день в центре оказался суетливым — Захару Ильичу пришлось отбиваться от двух комиссий, не имеющих отношения к медицине, на это время, новый директор исчез из поля зрения, поэтому отдуваясь, весь «огонь» дотошных гостей Лагидзе пришлось взять на себя.

Причина столь представительного посещения крылась в изменениях, произошедших с Буслаевым, не будучи врачами, высокие чины ничего не понимая, что-то изредка диктовали своим секретарям. Был даже заместитель министра, с ним несколько человек в форме, двое серьезных дядечек с удостоверениями, прочитав которые, начальник безопасности, чуть было не потерял сознание и отдал воинское приветствие не той рукой.

Были заданы несколько вопросов, смысл которых для бывшего директора центра остался не совсем понятен, но одно обстоятельство не ускользнуло — все они были озабочены новыми обстоятельствами, боялись любых последствий, связанных возбужденностью, как они говорили, «общественного мнения» в отношения преступления содеянного бывшим депутатом. Что было на самом деле, можно было догадываться, но не ясно понимать, ибо, кроме исследовательского интереса этот человек более ничего теперь представлять не мог.

Напоследок, после попытке поинтересоваться у представителей комиссии, по какой причине такой бум, Захару Ильичу вручили несколько распечаток, каких-то статей. Попрощавшись в фойе своего бывшего детища, академик, вызвал Шерстобитову, попросив срочно подготовить Буслаева к серьезному разговору, через полчаса он хотел бы с ним пообщаться. После ее ухода, ученый уделил внимание выдержкам из творений журналистов, только что переданным ему, ничего хорошего в них не ожидая.

Вырванное из контекстов имело одну подоплеку: журналистское расследование двух представителей этой профессии, привело их к выводу, что Буслаева собираются оправдать, даже не привлекая к ответственности, ради этого, якобы, были подключены силы отечественной психиатрии во главе с главным психиатром страны Лагидзе. Эти деятели обвиняли весь депутатский корпус, всех силовиков, и конечно, президента в сговоре, обосновывая тем, что человека «системы» такого уровня, «система» не собираются отдавать на расправу закону, поскольку существует внутри — корпорационная договоренность.

Сам Буслаев был обвинен в том, что прикинувшись, потерявшим зрение и «сошедшим с ума», оправдывался состоянием аффекта, в котором находился во время совершения преступления.

Оба товарища по перу и запачканной бумаге, начали карьеру блогеров, и спутав все, что возможное, изо всех сил пытались увеличить свой рейтинг, чего вполне добились, вызвав небольшое возмущение у интернет пользователей.

Как часто бывает в современности, сильные мира предпочли разбираться не с причиной появившейся лжи, а ударить по тем, кто был обвинен огульно, и конечно, не включая в этот список себя любимых. Результатом стала бумага, присланная с курьером в центр, гласившая о прекращении исследований по теме «реактивного психоза», подтверждение окнчания профессиональной деятельности Лагидзе на посту директора, указание на подготовку и отправку соответствующих документов в судебную инстанцию для скорейшего вынесения постановлений и приговоров в отношении лиц, являющихся пациентами, участвующими в этих исследованиях. Но это будет только завтра, а сегодня с взъерошенными волосами, с задумчивым видом Лагидзе предстал перед Мариной и Кириллом Самуиловичем мирно беседовавших в, отведенном для исследований, кабинете. Заметив соответствующее обычному состояние шефа, врач заметила:

— Захар Ильич, что вы выглядите не очень… Что случилось?

— А что может случиться? Сначала, идиотский указ о смещении всех главврачей с должностей по исполнении шестидесяти лет…, интересно, а эти вот законодатели в отношении себя так же поступят — там же старичков…, а ну их…, теперь вот с Буслаевым.

— А что…

— Да вот он, мол, обманщик… Да, да, несчастнейший из людей…, о вас много интересного написали…, будто вы, чуть ли не зрения себя лишили и пытаетесь уйти от возмездия закона…

— Мир во зле лежит… — пусть будет, что будет… — Буслаев выглядел совершенно равнодушным к происходящему, как может вести себя человек уверенный в том, что облегчение уже наступила и жить он будет вечно.

— Однако, хорошего в этом мало… Думаю закроют они нам все и вся! Ну да ладно… Пока время есть… — Марина никак не могла привыкнуть к новой своеобразной манере Кирилла Самуиловича выражать свои мысли, будто это делали то ли за него, то ли вместо него, но сдержавшись по отношению этого, высказалась о другом:

— Немного… Завтра его уже последний день…, послезавтра попрощаемся…

— Не думаю, что так быстро… Скажите пожалуйста, Кирилл Самуилович, что вы сами думаете о том, что с вами произошло… — Ей не хотелось верить в такое безобразие, но зато желание понять, что произошло с подопечным перебарывало все остальное. Сам же он, несколько отрешенный и совершенно спокойно постарался конкретизировать интерес врача:

— Что вас больше всего интересует?

— Вот вы вчера нам повествовали о каком-то, то ли явлении, то ли….

— Думаю, это было во сне… Я могу сказать…, нет, пожалуй, никто не поймет! Если говорить на понятными словами: человек не в состоянии понять происходящее ни в аду, ни в рае, мир духовный не объяснить — даже начать не с чего… Пусть…, характеризуем это таким циклически повторяющимся ужасом, будто, кто-то хотел помочь мне осознать и принять мою вину…

— Ну и как…

— Попробуйте себе представить ситуацию, длящуюся почти бесконечно — сотни миллионов лет, она страшно мучительна, ужас не ослабляет своей силы никогда, напротив только становится страшнее, к нему не привыкнуть, не выйти из него, вы бессильны и безвольны настолько, что и понять не можете что можно сделать. через миллиард лет, появляется лишь легкая надежда на блеснувшую мысль, но сразу исчезнувшую. Через триллион страшнейших мучений — вы начинаете несколько осознавать, что хотя сами не способны сделать ничего, извне вам помочь, все таки могут. Вы мечтаете о мизерном облегчении, хотя бы на секунду отдыха в миллион лет, но теперь знаете, что подобное может быть только по чьей-то молитве! Но кто же за вас будет молиться, если человечества то самого нет по прошествии такого времени…., да времени то нет! Надежда исчезла, муки только увеличились, вы проклинаете свою жизнь на земле, очевидно понимая, что она была коротка и ничтожна, как порыв ветра, но через очередной триллион лет, по земным меркам, неожиданно замечаете нечто во взгляде существа, которое вы вот-вот должны, якобы, убить, что есть лишь малая часть ужаса вашей муки, ведущая к истязающим вас переживаниям, бывших когда-то действительными, в момент осознания того, что вы убили свою семью. Раз от раза непомерно долго повторяется это, с каждым разом вы все ближе к разгадке, и вот уже по прошествии почти бесконечности ваших адовых мучений, осознаете, что это выражение любви, которая предстоя пред Богом молит о вашей участи — когда вы осознаете и принимаете чужую любовь, вам всегда легче, и непомерно облегчение там! Вы не можете «там» молить себе, только о других, но никто, тем более Бог, не может запретить вам покаяния, а кающихся Господь всегда прощает! Но вот беда, случается так, что многие по своей привычке и навыку греху и своим страстям сделать этого не в состоянии. Многие миллиарды лет требуются, осуетившейся и погрязшей в бесовском, душе грешника, не способной покаяться, что бы хоть чуть измениться, в своем отторжении от обОжения Господним, приникшей к аду, как к родному. И не возможно это самой ей, но только, как я сказал по молитве душ праведников! Но с чего им молиться за неё? Только любовь не может позволить наслаждаться блаженствами, когда кто-то терпит муки в аду… Я узрел молитву, этот взгляд души моего мальчика, которому вышиб мозг и прострелил глаза, мой мальчик — душа его, все это время, молилась за меня и я прозрел, воскликнув: «Господи помилуй!»… Тот час все поменялось… — они все, не только души жены и моих детей, молили Бога о моем спасении, но все и души праведные и Ангелы Господни… Я знаю свою участь — Слава Богу за все!

— Но это жееее… Так… Невероятно…

— По моему, каждому дано это увидеть в своем сердце еще при жизни — Царствие Небесное внутри нас есть!… теперь по мне и так все очевидно, но я прошел это, хотя и оказалось, что якобы, всего то сон прошел… У Бога один день, как тысячу лет, а тысяча лет, как один день… я не знаю, где я был, в теле ли, не в теле ли, сон ли то был, или действительные муки и мытарства, я знаю, что за меня есть кому молиться — это и есть самое бесценное и нетленное богатство, которое и нужно копить, пока живешь! Иии… знаете, как бы это по человечески… — такое безвыходное положение, все мысли бегут по одному и тому же кругу, из которого нет выхода, ужасно, когда понимаешь, что нет из мук и страданий выхода, а жить душе вечно…, и вдруг, нечаянная молитовка в два слова, вырвавшаяся невесть от куда, милостью Божией, прерывает замкнутость, преображая все и снаружи и внутри тебя… Вы хотите…, вам интересно не это, конечно… Когда-то я читал о свете, я вчера об апостоле говорил, не помню его имени…

— Апостол Павел…

— Наверное, он ослеп от света Господня и только чудо, произошедшее, радии укрепления его веры, вернуло ему зрение * («Деяния святых апостолов» Гл.22, Ст.6—13: «Когда же я был в пути и приближался к Дамаску, около полудня вдруг осиял меня великий свет с неба… А как от славы света того лишился я зрения, то бывшие со мной, привели меня в Дамаск. Некто Анания, муж благочестивый по закону, одобряемый всеми, живущий в Дамаске, пришел ко мне и, подойдя, сказал мне: брат Савл! прозри. И я тот час увидел его»).

— Хотите сказать, что видели Того, Кого никому не дано было видеть, ибо «Бога не видел никто», как сказано…

— Захар Ильич, теперь я знаю «Священное Писание», поверьте, там нет слов неправды, но везде воссияла Слово Истины! Взгляните на створки своего сердца — вы не представляете что там у каждого из нас!.. — Такие резкие перемены за короткий промежуток времени, вряд ли разумный человек может воспринять однозначно — мнение о прежнем не может покинуть ваш мозг так же быстро, да и требует реальных доказательств, а не просто слов. Лагидзе совсем не забыл, что это за человек, прекрасно помнил его поведение на передаче, правильно воспринимал историю с убийством семьи, давно составил психологический портрет, сильно отличающийся от теперешнего, а потому такой глубокомысленный рассказ, оказавший сильное воздействие на его разум, не мог вот так просто и быстро идеально слиться с бывшей личностью.

Нестыковки бывшей бездуховной личности и сегодняшней мощной одухотворенности достаточно быстро перетянули мнение Захара Ильича на прежнюю точку зрения о говорившем, но осторожность и оказанное только влияние, заставляли относиться к Буслаеву, отталкиваясь от взгляда с убеждением того, что покаяние способно изменить человека и в мгновение ока, а значит, все сказанное уже действительная часть убежденности Кирилла Самуиловича, и это не опровержимо.

Загадка осталась по прежнему тайной, поэтому академик решил прибегнуть к вопросам больше приземленным, надеясь увидеть в ответах на них более понятные земному человеку мысль:

— Во истину…, гм…, теперь вы скажете, что именно убийство вами вашей семьи и открыло вам эти письмена?!

— Ваше дело, верить или нет. К сожалению то, как я понимаю произошедшее со мной, и то, кем я сейчас себя осознаю, не объяснить человеческим языком глубоко и понятливо. Говоря же поверхность, тем самым я заставлю вас придти ко мнению неверному, поскольку мне придется вас убеждать в вещах противоестественных и взаимоисключающих… мне не известно, как можно языком, используемым в материальном мире для описания материи, описать другой мир, где совершенно отсутствует любое материальное. Я не преследую никакой цели, вы поинтересовались — я отвечал…

— Простите меня… — это во мне психиатр заговорил, а нужно, кажется, не разумом на это смотреть…

— Я видел их, как я уже сказал: жену, детей, и как я сказал, пусть будет, в видении, я бесконечное число раз убивал их, потом при мне же они, за счет моих сил оживали и все повторялось заново, наверное, я ощутил вечность страданий и мучений — если это и есть ад, то лучше за все ответить здесь, и пусть здешние муки будут до конца жизни! Я лишь однажды нечаянно попросил Господа помиловать меня, и Он… изменил все!.. Я перестал убивать и они заговорили со мной…

— Кто?

— Нина, дети…

— Они простили?

— Они не обвиняли, молились за мою душу…, они принесли в жертву себя… — Господь это позволил, спасая их и давая шанс мне… Знаете, когда вы обретаете уверенность в чем-то, то это что-то больше не терзает вас, оставаясь какой-то аксиомой, на которую вы со спокойной душой опираетесь, с уверенностью, что именно это Истина, даже если в нее другие не верят. Еще недавно вы и сами считали это бредом, ошибкой, заблуждением, но вдруг поверив и руководствуясь этим, начинаете поступать, как бы, противоестественно, но именно так не совершаете ошибок, чувствуете несокрушимую поддержку, и даже, в случае, когда первые последствия начальных шагов кажутся провалом, вы спокойны и уверены, в том, что поступили верно, и вас снова укрепляют в этой уверенности!

— Что же они вам сказали?

— Они просто любили, остальное я услышал от…, если я скажу, что от Ангела — не поверите, пусть будет, понял сам… Странно было бы это не сделать за многие миллиарды лет — я страшный грешник…, был таким еще до трагедии…, не случись ее, вся тяжесть моих грехов обрушилась бы на них…, можно спорить с гипотетикой, но до четвертого колена мои наследники страдали бы, губя свою душу, именно моими усилиями, через мои возможности, моими деньгами. Видите страдают потомки, если сами отказались от Бога, но как они могли бы знать Его, если им никто о Нем не говорил, что снова моя вина!..

— Так что ж теперь, что бы остановить такой порочный круг, каждому посчитавшему себя грешником…

— Знаю, что вы хотите сказать — нет, конечно, не нужно никого убивать, но покаяться… Дело в том, что к раскаянию человек прийти сам не может — это дар, который нужно заслужить, хотя бы намерениями, хотя постаравшись услышать голос совести, но и оно ничто, если не будет искупления!

— Так почему вы ослепли?

— Наверное, свет…, наверное, по-другому именно я не увидел бы, не познал себя…, другой вполне, а я нет… Не знаю, я неожиданно там… Почувствовал настоящую любовь…, так, как здесь это почувствовать нельзя… Говорят святые угодники всего лишь раз почувствовав Божию благодать, ни о чего большего желать не могут — ибо это становится реальным знанием о том, что испытывает душа в Царствии Небесном. Ну это…, я помнится еще в институте читал, что поддерживаемые Духом Святым мученики и на пытках и на костре, имея только одну уверенность в Воскресении, испытывали не боль и страх, а блаженство благодати, здесь физические моменты были бессильны над духовными… Вы, конечно, многое из этого можете постараться объяснить физическим состоянием, химическими реакциями, нахождении в каком — нибудь состоянии…

Неожиданно, начав что-то складывать в своем сознании, встрепенулась Марина:

— Нет-нет… яяя…, мы с Захаром Ильичом понимаем…, есть одержимость, но тогда человек очевидно поддается диагностике заболевания, когда же на лицо адекватность и нормальность, все именно так, как вы говорите… — Она ловила себя на мысли, что некоторые моменты ей оказались знакомы… Что-то происходило с ней, конечно, не так явно, и ни так грандиозно, но…, и было это в дни после смерти ее родителя и знакомства с будущим духовным отцом. После тоже были события…, но она так глубоко не принимала их, не пропускала через сердце, не признавала в них возможность очевидности присутствия Божественной Личности Создателя, просто удивлялась, умилялась, даже испытывала восторг внезапного облегчения, осознавая, что именно одна единственная молитва уничтожала отчаяние в единый миг, когда ничего другое не помогало.

Весь этот невероятный опыт, впрочем, бывающий в той или иной степени, она не могла принять, как руководство к постоянному действию, хотя иногда и поступала, основываясь на нем. Внезапное осознание этого сейчас, после всего услышанного, собранного в одно целое, подтолкнуло к голосу совести и теплившейся, рядом с ней, в самом потаенном уголке сознания, уверенности в том, что жизнь бесконечна, и как продолжение привело к мысли: «А ведь, когда-то эти проявления любви и милости Божией здесь на земле закончатся и наступит время Суда, где милость и любовь заместятся Божественной справедливостью! Если верить этому человеку, то Господь, любящий беспредельно, не наказывает, что логично. Ведь если, Господь есть Любовь, то Он только спасает, а значит, то что накопил человек при жизни в самой душе: привычки, характеристики, пороки, страсти, которые не гибнут вместе с плотью, но поскольку вполне бестелесны и крепятся к бессмертности духа и личности, именно это своей ублаженной жаждой и неуемной тягой к привычному и заставит страдать вечно. Хотя, выходит миллиарды миллиардов лет, почти вечно, но не бесконечно…».

Буслаев сразу повернулся к ней и чуть улыбнувшись, произнес:

— Очень верная мысль… — Шерстобитова подумала, что произнесла несколько слов вслух:

— Ой… Простите, как-то вырвалось… — Захар Ильич в задумчивости успокоил:

— Марина, ты молчала, что не похоже на тебя! Интересно узнать, что с тобой происходит? не извиняйся…

— А от куда… — Не переставая улыбаться, Кирилл Самуилович, перебив, продолжил, довольно тихо, с интонацией, придающей уверенности каждому своему слову:

— В вас, Марина Никитична много сомнений, даже подозрения иногда бичуют вас. Научитесь видеть только хорошее, иногда у вас это получается, враг рода человеческая предпринимает многое, что бы отучить человека заставлять себя думать, так ему проще навязывать свои мысли…, вы умны, но всегда отвлекаетесь на то, что проще и приятнее, что отвлекает от настоящего. Хотите быть счастливой…, тогда помните, что счастье в настоящем, а не надуманном… — будьте счастливы, вы же знаете, что это все в ваших руках, а потому не отвлекайтесь на соблазны…

— Нооо…

— Вы и счастливы, и будете счастливой — Господь с вами, будьте Ему благодарны, а не делайте только вид!..

— Вы что хотите сказать, что способны читать мысли?

— Возможно… — Ангелы знают голоса душ, а я знаю Ангелов…, ну или так: а что еще остается делать незрячему обреченному, лишенному всего, что ему не нужно, человеку?

— А от куда вы знаете, что это моя мысль?

— Дающий талант, дарует его полностью, а не по отдельности, возьмете вы его таковым или поленитесь, зависит только от вас… — Наконец Захар Ильич вышел из состояния задумчивости, в котором, впрочем, слышал весь разговор, и задал свой вопрос, содержащий совсем не праздный интерес:

— А почему вы уверены, что это видение не дело рук бесов, ведь у вас в голове то… — Не дав договорить, Буслаев, ответил, даже не задумываясь, хотя девяносто девять процентов людей, такой вопрос поставил бы их в тупик:

— Вся нечистая сила никогда не будет молиться Богу, тем более воздавать Ему хвалу, если вы хотите понять, кто к вам обратился в видении, предложите ему помолиться вместе Создателю…, и никто из них не в состоянии перенести крестного знамения…

— И вы предложили…

— Мыыы… мы делали это вместе… Вам ведь, наверное, доложили, что со словами этой хвалы и молитвы, я и пришел в себя….

— Именно так и доложили…, честно говоря…, услышав, я иное предположил… Вот что, Кирилл Самуилович, я отдаю себе отчет в том, что с вами произошло нечто неординарное, как в то трагическое утро, так и несколько дней назад. Мы понимаем, что любое событие является следствием, чего-то и имеет себе причины, предтечи, так сказать. Мне лично не видятся мистическими причины ввергающие человека в «сумрачное состояние», а в этом состоянии в «реактивный психоз», хотя не без попущения Божиего это происходит. Рано или поздно механизм мы поймем… Но вот второе происшествие — действительно чудо и уже не потому, что не объяснимо с точки зрения сегодняшнего знания, а …, здесь кроме воли Божией, есть еще что-то, что редко им творится. Именно поэтому вы представляете сегодня для науки такой интерес! Поверьте психиатрия тут не главная наука, мы за двести лет мозг, как не знали, так и не знаем, смогли только понять, какой его участок за что отвечает в жизни и функционале человека…, можем диагностировать болезнь, но лечить ее не умеем, только купируем, компенсируем, иногда останавливаем, хотя это, честно говоря, часто само собой происходит…, В общем…, вот в «Бехтерева», у них другой подход, но и он… В общем, хочу сказать, что вы представляете бесценный объект для изучения и, как я понял, согласны, на что угодно, что бы искупить — ведь если Господь дал вам этот… дар или не знаю что и ради чего…, и это, скорее всего, не в единственном чилсе, то, в том числе и ради возможности его изучения. У вас нет внутренних «противопоказаний» этому изучению?

— Нет и быть не может… Нооо… Вам, если и позволят этим заниматься, то не сразу, и выйдет все не так, хотя вы и получите, как результат нечто — ради этого я еще существую… И меня и вас, перед этим ждут испытания. Страх слабых людей выше их любопытства и тяги к познаниям, они даже не могут победить его своим воспаленным тщеславием. Они боятся и не в состоянии разобраться чего именно… Чем дальше эти люди обладают властью, тем на большее они способны, ради ее удержания. Только сильный духом способен приблизить к себе более сильного и умного, чем он сам, что бы добиться цели, которую ставит перед собой… Вы не получите желаемого для науки, но многое для себя…, я знаю и это, и свой конец…

— Ну о своем спрашивать не стану… Мне вообще-то было важно понять ваше отношение к возможным исследованиям, и вашу собственную потенцию к искуплению и пониманию пути, так сказать «камо гредеши»…

— На все воля Божия, она неизменна во все времена — Господь хочет спасти всех! Знайте, что вам я верю безусловно…

— Уже поздно и вам нужно отдыхать, на последок… А что вы сами почувствовали? Как вот это вот осозналось, что вы теперь другой — я имею в виду та возможность увеличения пользования своим мозгом? У вас произошла, что ли, эволюция этой возможности…, ну вот представьте, что происходит с автомобилем, мощность двигателя которого увеличивается в три раза, соответственно и ходовая, и подвеска…

— Я вас понимаю… Если упрощенно, то во мне будто стало две личности, представльте, что может быть, когда сливается земная и та, что может измениться, через прощения, после покаяния, та, что знает Ангела и верно воспринимает духовный мир и способна осознать Вечность. Наверное многое еще от воли здесь и безволия там…, что ли зависит… Ну вот у вас если появилось бы больше возможностей такого плана, куда бы вы направили?

— Ну, конечно… — Тут он задумался, потому что первое, что пришло в голову — «на изучение психиатрии», но следующая мысль «на увеличение своих же возможностей» перебила первую, за ней следовали другие, что хорошо понял Буслаев и прекратил эти думы:

— Не мудрено направить свои возможности на указанное Богом, при понимании, что другого не дано… Это, конечно, первое. Увидеть себя, понять, каким ты должен был быть, кем стал, на что способен, но чем воспользовался и ради чего, не только разглядеть, но и признать свои ошибки, изучить себя — вот что важно мне теперь. И мне не нужен для этого никто другой! Господь со мной, я не один… Без него человек ничего не может, а с ним… Но все это полое осознание, лишь для одной задачи, выполнив ее, я покину этот мир. Ее воплощение на бумаге — все, что у вас останется. Что не возможно человеку — возможно Богу! Что касается, вашей попытке разобраться… Вы не можете понять механизм «реактивного психоза», потому что ищете снаружи! Вы даже не можете изучить его, так сказать, не изучая во время приступа. Все болезни ученые медики изучали в момент болезни, имея возможность наблюдать и пик приступа, брать анализы, рассматривать изнутри, получать описания больного о своих ощущениях в любой момент. Всем, что изучали врачи, они часто болели и сами, о многом говорит и вскрытие — мертвые даже помогали вам, но здесь…, чем вы можете пользоваться здесь, в этом случае?! Ни помощи пациента, ни наблюдения болезни, ни ее исследования в момент ее течения или приступа, вы даже анализы брать не можете или снять показания в момент его… А материал, в виде убитого горем человека, выжегшего себя изнутри и желающего только смерти в большинстве случаев, вам предоставляют спустя время, съедающее все следы произошедшего…

— Эка вы…

— Вы вот провели со мною несколько сеансов гипноза…, и, между прочем, получили кое-какие данные, но это капля в море, ни о чем вам не говорящая. Я же…, этот дар вполне может позволить мне изучить свою память, правда, сначала необходимо научиться пользоваться и этим инструментом, и памятью, и многим другим, чем обладает человек, как именно инструментом для изучения, созидания, возможно исправления… ну этооо, как…, ну вот у вас зрение не очень…, что читать книгу своими глазами, вам нужно воспользоваться очками, но для этого нужно знать не только какие очки, с какими диоптриями, но и где их взять. Вы вот сказали, что не можете изучить мозг…, и это понятно! Потому что не пытаетесь даже подступить к его изучению изнутри себя. Что вы сделали, для того, что бы проникнуть в свое сознание. Мало кто об этом задумывается и, прежде всего, потому, что не в состоянии себе самому признаться какой ты на самом деле. Что бы понять, о чем я говорю, мало лишить себя зрения, мало при этом быть ученым, мало иметь страстное желание, даже мало иметь такой же дар, нужно, что бы воля ваша совпала с волей Создателя! А для этого нужно верить в Него безусловно, как ребенок. Компьютер использует сам себя исследуя правильность своей работы, наличие вирусов, ища лишнюю информацию, ненужные файлы и так далее, можно написать программу, которая будет все это делать самостоятельно, но где гарантия, что в список на удаление не попадет нужное пользователю — живому человеку, управляющего машиной? Но при этом компьютер может больше, чем человек, потому, что не способен врать сам себе, потому что не обладает такой свободой принятия решений, потому что, не копит в себе страсти, безэмоционален, не нуждается в ублажении желаний своей плоти, не хочет выглядеть лучше, не нуждается в славе, власти, он даже завидовать не умеет. Если человек справится с этим, плюс сказанное раньше, возможно он научится…

— Но для этого нужно стать машиной!..

— Или человеком, лишенным, посредством какой-то трагедии любых желаний, что сделает его отрешенным от благ этого мира, заставит увидеть себя настоящим, направить остатки чувств и эмоций в любовь и жажду искупления, направит навстречу Богу…

— Я понял вас! Я понял… Изнутри! Конечно, изнутри… Да…, и пожалуй условия понятны… Бороться за вас, значит, бороться за возможность, которую уже предоставил Господь, но, кажется хочет отвергнуть человек, не вы, конечно, ааа…

— Моя воля сопряжена с волей Создателя, все остальное тоже соответствует, но я не ученый, вряд ли смогу им стать, даже если изучу. К тому у меня есть задача, как только я ее выполню.. — мне нечего здесь больше делать…, узнав что там, мне невыносимо тяжело здесь, поэтому я потороплюсь исполнить волю Божию… Верьте выход есть всегда, просто часто мы опасаемся выбрать страшащее или кажущееся неприемлемым, потому, что неверно просчитываем возможные его последствия — не уповаем на волю Божию! А ведь, как просто — стоишь на «распутье»: в одну сторону богоугодное, в другую нет, что выбирать и так понятно — Господь от своего не отказывается, но зато мы по слабости своей и неразумности, поступаем далеко не всегда верно, причем, при этом находя такие оправдания и обоснования, что и сами в них верим и других убеждаем…

* * *

Захар Ильич довольно долго находился под впечатлением от услышанного. Приучив себя не принимать на веру сразу любую информацию, он со всех сторон приглядывался и присматривался, но так и не нашел у сегодняшнего Буслаева признаков патологий или любых других отклонений. Напротив, полное оживление всех жизненных сил и просветление сознания, конечно, некий мистицизм, неожиданная высокая духовность, но ни примет шизофрении, ни какой-то хитрости, ибо в сказанном ни тени выгоды не было заметно, ни желания освободить себя от ответственности или избежать наказания.

Немного странными слышались такими вескими и глубоко обоснованными утверждения о Боге, о том, что ждет смертных после упокоения и божеском вообще, от бывшего циничного и бессовестного человека, каким он его помнил, ведь ни веры, ни морали не имел тот мерзавец, выступавший против него во время, врезавшейся сильным огорчением в память, телепередачи.

Казалось, что не мог чиновник, всеми силами растаптывающий и его, и все дело его жизни, плюющий на все святое еще пол года назад, не осознающий ни подлости своей недавней жизни, ни способный адекватно воспринимать действительность своей роли в трагедии еще несколько дней назад, но внезапно ставший совершенно другим человеком, после мистического сна. Не мог, если бы своими глазами Лагидзе не видел эти изменения, своими ушами не слышал четкие и понятные рассуждения и интереснейшие предположения, не видел бы показаний приборов и не читал выводы специалистов!

Марина же Никитична оказалась прекрасным и очень полезным оппонентом и его сомнениям и его убежденностям, касающихся Буслаева, притом, что сама искала объяснения, приходя к тем же выводы, что и шеф, только следуя немного другими путями, на которые ее подталкивал ее несдержанный характер; жесткая, совершенно открытая натура; увлеченность, поддержанная величайшим потенциалом, если вопрос, встававший перед ней, становился интересным, и конечно, тот аспект, что Шерстобитова была не просто женщиной в полноте определения половой принадлежности со всеми его соответствиями и особенностями, но женщина, всегда стремившаяся доказать свое равенство с мужчинами, при этом совершенно отвергавшая любой вариант феминизма.

Свой эгоизм она не скрывала, но при всем притом, оставалась отзывчивым и открытым человеком, способным на сильные и отважные поступки.

Думая об этом на границе бодрствования и сна, засыпая, Лагидзе улыбнулся, пробудившись с этими же мыслями, будто поставив их течение «на ручной тормоз» на это время…

Утро ничего хорошего не предвещало, звонки накаляли телефон до предела, чего не было ни разу за всю историю его директорства. Обладая добрым сердцем, но резким нравом, он мог в сорвавшись в праведном гневе, многое испортить в своей карьере, при этом, всегда располагая к себе тех, с кем не вступал в полемику, своих подчиненных и просто знакомых. Поэтому во всех ведомствах Захар Ильич имел, товарищей, друзей, даже единомышленников, с удовольствием благотворительствующих, благожелательствующих, предупреждавший или подсказывающих ему вовремя о всех надвигающихся неприятностях, что позволяло многого избежать, заранее подготовиться, что-то решить до наступления, быть осведомленным о неизбежном.

Именно поэтому держа в руках то самое письмо, о котором я раньше поведал читателю, он уже знал, о чем идет в нем речь, осознавал, что его политическая и чиновничья карьера закончилась, но не более. Другое дело судьба Буслаева, судьба возможного открытия, судьба дара, который пациент обрел совсем недавно и еще не успел им воспользоваться. Если бы он только знал зачем и что именно произошло с Кириллом Самуиловичем, то первое, что бы сделал сегодня и продолжал бы ежедневно — посетил церковь, заказал панихиду по всем упокоившимся, дорогим его сердцу людям, и не выпускал бы из рук акафист «О упокоении усопших». К сожалению, даже верующие люди обращаются к этому нечасто, больше думая о живых, за которых души уже почивших в Бозе, не переставая, просят Господа, в надежде, что о них оставшиеся на земле слово замолвят…

Позавчера с самого утра, академик разослал по всему миру снятые показания с приборов, данные исследования «нового Буслаева», свои предположения и выводы, чем ошарашил иностранных коллег, резко рванувших в сторону границы с Российской Федерацией. Сегодня он должен был встречать шестерых из них, но похоже привезти он мог только к «разбитому корыту».

Впрочем, показать хотя бы самого феномена он, кажется, успевал, возможно, удастся провести даже несколько экспресс исследований…

* * *

К обеду встреченные ученые были собраны в том самом зале, оборудованном по последнему слову техники и электроники. Буслаев обвитый со всех сторон датчиками и контрольными приборами в глубоком и отстраненном спокойствии производил впечатление спящего человека, ученым же оставалось только решить с чего начать. Начали с простых тестов, но включили по настоянии Марины Никитичны и некоторые моменты из Библии, чтобы увидеть реакцию мозга: перечень «блаженств» из пятой главы Святого Евангелия от Матфея, момент суда у Пилата и страсти Христовы на Кресте, что и вызвало сразу настоящий всплеск мозговой деятельности испытуемого, позволивший предположить в них наличие, по научному говоря, некого катализатора, предназначенного воспалять разум человека к восприятию вечной мудрости, заключенной в этого Божественном апокрифе.

Среди психиатров достаточно верующих людей, но специфика их работы предполагает обращать свои взгляды к Богу, как к виновнику приземных мук людских, вместо того, чтобы: «Осознать Его, как причину существования закономерностей страданий человеческих, в то же время не приводящих своих чад к наказаниям или трагедиям, но попускающим подобное через их собственный свободный выбор. Ведь создавший закон, не может нести ответственность за нарушающих его! Закон всегда благо, правда, при одной оговорке: если пред ним равен каждый и всякий! Но Господь больше и выше всех, для кого предназначены Его заповеди, поскольку не только в теле Человека соблюдал их все до единой, но и принял на себя жесточайшие из всех страданий совершенно безвинным, став и примером возможности быть вне преступлений, и Спасителем каждого признавшегося в его нарушении, покаявшихся в своей греховности, поверивших и возлюбивших Бога больше всего.

Все болезни, несчастья, отчаяния, заканчивая самой кончиной, которая сама по себе ничто перед Вечностью, но неизбежное начало трансформации любой плоти, без чего нельзя обойтись ни одной из них, пораженной корнем греха — не могут быть наказанием, но путь во многом выбранный самим разумным существом, не желающим принимать факт своей смертности здесь и бесконечности жизни, после перехода в другой мир.

Но пришедший к Богу, не может оставаться прежним! По дороге к Создателю не сбивается только освобождающийся от тяжести и оков грехов и страстей, от порабощающих желаниями наслаждения, но обретший меру всего, понимающий свою ничтожность и слабость, проникшийся любовью и благодарностью, терпеливый, смиренный, милосердный, верующий» — глядя на своего пациента, переводил Лагидзе своему старому ирландскому знакомому, светиле психиатрии, выглядевшему несколько растерянно.

Слова эти, сказанные испытуемым, производи не очень большое впечатление прибывшим из-за рубежа, поскольку совершенно ничего не объясняли не православным, будучи понятными совершенно на другом уровне духовного ортодоксального понимания Христианства.

Улыбался только Буслаев, только он оставался в одном расположении духа, кого-то успокаивая, но кого-то и зля своим почти блаженном видом. Мало кто из этих людей испытывал к нему уважение, хотя большинство и относилось с жалостливым пониманием его безвинности в происшедшей трагедии, хотя и предполагали предтечу трагедии, закладываемой всей предыдущей жизнью.

Кроме того, что все попавшие под «реактивный психоз» мужчины, преимущественно благополучные, и даже, можно сказать, со стороны выглядят счастливыми семейными людьми. Больше ничего обобщающего отмечено миром психиатрии не было по сей день. Кирилл Самуилович всем этим гостям столицы, прибывшим ради него сегодня, был интересен никак пациент, своей судьбой коснувшийся этой темы, но как феномен необыкновенного и необъяснимого, произошедшего уже после.

Что же сможет ученый, если его желание, рациональная необходимость и любознательность человеческого разума не имеют поддержки воли власть имущих, а в Бога при этом он не верует?

ОТТОРЖЕНИЕ (БОГООСТАВЛЕННОСТЬ)

«Опыт богооставленности — величайший

запал для воспламенения неугасимой веры

в человеке»

(из тюремных дневников автора)

Захар Ильич, Марина, двое из иностранных гостей в растерянности напряженно наблюдали за закрывающейся сотрудником ФСИН дверью в кунг специального автомобиля для перевозки заключенных. Только что погруженный в жерло этого монстра Буслаев, совершенно не соответствующий своим спокойствием этому моменту, изымался по известному читателю письму скоропостижно, будто этим самым решалась судьба целого государства.

Игнатьев, стоявший невдалеке, успевший, буквально за пять минут до этого, сообщить во время проведения личного обыска бывшего депутата конвоем о его месте, куда его этапирую, о принятом решении объявить его обвиняемым, и в связи с этим, с необходимостью начать, буквально на днях, ознакомление с материалами уголовного дела, а это значит, что суду быть, а милосердию чахнуть.

Знающие, когда-то лично Буслаева, почти поголовно злорадствовали, да и подавляющее большинство граждан относились к нему так же, хотя и считали его судьбу давно решенной, предполагая избегание наказания.

Странно устроен сегодняшний мир, в отдельно взятом нашем государстве. Объявите во все услышание о приговоре пожизненного заключения или расстреле такого субъекта и большинство в это не поверит, даже если собственными глазами увидит труп.

Кирилл относился к группе арестантов, чей суд желался народными массами, как возможность почувствовать им себя равными с представителями правительства, совершенно не задумывающимися над тем, что если с такой высоты столкнули своего, не пожалев, не прикрыв, не позволив быть справедливо признанным в момент совершения убийств не отвечающим за свои поступки, то что же ожидает простого человека!

«Хлеб и зрелища» — во все времена были основными и необходимыми требованиями черни. Эти два неразрывных собрата, как пища для пуза и ума низко интеллектуального, не ученого, разучившегося видеть, думать, понимать разумное индивида, представляли, в случае их предоставления на потребу даже в минимальных количествах, вполне надежную гарантию личного спокойствия властьпридержащим.

Пока народ получает хлеб, ни важно какого качества, и имеет возможность смотреть низкопробное, бахабное, развратное, отвлекающее своей сутью, не важно какой, от настоящего состояния и положения, зрелище, этим народом можно управлять, его же и используя в своих всевозможных нуждах.

Время проходит, история пишется, как пишется, государство сменяет государство, идеология идеологию, а неизменные на выбор: «хлеб и зрелище» или «страх», так и остаются — кнутом и пряником в руках управления одних другими — остальное утопия мира материального. В духовном же мире ни то, ни другое не имеет совершенно никакого значения, поэтому часто, дабы не иметь противовеса, способного обращать внимание на выше написанное, выбивающиеся из границ пузогенетальных потребностей, духовные ценности и нравственные опоры, просто вырезают, как язвы, а скорее, единственно здоровые куски тела, дабы болезненность основной части не видна была…

* * *

Сон: «Дверь открылась с присущим ей металлическим лязганьем огромных замков и скрипом еще более мощных петель, впустив в горнило отрицательных эмоций и страстей, человека, еще недавно не подозревавшего о возможности такого своего положения.

Многие непривычные эмоции овладевают впервые входящим в тюремную камеру, ставя его на грань нервного срыва — это начало затяжного стресса, который обеспечен ему до самого освобождения в той или иной степени.

Гораздо большие опасения, чем встречавшиеся о этого в его жизни, пытаются руководить его поведением. Незнания норм которого в этих условиях, заставляет быть предельно осторожным, либо, напротив, пытаться показаться себя нисколько не переживающим, независимым, ничего не опасающимся, все знающим опытным человеком. Скромность украшает любого, осторожность оберегает, внимательность, терпение, сдержанность выступают спасителями.

Кирилл, входя в помещение, прекрасно понимал справедливость возможного к себе отношения, но и представить не мог, что его появление может нести в себе столько надуманных сложностей, создавать такое напряжение, откликнуться враждебностью, причем, в общем-то благодаря ни ему, но ранее находившимся в этой камере.

— Слышь, браток, а ты случаем не тот…, ну…, депутат?

— Да, я бывший…

— Так это ты всю свою семью завалил, что ли?

— «Реактивный психоз»…

— Ты псих, что ли?

— Я безопасен совершенно — такое только раз бывает в состоянии «сумеречного сознания»…

— Сюда то че тебя закатали? Ты ж вроде неприкасаемый…

— Лишили депутатской неприкосновенности… — Эта суета, необходимость вести диалог, призывать свою волю к необходимости обороняться, пытаясь спуститься на интеллектуальный уровень двоих сокамерников, в общем-то, понятно, почему не находящихся в восторге от его появления, отрывало его от важных мыслей. В институте ему казалось, что он мог читать чужие размышления, здесь он растворился в свои опасениях, что сбрасывало его в прежнее состояние отчаяния, только теперь с осознанным чувством вины, в бесконечной безысходности и безвыходности, чему он поначалу поддался:

— Наше законодательство…

— Ваше законодательство! Вот теперь хавай его!

— Дааа…, понятно… ни так выразился, я впервые…

— и по самое «небалуйся»… — Буслаеву показалось, что эти люди, недовольны не столько его появлением, как тем, что оно может нести в себе:

— Законодательство не признает деяния совершенные в состоянии «сумеречного сознания» бесконтрольными со стороны человека…, то есть не признает невменяемость в подобной моей ситуации, а значит..

— «Пыжа» * (Пожизненное заключение) тебе «наболтают» * (Вынесут приговор), как и предыдущим двум… — вот чего это значит!..

— Ааа…

— Да задолбали вы уже… Мы двое в «несознанке» * (Не дают показания), вот нас и кроют то одним, то вторым, теперь ты! Опять спать по очереди придется…, короче…, хоть раз попросишь помощи, всю ж. у тебе разорвем! Понял?!

— Не очень… Что порошу?

— Короче… Сиди и молчи…

— Либо вы объясните в чем дело, либо я совершу ошибку, потому, как не пойму…

— Ты че, бесстрашный что ли? Ща все «макиту» * (Голову) тебе разнесу в щепки…

— Так, чего нельзя делать в тюрьме, объясните мне. Я слышал, что это обязанность каждого арестанта…

— Ты смотри… Ну хорошо… Ненавижу вашего брата…, сначала дерьма разного напридумаете, а потом… — Сидящий на шконаре второй более крупный и постарше возрастом, не меняя позы, даже не взглянув в его сторону, чеканя каждое произнес:

— Зовут тебя как?

— Кирилл…

— Слушай, Кирилл… До тебя к нам «закидывали» по одному…, вот такому же… Один с десяток друзей своих «завалил» (Убил), то ли по «синеве» * (с пьну), то ли «лебеди улетели» * (С ума сошел) …, и каждый день просил ему помочь умереть. Потом другой…, банкир…, пидор голимый…, «заехал» «земли под собой не чувстсвуя» (не видя равных себе), весь в «Бриони» и «Картиджани», я думал «урка» какой, днем «быковал», а по ночам рыдал… Два дня мы с братухой крепились, потом окучили… (побили), он и…, короче тоже, как и ты семью свою того, а потом пытался застрелиться, да промазал… — накидали мы ему (объяснили), кто он по жизни…, так и этот туда же, каждый день, убейте, да убейте… Вот тебе говорю: ни нам тебя судить…, но если хоть раз сделаешь, что — нибудь, из-за чего мы спать не сможем, сломаю (кости переломаю) … Понял?…

— Так… Нет… Жизнь мне нужна… Ни жену, ни мальчиков моих, ни дочери мне теперь ничего не вернет…, и жизнь действительно ничем не дорога, но… Не о чем вам беспокоиться… Лучше скажите, церковь здесь есть?

— Комната молельная — заявление напишешь и выведут, молельная комнату тут… — этажом ниже… Ты, кстати, это… «курехой» не богат?

— Что это?

— Что, что — курево…

— Нет — не курю, но если нужно…

— А «передачки» есть кому передавать, или там, бабки на счет перевести? У нас тут не густо, так что… по возможности, конечно…, затягивай «кабанчика» * (Продуктовая передача)

— Да найдется, адвокат завтра придет и разберемся…

Кирилл, почувствовав некоторое облегчение напряжения, положил матрац на единственную сводную из трех кроватей, ответил на предложение попить чайку согласием, заправил кровать серыми простынями и тоненьким одеялком, воспользовался предложенными журналами, что бы подложить их под матрас, дабы не чувствовать металлическую решетку телом, уселся, сделал несколько глотков, как назвали братки предложенный, не очень крепкий чай, «купчика» * (Обычно заваренный чай или использованная, после заварки чифиря, заварка), извинился, почувствовав слабость, прилег и моментально заснул…

Пробудился бывший депутат от легких толчков в плечо — его будили, предупреждая, о какой-то проверке. Не понимая в чем дело, он встал, осмотрелся и сразу услышал лязг отпирающихся замков двери, кровь хлынула к голове, страх сковал все тело, холодный пот выступит на лбу и между лопаток от ударившей во все тело, через мозг, мыслью — «Это навсегда!»…

Мысль эта настолько прибила, еще недавний его энтузиазм, раскрошив в прах и веру, казавшуюся непреодолимой, и уверенность во все справедливо происходящее, а главное изъяло ощущение присутствия внутри него одухотворенной уверенности, именно одухотворенной в смысле переполненности, чем-то или кем-то духовным, какой-то душевной личностью, но не второй, а его собственной, обновленной, освещенной, бесконечно сильной и восторженной, к которой он тянулся, плавно перетекая в нее своей мерзкой и отяжеленной земным маразмом и осуетливостью.

Преодолевая ужас потери, он постарался вернуться к попыткам рассуждать, уповая только на себя, здесь же воспылала его смертельно раненная гордыня, вернулось прежнее тщеславие. Теперь он смотрел на своих соседей, к которым еще и привыкнуть то не успел, но уже вознесся, как его предшественник банкир, видя в них только быдло.

Остановило от непродуманных слов и поступков только понимание их сути, говорящей о полном отсутствии авторитетов, а значит, в нем эта шпана так же не видит ничего для них важного, что заставило бы уважать и снова опасаться. Сдержавшись, от так и навязывающихся фраз, он вспомнил о книжке, подаренной ему Мариной Никитичной. Не зная, что это за книга, видя только поверхность свертка, он развернул бумагу и прочитал на корешке «Молитвослов». Открыв не думая на первой попавшейся странице, оказавшейся «Содержанием», пробежался глазами, остановившись на «От Меня это было» * («Беседа Бога с душой» — Духовное завещание святого преподобного Серафима Вырицкого). Заинтересовавшись, нашел и начал читать. Медленно и внимательно, строчку за сточкой, охватывал человек своим разумом древний текст, написанный святым преподобным Серафимом Вырицким, начинавшийся следующими словами, которые прошел он внимательно несколько раз, не в состоянии отделаться от мысли, что еще недавно чувствовал такое же «единство»:

«Думала ли ты (душа), что все, касающееся тебя, касается и меня? Ибо касающееся тебя касается зеницы ока Моего».

Постепенно возвращалась память произошедшего совсем недавно, начали возвращаться картины ада, мытарства, холод вечного ужаса, заново познавался и его смысл, последующие за этим земные дни, и состояние в котором он находился в это время. Все это никак не складывалось воедино, хотя бы потому, что он сам Кирилл Буслаев сейчас читающий эти строки, никак не мог быть таким, что явственно подсказывало — он потерял нечто важное, без чего погиб, теперь уже безвозвратно: «Господи, как могло так мгновенно улетучится чудно сотворенное тобой из меня?! Ведь я был уверен, что это навсегда, что нет крепости тверже, построенного в моем сердце в том видении — да и как это могло быть видением, а не очевидной явью?! Теперь вижу, что все, как внутренность перины, разлетевшаяся на ветру! Почему так? Неужели, ничего без Тебя не могу! Но ведь так много со мной произошло только что…, день всего, а я уже в другом мире, потерял Тебя…, Господи! Господи! Я все потерял! Не позволь, я же слышал Твой мир, а сейчас, потеряв спокойствие, уверенность, волю…, превратился в… Господи! Во что я превратился… Отче, Ты знаешь что у меня на сердце, Ты знаешь, что мне полезно и спасительно — буди милостив мне грешному!».

Слеза, вырвавшись от внезапного понимания богооставленности, испугавшей и ввергнувшей в состояние непреодолимого ужаса. Снова он ощутил себя сидящим на кровати своей спальни возле разложившихся тел им убитых, снова жажда страстей и пороков истязали его, снова он почувствовал приближающуюся жуткую боязнь появления беса и осознание бесконечности истязаний, при полном отсутствии воли… Пробежав по щеке, слеза упала на страничку книги, на сей раз оказавшейся в его руках, будто указав строчку:

«…Находишься ли ты в трудных обстоятельствах, среди людей, которые тебя не понимают, не считаются с тем, что тебе приятно, которые отстраняются тебя — от МЕНЯ ЭТО БЫЛО.

Я — БОГ твой, располагающий обстоятельствами, и не случайно ты оказался на своем месте, это то самое место, которое я тебе назначил“… — Слезы катились градом, страницы намокали, осознание полной своей ничтожности и вновь, при этом охватившей его страстности, присущей в прежние годы, что и вернуло в ад. „Где же та разница двух личностей, заключенных в нем, только начавших сливаться воедино, противоборствующих с его порочностью земною, за его душу и личность? Отсутствие ответа, лишь усиливало отчаяние, упиравшееся на устроенное им же самим одиночество.

Пытаясь вспомнить хоть, что-то из появления в нем этой чистой сущности, он оставался на месте, блуждая в бессмысленности своих усилий. Глаза, застланные толстым слоем слез, неожиданно начали мутнеть, застилая гниющие тела, лежащие у его ног, но сопротивляясь потере зрения, Кирилл постарался вобрать в себя, хотя бы еще несколько строк, показавшими не просто важными, но спасительными:

«Я — муж скорбей, изведавший болезни, Я допустил это, чтобы ты обратилась ко мне и во мне могла найти утешение вечное… — от МЕНЯ ЭТО БЫЛО»… — ум покрыла бела пелена, он понял, что ослеп, как раз эта мысль заставила последовать следующей: я же и так слеп! Или…».

Просыпаясь, он почувствовал, будто его привязанного за шею внутри колокола, дергали за ноги, используя вместо «колокольного языка», а от того, что при ударе о тело колокола, он не производил нужного звона, ругали на чем свет стоит. Оправдываясь, он кричал, что не может так звучать, поскольку ничего не видит, ослеп на оба глаза — это и было продолжение последней мысли: если я ослеп, а я точно ослеп, то как же я вижу в этой камере и как читаю эту книгу?!».

Какие-то удары в тонкостенную металлическую дверь разбудили впавшего в сон Буслаева, а незнакомый голос, чуть не крича, обратился к кому-то:

— Готовимся к выгрузке!

— Вы мне?

— А вы еще кого-то здесь видите?

— Я не вижу… Я, слава Богу слеп!.. — Нет на земле человека, который услышав подобное, поверил бы радости, звучавшей в интонации реплики. Конвоир задумчиво взглянул на белые волоса седого человека, заслонявшие его лицо, и сразу, забыв зачем это сделал, произнес:

— Блин! Точно…, а как же нам быть? Вы вроде бы сюда то зашли сами… — Кирилл поднял лицо, луч света ударил, пробравшись сквозь щели двух дверей, осветив его белые широко открытые глаза. Послышалось шараханье, будто только говоривший человек, отшатнувшись, оступился и вот-вот должен был упасть, сопровождая все сквернословием, на что отозвались другие из конвоя, предполагая худшее.

Через минуту конвой в полном составе, стоял у лестницы, ведущей к двери в кунг, никто не мог решиться двинуться вперед и не в силах оторвать взгляда от лица Буслаева.

Первым пришел в себя начальник караула, державший в руках пистолет. Сплюнув и убрав оружие в кобуру, поинтересовался:

— Уважаемый, вы сами то в состоянии двигаться…, в смысле ходячий?

— Я могу ходить, но ослеп недавно, поэтому не уверен, что смогу ориентироваться…

— Ну тогда пошли… — Буслаев шел довольно уверенно, неся в одной руке сумку, другой держась за плечо впереди идущего конвоира. Так добрались до второго этажа, где его сначала, оставили в маленьком боксе, а потом, выведя в прилежащую комнату, хотели провести обыск, но застыли в нерешительности.

Обрюзгшее еще неделю назад лицо, подтянулось совершенно, став прозрачно благородным, тело, сбросившее несколько десятков килограмм за полгода, сегодня приобрело прямоту осанки и статность. Вряд ли его узнали бы знакомые, тем более с такими глазами и волосами. Прежде чем подойти к нему ближе, тем более коснуться, хотелось спросить разрешения. Будто понимая причину заминки, слепой начал раздеваться сам и попросил преступить, поскольку чувствовал, что такое затягивание неудобно сотрудникам и тяготит его.

Обыск прошел быстро, да и досматривать то было особенно нечего, поэтому через десять минут он оказался в камере, где его встретили двое крепких парней, достаточно доброжелательно к нему отнесшихся.

Для слепого человека любое новое помещение — это лабиринт, а тюремная камера — лабиринт, выхода их которого нет. Все всегда получается, как бы само собой, когда человек уверен, что по-другому и быть не может. «Господь управит, надо лишь уповать на волю Его» — говорил себе, еще недавно бывший атеистом, если не хуже, Буслаев. Повторяя эти несколько слов, перед началом каждого, не важно, большого или малого дела.

Первые несколько часов было сложно совладать с охватившими его переживаниями, связанными с новыми, ничего хорошего для обычного человека, не несущего, обстоятельствами — все, без исключения, лишь ухудшало с невероятной скоростью его положение.

Ослепнув в одночасье, лишившись надежды на возможность признания невменяемым в момент совершения преступления, осознав свою вины, что должно было усугублять его же отношение к потере всего, чем прежде жил, резкое и бесповоротное ухудшение бытовых условий, сам факт смены бокса психиатрического центра на камеру в тюрьме, объявленное ему решение о подготовке его к суду в виде ознакомления с материалами дела, неопровержимые мысли о неизбежности пожизненного заключения, оставленность всеми, всеобщая ненависть — что еще можно прибавить, чтобы втолкнуть человека до конца жизни в жуткое отчаяние?!

Конечно, все перечисленное Кирилл Самуилович понимал, не забывал ни на минуту, но был благодарен Богу, отвечая на каждый прилив уныния: «Слава Богу за все!». Как это может быть, с усмешкой поинтересуется читатель, предполагая фанатичную ненормальность человека, пытающегося убедить в подобном? И будет прав, поскольку простого ответа, дорогой мой, для сложноустроенного твоего, причем тобой же, мира, у меня нет, но нет ничего не возможного.

Представь себе будущую мать в муках ежедневной тошноты и бессилия токсикоза, проживающую каждый день беременности, притом видя своего супруга нисколько не страдающим, крепким и здоровым, пусть и сопереживающим, но кушающим и после этого не «общающимся» с унитазом, при том, что надвигающиеся роды не просто пугают, но вводят все глубже и глубже в состояние постоянных страхов от возможных осложнений, патологий, боли, в конце концов, а в случае, удачного появления на свет малыша, несколько месяцев, а может быть и лет, бессонницы, суеты кормления, ухаживания, бдений над новорожденным, совершенно не способного на самостоятельную жизнь. И все ради чего?! Мужчине сложно понять, но женщине, рождающейся с таким непомерным потенциалом любви, которого могло бы хватить на несколько десятков, а может быть и сотен мужчин, обычно страдающих отсутствием этого чувства в нужных количествах, и понимать ничего не нужно.

Если женщина не найдет воплощения этого потенциала, или эту любовь отдать ей будет некому, то с каждым годом человеческое существо будет становиться все несчастнее, с нескладывающейся жизнью придет и скрытое понимание неполноценности, неполноты ее, опустошенности емкостей, когда-то наполненных любовью, а сейчас замещающихся ненавистью и озлобленностью на себя и весь окружающийся мир, с чем справляются единицы, находя выход подобного потенциала в делах милосердия, в чем их силы не иссекаемы, даже при полном отсутствии, казалось бы, возможностей, а нежность и добро ко всем страждущему изливается бесконечно.

«… спасется через чадородие» — * («Ибо прежде создан Адам, а потом Ева, и не Адам прельщен; но жена, прельстившись, впала в преступление, впрочем спасется чадородием» — Первое послание Тимофею святого апостола Павла Гл.2, Ст. 11) и ничего с тех пор в мире по отношению к женщине не поменялось! Через страх и муки идет любая раба Божия, даже не ощущая себя таковой, чего, заметим, не дано ни одному из мужчин. «В поте лица твоего будешь есть хлеб» — так неказисто отмечено в Библии * («В поте лица твоего будешь есть хлеб, до коле е возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься» Бытие Гл.3, Ст.19) же будущее любого из представителей сильного пола. И кто же соответствует прореченному?…

Вернемся к разному восприятию действительности. Любые боль, тяжесть, препятствие уповающим на волю Божие, принимается с благодарностью, поскольку человек знает и уверен безусловно — это очень важно, что безусловно, происходящее, есть самое легкое для него, пусть и кажущееся нелегким, обязательно заканчивающееся, происходящее ради его благополучия и спасения. Человек и пытается выбрать свой путь наилегчайшим, но способен только усложнять его бесконечно, вместо того, что бы принять уже предназначенный.

Как такое может быть, спросишь ты, ибо любой здравомыслящий человек понимает, что при всем его старании подобным образом вряд ли выйдет? Точно не выйдет, если не заслужить этот дар свыше. Вот в этом «заслужить» и содержится вечная тайна для человека, ставшего убежденным материалистом. А как известно, почти любой материалист приходит к отчаянию в конце жизни, приблизившись к смертному одру, поскольку ничего взять с собой не может, ничего духовного в багаже заслуг не имеет, а оглядываясь назад, видит свою жизнь пустой и бесполезной, хотя бы потому, что планам его до конца не суждено сбыться, поскольку приемники и потомки имеют свои личные, даже, если будут пользоваться созданным и заработанным им.

Даже человек, всю жизнь свою созидавший, неожиданно ощутив подкравшийся конец существования в угасании своих жизненных сил, осознает разрушение или старение своего дела, временность возведенного или построенного. Другое дело при кончине духовно богатого человека: страха нет, жизнь не кажется пустой или бесполезной, душа радующаяся концу земного испытания, ощущает багаж накопленного богатства, ожидающего ее в том мире, куда ее сопровождает уже отрезок времени — смерть, которую она и воспринимает только, как краткий путь и никак более.

Может ли законченный материалист, даже не задумывающийся о существовании Бога, другого мира, вечности жизни, стать другим? И может и, как правило, в большинстве случаев только так и происходит. Насколько это редко или часто? Господь говорит нам, одна спасенная «овца» гораздо ценнее для Него, чем 99 праведников, вряд ли отмечая, тем самым пропорции, ведь если обратиться к «Пятикнижью» Моисея, то заметим страшные цифры: из шестисот тысяч мужчин, покинувших Египет из пустыни вышел только трое: первосвященник Аарон и двое из двенадцати разведчиков земли обетованной — Иисус Навин и Халев, даже самого Моисея — величайшего пророка, Господь оставил с недостойными спасения.

Может быть, поэтому и не верится нам в то, что это возможно?

Времена меняются, хотя Господь всегда был, есть и будет Тот же. Сегодня, говорят святые, человек может спастись скорбями. Хорошо, думая на эту тему, ориентироваться на распятых со Христом разбойников. Их было двое, но спасся один, сделавший только один замечательный поступок — раскаялся! Случается и мы раскаиваемся, даже исповедуемся и причастимся, но после, как-нибудь потом, обыкновенно в суете забываем продолжить, тонем в прежнем, в лучшем случае откладывая на потом, а то и вовсе забываем. Но случается и другое — Бог видя в чаде своем потенциал, оценивая даже еле мерцающее намерение, делает шаг первым, ставя его в такие условия, в которых очевидность Истины заставляет в одночасье человека не только уверовать, но и всю оставшуюся жизнь только и делать, что следовать искуплению.

Так забеременевшая женщина вынуждена перестраиваться, претерпевать, проходить, либо с упованием на Бога, либо жутко переживая, либо плюнув на все, не имея совести и доброго сердца, так далеко и сильно, что и ребенок, как плевок, остается на дороге ее жизни, где-то позади, брошенным и никчемным — вроде бы был, а вроде бы и не был.

Господь дает нам постоянные примеры, расставляя знаки, ставя перед очевидностью верного и спасительного выбора лицом к лицу, но мы слепы и эгоистичны, что говорить, когда и верующий может выбирать между молитвой и сигаретой, которую сейчас хочется выкурить — Бога не любит и боится, а вот штрафа за курение в неположенном месте опасается! Именно для этого случая читаем в Евангелии: «Верую, Господи, помоги моему неверию!» * (Святое Евангелие от Марка Гл.9, Ст.24).

И апостолы не только верили, но и знали, но разбежались в растерянности, потеряв вместе с Распятым Христом веру, лишь Его появление по воскресению и сошествие Духа Святого на каждого, вернуло и укрепило в них это настолько, что и сама мученическая смерть воспринималась ими, как сладчайшее счастье.

Нет, не понять это современному человеку, покуда, даже уже и пришедшее к нему раскаяние, не будет освещено вынужденными испытаниями, в которых могут раскрыться его духовные очи, а страх Божий очистит сердце от скорлупы невежества, грязи привычек и страстей, показав каково это жить даже в «аду» на земле, имея в душе спокойствие, а в сердце уверенность — верно, ибо по себе это знаю…

Буслаев и хотел бы подобное объяснить своим сокамерникам, выслушавшим внимательно историю его, а нет в тюрьме более любимого времени препровождения, как рассказывать и слушать, но сам знал, что пока не способен объяснить и малой доли, произошедшего с ним, лучше молчать, как и многом из того, что касается отношений человека с Богом.

Все перечисленное, свалившееся на него в течении последней недели, не подъемно обычному человеку, да и никакому, но именно его Господь выбрав, ослепил, открыл очи духовные, увидевшие мир духов, при том, что привычный нам, ему еще памятен был.

Как же так — спросит читатель, а душа, побывавшая на мытарствах, а Ангел, позвавший ее? Отвечу просто, что бы и понять легче было. Чудны Твои, Господи! Что есть совесть? Ни тот ли портал, что соединяет наше духовное с нашим же материальным? Ее ни купить, ни уговорить, ни переубедить, только заглушить. Но если голос ее определяющ и могуч, то ничто не в состоянии опрокинуть уверенность человека и нескончаемы сила и воля, преодоляющие все.

Мы часто думаем, что это наше второе «Я», и не ошибаемся. Чем же еще могут быть наши душа и дух, как ни хранителями нашей личности, как ни хранители чистоты нашего ума — линзы, пропускающей свет в зависимости от его прозрачности. Пока существуют плоть и мозг, некуда деться и прежней личности, но Господь видит нас в любое время нашей жизни и тем более после нее. Показав нам наше спасение в вечности, он придает нашей совести идеальное звучание, а то место от куда она звучит, занято нашим Ангелом — хранителем. Часто голос уже спасенной души человека, увещевает его еще при жизни, присоединившись к голосу Ангела, слившихся в звучании его совести. Разве не поверите вы себе, говорящему из Вечности?

Мы всегда узнаем, еще издалека голос матери, отца, ребенка, любимого человека, помним интонации их и после того, как они покидают нас, до самой своей кончины, так неужели мы не узнаем свою душу, изобразить которою не в состоянии ни один бес. Да, читатель, твоя мысль верна: иногда, слыша его, мы понимаем, что звучит он совсем не из мест блаженств, но из ада — кем же нужно быть, чтобы не прислушаться к нему, не откликнуться на акт милосердия Божия, отвергнув в Его милости свою же помощь, заглушив свой же вопль?!..

* * *

Как просто сказать страждущему: «Уповай на волю Божию», но научиться этому едва ли без воли самого Бога возможно, от того и не понимает почти весь мир о чем эти слова, и как можно иметь мир душе под тяжестью не прекращающихся стрессов сегодняшней жизни.

Увидевший же причину своей вины и цель попущенного на него несчастья, не может возжелать искупления мерзости прежней жизни, тем более осознавший краткость оставшегося для этого времени, а значит и минуты лишней нет. Вот тут и приходит, не по заслуге человека, конечно, а по милости бесконечной Творца, видение себя настоящего, с нагромождением базисов и надстроек оправданий, обусловленных гордыней и эгоизмом, обоснованных тщеславием и многим другим, что только лишний груз на пути искупления и помеха при необходимости делать выбор за выбором. И как же сложно на бешенной скорости прохождения сегодняшних стезей не ошибиться, где Богу угодное дело, а где вновь подделка в виде благого намерения, которыми сплошь дорога в ад вымощена.

Пройдя подобное обновление человек стремиться изо всех сил к этой новой цели, да не все с этим согласны — воинствующий дух злобы имеет свои планы на любую душу и тем более жестокие, чем ближе они к Богу и спасению…

Как только задумывался Буслаев, так сразу чувствовал возросшим в нем чувстве духовности, кроме поддержки и защиты Ангела своего хранителя, присутствие потусторонних недобрых сил, это учило его не обращать внимание на помыслы бессчетные и вредные для еще не укрепившейся обновляющейся души. Тут же понимал он пользу своей физической слепоты, отсутствие которой подключало не привычные, а вновь обретенные механизмы. Тем меньше влияли на него искушения материального мира, но все больше он всматривался внутрь себя, находя здесь непроторенные дороги и завалы с тайнами, скрывающие правду о нем самом, с чем жутко было признать и согласиться.

Как много в нас таится того, что мы сами боимся обнаружить, и что спрятано от собственного взгляда, дабы не портить свое же мнение о себе. Нет сил большинству из нас, даже перед кончиной признаться себе в своей испачканности, а ведь именно такими мы предстанем, только перешагнув черту временности, перед душами и их личностями, принадлежавшими нашим родственникам и другим людям, от которых мы все это скрывали. Вот тогда мы поймем, что есть настоящий стыд и позор, и прежде всего перед самим собой — ничто не скроется, ибо и так все известно!..

И снова пришел Господь на помощь — откуда не возьмись появилось в камере, сначала, Евангелие для слепых, затем и Библия, в таком варианте очень громоздкая по размеру и тяжелая книга. Снова Господь ограничил его от нападков собственной гордыни и эгоизма, направив мысли мима русла отчаяния, подставив Свою десницу несчастному, как нерушимую опору.

Но человек слаб, даже ощущая Бога и Его поддержку, чувствует холод неизбежности беды, натягивает на себя одеяло уныния. Что ж удивляться, когда и Богочеловек в ночь перед арестом отчаянно молил Отца Небесного об укреплении сил и воли, бывших на исходе!

Беда, если нет привычки молитвы, но и этому учит Господь возлюбивших Его. Подаренный Мариной Никитичной «Молитвослов», стал и щитом, и оружием, предназначенный так же для слепых, был отдушиной, а в каких-то местах сегодняшнего бытия и спасением. Не видя привычного мира глазами, он научился чувствовать сердцем исходящие из него слова…

Не будем лукавить, конечно, Буслаев, даже при имеющейся поддержке Ангела, которую ощущал в каждой мышце своего духа, испытывал и страх, изредка появляющееся уныние, а несмотря на уверенность, уже произошедшего спасения в Вечности, гложили его каждое утро опасения невозможности искупить убийство — податливо сознание человека настойчивым сомнениям в том, что не возможно доказать на базе материализма.

Память о трагедии вбивала осиновый кол в его уверенность правдивости видения и того, что души его детей и супруги действительно не испытывают мучений и страданий. Бывали моменты, когда терзали сомнения здравости своего рассудка, случались и вражеские налеты на его веру и убежденность в Божией милости — не бывает у верующего человека всегда одного состояния миром в душе, иначе мир не был бы миром, а дьявол дьяволом, не способным отпустить его душу с миром, но стремящимся вернуть ее в свои судорожные объятия.

Сомнения о правильности делаемого им, заставляли Буслаева постоянно возвращаться к чтению Святого Евангелия, что давалось все легче и легче, прививая навык чтения посредством специального объемного шрифта для незрячих.

Он видел только одно спасение от нападков князя мира сего — молитву, довольно быстро выучив основные, ежедневно читая «Канон покаянный Спасу и Господу нашему Иисусу Христу». Удивительно влиял этот слепец на сокамерников, не умеющих привыкнуть к нему, как к приведению, неожиданно навязавшемуся на их голову, передвигавшемуся по камере беззвучно и осторожно, часто ориентирующегося лучше них, способного не только самостоятельно заварить чай, но различить и заварку, не спутать соль с сахаром, не пробуя, а только легким касанием, собственноручно написать заявление, причем со строчками написанными прямее, чем у них самих.

Бывало, встав позади него, они с удивлением смотрели, как он быстро, строчка за строчкой, пишет в своей огромной тетрадке, совсем не глядя в нее. Исписав несколько страниц, закрывал, вставал, просил посторониться и глядя сквозь них, направлялся к кровати, ложился и сразу же засыпал с полуоткрытыми белыми глазами.

Парни называли его не иначе, как «Гомер», ссылаясь на фото скульптуры древнего рапсода из книги бывшего у одного из них, безошибочно находя действительное сходство между одним и вторым.

Так прошло несколько дней, пока Кирилла не вызвали на свидание с адвокатом. Прихватив уже на половину исписанную тетрадку, он направился навстречу неизвестности, хотя, условно говоря, любой исход его удовлетворял. Алексей встретил его с радостными нотками в голосе, чего подопечный не совсем понял, поскольку не мог полагать никакого улучшения на свой счет:

— У вас радость, Алексей Михайлович? Поделитесь?

— Скорее у вас, Кирилл Самуилович…

— Слава Богу за все!

— Мне шепнули…, шепнули так, что не имею право сомневаться, в информации, о создании указом Президента специальной лаборатории, задачей которой станет исследование возможностей мозга человека. Получено высокое одобрение некоторых предложений группы, возглавляемой Лагидзе, правда, из десятка различных тем средства выделены только на три, но…, одна из них ваша. Пока не известно, каким образом все будет происходит — дальше подписания соответствующего указа и оседания денег на счету, пока не двинулось…, но это уже надежда!

— Я так понимаю…, такие исследования не могут быть открытыми?

— Тут я ничего сказать не могу — не моя компетенция.

— Ааа… изучение «реактивного психоза» в перечень тем входит?

— Увы… Так-с, начнем вот с чего… — Засуетился, выкладывая из папочки бумагу за бумагой, Игнатьев:

— К тем самым вашим средствам на счетах доступ я имею, из коих произвожу оплату по содержанию вашей же недвижимости, думаю, здесь нужно, что-то изменить, вряд ли вы нуждаетесь во всей прежней собственности, а суммы уходят космические, дайте распоряжение с чем и как поступить. На ваш счет в СИЗО достаточную сумму я перевел… Теперь нам необходимо обсудить линию защиты, выбрать ее вам нужно самому, я могу лишь предложить — суду быть и явно «соскочить» на невменяемость не получится..

— Я понимаю, Алексей. Спасибо… Нужную сумму по оплате ваших услуг вы сами возьмите с того счета — полностью полагаюсь на вашу честность…

— Так не делается…

— Между нами пусть будет так…

— Ну хотя бы озвучить то ее я должен…

— Давайте вернемся к этому после приговора.

— Хорошо… Завтра должен появиться следователь и завтра же мы начнем работу по ознакомлению с материалами дела, затягивать не станем — это ничего не даст.

— По поводу линии…, защиты… А что тут может быть? Выбирать, мне кажется не из чего…

— Ну, собственно говоря, доказательная база неопровержима, вы признали, кроме всего прочего свою вину. Единственный вариант — напирать на невменяемость…, но вы и сами здесь все прекрасно понимаете… К тому же обвинитель обязательно станет оперировать вашими же выступлениями и усилиями в отношении других несчастных, в бытность вашу депутатом…

— Я понимаю. Значит?

— Я, все таки, хотел бы, несмотря ни на что, настаивать на том, что вы не могли контролировать свои действия…, иначе, пардон… Я вам не нужен — просто «отбывать номер», сидя рядом с вами в зале суда и выпускник способен. И вы сэкономите…

— Но вам же…. Вашему статусу не повредит ваше присутствие в «моем» суде….

— Можно и так сказать, хотя и так, честно говоря, хватает…

— Я бы вас просил остаться…, а линия…, ну что ж попробуем по-вашему!.. Хотел поинтересоваться…

— Я весь внимание…

— Никто на вас не выходил? Хотя бы интересовался мною?…

— Увы… Я так понимаю, что еще в первые месяцы кто-то и делал вид…

— Было дело, но быстро закончилось, я не очень коммуникабелен, друзей нет, знакомые рассосались, но я надеялся, в смыслеее…, точнее хотел бы предполагать…

— Кирилл Самуилович, поверьте мне, организм «тела», членом которого вы были, редко отторгает свое, но если уж это происходит, то как при гангрене. К вам лучше будут относиться ваши сокамерники, чем прежние соратники… — На том и кончили. Попрощавшись, Алексей нажал на звоночек, появившийся, как тень выводной, предложил выйти, сначала, адвокату, подследственного попросив подождать.

Просидев минут десять, Кирилл, встав, потихонечку начал обследовать помещение, что бы чем-то себя занять. Метров двенадцать квадратных — не больше, со столом посередине, причем, вбетонированном в пол, три стула — этим и ограничивалась скромная меблировка. Оказывается, было и окно, закрытое решеткой с внутренней стороны, но света он не видел, хотя и чувствовал что-то.

Начало казаться, что его забыли, но это не цепляло и не нервировало, напротив, даже обрадовало возможностью попробовать помолиться в одиночестве, которого он давно не ощущал. Встал к свету, он начал, вспоминая молитовку за молитовкой. Сколько времени он не мог сказать, свет, исходящий из окна перестал восприниматься, сам молящийся настолько увлекся, что не заметил, как дверь открылась, и кто-то тихо вошел.

Этот человек явно не знал, что лучше сейчас предпринять, охватившие его смешанные чувства, которые иногда, все таки появлялись, заставили некоторое время посопереживать несчастному, но будучи чрезмерно рациональным, став почти безэмоциональным, выработав в себе привычку не увлекаться личностями и их судьбой, быстро успокоился и дал возможность человеку закончить то, чем тот был занят.

Оба стояли, повернувшись лицом к окну, спиной к двери, странно было наблюдать через видеокамеру за этими двумя персонажами ответственному офицеру СИЗО, но делать больше было нечего. Через минут десять тот, что у окна развернулся и сев на стул, застыв в позе Сфинкса, второй сделал тоже самое, опустившись на седалище напротив. Казалось, они встретились только ради того, что бы помолчать, сидя друг напротив друга.

Бывший шеф и его советник, даже не поздоровались, будто только расстались.

Нависшее молчание, как гимн непримиримости, лег между ними, нарушаемое только звуками вдыхаемого и выдыхаемого воздуха — дышать приходилось одним. Но если гость и испытывал некоторые неприязненные чувства, то слепец, как называл Кирилла Самуиловича Сергей Петрович про себя, впрочем не совсем доверяя такому повороту дела, не испытывал ничего отрицательного в сторону пришедшего.

Направив в сторону гостя не отсутствующий взгляд, а все лицо, чем позволил полностью рассмотреть себя и прийти к выводу невероятных перемен, произошедших за это время. Он похудел, кожа выбелилась в тон совершенно белесым глазам, отросшие за несколько месяцев до плеч волосы, обрамляли по сторонам лицо, лишившееся любого признака суеты, позабыв и об обычной мимике — застывшие мышцы, если и «просыпались», то изредка и явно не желали этого сделать сейчас.

Утончившиеся губы, словно склеенные, оставались почти незаметными, нос только оставался почти прежним, обретя форму более заостренную, благодаря чему казался удлинившимся. Погустевшие брови, нависшими сугробами, оттеняли, похожие на вареные белки глаза — они и были центром, притягивающим взгляд, завораживающие и отталкивающие одновременно. Смотрящему на них человеку, казалось, что он видит за этой оболочкой вперившиеся в него зрачки, добрыми или злыми они определялись только интонацией речи или кончиками губ, чье микроскопическое движение вниз, вверх или в стороны, могло оттенять внутреннее состояние.

Понять по этому лицу, что переживает или готовит его хозяин, было не возможно. Иначе видел собеседника Буслаев. Случается человеку хорошо контролировать свои эмоции, внешне оставаясь спокойным и недоступным для понимания и опознания уровня и заряда эмоциональности, что внутри такой индивид прячет, оставалось известным только ему одному. Так обманывается зрячий. Слепец же, если становится внимательным и прозорливым, развивая в себе другие чувства, ориентируется только на слух и чувственность своего биополя. Поразительно, но лишившись зрения, Кирилл почувствовал себя гораздо сильнее в этом направлении, и именно сейчас осознал эту проницательность, внимательно, пользуясь возможностью неторопливо и кропотливо изучать свои возможности на бывшем своем, как ему когда-то казалось, товарище. Пяти минут хватило ему, чтобы научиться ощущать чужое биополе, а слуху выуживать информацию, которая раньше была скрыта от него за ненадобностью.

Даже стук сердца, частота его сокращений, от их гулкости и насыщенности само кровяное давление, нервозность, ходившей под одеждой «шкурЫ», шумно переливающийся комок злобы, где-то в области солнечного сплетения, мышцы тела, пронизанные напряженностью нервирующего тонуса, поддерживаемого пробегающими электрическими разрядами, направляемым мозгом, мизеные движениями конечностями, незаметные самому человеку, сдерживаемость, злорадство и еще многое, чувствуемое, но пока не полностью опознанное, рисовала более четкую картину собеседника, нежели прежде, когда он мог видеть своими глазами.

«Петрович» выжидал, пока сорвавшись, его бывший шеф, раскуксившись, начнет плакаться о своей судьбе или умолять спасти, что угодно, но обязательно не достойнное мужчины — таким он видел в своем воображении нынешнего слепца, потерявшего все, а теперь и зрение, и надежду, и волю, как ему казалось.

Эти мысли стали первыми из прочувствованных заключенным. Никак не отреагировав, он промолчал, заинтересовавшись наблюдением перемены настроения, и эмоциональностью самого мыслительного процесса, если не с сутью мыслей, то с их зарядом. Зная тему предстоящей беседы, этого было достаточно для того, что бы понять и их ход — так бывает часто в жизни, когда один из участников диалога, заранее предугадывает, что хочет сказать второй.

Дождавшись момента, когда терпение гостя достигло максимума, а мысли потекли по замкнувшемуся кругу, Кирилл разорвал тишину неожиданным:

— Зачем тебе все это?

— Что?… — Такой вопрос своим смыслом подходил к слишком многому, поэтому, что бы ответить, необходимо было, сначала, понять в отношении чего он задан, причем ошибиться — значит, проиграть первый гейм, а переспрашивать, все равно, что признать свою неготовность вести беседу, что тоже минус. Не ожидав подобного хода, генерал сделал вид, будто не расслышал, во что поверил бы зрячий, но не сегодняшний Буслаев, понимающий все происходящее с сидящим напротив. К тому же, обвиняемый не имел ни планов своего спасения, ни жажды быть сильнее, не собирался соперничать. Происходящее сейчас для него почти не имело смысла, в то время, как пришедший с каждым мгновением повышал ставки, таким образом «играя» сам с собой, а в такой игре случаются только проигрыши.

— Так… зачем тебе это?

— Хочу тебе помочь…

— Это не правда, но я о другом… — Предположить такую смелость, конкретику рассуждений совершенно не связанную с его положением, тем более исходя из нависшей угрозы пожизненного заключения, было не возможно, а потому и это продолжение и все последующее просто выталкивало «Петровича», раз за разом, из наезженной думами об этой встрече, колеи:

— Позволь мне судить…

— Мне безразлично…, не поверишь, хоть я и ослеп, но вижу теперь гораздо глубже — все сказанное тобой даст мне полную картину безошибочную и беспроигрышную в отношении тебя… Тебе не стоило приходить сюда с неправедными целями, но я приму любые…

— Я не стану сердиться… Что бы ты хотел от меня?

— Ничего… А ты?

— С тобой стало сложно говорить, а ведь твое положение очень усугубилось за последние неделю — две…

— Оно усугубилось, когда я согласился стать депутатом, понимая, что все с этим связанное прежде всего игра, а лишь потом бизнес. Привыкать к правилам приходилось в процессе, причем и кубики то за тебя бросают и фишки двигают в нужную, кому-то сторону, совершенно не интересуясь твоим мнением…

— Ну это грубо… Даже в этих стенах не стоит забывать о…

— О подвале на острове?

— Хотя бы… — Кирилл почувствовал некоторое переживание не свойственное собеседнику, будто не хотел продолжения этой темы, что бывает в случае отсутствия фактов, которыми можно свободно оперировать. Мелькнувшая догадка, указала правильное направление:

— Подвал был сумрачный, ты прекрасный режиссер и все делал всегда вовремя, но зачем?

— Что ты имеешь в виду? Ты дал команду… Ну ты же понимаешь…

— Передай мои извинения этой женщине, она действительна очаровательна, а мне бы нужно было лечить свои нервы, а вместо этого… — Сергей Петрович от удивления приоткрыл рот, не ожидав такого поворота. Интонации в словах бывшего шефа не оставляли сомнений о правильном понимании произошедшего тогда, а значит эта партия проиграна. Как у хорошего, даже гениального игрока, давно не получавшего такую оплеуху, у бывшего советника Буслаева взыграла не злоба, но уважение к сопернику, захотелось понять, как тот догадался, где была совершена ошибка и каким образом потенциальный на сто процентов ведомый стал ведущим и без оппеляционно лидирствующим:

— Я не смогу этого сделать… — Только и оставалось отвечать двояко, не споря и ничего не доказывая, делая вид, будто ничего не произошло.

— Я и не настаиваю.

— Ты очень изменился, я бы даже сказал — возбуждаешь недюжее любопытство. Что за способности ты приобрел?

— Хочешь такие же?…

— А что именно. Написанный доклад Лагидзе содержит несколько формулировок, близких к фантастике. Я, признаться, не поверил, думал — это попытка тебе помочь… Но теперь вижу…

— Значит, ты признаешься, что не хотел помочь?…

— Можно и так сказать…

— Я понимаю, что ты не тот, за кого себя выдаешь…, почему не сказать прямо, облегчив себе душу?…

— Ты был на пути стратегического направления, а потому тебя, да и любого на твоем месте, нужно было не контролировать, а направлять…

— Сейчас что ты хочешь, ведь ты без серьезной причины ничего не делаешь?…

— Хотел потешить себя — глупо, конечно…, мне было интересно в кого ты превратился…, так сказать поставить точку в конце предложения…

— Надеюсь, оно удалось? И на этом мы распрощаемся…

— Не знаю… Видя тебя в таком…, таким, я могу поставить этот знак препинания, только с одним чувством… — это предложение способно закончить только очередную главу, но никак не книгу!..

— Неужели, кто-то хочет начать исследования, а тебя поставят во главе…

— Ты слишком верно узнаешь мысли, причем не самые близкие к поверхности. Расскажешь, как ты это делаешь…

— Меньше всего этого бы хотел…

— Но ты отвержен прежней средой своего обитания, неужели это не понятно?… Тебе ведь не безразлична твоя судьба?

— Нет, не безразлична, теперь я не хочу смерти…, но знаю, чего от меня ждет Бог! Можно сказать, что я уже прошел свою земную стезю, знаю, что будет и после — разве есть смысл бояться урагана, когда знаешь, что спасешься?!..

К ПРОЦЕССУ

— Кирилл Самуилович, прежде всего вам нужно понять, что мы делаем и зачем. То есть… Представители обвинения о вас хорошего мало чего скажут, так же и соответственно свидетели обвинения… Хотя, вот здесь мы с вами можем подумать…, во первых кто они?

— …

— Ну кто может быть приглашен?

— Не знаю. А кого сочтет нужным приглашать…

— Обвинитель?… Так… что мы имеем?… Им нужны будут показания в доказательство вашей вины…; все силы направят на последний день…; от куда видео запись, кто к ней причастен, кто может свидетельствовать, что именно вы на ней…; кто был в это время в доме; кто видел вас на кануне; очевидцы ваших отношений с супругой: охрана, прислуга, друзья, нам все важно, и еще важнее, что они могут сказать о вас. Как они…, все перечисленные эти люди — каждый, к вам относятся? Что еще можете предположить?… — Игнатьев, приблизительно понимал меру, которую может перейти каждый из предполагаемых им свидетелей обвинения, но это он, человек посторонний. Его же подзащитный мог основательно подкорректировать каждый момент, что-то подсказать, подтвердить или опровергнуть. Алексей, изо всех сил старался, не напоминая о самой трагедии, выяснить нюансы ей сопутствующие.

Буслаев же, хоть и присутствовал, но казался отстраненным, лишь слегка касающимся дела, будто подготовка эта была ни к его суду, а адвокат просто советовался с ним, по какой-то причине.

— Кирилл Самуилович, я все понимаю, но без вашего участия я не смогу…, понимаете, я же не провидец, хотя, конечно, вы можете совершенно отстраниться, как многие делают, но я же вижу — вам не безразлично! Хотяяя…, честно говоря, я не совсем понимаю ваше настроение…, будто вы уже прошли суд, и даже уже отбыли наказание…, но ведь мы либо в клинику, либо на пожизненное… Здесь не может быть по-другому…

— Я понимаю…, очень хочу помочь, но…, Алексей Михайлович…, при всей нашей совместной прыти…, мы попадем не на суд, а на судилище… — вы не хуже меня знаете конец…

— Честно?… Я научился себя убеждать в том, что даже очевидный безысход, имеет выход, а бесконечность заканчивается, если не сама по себе, то для отдельно взятого, имеющего начало, чего угодно. Я не смогу потом спокойно жить, если не буду уверен, что ничего не упустил, и сделал все по максимуму…

— Спасибо вам…

— Да не за что… Не подумайте, что я такой хороший… — это просто профессиональный подход, обоснованный привычкой никогда не проигрывать. Я, так самая лягушка, которая хоть и выдыхается, но из сливок масло взбивает!

— Хорошо, я помогу, я скажу, что у кого и каким образом нужно спрашивать, только пообещайте не приукрашивать…

Оба эти человека прекрасно понимали, что не будет ни одного наблюдателя за процессом сопереживающего главному его виновнику, что вся людская масса, присутствующая в зале судебного заседания, вряд ли испытает и толику добрых чувств к ним обоим. Десятки раз адвокат пробегался в воображении по разным вариантам протекания процесса, и каждый раз убеждался, что мало кто сможет переступить через себя, что бы хотя бы постараться понять всю глубину и ужас не самой трагедии, а жуть трагичности участвующей в этом личности обвиняемого.

Мало кто даже задумывается, что испытывал он тогда, переносит сегодня, что его ожидает завтра и потом, что преступление, за которое его теперь будут судить не должно и не могло было произойти, поскольку не имело и могло иметь не мотива, ни намерения, ни подготовки, ни выгоды, ничего, в чем можно было обнаружить, хотя бы один процент его вины, а не болезни. Без вины виноватый — это о нем.

В то же время, Буслаев был и тем самым человеком, занесшим палку над подобными ему, требовал наказания тем, кто был подвержен приступу «реактивного психоза», упразднив при этом и саму научную деятельность, ведущуюся в этом направлении. Человек, не умеющий прощать, сам по себе, не имеет права даже рассчитывать на прощение, и это тоже было про него, что еще больше усугубляло его положение.

Игнатьев понимал, что обвинитель обязательно воспользуется и записью той самой передачи, с которой начиналась эта книга, и множеством его выступлений, показаниями самих медиков, хотя в последнем есть пробелы, которыми точно получится воспользоваться, ведь чем не доказательство для врачей сама судьба борца за непризнание невменяемости в подобном случае, именно этой самой невменяемости!

Да, но что для суда мнение врачей о невменяемости, пусть и с мировым именем, при наличии в материалах дела экспертизы, сделанной несколькими работниками главного центра психиатрии, утверждающей вменяемость!

Согласись в этом деле помочь своими мнениями и иностранные коллеги Лагидзе, но их услуги не пригодятся, поскольку им отказали во включении в список свидетелей защиты, в связи с тем, что российское законодательство имеет свое четкое мнение на этот счет * (Реактивный психоз по российскому законодательству не является диагнозом невменяемости, поэтому совершивший преступленное деяние человек, находящийся в момент совершения преступления в данном состоянии сознания, признается вменяемым и отдающим отчет в своих действиях. Прим. автора).

Не строили никаких иллюзий оба, но оба же сошлись в одном очень странном понимании: поддержки не будет, но необходимо пройти это судилище не с гордо поднятой головой, а доказательно противостоять этому ошибочному мнению, что будет хоть каким-то искуплением для Буслаева и делом профессиональной чести для «защитника»…

* * *

Узнав поближе «Гомера», оба сокамерника, прониклись к его трагедии настолько, что предложили найти свидетелей, способных дать любые показания, пусть он только определит, что именно должно прозвучать.

На одной из встреч с Буслаевым, Игнатьев сообщил о невероятном предложении, поступившем от воспитательницы двух сыновей Кирилла, той самой, что вцепилась в него сзади, той самой, которую изначально хотели сделать крайней во всей этой истории, чему помешало видео, выброшенное в интернет. Эта женщина, так и не смогла пропустить трагедию мимо своего сердца, частично самообвинила себя, испытывая не обоснованные для нормального человека угрызения совести в гибели мальчиков, предложила взять всю вину на себя, прося, даже умоляя пойти ей на встречу.

Женщина многое обдумала, даже то, что её не могут приговорить к пожизненному заключению, поскольку для женщин такого наказания в России не существует.

Видео же, обошедшее все экраны, можно как-то объяснить, отпечатки ее пальцев на оружии имелись, спецназовцы видевшие ее болтающейся с визгом на спине Буслаева, видели только этот момент, что можно было объяснить борьбой, после того, как он отобрал у нее оружие, а стрельбу в их сторону, как стрельбу вообще в состоянии аффекта, испытанного от понимания гибели семьи, только что произошедшей на его глазах.

Кстати, как уточнил Игнатьев, крови жертв на Буслаеве почти не было, в отличии от почти измазанной ей женщины. Пересказав вкратце суть предложение, Алексей зачитал и уже имеющееся в наличие «чисто сердечное признание» спятившей женщины.

Кирилл Самуилович, прежде всего, хотел понять отношение к этому самого адвоката. Не составляло труда определить затаившуюся в душе защитника неприязнь к человеку, способному воспользоваться подобным предложением, на случай, если бы бывший депутат на это пошел. Поскольку слепцу было важно знать, какой именно человек его будет защищать, он, не задумываясь ни секунды тихо спросил, чтобы расставить все на свои места:

— И чем же в этом случае мне перед Богом оправдывать?!

— Ну, если остаться на прежних позициях, то и не нужно будет.

— Рад, что мы на одной стороне…, а женщине помогите, чем возможно из имеющихся средств. Сильное искушение бесспорно, но Господь уже приготовил меня и к более искушенному…

— Помилуйте, Кирилл Самуилович, что может быть мощнее этого?!

— За тысячелетия любое искусство можно довести до совершенства, особенно если оттачивать его на соблазнении миллиардов грешников. Извращенность этого настолько сильна, что добро со злом давно спутано этим искусителем в головах человеков, переставших слышать голос разума и стоны совести, что мы принимаем пытки своей души за удовольствие своей же плоти.

— Возможно… Значит, все те же и все там же?

— Слава Богу за все!..

Прошло два месяца ознакомления с материалами дела, наступил день принятия на свои рамена обвинительного заключения, означающего приближение процесса совсем вплотную.

Кирилл иногда терял спокойствие, происходило это в моменты отвлечения на суету мира, другие раздражители, будто специально устраиваемые бесами, выражающимися в обычных для тюрем режимных мероприятиях, сопровождаемых мелкими неожиданностями, позволяющими Буслаева в чем-то обвинить.

Так в день предъявления ему обвинения при обыске у него нашли «заточку» — сделанный из маникюрной пилочки маленький ножичек, о существовании которого он только узнал. Оказалось, что обыск был устроен неожиданно и по простоте душевной, один из сокамерников, убежденный, что обыскивать слепого никто не будет, сунул вещицу ему под подушку.

Исходя их обвинения и понимания администрацией возможности стремления к суициду, последняя заняла жесткую позицию и «поставила» его на специальный учет с обвинением «склонен к суициду», что пока не предъявлялось Буслаеву, хотя обыкновенно в подобных случаях обязательно бывает…

По возвращению от адвоката, его ждали несколько неприятных разговоров, с домаганиями на предмет: от куда у него такой нож взялся; кому он принадлежит, если не ему; зачем он; и так далее. Ответов прямых не было, зато достаточно нервных клеток погибло, благодаря чему упование и вера отошли на второй план, впустив на свои места уныние, а за ним и отчаяние, которому он подвергнется за следующими событиями сегодняшнего дня.

Только вставшего на молитовку Кирилла, снова вытянули из камеры в кабинет оперативного сотрудника, где уже с почти пристрастием начали звучать вопросы по поводу заметок в его тетрадке, показавшиеся подозрительными. Объяснения были краткими, понятными, снимающие любые подозрения, выставляющие сотрудника в неприглядном, даже смешном виде, что признать со стороны офицера было совершенно не возможно, поэтому допрос затянулся, порождая один стресс за другим.

Совершенно выжатым вернулся несчастный в камеру, с пониманием окружающей его ненависти и в связи с этим ожидающими испытаниями: «Путь меня ожидает трудный и далекий, а вот ни отдыха, ни помощи ждать не от куда… и как же это замечательно, ведь любое недоброе слово, любой плевок и подзатыльник — это искупление, несущее облегчение»…

В бессилии встав на молитовку, которую так хотелось кончать, он простоял больше часа, обращаясь со слезами покаяния к Богу, не преминувшему отозваться с успокоением и восстановлением ненадолго утраченных упования и подобающей силы веры: «Господи! как я так мог впасть в отчаяние?! Ты со мной и кто теперь на меня?!»…

Через несколько дней ему принесли обвинительное заключение, прочитать которое из-за своей слепоты, он не мог. Подержав в руках стопку листов, Кирилл поставил, где нужно подпись и спокойно забыл о стопке сшитых бумаг, до следующего появления адвоката.

Игнатьев совместил свое прибытие с новостью о назначенном первом дне заседания, которое должно было быть посвящено выбору присяжных заседателей в коллегию. Алексей, так же передал привет от Лагидзе, сообщавшего о написании им целого трактата об открывшихся возможностях изучения его феномена, который он отправил по назначению, чем заинтересовались и одобрили тему, но вот в отношении главного звена, которое собственно и нужно изучать, то есть Буслаева, ответ еще не поступил. Тем самым получилось, что исследовательский проект поддержан, а предмет исследования отсутствует.

Известие не обрадовало и не огорчило:

— На все воля Божия — Господь управит… — С тем «защитник» и удалился, сказав, что Лагидзе постарается пробиться на короткое свидание, если судья позволит, следователь не разрешил. Оставалось чуть больше недели, но это совершенно не задевало слепца — Господь хранил душу раба Своего в спокойствии…

За день до заседания случилось быть настоящей церковной службе в маленькой моленьной комнате пенитенциарного заведения, очень тепло и уютно отделанной под храм, имевший и небольшой алтарь и настоящие иконы, сразу видно намоленные в других местах в течении многих лет. Тюремная церковка сразу наполнилась благодатью чувствовавшейся и сотрудниками, с благоговением снимаших головные уборы при входе и накладывавших неумело на себя крестное знамение.

Место это притягивало почти всех служжащих, заставляло задумываться, как любое святое место подталктвало, хоть немного к милосердию и сопереживанию к арестантам. Близость Распятого Христа, даже за дверью, заставляла просто проходящего мимо, вспоминать о том, что здание сие место не простое, но дом страданий, где больший Страдалец из всех сам Господь, восшедший на страдания своею волею — здесь Спаситель всегда более близок, чем где бы ни было!

Впервые причастился Буслаев, прежде исповедовавшись со слезами и с содроганием, тюремный пастырь, не смог сдержать и своих, подпав под мощную энергетику раскаяния. Почувствовал он мощь постоянных испытаний с трудом проходимых рабом Божиим Кириллом ежедневно, благословил на продолжение и на принятие Святых Тайн, обещав молиться за спасение его души.

Участие в Литургии и Таинствах взбодрило несчастного, а произнесенная священником проповедь, будто нарочно для него, обещала еще много испытаний и искушений, бояться, которых не нужно, но ожидать их с готовностью, помня, что каждое из них есть очищение и даже желать, потому как, с каждым Бог приближается к испытуемому, а то и на руках Своих держит, когда и можно почувствовать Его присутствие и возрадоваться от всей души.

На последок батюшка, подавая Крест с Распятием для прикладывания, задержал подводимого под руки Кирилла и сказал:

— Тяжко тебе, брат наш во Христе, будет, тяжко — таков крест твой, но… он тебе легко дастся, если будешь помнить, что Господь с тобой. Знай, что падения неизбежны, будешь и забываться, и отчаиваться, и унывать, и печалиться, и греха тебе не извергнуть из себя навсегда — все грешны! Падая, не думай, что погиб безвозвратно — Господь уже десницу Свою к тебе протянул, по-другому то и не бывает — неизбежно это, но всегда в покаянии вставай, ибо только встающий и хотя бы шаг вперед делающий, дойдет! Господь управит! Ангела тебе Хранителя!..

Не в состоянии уйти сразу, «Гомер» попросил дать ему возможность побыть еще минут десять в храме, понимая, что жаждет напитаться благодатью этого места, чувствуя в себе присутствия Того, Кому только что принес исповедь, и Тело, и Кровь Которого вкусил отчистившись.

Слепец почувствовал, как помещение опустело, его оставили на какое-то время, нечаянно одного, чего не полагалось по правилам тюрьмы, тем более с его специальным учетом по склонности к суициду, но ничего у Господа не бывает случайно. Вдруг, читая еле слышно, молитовку, человек явно ощутил чье-то присутствие, яркий, непривычный свет, пробившись сквозь пену, лежавшую на его глазах, проник в его душу, согрев и заставив почувствовать силы, не бывшие физическими, но наполнившие сердце его непоколебимой уверенностью и верой. Он услышал странный голос:

— Дух Святый на тебе… — Кирилл вскочил, но еще больше почувствовав присутствие кого-то, испугавшись так, как никогда в жизни не пугался, упал пред Ним ниц и застыл. Что-то живое коснулось его затылка, отозвавшись в сердце резким наполнением его будто теплой жидкостью, разлившейся сразу по всему телу. Поднялся ветер, раздался гром, в котором Он ясно услышал: «Я с тобой», и все затихло…

Вошедший в молельную комнату конвоир, вскрикнул от неожиданности, увидев кого-то лежавшего на полу с совершенно белыми волосами и белой аккуратной бородкой, человек, как-то не естественно был распростерт, притом, что колени были подогнуты к животу.

— Что стоишь поднимай!.. — Крикнул сокамернику Кирилла, пришедшего за ним, и тоже опешившему совершенно, от неожиданности увидеть такие изменения, произошедшие за какие-то пару часов.

— А он хоть жив?

— Вот и проверь…, моли Бога, что бы был жив, а то на тебя все спишу…

— Ааа-га, за бубней то следи, сбрендил что ли?!.. Васянь * (Обращение бывалых арестантов друг к другу), ты жив что ль?… — Кирилл очнулся, понял что этот вопрос к нему, попытался встать, но сил в мышцах не было. В голове, мелькнуло где-то прочитанное: «Сила Моя совершается в немощи» * (Второе послание коринфянам, Гл. 12, Ст. (9—10) — «Господи помилуй!» — сказав эти два слова, поставивших его на ноги и выпрямивших, будто и не было слабости, человек ощутил другую силу, более мощную физической, ощущаемую так, словно кто-то более сильный вошел в него и двигался по его воле.

— Слава Богу за все!.. — Конвоир, хотел было сплюнуть со злости, но поостерегся в святом месте…

— Ну пошли…, еще раз так меня испугаешь, знай, мало не покажется, не посмотрю, что калека!

— Прости меня грешного!

— Тьфу ты! Наубивают с десяток-другой народца, а здесь святошами прикидываются!..

Попав, наконец, в камеру, Кирилл взял предложенную кружку с горячим сладким чаем, захотелось булки с маслом, но не было ни того, ни другого. Взамен молодой сокамерник отломал горбушку от пайки тюремного хлеба с сырой мякотью, отчистил от нее, накапал подсолнечного масла, посыпал солью и натер чесноком:

— Вот, бать, держи тебе «ништячок»!

— Спаси Господи! Вот угодил то… — Сделав глоток крепкого вонючего напитка и откусив горбушку, он почувствовал, как зачесалась грудь в районе грудины, и зачесалась так, будто ранку посыпали солью:

— Что за… — Положив корку на стол, Буслаев, почесал, и почувствовал какое-то неудобство, как бы приклеенное инородное тело в виде креста. Первая мысль была о какой-то болезни кожи, но потом забрежжила, какая-то другая:

— Ну-ка, малой, посмотри, что это у меня… — Попросил он задирая майку и показывая на то место. Молодой человек, думая, сначала, что это какая-то каверза из тех, что бывают в арестантской среде, отшутился, но посмотрев на сдвинутые брови просившего, ощутил его озабоченность, и решил присмотреться, после чего вскрикнул от неожиданности — на грудине был православный крест «восьмиконечный», каким и должен был быть, непонятно откуда там взявшийся.

— Что это?

— Крест…, будто выжгли…, или… хрен его знает! Ведь с утра еще не было…, и вроде как зажил уже… От куда он у тебя?

— Вот именно… Да что ж это?… — Тут он начал вспоминать касание головы сзади, снисхождение тепла в сердце, распространение его по всему телу, услышанные слова и о немощи, и о Святом Духе, и о том, что Кто-то с ним… Охвативший, сначала, страх быстро переросший в благоговение и предчувствие, чего-то великого и пока не объяснимого, бросили на колени перед маленькой иконкой Спасителя, прикрепленной на решетку окна. Перекрестившись, «Гомер» коснулся лбом пола и громко, и четко начал говорить на каком-то незнакомом, для остальных сокамерников, языке. Он даже не говорил, а как-то странно и красиво распевал, очень энергично, от чего заряжалась вся камера, казалось, затрепетали стены, задребезжали окна, с каждым словом вода в кружке, поставленной на стол и взятая в руки молодым человеком, поначалу улыбнувшегося, но увидевшего происходящее, застывшего, концентрически расходилась волнами от центра к краям, от чего парень быстро поставил емкость на место.

Так продолжалось минут пять, после чего Кирилл встал, что-то кратко сказал, наложил на себя крестное знамение, поклонился и сев на место, взял кружку и застыл, словно моментально замерзший.

Воцарившаяся тишина, скоро осторожно прерванная более старшим сокамерником:

— Послушай, «Гомер», ты вот сейчас перепугал не на шутку! Ты… эта…, объясни что с тобой? Вас, вот…, извини, конечно, нууу…, вас, кто семьи свои того…, вас вот не понять. Один вот просил постоянно убить его, обещая миллион долларов — заманчиво конечно, был бы на воле… Второй, как зомби нарезал * (Ходил) целыми сутками от «тормозов» * (Входная дверь тюремной камеры) до «решки» * (Решетка на окне тюремной камеры) кругами, что-то там себе нашептывая, мы вон с пацаненком глаз не смыкали, постоянно на «измене», а ты вооощеее… всех их переплюнул… Ты уж…, эта, скажи, чего ждать то?

— Ничего плохого… Крест «Животворящий» — это символ веры.

— Ага… — с утра не было, а к вечеру на пузе появился, это что же, нормально? А на каком языке ты сейчас стены содрогал?!

— Ну если я тебе скажу, что… А… Я не знаю, как объяснить от куда я знаю язык, на котором сейчас молился…, но так нужно… — Кирилл понимал, что многое из происходящего говорить не стоит, тем более такое личное…, он понимал, что нужно быть осторожнее, вполне парни могли подумать, что он спятил. Честно говоря, Буслаев и сам произошедшего осознать полностью не мог. Изменения в нем случившиеся он чувствовал настолько, что даже не мог чуть согрешить: не выругаться, не осудить, не обвинить, напротив, хотелось говорить, как сказали бы апостолы, видевшие Христа, благовествовать.

Внутри него происходила, какая-то борьба, пока неотчетливо определившаяся, единственно, что он ощущал — это не возможность нервничать, что прежде бывало, когда ребята включали громко телевизор, начинали играть в нарды или домино, просто спорить на повышенных тонах. Сейчас, само собой, когда он начинал читать молитовку, заглушавшую все напасти, да и сама молитва, это обращение к Богу, Который после сегодняшней службы, как-то, совсем явно, присутствовал, что Кирилл не мог объяснить, но принимал, ценил, теперь считал единственно важным, боясь, каким-нибудь образом изменить это состояние, вырывалось почти овеществленное слово, очень ощутимо выходившее из глубины его душевной боли, облегчая ее, что хотелось делать непрерывно, если и отрываясь, то для чтения Святого Благовествования.

Конечно, человек, даже таким чудным образом, не может перемениться в одночасье, привыкая быть грешником в течении всей жизни, стать иным очень трудно, чудо уже, если человек начинает об этом задумываться! Буслаев, как индивид, многое осознал, трепетно относился ко всему, что касалось Христа, обрел веру и даже больше — то, что казалось ему сном, в котором он ослеп, дало ему незыблемую уверенность в видимом, что было уже не столько верой, сколько знанием, наподобие того, что обладают Ангелы.

Он и ощущал то себя по-другому, что отдаленно можно сравнить с шоком постигшим эскимоса на пару дней попавшего на океанические острова с пальмами, растущими на них кокосами и бананами, жарой, теплой океанской водой, рыбой, морепродуктами, которые всегда в изобилии, при отсутствии многих забот, сопутствующих любому холодному краю.

Причем тот сон он воспринимал не минутным промежутком привидевшегося, но действительно, почти бесконечным промежутком временем, проведенным в тех страшных муках и страданиях, закончившихся встречей со спасенными, к которым он обязательно вернется, минуя мытарства — большая часть его духовного мира ждала этого безусловно. Остальная же мизерная часть по-прежнему оставалась, прежней частью человека, которой и нужно было измениться. Разум его пока еще принадлежал тому самому человеку, что творил много зла еще не так давно, а несколько месяцев назад убил всю свою семью, чего он не в состоянии был забыть, не переживать, не винить себя, несмотря на обретенные знания и уверенность в своем спасении.

Кирилл Самуилович отдавал себе отчет, да и опорой ему были слова проповеди о падениях и вставании, что ничего еще не кончено, все только начинается, впереди предстоял некий путь, который нужно пройти прежнему человеку, а не осветившейся душе, и первое из наитяжелейших испытаний будет завтра, в череде следующих одно за другим! Господь с ним, он чувствовал тепло и благодать Святого Духа — с такой броней, такой поддержкой, защитой, любые испытания этого мира — ничто, а вера непоколебима. Именно поэтому он стал самой желанной добычей врага рода человеческого, в ком он еще чувствовал присутствие своего корня зла, не искорененного, но теряющего быстро и неумолимо свою силу.

«Гомер» сам это понимал довольно поверхностно, а уж объяснить, кому-то, тем более, людям далеким от веры, привыкшим к тому, что их образ жизни самый верный и удобный, вряд ли получится, поэтому ощущая какую-то особенность своей миссии, сути которой не знал, притом, что молчать он уже не мог, слепец решил действовать осторожно, начиная просто с истории…

Но сначала, его ожидал суд…

СУДИЛИЩЕ

Наступивший первый день торжества справедливости с точки зрения закона, не сулил ничего хорошего. Любому человеку трудно и нерадостно проходить подобными узкими вратами, вводящими его в неизвестность. Расчитывающий только на себя человек, ставит себя тем самым на грань помешательства, уповающий же на волю Божию спокоен, хотя и не может избежать переживаний, тем более, когда речь идет о поступке, приведшем к трагедии всей его жизни, которой в принципе не могло быть.

Каким образом человек меняет отношение к самому себе, объяснить сложно, пытаться же понять, интуитивно полагаясь на свои собственные ощущения, ставя себя на чужое место вряд ли стоит. Нормальный мозг любого из нас будет уводить мысли от трагических минут, отвлекать от воспоминаний счастливых и уже потерянных, ибо невозможно ни одной психике вынести атаки отчаяния, без ущерба для самой себя. Человек сильный и волевой заставляет себя жить и с таким грузом, тщательно избегая мыслей о самоубийстве, желая пройти до конца предназначенное наказание.

Так выглядит идеальная готовность к ответу за содеянное, но и оно не может быть постоянно одинаковое, как и отношение разных людей к случившемуся, с кем-то посторонним, неординарно ужасному.

Подсудимый уже в клетке, отведенной для него в зале суда. Оглядываясь вокруг себя, обозревает он обычный зал, безвкусно заставленный трибуной, креслами с высокими спинками, какие бывают специально для возвышения сана положения в них садящихся; столы, и стулья по всему залу, расположенные необъяснимым образом, напротив клети — перила, отгораживающие двенадцать кресел же, для коллегии присяжных заседателей; телевизор на стене, герб, окна, куча микрофонов, маленькая одноместная трибунка для стоячего свидетеля, три двери, несколько камер в углах под потолком, снующий секретарь и все обволакивающий мрак неизвестности.

А что же делает слепец? Застывший в одной позе, прислушивается сначала к каждому звуку, больше к человеческим голосам, понимая, что основные реплики касаются его. Наслушавшись, обостренным уже слыхом, разных неприятностей, впитывает он обреченность, которой кишит все вокруг, впитывает остатки биополя этого зала, с множеством следов негатива, ибо не было в нем ни одного оправдательного приговора, но всегда страх и недюжие переживания. «Лучше здесь и сейчас — Господи, как же ты милостив мне грешному!» — Буслаев не рассуждает, но знает, что прав, а потому уголками губ слегка улыбается и закрывает веки, чем перестает привлекать своими белыми глазами всеобщее внимание, каждого вошедшего. «Слава Богу за все! Слава Богу за все! Слава Богу за все, и за скорбь, и за радость!» — повторяет он без устали, пока народ набивается в зал, занимая свои места.

Пока нет восстающих против него обвинителей и осуждающих свидетелей, будто не имеющих никакой вины, проживших всю жизнь, якобы, без единого греха, чистых совестью и намерениями, пока не начинает воздыхать в виновном та масса чувств и эмоций, что спрятана и от него самого внутри его сознания, пока еще не приближается эшафот, хотя и видимый с помоста судилища даже слепым.

На обвиняемого смотрят, как на предмет, чье тело может лишиться головы, и как же многим хочется, что бы это произошло, по разным причинам: кому ради еще одной галочки в списке осужденных им на высшую меру наказания; кому зрелища ради; кому ради самоутверждения, что бы убедить себя, будто он лучше; кому в, якобы, мужественно слове обвинения, брошенном в скованного по рукам и ногам безответного преступника, видится личная отвага; кому, участие в подобном — уже приключение, запомнившееся на всю жизнь, и замечательнее чего в его жизни вряд ли что-то не сучиться, на ссылаясь в кругу таких же, как он друзей, завидующих ему, он сможет сказать: «я видел все это собственными глазами!»; кто-то просто глядя на это, произнесет, так чтобы никто не слышал: «Хорошо, что не я!»…

Каким образом подходят к назначению судей на тот или иной процесс? Да какая разница, однозначно, не учитывая нюансов, которые обязательно могут повлиять на судьбу подсудимых. Скорее всего — справится судья со сложностью ожидаемого процесса, таким образом, что бы подсудимый получил точно срок или нет.

Что такое пресловутая «внутренняя убежденность», на основе которой человек в мантии, обладающий всей полнотой власти для вынесения любого приговора? Константа ли это? Навряд ли! А если нет, то страшно ли должно становиться любому, только взявшему на себя труд подумать об этом…

Сообщая своему подзащитному о назначенном судье, Игнатьев явно не выражал удовлетворенности выбора.

— Алексей Михайлович, что ж вас озаботило — судья, как судья?

— Известно, что муж ее — судья женщина…, увы не ангел, лупит ее почем зря, будто ненавидит, но там где буйствует крайность, всегда есть место и полярности. В этом случае он влюбленный тиран, авторитарный собственник, в полную зависимость попала это женщина — жаль ее, но она благодаря этому не пожалеет вас! Она любит его, но ненавидит насилие, и более всего всех мужчин, способных поднять руку на свою вторую половину.

— Ну это же справедливо…

— Угу…, нооо…, она от вас и мокрого места не оставит — с ней у нас нет шансов, даже если убрать право звонка, и настойчивый административный ресурс, или волю, так сказать, народа, на которую так любят ссылаться обвинители, но которая, как правило, почти всегда рано нулю — повозбухают единицы и успокоятся. Хотя, подобные вам…, я имею в виду, в определенный, давно прошедший период, очень любят поднимать свой авторитет, обвиняя, особенно тех, кто ответить уже не может, в виду своего униженного положения.

— Ну что же…, кажется, у нас нет другого выхода, да иии…, как вы сказали «наш козырь присяжные заседатели»…, хотя в этом всего лишь возможность…

— Участие присяжных заседателей — это очень серьезное испытание! Причем для всех, и для них тоже, хотя, соглашаясь, они не думают об этом, испытывая часто настоящий шок от внезапного понимая необходимости участия в принятии решения, чьей-то судьбы.

— Несчастные! Раз так, то может стоит их освободить от этого!.. Может быть, стоит отказаться…

— Будьте потверже…, так вы расплавитесь на первом же заседании, хотя это и замечательно, рыдайте и стенайте — это цепляет, тем более, когда слезы истинные…

— Да, меня разрывает боль изнутри, но не стану паясничать… Алесей Михайлович, поймите, дорогой мой, сейчас я смотрю на мир, на себя, даже на своё будущее совершенно другими глазами, нежели…, дааа…, я понимаю, что это необходимое испытание…, нооо…, но вы не поверите, если я вам скажу, что меня волнует больше всего сейчас…

— Что же?

— Я боюсь измениться, страшно боюсь упустить, возрождающееся во мне…, но именно в горниле этого страшного судилище я смогу закалиться… Остальное почти не важно…

— Вы серьезно сейчас, Кирилл Самуилович? Что-то беспокоюсь я за вас…, и о вас… Вы себя хорошо чувствуете… Иии…, кстати, седина вам идет… и голову поднимайте выше, держите ваши открытые глаза, так, чтобы их все видели — поразительное зрелище…, простите, ради Бога, но должен это сказать, как об аспекте, вызывающем нужные нам сострадательные эмоции у присяжных — не может не вызывать!.. — Этот разговор состоялся с самого утра, еще до «подъема» обвиняемого из камер ожидания в подвале здания суда, куда Игнатьева пустили, благодаря обширным связям, что бы поддержать своего подопечного.

Алексей был очень сконцентрирован, напряжен, как натянутая струна, цинизм выпирал из всех щелей его сознания, и это все прочувствовал Буслаев по первым же произнесенным словам своего защитника. Все это напоминало ему, что они сторонники и единомышленники только в отношении судебного процесса, как такового, остальное в своем подзащитном адвокату не понятно, и даже не интересно — наверное, так и должно быть с профессионалами, иначе лишние эмоции помешают лавировать между чужими чувствами соединяя несоединимое, высвечивая темное, затемняя светлое, убеждая, что белое, это ничто иное, как черное и наоборот.

Кстати, далеко не факт, будто проще доказать, что черное действительно черное, хотя и доказательств для здорового разума этому не требуется, нежели, что красное — это синее, на основе того, что по иному быть не может.

Попробуйте объяснить слепцу от рождения, что такое красный свет. Простое всегда сложно для объяснения, другое дело сложное, объясняемое с помощью простого, а ведь мир наш прост, потому и не понятен мудрствующим и не принимается лукавыми…

Светлая голова — это холодная, безэмоциональная, отчищенная от сторонних мыслей, с четкой систематизацией всего необходимого только для одной темы, уверенная в своей воле, правоте, силе настолько, что застать врасплох не возможно. При сердце должно оставаться в течении заседания, не знающим сопереживания ни к кому, изображая его только по отношению к своему клиенту, оно не должно быть даже затронуто сторонними чувствами, страстностью, что возможно для нормального человека путем огромных усилий в течении непродолжительного отрезка времени. Эмоции и переживания придется, как я писал, придется изображать, что надежнее, а не выставлять свои, что бы не становиться уязвленным — это о «защитнике», что нельзя путать с подзащитным.

Итак, судя по судье, шансов несчастному не остается. Обвинитель, будто поставленный в стойло перед забегом «серой лошадкой», впервые участвовал в такой процесс, что видимо, должно было послужить трамплином куда-то вверх по, ожидающей его восходящей карьере. Он был уверен в себе, что обосновывалось поддержкой со всех возможных сторон и вертикалей, да и само дело виделось простым и скоропостижным, не имеющим ни одной причины для краха…

Каждый, знающий теперь подсудимого, утверждал, что он выжил из ума, совершенно сдал физически и морально, к тому же ослепнув, переживает период, чуть ли не впадения в детство. «Какая разница кого направить на казнь, если через десять минут его голова отделится от тела!» — отвечал на это молодой, много возомнивший о себе, впервые выступающий представителем обвинения, видевший себя уже популярным человеком, отвечающим на множество вопросов журналистов относительно этого суда…

* * *

Выбор присяжных заседателей прошел для Буслаева практически не заметным. Как и обещал его защитник, роль подсудимого здесь сведена почти к нулю, что услышав, Кирилл зада только один вопрос:

— Значит, я могу все это время отдать молитве?… — Посмотрев с некоторой иронией, Игнатьев кивнул:

— Только не увлекайтесь — излишний религиозный фанатизм, показной, тем более в этих места не приветствуется и точно подействует отрицательно на ваш имидж…

— Дорогой мой…, какой имидж…, я обреченный слепец, лишенный всего в материальном мире, но обретший…, хотя, какая вам разница… — меня не интересует этот мир!

— Очень хорошо! Не станем вдаваться в подробности — просто прекрасный имидж и вы ему полностью соответствуете. Если бы вы не ослепли и не поседели, то это надо бы было сделать… Хм…, кстати, а вы действительно поседели в один день?

— В одно мгновение…

— И что послужило причиной?

— Пусть будет так — чудо!

— Странное…, как минимум, чудо… Так! Все шутки в сторону…, работаем — следующую группу привели претендентов… — Тут судья не выдержав вида переговоров, которые ей никак не могли помешать, более того и слышны то не были, злобно потребовала:

— Господин адвокат, прекратите шептаться, вы мешаете и сбиваете!.. Еще раз и я вас выгоню из зала заседаний! Все понятно?!

— При всем уважении, Ваша Честь, я не могу по-другому объяснять своему подзащитному происходящее в зале — он слеп!..

— Так пусть прозреет!.. — Эта фраза, успевшая выскочить не обдуманной, надо сказать, произвела сильное впечатление на всех присутствующих, претенденты застыли, не поверив своим ушам. По всей видимости, заметив это и, неверное, сориентировавшись, решил вмешаться и обвинитель, задумав, как ему казалось, правильным ходом поддержать:

— Вот именно, это неслыханно наполнять священное место подобным шумом! В конце концов, это его проблема, что он не слышит…

— Во-первых мой подзащитный, если вы заметили, слеп, а не глух — так бы я с ним точно говорить не смог, а во-вторых… равенство сторон и их возможностей, вами отвергается?

— Вы адвокат, вот и занимайтесь защитой, а законом займемся мы…

— Кто это мы?

— Ваша Честь, я протестую!.. — Судья, уже осознав свою ошибку, впечатленная выступлением обвинителя, быстро поняла с кем придется иметь дело, несколько растерялась, не зная, как исправить положение. В зале повисла тишина, которую прервала негромко сказанная фраза Кириллом Самуиловичем:

— Господь управит…, давайте продолжим… — Судья поддержала, не намереваясь выискивать другой выход из создавшегося положения, и не смотря на свою заочную ненависть к подсудимому, поставила ему плюсик…

Игнатьев просто был в восторге от такого начала, ведь еще до начала судебного расследования, присяжные заседатели получили понимание, в чем собирались участвовать, что должно было перетянуть большую их часть на сторону его подзащитного, но и сам Буслаев прекрасно «выступил»!

— Браво «Гомер»! … — Шепнул он еле слышно в сторону ушедшего в себя слепца…

Первое заседание закончилось избранием двенадцати основных присяжных и двух запасных и не было ни одного человека из присутствующих в зале заседания, не получивших удовлетворение. Конечно, каждый из них, увлеченный своими наблюдениями, обдумывал свои мысли, перебирал личные ощущения и переживания, готовил частные мнения, как некую базу для следующего действия.

Не было так же человека их них, кто бы не испытал, какое-то необычное воздействие личности обвиняемого, пусть это было довольно полярно, вызывало разные чувства, в зависимости от индивидуального восприятия каждого, состояния и настроение в этот день, но нельзя было не заметить, что он был неординарен, необычен, по-хорошему несовременен, и что сразу бросалось в глаза — независим от обстоятельств, будто происходящее сейчас и та трагедия, следствием чего и стал этот суд, его вовсе не касались.

Конечно, Буслаев не игнорировал это событие и его важность, не делал вид отрешенности, не проявлял неуважения, своим видом и поведением не вызывал озлобленности или возмущения, не отвлекался, но каждому посмотревшему на него, очевидным становилось его существование в другом мире, в то время, когда остальные были заняты им и его судьбой в этом.

Не в пример другим подсудимым, Кирилл Самуилович держал голову высоко поднятой, обращая свои безупречно слепые глаза к Богу — это первое что приходило на ум наблюдателю. Невозмутимая безмятежность выражение его лица могла возбуждать неприязнь только у безумцев или потерявших смысл своей жизни присутствующих, первыми из которых были судья и обвинитель. Именно они, не потому что их специальности и профессии других не приемлет, но поскольку именно эти два человека не собирались в себе задерживать ничего из духовного, потворствуя только разгоревшихся в них страстях. Так случается, когда рабы Божии желают сравняться со Своим Создателям, забывая, а возможно, и вовсе не зная, чем это обычно заканчивается…

Самый большой восторг испытывал Игнатьев, поскольку первый же день, вопреки его ожидания, дал массу положительных моментов, очень укрепивших позицию защиты. Было понятно, что рассчитывать на дальнейший успех, развивающийся в тех же направлении и темпе, было бы полным безумием, но он радовался тому, что уже есть, очень надеясь сохранить до самого вынесения вердикта коллегией присяжных заседателей, хотя бы небольшую крупицу этого сегодняшнего настроения.

Нужно обязательно сказать и о судье, которая, естественно была не в состоянии проникнуться к несчастному, относилась к нему с большой долей неприязни, как я сказал, заочно ненавидела слепца, но как часто это бывает, какая-то маленькая неожиданная, а точнее, даже не предполагаемая подробность, заронила не в сердце, а в сознание положительный момент — она поняла, что подсудимый не станет сопротивляться обвинению, не будет грубить, истерить, не допустит ни единого эксцесса.

Не собираясь быть за это благодарной, однако же, Ее Честь приняла во внимание не желание Буслаева оправдываться и выворачиваться, что поубавило отрицательного отношения и, как будто бы подтолкнуло к заинтересованности изучения поподробнее, как его дела, так и самого этого психического явления, чему не было причин в предыдущих двух судах с такими же ситуациями.

София Валериевна, удивив своего секретаря, девушку циничную и даже грубую в своих чувствах и отношении к любым гражданам, не имеющим профессионального отношения к закону и правосудию, попросив предоставить ей сегодня же целиком все уголовное дело Буслаева и подобрать, какую-нибудь литературу по «реактивному психозу», а немного подумав, добавила:

— Вот что…, найди-ка мне какого-нибудь светилу по это тематике, так сказать, не заинтересованного, что бы смог мне подробно обрисовать, с чем я имею дело…

— Хорошо, София Валериевна, сделаю… Вас, как связать: через рабочий или по мобильному сразу?

— Спроси куда перезвонить…

— Как скажите… — В задумчивости покинула федеральная судья зал заседаний, направившись в столовую. Почему то ее, все больше и больше цепляла именно эта трагедия, в воображении представился ее муж, бьющий ее без всякой на то причины, обида охватила от воспоминания последнего раза, когда получила удар в живот, сразу после того, как посмела сказать о своей любви к нему вместо того, что бы ответить на какой-то вопрос. Он представился ей с оружием, приставляющий длинный ствол к ее голове, с совершенно безумными, отсутствующими глазами — совсем не он, кто-то другой! Потом время перескочило намного вперед, и она увидела его, будто сверху, сидящего в клетке в «ее» же зале заседаний, который она только покинула, в клетке, с наручниками на запястьях, совершенно измученного, постаревшего на десяток лет, изнуренного, с почти мертвым взглядом.

При этом она отчетливо прочувствовала, что именно он переживает в это время, уловила раскаяние, отчаяние, иии… непомерную к ней любовь, которую он так и не сумел раскрыть перед ней, считая это недопустимой слабостью, что и порождало в нем невероятный по силе диссонанс в их семейных отношениях, и их внутренних мирах, разорванных, а ни как должно быть слившихся.

Осознав все это доподлинно, скорее не самим мимолетным видением, а силою чувства и еще чего-то, что иногда теплило ее надежду…

Очнувшись с подносом в руках в столовой, София обнаружила, что другой судья, с которым они приятельствовали несколько нет, что-то ей рассказывает, она попыталась понять, но снова ушла внутрь себя, вернувшись к «жизни», минут через пять в полной уверенности, что именно этот процесс, что-то может изменить и в ее личной жизни.

— Нужно поговорить с Буслаевым и обязательно с этим академиком, который им занимался…

— Что ты говришь? Софи, ты как будто не слышала меня…, я говорю, что никто не поможет разобраться в столь хитросплетенном деле…, а ты мне «академик»!

— А? Да!.. Ой! Извини, мне показалось…

— Да ладно… А у тебя что? Опять «стрелок»? На «пыжик» его отправишь? Ну это и понятно…, куда ж еще!..

— Не знаю…, есть нюансы…, ты знаешь, я думаю, что нужно изучить это вопрос…

— Ты что? Чего изучать то, и так все понятно…

— Понятно, что ужас это повторяется все чаще… — Положив ложку, оперев ее о край тарелки, женщина подняв голову, вызвала встречный взгляд, уставившийся в волевой и колючий ее, заставив тем самым остановиться приятеля в своих рассуждениях с застрявшим поперек горла куском недоразжеванного хлеба:

— Что?!

— А ты знаешь, что такая трагедия часто случается с мужчинами, весьма успешными, твоего возраста, не имеющими не одной причины совершить, что-то подобное, совершенно не криминальными личностями, в большинстве своем, конечно…

— Иии?…

— Если ты будешь сидеть вместо Буслаева, как бы ты хотел, что бы я вела процесс?… — Собеседник побелел…, с трудом заставил себя проглотить хлебный мякиш, откашлялся, и сжав кулаки со скулами, выпалил:

— Ты что…, беременна что ли… или… совсем сдурела!

— Извини…, ой…, что-то я…, и все таки, если гипотетически…

— Да даже гипотетически!

— Ну пожалуйста, прости…, иии…, ну давай, будь мужиком, ты же федеральный судья, неужели такая мелочь может тебя из колеи выбить?

— Блин! Что вы бабы жрете то?!

— Да, тоже самое, чем и вас кормим…

— Оно и видно!

— Ну соберись, это ради дела нужно…

— Нууу…, честно, огорошила ты меня…, а если серьезно, то я тоже задумывался об этом. Только между нами… Я думаю, что нужно в этом отношении законодательство поменять.

— Ого! Круто…, хотя, наверное…, так, но это же значит…

— Ничего это не значит, но вот у меня был один такой, знаешь, что сказал в последнем слове?

— Что?

— Попросил расстрелять…, замечу, что не потому, что я ПЖ влупидорил, а потому, что не мог с этим жить — он, правда, жену, тещу и тестя на тот свет отправил, детей не успел… хорошие, кстати, отношения у него были со всеми убитыми… Вот как это понять?!

— Вот и я о том же… Другими словами, если бы ты…, ну это самое произошло с тобой…

— Наверное, я бы застрелился раньше… Типун тебе на язык!..

— Но этот Буслаев, противный, конечно, тип…, но вот сейчас… — какой-то… не такой… — Из-за стола София Валериевна вставала уже с совершенно другим отношением к сегодняшнему своему подсудимому… Странным был и тот факт, что она впервые нарушила свое правило — никогда не говорить с коллегами о делах, но именно этот разговор не мог не состояться, ибо никто более не обладал опытом, который может иметь только судья.

К следующему заседанию, назначенному через неделю, она твердо решила подготовиться глубоко и серьезно, как никогда не подходила ни к одному процессу. Единственное, что ее пугало — это не совсем адекватный обвинитель, что раньше было бы безразлично, но не сейчас…

Первым, кто помог ей разобраться в нюансах и составить общую картину сложного положения темы «реактивного психоза», стала Марина Шерстобитова. Обе женщины встретились совершенно официальным путем, дабы не вызвать никаких подозрений. Проведенные несколько часов в специально отведенной комнате здания суда, сошли за консультацию, при которой присутствовала секретарь Софии и несколько судей, пожелавших присоединиться к лекции. Освященная тема живо зацепила особенно женскую половину, а мужскую ввела в задумчивость, ибо первая обычно страдала от насилия второй, при этом вторая, уничтожая первую, теряла не только смысл жизни, но и подвергалась моральным пыткам до конца жизни, отбывая наказание на пожизненном заключении.

Уже в кулуарах судьи, находясь под впечатлением услышанного, пришли к общему мнению, что лично им не под силу изменить отношение к этому вопросу высших эшелонов власти, к тому же, вменяемость, все таки ставят эксперты психиатры, они же только основываются на их выводы. Если и пытаться, что-то менять то только совместно. И, конечно, открытым остался вопрос — а куда же, девать прошедших лечение, «стрелков», в случае вынесение не уголовных приговоров, а направления на лечение.

В конце лекции, София и Марина остались наедине, именно здесь судья решила уместным высказать свои соображение в отношении происходящего в ее собственной семье.

На счастье, у Шерстобитовой приятелем был прекрасный сексопотолог, к которому она и направила пару, при этом посоветовав попробовать для начала поговорить с Лагидзе Захаром Ильичом, как с выдающимся психотерапевтом, поскольку было очевидно, насколько сложно Софии справляться с нагрузкой, а между тем, стрессы и некоторые моменты в психике уже давно необходимо было корректировать и затем компенсировать.

Марина же поняла настоящую причину необходимости лекции и самого разговора, потому решила, позвонив Игнатьеву, подбодрить известием о проявленном интересе, а значит, желании судьи подойти именно к этому процессу не обыденно, а изучив вопрос скрупулезно.

Другими словами, перечисленные нами люди появились на следующем заседании с совершенно другим настроем, хотя, что касается судьи, то она честно выполняя свои обязанности, решила собирать все наблюдения, не мешать защите, придерживая ожидаемый беспредел обвинения, а заодно накопить материал для служебного доклада, который хорошо бы совместить с докладами психиатров и силовиков, с чем и выступить на очередной сессии законодателей…

Второе заседание началось с зачитывания подробностей трагедии, где были обвинителем перечислены все подробности личности обвиняемого, где он сделал упор на деятельность депутата, особенно его личное мнение о подобных несчастьях и их виновниках. Надо отдать ему должное — ничего отрицательного в характеристиках отмечено не было, как и в личных отношения между мужем и покойной женой. Даже адвокат про себя отметил, что если бы он сам писал речь, то она не многим бы отличалась.

На самом деле обвинитель решил прибегнуть к небольшой хитрости, оставив весь негатив на выступление свидетелей, с которыми «поработал» следователь — все тот же незабвенный Сущев. Таким образом появилось несколько человек, по всей видимости, когда то обиженных Буслаевым, с самого начала своих выступлений отозвавшихся о нем, как, чуть ли не о домашнем деспоте, тиранившим супругу, детей и остальных домашних. Допросы свидетелей были поставлены таким образом, что ответы не могли быть иными, кроме, как с нужным для прокурора знаком.

Опрос же адвокатом тех же лиц, уже не мог принести оправдательных речей, поскольку люди понимали, что двух мнений по одному вопросу у них быть не может. Игнатьев, поднаторев в подобных процессах, заранее знал, что капать нужно в другом месте, не задавая конкретных вопросов, ответы на которые могли бы вызвать опровержение только сказанного. Обращаясь к другим, близким к обсуждаемым, темам, он умудрялся вытягивать некоторые слова одобрения, основанные на констатации проявлявшейся заботе о семье, нуждах домочадцев, особенно жены, положительных моментах в работе — ведь не мог чиновник говорить о чиновнике, участвующем в одном с ним проекте плохо, когда, раньше, еще в бытность Буслаева на свободе, уже отозвался хорошо! Эти показания были необходимы для озвучивания не только нужных подробностей, но и новых фамилий людей, способных, в случае обращения к ним, дать более выгодную характеристику подсудимого.

Однако никто из выступавших не был в состоянии даже предположить такой трагедии, высказывались даже сомнения в истинности обвинения, самооговоре Буслаева на фоне постоянного нахождения в стрессовой ситуации, благодаря повышенной нагрузке на службе, прочим причинам, которым подвержены политики и люди такого высокого полета, благодаря чему судья сделала безошибочный вывод — эти выступавшие не верят, что подсудимого могут «засудить», и надеются, что его не только оправдают, но и восстановят на своем месте.

Она прекрасно понимала, что самое сложное еще впереди.

Когда ее утверждали на этот процесс председатель суда сказал ей однозначно о необходимости вынесения обвинительного приговора, однако, не указав конечным он должен быть или пожизненным. В любом случае до это еще было далеко и многое зависело от вердикта коллегии присяжных заседателей.

Присяжные же заседатели, сами по себе еще плохо понимали, как свои права, так и свои обязанности. Конечно, не зная законов, не очень хорошо зная регламент, хитросплетения юриспруденции, да пожалуй, и некоторых слов, звучащих из уст обвинителя и адвоката, то и дело оперирующих ссылками на статьи и законы, которые им не о чем не говорили, эти люди ориентировались на простое и понятное каждому: слова, эмоции, мимику, поведение, часто даже не пытаясь следовать сложным логическим цепочкам рассуждений, следить за чередой проводимых анализов ситуаций, проверять точность и верность выводов, прислушиваться к сложной витиеватости экспертов.

Именно поэтому информация, предназначенная для ушей этих двенадцати представителей народа, произносимая Игнатьевым была краткой, точной, резко утверждающей, в отличии от звучащей многословности и сложности речей обвинителя, изо всех сил старавшегося выглядеть ритором и интеллектуалом, стараясь произвести впечатление заумности, помноженной на ученость, что в результате давало выигрыш позиции защиты, и впечатление неадекватности стороны обвинения.

Молодость и максимализм молодого человека в синей форме, заметно подпортили его усилия, на что судья совершенно не обращала внимания, решив обеспечить действительное равенство сторон на самом деле, что стало некоторым предательством с ее стороны, рассчитывающим на нее господином обвинителем. А ведь так и должно быть, между нами говоря!..

К пятому заседанию, означавшему, как потом оказалось, ровно середину процесса, молодой человек осознал ошибочность выбранной им тактики. Более всего его обидело, кажущееся равнодушие судьи, позволяющей адвокату гораздо больше, по его мнению, но более всего злость разъедала от понимания того, каким глупым он выглядел. Тщеславие, неуемная гордыня требовали сатисфакции, будучи человеком не совестливым, не испытавшим в своей жизни ни одного крупного разочарования, не разу не задумавшись о своей, в общем-то, посредственности, но имея большое самомнение, привыкший добиваться цели не своими усилиями, а чужими возможностями, он не нашел лучшего выхода, как вместо того, что бы принять меры к изменению своей позиции, начал везде, где мог, нехорошо отзываться о судье, ведущей процесс, нападать на адвоката, не адекватно отзываться и оскорблять подсудимого.

Сначала, молодой человек просто высказывал свое мнение, к которому прислушивались, но вскоре поняв, что парень пытается таким образом прикрыть свое бессилие, предупредили о возможном снятии с процесса, в случае, если он не перестает интриговать, вместо того, что бы выполнять свои обязанности. Не в пример поведению нормального человека, обвинитель решил пойти другим путем, написав донос об имевшем месте подкупе Ее Чести, разумеется, без подписи.

Надо сказать о полярности нашего мира, именно поэтому и черные злые планы, и добрые могут найти поддержку и оплот в других людях, ибо и одно, и второе всегда рядом с нами, мало того, внутри нас — что выберет человек, что призовет своими намерениями, мыслями, или даже шутками, то и придет к нему!

Только начнет навязываться у человека мысль о мщении или намерении воздать должное, безо всякого желания воплощать, так обязательно появится такая возможность, притом, что и делать то ничего не нужно будет, а вот справится человек с таким искушением или нет — вопрос! Не думайте, что любое ваше действие останется без последствий. Скажем, пойдете вы на языческий праздник хэллоуин, что уже не шаг в сторону, малое падение к пропасти, о которой мало, кто задумывается, отмахиваясь рукой, мол, это же просто карнавал, выберет себе костюм беса, и прощеголяет в нем целый день. Проходит время, и почему-то, начинает рушиться благополучие, все чаще становится в виде выбора необходимость принимать трудные решения, все чаще вынужден человек предпочитать более простую и неверную дорогу, даже не задумываясь почему так, а костюм все висит в шкафу, не как тряпка, а как вполне материализующееся зло. Все, всегда имеет свои последствия, редко имеющие в наших глазах прямую связи с нашими поступками или еще хуже — видимую, но не в верном свете.

Так и господин обвинитель, не желая напрягаться, веря в «свою звезду», свой гений, свое везение, направил свои силы на подлость, уверенный, что поступает совершенно правильно.

Как я сказал, всегда найдется попутчик! Жалоба попала на вид нашему старому знакомому Сергею Петровичу, не то чтобы он занимал ответственных пост, при котором рассмотрение таких бумаг было обязательством, ему донесли всего лишь слух о ней. Тут же он не преминул без проверки (да и кому она нужна) разжечь скандал, по мере его разрастания, в деле находилось все больше «попутчиков», причем с каждой стороны «за» и «против». Честь суда была затронута, включились силы разных уровней и ступеней. Конечно, от Буслаева отреклись, так сказать выбросили из корабля благополучия, но никто не стал его добивать, отдав его на съедение обстоятельствам, но кто же может предречь их плоды воздействия из ныне живущих?!

Завертевшаяся карусель, заставила сделать небольшой промежуток в заседаниях, судья взяла краткий отпуск, надзорные же органы приняли решение о продолжении процесса в том же составе, ибо нет ничего надежнее для поиска истины, чем состязание двух соперников, жестко противостоящих друг другу при одной цели, к которой они обязаны идти совместно.

София Валерьяновна, была женщина гордая, теряя это качество только со своим супругом, а потому не пожелала уступить ни на йоту, обвинитель же Григорий Романович Лейба (героев нужно знать в лицо, хотя больших подробностей эта книга читателю не даст, пока во всяком случае), растерявшись от такого решения, начал придираться больше к ведению процесса, чем пытаться усилить позицию обвинения. Разумеется, на это обратили внимание и приставили к нему «второго номера», поскольку положение его высокопоставленных родственников, конечно же, служащих на том же поприще, не позволяло в самом начале карьеры получить пинка под зад.

«Семейный» подряд сыграл злую шутку, поскольку вторым оказался человек в профессиональном плане весьма подготовленный, но как обладатель характера слабого, не смог настойчиво требовать необходимого от Лейбы, а потому «паровоз» обвинения тащил свое тягло на том же жидком пару и в прежнем направлении.

Сергей Петрович, отследив этот момент, неожиданно понял, что приговор может быть не пожизненным, а конечным, перепугался, ведь по его мнению, носитель такой информации обязан был сгинуть в небытии.

Конечно, бывший советник переживал больше о себе, чем о ком бы то ни было, но чтобы повлиять на ход процесса, необходимо было подключать определенные силы, что не было сложно, если делать напрямую, но когда он так поступал? А потому, этот человек, считающийся «серым кардиналом» решил готовить каверзы не на этом поле, а на следующем, в конце концов, война всегда проходит через множество битв, и выигрывает ни тот, кто побеждает чаще, а тот, кто выигрывает решающее сражение! Запиши это, дорогой читатель, а лучше запомни!

Игнатьев, неожиданно для себя сделал вывод, что не видит противников, опыт не только адвоката, но предыдущих многих специальностей, подсказывал ему, что хотя так не бывает, но сейчас происходит нечто невероятное, во главе чего будет стоять именно он! Кого угодно такое мнение подстегнуло бы к решительным действием, но только не его. Алексей не любил спешки, хотя, как любой человек получал удовольствие от быстрых побед, ведь быстро не значит легко!..

Мы позабыли в описании происходящей брани и смены направлений векторов, упомянуть о бывшем депутате, ставшим, почему-то в глазах многих совершенно другим человеком, и именно сейчас, когда, казалось бы, перевес сил стал очевидным, и будь он обычным преступником, мог бы успокоиться, Кирилл Самуилович, вошел в череду новых духовных испытаний, где с одной стороны его мучили угрызения собственной совести, а с другой напирали попытки собственного оправдания и потуги осуждения тех, кто определил его вменяемость во время убийства, что приносило ему страдания от опасения потери обретенного пути к Богу.

Буслаев, атакуемый подобными переживаниями, увлекаясь одним из них, шарахался от священного храма, охватившей его, веры, спохватываясь всегда, где-то вдалеке, приходил в ужас от ощущения почти богоосталенности с понимание того, что не Господь его оставил, а он сам от Него отвернулся.

Что тут только не приходило на помощь врагу рода человеческого, что только не отвлекало от Истины «Гомера», но опыт, как и любое накопление, не дается легко, не собирается быстро, не ценится по достоинству, не хранится и не оберегается, как должно, пока не становится оплотом и руководящей мерой самой жизни.

«Почему я не могу справиться с собой?! Было сложно противостоять искушениям извне, но Господь упростил мне задачу, направив мое зрение внутрь меня, благодаря чему, прозревая свое сознание насквозь, я обрел возможность видеть глубже него в бесконечности подсознания и дальше скрытых источников мыслей… я, я, я — все „Я“ — вот то, что мне мешает! За собой я не вижу Его! Даже внутри себя, я умудрился пойти не тем путем, забыв, что мир во зле лежит, а потому и мой внутренний мир не может существовать в отрыве от земного, где властвует князь мира сего дьявол!!!» — он поражался, как просто увлекался осуждением своей, убитой им же, жены, обвинения сыпались одно за другим, на деле не имея под собой и малого основания. Уже позже, он видел, что обвинял ее в том, чем в большей степени надо было винить самого себя.

С каждым днем, Буслаев все больше прикладывал сил к борьбе со своими прежними анти духовными навыками, привитыми ему с подачи зла, он уже не допускал появляющимся помыслам, возрастать в мысли, оживая в реальные эмоции и переживания. Звучащий голос совести, усиленный голосом Ангела и той ипостасью его души, что прошла мытарства и была «крещена» в огне страданий бесконечных, гремели теперь набатом, что заставляло сразу прорывающиеся обвинения и осуждения направлять против себя, неожиданно для своей гордыни, точно уверенной всегда в своей идеальности.

Вот тут Кирилл Самуилович снова и снова обнаруживал в себе все больше пороков большее, которые и подвергал законной каре.

Не чудо ли, что присутствуя на своем суде, он устроил судилище над собой?! А осудив себя и делая это постоянно, более гневно и верно, чем, кто бы то ни было, мог ли он думать о чужих обвинениях, бесспорно им заслуженных, по его теперешнему мнению?! Мог ли суд человеческий интересовать его больше, чем свой собственный под страхом предстоящего после смерти, о чем он знал не понаслышке, но по личным страстям?

Лишь представляя себя стоящим на коленях на Страшном суде пред Ликом Господом вооружившимся помимо милосердия, в первую очередь справедливостью, он начинал трепетать очевидности своей полностью понимаемой участи, и теперь уже зная, что не Господь судить будет, а собственное состояние его души! Молитва начиналась сама по себе, суетный мир скрадывал сам себя в его сознании, оставляя молящегося наедине со своими обвинениями в сторону себя, раскаянием, молитвами о даровании возможности искупить хоть что-то.

«Гомер» часто чувствовал не только, почти физически, присутствие душ убиенных им, но больше их молитвы, ощущая их усиление во время своих о жене и детях. Так, сначала, появилась эта странная связь, в последствии укрепившаяся, не имеющая ни ненависти, ни обиды, ни страха, только любовь, которая смогла воплотиться в своей полноте, только через потерю, страдания, осознание нищеты своего духа, своих бессилия и грядущей ответственности перед Вечностью!

Наверное, читателю сложно представить, каким образом происходит перестроение отношения несчастного к самой трагедии, подобной вселенской, только в таком случае в объеме разума человека. Убеждать или сподвигать к чужому мнению, вряд ли будет разумно, но если исходить из необходимости самого человеческого индивида существовать далее с тем, что уже невозможно исправить, и понимания наличия в нашем мозге практически любого алгоритма примирения с почти любой проблемой, даже противоречащей естественному ходу вещей, то можно согласиться с тем, что рано или поздно такое перестроение произойдет.

Заметим здесь, что многое зависит от характеристик самого человека, его внутренних моральных устоев, уровня интеллекта, знаний, психической уравновешенности или наоборот, воли, сомобытности, процентной соответсвенности самой личности с картиной, которую сама личность о себе создала для других, многому другому, что и составляет описание индивидуальных особенностей. Иному и думать не нужно — ну случилось и случилось, забыл человек, ведь не он с жизнью распрощался, а вот жить дальше ему, причем не так как хочется, как решат в соотносясь с законом.

Другой места не находит, потеряв всё, и прежде всего, основу смысла жизни, вместе с волей и становым хребтом, иногда вылезая из своей омебности, молит только об одном — убейте меня. Третий, находя силы взять себя в руки, заставляет зачем-то себя жить дальше, даже не имея ни перспектив впереди, ни смысла своего рационального существования, крепится и каждодневно, доказывается сам себе, что каждый день такой жизни и есть искупление. Дальше этого дня смотреть или думать такой не станет, опасаясь потерять, хоть какое-то постоянство, постепенно обрубая свое сознание изнутри, оставляя нужное только для: поел, поспал, сходил в туалет, сдержался и заново все тоже самое. Жизнь его проистекает «на нерве», а весь мир постепенно станет вражеской средой, не желающей его понимать, хотя он и сам себя понять никогда и не пытался.

Иной, отпуская коней отчаяния, печали, обиды на всю нынешнюю Ойкумену * (Обитаемый мир для греков), забывает отстегнуть повозку, а потому не готов к бешенному скачкам, и с каждым прыжков безумства убивается перспективой того, что никогда не сможет остановить сам, а прочих это не беспокоит.

Пожирая самих себя из нутрии, в отчаянии возненавидя свою жизнь и все, что становится ее атрибутами, существуют эти живые мертвецы взаймы, желая только об окончании этого существования, не в силах прекратить его собственноручно или, хотя бы попытаться отвлечься.

Еще многие существуют варианты, от фанатического увлечения религиозностью, навязчивой, агрессивной, болезненной, до кажущихся вполне разумными увлечениями души или разума, много читающими, складно и умно размышляющими, видимыми другими сконцентрированными до болезненности, с выпуклыми, стремящимися больше них самих мыслями, на свободу, в основном набитые теориями об утопии, знающие, как поменять мир, да пожалуй, все и вся. Спроси их о любом запутанном, затруднительном положении, и увидишь, что лучшего стратега, тактика, политика, руководителя, причем в одном лице, не найти, но стоит прожить с ним день другой в одном помещении, понимаешь, что единственное место такому в сумасшедшем доме…

Тяжелейшие испытания, от одной мысли о которых, подавляющая часть человечества, приходит в трепет, неожиданно обрушаясь, меняет человека или, если быть честнее, приводит его в соответствие с его же настоящей сутью, будто срывает всю шелуху, упаковочный фантик, кожуру и наслоения, не имеющие к нему, на самом деле, никакого отношения.

Возможно, раз от раза любого и каждого необходимо проводить, сквозь такие «игольные уши» * (Лазы очень маленького размера в крепостных стенах, для прохода мелкого скота: баранов, коз, свиней, через который и человеку пройти было сложно), чтобы мир преобразился, трансформировавшись в тот, что был сотворен Богом изначально. Куда вот только девать тех, кто окажется, после такого испытания непригодным?! Кстати, именно они всегда становятся во главе тех, кто обливает и так не чистых несчастных, грязью, осуждая, обвиняя в гораздо большем, низменном, в чем угодно, лишь бы сами выглядеть лучше, пытаясь самоутвердиться, придать значимости себе в чужих и своих глазах, на деле пугаясь только одной мысли, обязательно посещающей их сознание раз от раза, что сами они много хуже, гораздо слабее, более ничтожнее, от того и выглядят чертями, в случае попадания в тюрьму, принимая свой настоящий облик…

Что касается Буслаева, то он был занят описанным мной настолько настойчиво, что не отдавал себе отчета о сейчас и здесь решающейся его судьбе, ибо и в судьбу то уже не верил, поскольку знал — все предрешено, еще до начала, а значит, никто не гадает, не меняет, и ни от кого не зависит его будущее, как только от его решений, которые всегда были известны Проведению Божиему, сжимающему все, до единой нити, грядущего в любой из жизней.

Теперь он доподлинно знал, что нужно делать, что бы выбранное им направление движения соответствовало предназначенной ему стезе, необходимо ориентироваться только на то, что угодно Богу. Казалось это не сложно, но на деле бесконечно трудно, поскольку старательно сам человек стирает желаниями своей плоти, страстностью гордыни и тщеславия, четкую грань между добром и злом, делая ее невидимой.

Взамен появляются многие другие, четкие и не очень, сопровождаемые, как скажет современный человек рекламой, симуляциями, заманчивыми и выгодными предложениями, выглядящими совершенно белыми и чистыми, будто только выстиранными и прополосканными в раю и по невероятному везению доставшимися именно ему, на счастье…

В такой внутренней борьбе, скрытом, часто отвлекающем от главного, противостоянии, подходил Буслаев к главному моменту процесса. Игнатьев уже понял, что не может отвлечь от самого себя своего подопечного, видя в постоянной толи молитве, толи задумчивости, решил не мешать, призывая лишь изредка для помощи, в основном ради пояснения каких-то моментов семейной жизни, чувств, отношений, планов, которые строили супруги, на что Кирилл Самуилович отзывался тепло, светясь неожиданным счастьем, когда-то бывшим в семье Буслаевых, постепенно угасая к концу повествования, затухая и уничтожаясь к финишу рассказа, кончая обыкновенно слезами раскаяния и постигаемого теперь умиротворения.

Присяжные заседатели непременно приходили сами в состояние отчаянного сопереживания, опровергнуть или перенаправить его обвинителю не удавалось, остальные же участники, теперь, даже уже выступившие свидетели обвинения, сегодня из простого любопытства посещающие заседания, вперемешку с журналистами, начиная вспоминать хорошие моменты из совместных кусочков жизни, кивали головами, имея вид печальный и сострадательный.

Кто бы мог, взирая со стороны подобное, оставаться безучастным этому горю, ведь сыграть так не возможно, а рассказывать, будучи от одного воспоминания, счастливым, не бывшим таким никогда, вовсе не возможно!..

Наступил день прений, ничем не отличавшийся от прежних заседаний, затем еще ступень и, наконец, последнее слово подсудимого, не оставившее ни сомнений, ни единого шанса обвинению, настоять на своей уверенности в необходимости заточить этого человека навсегда.

Я не могу привести этот текст здесь, поскольку слышавшие его, не запомнили ни слова, а секретарь суда, впервые рыдавшая от умиления, не смогла и буквы напечатать, поэтому слова эти, не оставшись в памяти людской, не отпечатались и на бумаге.

«Когда он говорил, Царствие Небесное на землю снизошло» — все, что смог сказать Игнатьев журналистам в интервью после произошедшего, сам не поняв, как именно не запомнил, при своей почти идеальной памяти, ни единого слова из речи, произнесенную «Гомером» безо всякой подготовки. Одно ощущение не покидало ни во время выступления, ни покинувшее и после, всех до одного, присутствовавших — говорившему было совершенно не важно, что с ним будет дальше!..

Следом говорил обвинитель, но все произнесенное им потонуло в пролитых «Гомером» слезах, со всей соответствующей злобой, сопровождавшей его речь почти полчаса, что должно было подтолкнуть слушателей к осуждению преступления Буслаева, ибо содержала страшные подробности трагедии, нелесные отзывы свидетелей, что обычно производит тяжкое впечатление, но почему-то усвоенной ушами присутствующих, через призму «последнего слова» подсудимого, а потому не имело и толики влияния на принятие решений каждым из присяжных заседателей.

Судья, взяв небольшой перерыв, искушаемая, неизвестно от куда взявшейся боязнью, нависшего оправдательного вердикта, боролась со своими страхами, но предчувствуя, что именно ее поведение станет не столько направляющим вектором для присяжных в принятии ими решении, сколько возымеет сторичные последствия, для каких-то изменений в ее отношениях с мужем, успокоилась, отдав все на волю Божию. Наверное, вряд ли кто-то из судей, имел подобное в своей внутренней убежденности, прописанной в законе, как одной из основ принятия решения в вынесении приговора, но именно сегодня, этому судье показалось такое предчувствие единственно определяющим и верным.

В напутственном слове Ее Чести прозвучал призыв быть не столько справедливым, сколько милосердным, (что само по себе нонсенс в судебной практике) помнящим, что именно решение каждого из присяжных заседателей будет теми рамками, в которых она, федеральный судья, примет свое решение, вынося приговор.

Она не стала напоминать, что преступления совершенные Буслаевым, особо тяжкие, бесчеловечные, не имеющие ни одного обоснования для смягчения приговора, не упомянула экспертизу психиатра, заявившего с трясущимися губами о вменяемости по имеющемуся законодательству, как сделала бы раньше, но акцентировала все внимание на сделанную экспертом, все же, оговорку о имеющейся международной классификации, определяющей невозможность в такой ситуации вменяемости, во время приступа «реактивного психоза».

Обвинитель резко протестовал, благодаря чему нарушил регламент и был так же резко остановлен. Присяжные же заседатели отправились же в специально отведенную комнату, совершенно автономную, где и пропали на несколько часов, обнаружив свою жизнеспособность только в полночь…

Эти шесть часов каждый из, знакомых нам участников, был отдан на откуп своим слабостям, мыслям, опасениям, нетерпению, одно точно можно сказать — равнодушных не оказалось!

СПАСАЙСЯ

«Эта милость — воскресить нас после того, как

мы согрешили, — выше милости привести нас

в бытие, когда мы не существовали»

(Св. преп. Исаак Сирин)

Сторонний наблюдатель, не слышавший выступления Буслаева, но бывший очевидцем всего остального процесса, несмотря на все старания адвоката, дружественный нейтралитет по отношению к подсудимому судьи, очень впечатляющий вид самого Кирилла Самуиловича, вызывающий ни жалость, но желание последовать примеру отрешенной молитвенной раскаянности, не такой, какая бывает у пытающихся произвести впечатление, а горящей этим внутри, имеющий лишь легкий внешний оттенок, происходящей в душе бури, наверняка, сделал бы вывод, что участь его решена однозначно, причем самым печальным образом.

Освещающие этот суд журналисты, создали очень скверный образ, соответствующий Буслаевскому, между прочем, до трагедии вне дома. Рыцари пера, набросившись скопом, перенесли все нелицеприятное и на жизнь в семье, подталкивая всех и каждого прочитавших, к отвращению по отношению к бывшему депутату, быстро овладевающему большей частью граждан, хотя бы слышащих о нем.

Процесс и, конечно, участники его, не в банке закупоренной существуют, слышат дома, от знакомых, по телевидению, постоянно убеждающие их слова, коварные отрицательные мнения, не могущие не повлиять на их собственное. Таким образом устроено нечаянно обрабатывание присяжных заседателей, не имеющих право по закону ни читать, ни смотреть, ни слушать ничего, касающегося личностей участников процесса, но если они не стремятся навстречу, то сама информация приходит к ним в самом каверзном и извращенном образе.

Представьте, какой сумасшедший накал страстей преследует этих людей на протяжении всего процесса, какое давление испытывают они со всех сторон, ведь ни один обвинитель не станет просто зачитывать кусочками выдержки из материалов дела, но сделает это таким образом, что бы личность, пока еще не преступника * (Наверняка можно констатировать этот факт только после приговора суда, даже в случае чистосердечного признания, человека противозаконно называть преступником, то есть субъектом совершившим преступление в котором его обвиняют), но подсудимого, выглядела наиболее соответствующей преступлению, часто извращая при этом саму индивидуальность, историю жизни, намерения, даже в случае, когда обвиняемый признает свою вину.

Намеренно промолчим об адвокатах, ибо им ни так много остается места в сегодняшней судебной системе, имеющей довольно отчетливый оттенок карательной, о чем говорит статистика, практически отсутствующих оправдательных приговоров.

Именно последнее слово в предыдущем предложении и не оставляет сомнений в подобных процессах, понимая это, все ожидающие вердикта коллегии присяжных заседателей, осознав трагедию и повлекшую за ней, удивительную перемену человека, сыгравшего основную в ней роль, не питали надежд ни на какой другой исход, кроме, как «ВИНОВЕН, не достоин снисхождения», а затем приговор «ПОЖИЗНЕННОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ», ибо иных прецедентов еще ни разу не было.

Представьте себе сидящего в маленьком каменном мешке, с грязными, исписанными стенами, как бы прототипе ожидающего несчастного будущего на всю жизнь, понимающего при этом, что именно сейчас решается его судьба. Он согласен на любой срок, пусть даже пятьдесят лет, против максимального двадцати пяти, но только не пожизненный. Не важно для него сейчас, что эти пятьдесят ужасных циклов вряд ли возможно отбыть на строгом режиме, что это тоже страшно и трудно выносимо, ведь на четверть века быть лишенным всего, загнанным в рамки, определяемые не столько законом, сколько волей людей, служащих в системе ФСИН, далеко не всегда придерживающихся пунктам уголовно-исполнительного кодекса! Выпавшим из течения времени прежней своей жизни, семейного круга, нормального существования, а на фоне сиюминутного предприговорного испытания весь срок и выглядит, как нахождение вот в таком вот каменном мешке, типа «зиндан».

Раскаяние, безусловно, облегчает эти мысли, человек чувствует себя виновным и согласен на любое наказание. Истязая себя, даже мыслями на самое худшее, как большей полезностью для искупления, человек лечит свое сердце, но его разум старательно остужает этот пыл, приземляя человеческое существо, раз от раза, пугая реальностью, которая, вот-вот предстанет. Так бьют по его психике эти накатывающиеся, непрестанно чередующиеся волны в сменяющихся же постоянно обстоятельствах заключения.

Не просто раскаивающийся, но уже пришедший к покаянию, требующий возможности искупления, всем своим существом тянется к Богу, и что замечательно, как-то быстро научается уповать на Его волю, хотя со временем это прекрасное свойство, скорее всего, будет потеряно, если суета, эгоизм, гордыня и тщеславие не откусят по соответствующему кусочку веры, что случается, поскольку человек слаб и ничего без Бога не может.

Но это потом, а сегодня, сидя в этом бетонном колодце с отделкой стен под «шубу» * (Способ накидывания песко-цементной смеси на стены), несчастный, находящийся на такой именно границе конечного или пожизненного срока, ждет решения по поводу наличия или отсутствия в вердикте всего-навсего двух букв «НЕ». Если «Виновен, не достоин снисхождения», то быть «пожизненному», если «Виновен, достоин снисхождения», то судья имеет право приговорить его только к конечному сроку, не превышающему больше двух третей от максимального. «КОНЕЧНЫЙ» — значит НАДЕЖДА!..

София Валериевна, почувствовала недомогание, приехавший врач скорой помощи, ошалел от ее артериального давления, заявив, что неплохо было бы лечь на обследование, посоветовал взять отпуск, и уже хотел было поставить укол, в этом случае просто необходимый, как она отказалась, обосновывая тем, что ей необходимо довести заседание до конца, что после укола вряд ли будет невозможно.

Уговоры не подействовали, доктор пытался объяснить об очень опасном состоянии здоровья, которое может привести к инсульту, но его усилия оказались тщетными. Уезжая, он обещал навестить ее через пару часов, на том и договорились. Прощаясь с врачом, София позвонила мужу предупредить о своем позднем появлении и не важном состоянии здоровья, тот занервничал, отругал ее за такой риск, пообещав заехать за ней в любое время, пусть только за пол часа предупредит об окончании процесса.

После этого разговора, судья положила телефон на подоконник и, улыбаясь сама себе, вытирала слезы — ни разу не было проявления такой заботы с его стороны…, то есть было, конечно, но впервые это звучало так тепло, ощущалось настоящее переживание и забота. Именно сейчас она решила, какой приговор огласит по этому делу. От куда-то появилась уверенность в милосердном вердикте, и она поклялась, что поможет Буслаеву всеми возможными средствами, поскольку связывала напрямую произошедшее улучшение отношений с мужем с возможным участием в судьбе «Гомера».

Только подумав об этой связи, как прибежала ее секретарь, сообщив об окончании работы коллегии присяжных заседателей. Получив указание собирать участников и конвоировать подсудимого в зал суда, София Валериевна, отправилась в свой кабинет, приводить себя в порядок. Глядя в зеркальце, она заметила несколько незнакомых морщинок, вслед за тем, еще кое-какие изменения, не видимые раньше: «Господи, и такой он меня еще терпит! Совсем старуха! Нужно бы уже и „пластику сделать“ и вот тут подтяжечку, и вот здесь бы подколоть…» — затем встав и несколько отойдя, распахнула пиджачек, приподняла водолазку, потолкала грудь снизу вверх, и добавила: «Угу… и сиськи бы еще…».

«Совсем старухе», по ее личному убеждению, недавно исполнился 41 год, и она легко давала фору тридцатилетним, ведя здоровый образ жизни, следя за питанием и посещая четыре раза в неделю спортивный зал, благодаря чему более молодые мужчины обращали на нее внимание, а уж более возрастные и подавно…

Дверь в зал перед ней услужливо отворил Игнатьев, в ответ она слегка кивнула, ничего не ответив на его «Доброй ночи!», важно прошествовала в свою комнату переодеться, где, уже находясь в облачении, получив предупреждение о полной готовности, задумалась и видимо, не вспомнив, то что пыталась, полезла в сумочку, и найдя маленькую книжечку раскрыла.

Слегка прокашлявшись, и поправив прическу, вслух прочитала молитовку, наложила на себя крестное знамение, потом поклонилась и произнеся: «Ну вот теперь порядок!» — вышла «на люди».

Осмотрев зал и каждого присутствующего, заострила внимание на Буслаеве, тот стоял, подняв голову наверх, уперев свой белесый взор в пересечение потолка и стены, губы, перебирающие одна другую, что-то шептали, а рука бегала по раскрытой книжечке, уверенно ощупывая выпуклые точечки на страничке молитвослова.

Ей понравилось, что он обращается к Богу, ведь и она сама только что сделала тоже самое, а это значит, что Господь слышал их молитвы одновременно!

Попросив пригласить коллегию присяжных заседателей, она ровным голосом предложила присаживаться и огласила регламент дальнейших действий.

Через несколько минут Её Честь обсуждала некоторые неправильно отмеченные моменты со старшиной коллегии, поняв, что именно нужно исправить, он удалился вместе с полным составом, вернувшись буквально через десять минут. Все недочеты были устранены, теперь ничего не мешало оглашению вердикта.

Именно сейчас «Гомер» почувствовал невозможность ни читать, ни молиться, ни думать о чем-то, кроме важного момента, словно, Кто-то наставлял его: «Слушай и запоминай — милость Моя, есть ни поблажка и никакая ни льгота, но новое испытание, как начало твоего искупления. Ты получил свой дар в укрепление надежды, теперь твоя воля и твои усилия — все, что требуется для движения по этому пути. Спасайся!». С последним словом слепец повернулся в сторону судьи, «встретившись» с ней взглядом, и оба поняли, что слышали только что одно и тоже. Буслаев почувствовал на себе этот взгляд и уже не отворачивался от него, часто отрывавшегося на бумагу для прочтения написанного.

С каждой буквой восторгом наполнялось помещение, радость озаряла лица добрых людей, выражавших своими эмоциями поддержку милосердия. Неистовал только господин обвинитель, скрежеща зубами, играя желваками, метая взгляды проклятий на всех источающих улыбки.

Игнатьев, хоть и был третьим чувством уверен в возможности избегания пожизненного заключения, но привычка сомневаться, заставляла нервничать, он качал головой из стороны в сторону, будто до конца еще не поверил. Поворачиваясь в сторону Буслаева он непременно за все время прочтения замечал его «смотрящим» на судью с кажущимся выражением лица не зря доверившегося ребенка…

Прочитав до конца, и поздравив Кирилла Самуиловича с отсутствующей в вердикте частичкой «НЕ», то есть «достоин снисхождения», София Валериевна резко закрыла папочку и с силой опустила ее с громким шлепком на стол, сразу объявив число и время очередного заседания, через день, когда обвинитель сможет произнести свое видение приговора, адвокат свое, а после будет оглашен и сам приговор…

СТОРИЦА

«Бог не попускает испытания, если из него не

выйдет чего-то хорошего. Видя, что добро,

которое произойдет, будет больше, чем зло,

Бог оставляет диавола делать свое дело»

(Старец Паисий Святогорец)

Наверное, впервые София Валерьевна получила такое удовлетворения от участия, причем, достаточно деятельного, в каком-то большом и очень важном для многих людей деле. На весах правосудия возлежала не судьба одного человека, но гораздо большее — понимать это, значило для нее и для каждого решившего подойти к этому вопросу не с испуганным разумом, но сопереживающей навстречу, сокрушенному раскаянием сердцу, душой.

Как ты думаешь, премудрый мой читатель, что может быть замечательного и чудесного в таком отношении одного человека к другому? Наверняка ответ на это вопрос готов, но хранится гораздо глубже в твоем сознании, чем поверхностное разумение, а значит, достать его от туда можно, лишь тогда, когда дело касается лично тебя.

Тайна, которую мы все знаем, но быстро забываем, относится к разряду вечных перемен. Никто и ничто, кроме Бога не может быть постоянным, неизменным, все тем же. Так и каждый из нас! Интересно, что как ты, так и я, да, а впрочем, и любой другой, не очень обращаем внимание на происходящее с нами на самом деле. Действительно, разве могут происходящие с нашей личностью перемены быть важнее, к примеру, заботящих нас сегодня вопросов? Суета нашего бытия, гутаперчивость и дерзость, смеющего дразнить нас мира, постоянно трансформирующиеся обстоятельства, далеко не в самой лучшую и выгодную для нас форму, болезни, не умение придерживаться меры, способность подходить целесообразно к своему и чужому сосуществованию, относиться к подобным себе, так же, как бы мы хотели, что бы и они относились к нам самим, наше отношение к потустороннему миру, обеспечение своего быта, мира или какого-то климата в семье, полное отсутствие спокойствия в душе, редкое желанное взаимопонимание, да никогда этот список того, о чем мы должны думать и соблюдать, не кончится. Если ты самостоятельный, умеющий уважать себя, человек, а не маменькин сынок или дочка, паразит, живущий за счет другого или других, то есть, всего лишь копия человека, бездуховного, равнодушного, циничного, то и не заметишь всего перечисленного, поскольку круг интересующего тебя узок и до безобразия примитивен, поскольку диктуется самыми низменными потребностями.

Если же ты полная этому ничтожеству противоположность, то рано или поздно заметишь за всем затмевающим наше внимание и затуманивающим наши взгляды на себя, не некое несоответствие себя внешнего себе же внутреннему, и конечно, себя сегодняшнего себе же вчерашнему…

Так ли это важно, если подавляющее большинство живущих на земле, не обращает своего внимания на эти подробности? Думаю да, хотя бы по причине, которую мы можем наблюдать на любом механизме, который портится, приходит в негодность, требует починке, элементарного технического обслуживания, замене расходников, не прибегая к чему, мы, обрекая его к быстрой и более серьезной поломке, которую вполне могли бы избежать. Но если в этом примере механизма, мы при наличии средств, можем купить новый, то при подобном же отношению к себе, нас ждет неминуемая катастрофа, что каждый понимает все лучше и лучше с каждым шагом, приближающим нас к кончине.

И это не удивительно, ведь каждый из нас тоже механизм, правда, более совершенный, нежели любое сотворенное нашими руками, но если вспомнить, каким непотребным образом мы используем сами себя, свою плоть, свой разум, если вообще используем последнее, а не успешно обкладываем его жиром лени и бесполезности своего существования.

Даже к машине, которая нас возит, мы относимся более заботливо и аккуратно, чем к себе, часто ставя ее техническое состояние выше своего здоровья, а уж про душу я вообще молчу. Она не механизм, о ней почти ничего не известно, так же, как об уме, ибо они бесплотны, да и о телесном мозге не известно почти ничего, а наши знания, которыми гордится человечество — песчинка в бесконечности существующих!

Еще хуже мы относимся к другим людям, замечая в них в основном только то, за что можно их поосуждать и покритиковать, между прочем, часто имея и в себе то же самое, даже в большем количестве. Мы замечаем, как растут наши дети, но не видим, как они меняются внутренне, воспитывая их, мы прикладываем силы, таким образом, что бы нам было удобно их растить, в лучшем случае так, как нам кажется, и совсем редко действительно заботясь о верном направлении своих усилий…

Вернемся к Буслаеву и суду. Так что же замечательного было в отношении присяжных заседателей к нему? Эти люди смогли оторваться от своих нужд, проблем, печалей, болезней, еще много чего, и рассмотрели его с позиции дня сегодняшнего, а разделив его жизнь на отрезки, позволяющие увидеть этого человека, в разрезе времени всей его жизни.

Когда мы читаем книгу автора, старательно разъясняющего нам подобные моменты, они и то ни всегда заметны, а здесь с десяток заседаний дали этим людям полную картину перемен, и главную из них — раскаяние, не остановившееся, как у Иуды Искариота, в отчаянии повесившегося на суку осины, а нашедшего в себе силы признать в себе эти изменения, принять их и делающего все, чтобы научиться быть им преданным. Именно такой взгляд человека на другого и ставит перед ним вопрос: «А какого же мне судить — вчерашнего или сегодняшнего?!». Конечно, скажет читатель, поднимая вопрос о доверии: «Но как поверить, действительно ли он такой сейчас? Как этому поверить, если я его не знал прежним, а ведь он хотел казаться лучше себя, обманывая и себя и окружающих, не хочет ли казаться другим и теперь?».

Милосердие — это не рассуждение о том, как его примут или какое она окажет действие на человека в отношении которого оно проявлено — это акт милосердного к тому, кто в этом нуждается ради Бога, которое сразу должно забываться, ибо соделано не ради земного, но ради Вечного…

Таким же, каким восприняли его большинство присяжных заседателей воспринимал себя и Буслаев, конечно, сейчас мы говорим лишь о верхушке «айсберга» личности. При этом «Гомер» прекрасно помня, кто он, что он был до этого, даже каким образом стал мерзостью в глазах Божии, до чего это довело, зная, что именно его изменило, и куда теперь он обязан идти.

Когда человек, окутанный чужими милостями и добродетелью, не в состоянии ни оценить, ни сберечь, ни рассмотреть этого, то все дары благие теряются с соответствующим последствиями вины за их потерю. Меняется многое только для неблагодарного и злого, а не для того, кто выступил для него благодетелем, хотя и случается, что облагодетельствованный отвечает злом на доброе дело, что нужно принимать никак отношение к произошедшему Создателя, а реакцию на ваше добро врага рода человеческого, просто впадшего в лютую ненависть к вам за богоугодное дело. Не пугайтесь этого, ибо воздастся и вам, и потомству до тысячного колена!.. А зло страшно, лишь принимающим его, ибо оно само по себе не может войти в человека, но только по его согласию.

В нетерпении ждет, мой дорогой читатель подробностей о вердикте: «Виновен, достоин снисхождения!» — из двенадцати против были только двое, один воздержался. Что значило конечный срок.

Теперь дело оставалось за конкретизацией лет, которые придется провести слепцу в неволе, при том, что в этом случае появился еще один шанс, и Игнатьев, празднуя победу, готовился к нему — попытке замены реального срока на лечение в психиатрической клинике, в чем был совершенно уверен, чего нельзя сказать о его подопечном и вот почему.

Кирилл Самуилович, услышав вердикт, по началу возрадовался, но уже оказавшись внизу в подвале, в отведенной ему, маленькой камере ожидания, испытал настоящий шок, поняв, что все время нахождения в лагере строгого режима он не сможет находиться один!

Случилось так, что в его мозгу произошло не только осознание, но и смирение с таким отшельническим пребыванием всю оставшуюся жизнь, что преобразовалось в действительные и действенные мысли его нахождения, будто в монастыре в затворе, что позволит вести вполне монашескую жизнь, более для себя желанного он и не мог представить, ведь не зная точно планы Проведения Господнего, мы привыкли думать о долгих годах, ожидаемых нами впереди, даже в том случае, если понимаем о небольшом оставшемся сроке жизни.

Конечно, подобное мнение было больше надуманным, поскольку существование арестанта при пожизненном сроке, многим отличается от монашеского затвора, но все же, человек пожелавший уйти из мира, мог довольствоваться и этим. Здесь мы оставляем рассуждения и желания бывшего депутата на откуп сомнениям, просто описывая его состояние сразу после объявления вердикта. Скорее всего, здесь имело место быть и непонимание, каким образом он будет жить слепым, не в маленькой камере, куда все приносят, а в целом лагере, где необходимо не только ходить в столовую и санчасть, но и иметь сношения с другими заключенными, с сотрудниками администрации, и прочая, что всегда видится не знающим лагерей в гипертрофированном ужасе и страхе.

Переживания эти длились недолго, продолжаясь до первого разговора с сокамерниками по возвращении в тюрьму из здания суда. Парни, действительно обрадовавшиеся такому вердикту, успокоили, что с их связями и знакомствами смогут заступиться за него, а то и после окончания своего суда, вполне возможно, попадут в тот же лагерь и возьмут над ним «шефство», хотя бы на то время, пока сами будут находиться там.

Несчастный попробовал объяснить, что для него ни это главное. Вообще понять Бусдаева сейчас любому из нас будут сложно. Внимательный читатель уже разглядел некоторую внутреннюю противоречивость личности и двоякость осознания им своего микрокосмоса — с одной стороны раб Божий Кирилл понимал, что душа его будет спасена, за нее усердно молятся, он видел, то ли во сне, то ли вознесенный душою в будущее, предстоящее после его кончины и узрел ужасный путь своего крещения адским огнем, толи уже пройденный, что давало возможность осознать верный вектор движения и здесь и там.

При этом он ощущал в себе, какую-то часть той самой души, очищение которой происходило во сне за многие миллиарды лет «огненного крещения», так бесконечно долго и мучительно, тянувшиеся во «сне» — это была совершенно иная, хотя и точно его душа, знавшая и наставлявшая его сегодняшнюю вместе с личностью на подвиги, которые должно было совершить им в краткий промежуток времени, что было не опровержимо!

Но, как человек, еще не расставшийся со своим телом, как имеющий еще в себе человеческое триединство своей цельности: дух, душу и плоть, которые по факту сознания не отрывались от земного существования, он продолжал, мыслить вполне по земному, не всегда и во всем сливаясь со своей обновленной, в Вечности и милости Божией, духовностью. От сюда мы можем наблюдать мысли то о малом отрезке времени, оставшемся ему на земле, то о долгом сроке пребывания и переживании о возможной потере обретенного душевного спокойствия, то о терзающих часть души, еще не видевшую Небо, нападках дьявольских, в опасениях ужасающей возможной богооставленности. Еще было в нем «верю — не верю», даже при уверенности в грядущем для него лично спасении.

Именно поэтому, ему трудно было объяснить свои переживания и их причины, да он и не мог этого сделать, поскольку большая часть из произошедшего с ним, не могло быть объяснена ни на одном из существующих языков, поскольку не изъяснима тайна с одной стороны бесконечности адовых мучений, а с другой, все таки их конечность в невероятном безвременье для тех, о ком молятся. О как же важно, что о вас было кому молиться по вашей кончине и в земном мире и в Царствии Небесном!

Буслаев решил прибегнуть к весьма приземленным моментам, понятным для соседей, которым показалось, что он желает стать значимым лицом в храме колонии, на что ему объяснили подробно возможность и этого. Вообще инвалиды, калечные и пенсионеры обычно содержатся в «инвалидном» отряде, где существовать проще, конечно, если «козел» * (Старшина или завхоз — арестант, назначаемый администрацией колонии на административную должность, имеющий большие возможности, кА помочь существованию арестантов, так и ухудшить их. Часто эти люди, имея некоторый административный ресурс, занимаются поборами с осужденных, тем проще это с пенсионерами, хотя того же часто не чураются и представители «блатного мира») не гад конченый и не занимается поборами со стариков и их пенсий — такое объяснение облегчило немного настроение «Гомера», с чем он приступил к молитовке, чувствуя в ней огромную необходимость.

С каждым словом ее приходило к нему понимание тщетности его опасений, он чувствовал снова присутствие силы, поддерживающей его из какого-то другого мира, где нет ни зла ни страха, через что он осознавал заново спасительность всего происходящего с ним, уже винил себя в уступках отчаянию, при отсутствии совершенно, каких либо причин, поскольку лишь последующие события могут сказать человеку благо творится для него сейчас или гибельность, и, конечно, верующий в Бога, понимает, что ничего Господь не дарует и не попускает в его погибель, а значит, слава Богу за все!

Любой другой на его месте прыгал бы от счастья, крича «аллилуйя», или что угодно, не в силах сдержаться от радости от конечности срока, но по себе знаю, понимание присутствие Бога в твоей жизни, сильно меняет человека, хотя бы на время этого чувства. Это так же верно, как и то, что прошедший путь от раскаяния к покаянию и искуплению, исповедовавший свои грехи и прощенный Богом, почти перестает быть мучимым своей виной, хотя никогда о ней не забывает, ибо, когда и человек прощает вас за нанесенную вами обиду, это снимает груз ответственности с сердца и прекращает угрызение вашей совести…

По сравнению с днем вынесения вердикта, Буслаев прибыл более подкрепленным к конечному заседанию, на котором София Валериевна должна была зачитать приговор. Предыдущее же заседание, то есть промежуточное, бывшее следующим за оглашением вердикта, пролетело не заметным — мы его пропустили, занятые объяснениями и рассуждениями, но уверяю вас ничего, ровным счетом не потеряли.

Что бы быть в курсе, нужно рассказать пару подробностей, заключающихся в клокочущей злобе обвинителя, позволившего высказаться не очень лестно о присяжных заседателях, а так же пообещавшего написать протест с требованием рассмотреть возможность пересуда, на что никто внимание не обратил, но последующие требуемые Лейбой цифры срока, буквально выкрикнутые им в сторону стеклянной «клетки» с обвиняемым, привели присутствующих в шок. Потребовав двадцать пять лет, он выругался в голос и буквально упал в бессильной гневе на свое место.

Теперь дело оставалось только за судьей. Понимая это София Валерьевна нервозно ждала появления, какой либо часто возникающей препоны в таких громких процессах, в виде рамок или, уже кем-то определенного срока. Именно поэтому она не удивилась, когда буквально с утра, в день вынесения приговора, на утренней «пятиминутке», когда очередь дошла до нее, председатель суда осторожно, предупредил, в отношении ее процесса, сразу после того разговора, перед началом заседания, кое-кто хочет поговорить с ней…

Несложно догадаться, кто именно появился в кабинете Софии Валериевны с самого начала создавая картину своей неопровержимости и недосягаемости, хотя и с выражением уважения и заведомой благодарности за содействие и понимание.

Сергей Петрович не произвел неизгладимого впечатления, на которое надеялся ни на председателя суда, ни тем более, на Софию. Его постоянное акцентирование на «мы», лишило разговор кураторско-патронажного смысла, поскольку: «нам» полезно, «для нас» необходимо, «для нашей безопасности» важно, походило больше на боязнь признать свои личные заинтересованность, при личной же не состоятельности, а потому ясно показало Её Чести — слушать нужно свою внутреннюю убежденность, а не чье-то мнение, обобщенное до «нас».

Однозначно, будь такой визит месяц назад, до начала суда Буслаева, то он был бы принят с той важностью и серьезностью, на которые рассчитывал гость, хотя и сегодня было понятно, что для карьеры и личного спокойствия требованиям этим лучше уступить, тем более, что конец разговора имел интонации не терпящие отказа.

Итак, у нее был выбор между двадцатью пятью годами, востребованными обвинителем и на сто процентов обоснованное требование адвоката отправить его подзащитного на лечение в психиатрическую клинику. «Двадцать пять много, а для клиники, увы, психиатрическая экспертиза просто никуда не годна… Что же…, что же я могу?… „Дать“ по минимуму с оговоркой об имеющемся праве, в случае повторно назначенной экспертизы и признанием ею необходимости лечения, обращаться в высшую инстанцию, где наверняка учтут мнение нынешнего суда, пошедшего навстречу подсудимому, признавшему наличия смягчающих обстоятельств, а главное — не конкретность самой экспертизы. Это какой-никакой, но шанс — большего сделать я не могу. Была бы экспертиза однозначной!»…

Так и вышло. Из уст Её Чести прозвучало «шестнадцать лет и восемь месяцев», что было очень мало, особенно если учесть, запрашиваемое Лейбой, ссылкой на убийство одной женщины и троих детей, громкость процесса, витающий призрак общественного мнения, которое, впрочем, не учел вердикт присяжных заседателей, являющихся представителями этого самого общества.

Оставим переживания Игнатьева, в общем-то разбившего позиции обвинения в пух и прах, не побоявшись увещеваний бывшего советника своего подопечного, правда, пропавшего на время процесса, но обратим внимание на его дальнейшие действия. Алексей Михайлович еще пожнет последствия недоброй воли Сергея Петровича, а сегодня, по приезду в офис, он составит текст кассационной жалобы, имеющей цель, добиться прохождении новой, более развернутой психиатрической экспертизы, на основании выводов которой, а иных, кроме как требующих направить на излечение Буслаева, точно он не допустит, поскольку почувствовал руки свои «развязанными», приговор будет пересмотрен и изменен на лечение.

Сам Буслаев отправится в СИЗО, где провел до этого дня уже несколько месяцев, ему предстоит находиться здесь еще некоторое время в ожидании ошеломляющего постановления, направляющего его на новую экспертизу — адвокат, приложив все свои усилия, добился таки своего, причем главой комиссии будет назначен сам Лагидзе, его заместителем Марина Никитична Шерстобитова, что гарантировало результат, поскольку эти люди были очень заинтересованы в исследованиях с участием Буслаева, имели не только поддержку в некоторых кругах, но и недюжию опору у первых лиц государства.

Надо признать, что Захар Ильич пошел на некоторый подвох, доложив «наверх», что человек этот обладает и способностью прозорливости, привел несколько примеров, в том числе и исход суда, придуманный лично, чем очень гордился особенно, когда его предсказания сбылись. По всей видимости, люди, добиваясь власти и неограниченных возможностей, хотят знать не только будущее, но и каким образом можно избежать в нем негативное, в чем им показалось, может помочь бывший депутат, а ныне арестант с погремухой «Гомер»…

София Валериевна, так же претерпевшая внутренние изменения своего мира, в эти дни переносила чрезмерную нагрузку, подружившийся с ней врач скорой помощи, являлся теперь, как спаситель перед каждым заседанием, но в день вынесения приговора задержался и смог быть только после прочтения его текста, читая который судья почувствовала тяжкое недомогание, нарушение функций вестибулярного аппарата, а последние слова и вовсе сопровождались несколькими крупными каплями крови из носа, оросившими отпечатанные листы формата А — 4.

Тяжело дыша, Её Честь, дочитала еще несколько слов, опираясь руками о стол, задала по привычке вопрос — понимает ли подсудимый суть приговора, услышала в ответ звучный голос человека, к которому и были обращены эти слова, но не являющиеся ответом, а призывом: «Люди, помогите же ей, Бога ради, она умирает!». Эти слова, словно рука, снявшая розовые очки, заставили заметить приближение потери сознания, что подвигло сразу несколько человек броситься на помощь. Потом многие задавали себе вопрос, каким образом слепец смог понять состояние судьи, если зрячие ничего не увидели?!

Софию же, как принято говорить в народе, «разбил инсульт», но врачи, поначалу забеспокоившиеся состоянием, в котором она поступила в приемный покой ЦКБ, очень скоро заявили, что чудным образом женщина идет на поправку, хотя и потребуется несколько месяцев для восстановления.

А что же муж? Тут, читатель, мы с тобой станем очевидцами еще одного чуда, которые случаются не изредка, а ровно тогда, когда они полезны и спасительны.

В одночасье супруг больной бросил пить, именно эта привычка были основной причиной кажущейся несостоятельности мужчины, благодаря чему изменил свой взгляд на свои отношения к жене, и кинулся к женщине, которая сызнова начала для него значить целый мир, с пониманием его пустоты без нее.

Как восприняла супруга факт преображения своей половины, мы умолчим, ибо понятно из предыдущего текста ее предположения в отношении взаимосвязи доброго дела и его последствия, хотя и подчеркнем, что она оказалась способной услышать голос совести и сердца, в то время, когда и то, и другое, благодаря работе, затянулись коростой цинизма и равнодушия.

Услышать — вот что важно, а услышав последовать добрым увещеваниям, которые ничто иное, как необходимость ведущего участия в жизни нашего доброго начала. Незаметным подобное не остается, в любом случае Господь сторично воздает не только на Небесах, но и здесь на земле, но не там, где хочется сейчас человеку, а там, где для него спасительно и полезно.

Удивительно, но по выздоровлению, случилось так, что именно ее пригласили в Верховный суд, что бывает крайне редко, если вообще бывает, но что не возможно человеку — возможно Богу!

На новое место пришел уже не прежний федеральный судья, но счастливый человек, хорошо осознающий, что в жизни ее был поступок, приятный в очах Господа, что и стало для нее примером последующий жизни. Конечно, не было ровных путей на ее стезе, были падения и вздымания, были моменты печали, но возникали и те, с которыми, приходя в церковь, (а они с мужем начали посещать храм), возлагала их на алтарь, в благодарность за… Слава Богу за все!..

Без радости сообщим о судьбе Лейбы Григория Романовича, не смогшего перебороть, произошедший в его разуме смешение желаемого и действительного. Лжеправедливость не совершившаяся его руками, направилась против него, воплотившись в голоса, слышимые им раз от раза. Кто-то, постоянно ужасающий его своим появлением, постоянно высказывал свое неудовлетворение им, шаг а шагом ведя к последней черте, формируя вину, выглядевшую, как неповиновение высшим силам, что очень быстро переросло в поиск выхода, желания покончить с этими странными видениями. Наконец подошел день, когда явившийся во всей красе «прекрасный хромец» * (Падший ангел — сатана, по преданию, при падении на землю в озеро Чад, повредил ногу, с тех пор оставаясь хромым) блестящий ледяной притязательностью, обласкав несчастного повел его на смотровую площадку самого известного и величественного храма столицы, от куда велел кинуться вниз, обещая спасение, ведь любящих своих чад Господь спасает, дав Ангелам Свои заповедь сохранять и спасать. По его словам только такая жертва, принесенная Создателю, смоет весь позор, после чего откроется новая жизнь в вечности, которая оборвалась через несколько минут после касания о гранитные плиты разбившейся в дребезги головы, покончившего свое существование суицидом обвинителя.

Увы, души так только гибнут, ибо враг рода человеческого имеет лишь одну задачу — погубить, как можно большее их количество любыми путями, ибо нестерпимо дьяволу его одиночество в аду: и нет иной участи гордым, тщеславным, страстным, пошедшим указанным им путем, кажущимся широким, удобным и даже часто комфортным…

5 ноября 2017 года г. Липецк. ФКУ ИК — 6.

КНИГА ВТОРАЯ

ОБРЕЧЕННЫЕ НА СПАСЕНИЕ

«НЕ ДЛЯ ТОГО МИЛОСЕРДНЫЙ ВЛАДЫКА СОТВОРИЛ РАЗУМНЫЕ СУЩЕСТВА, ЧТОБЫ БЕЗЖАЛОСТНО ПОДВЕРГНУТЬ ИХ НЕСКОНЧАЕМОЙ СКОРБИ — ТЕХ, О КОМ ОН ЗНАЛ ПРЕЖДЕ ИХ СОЗДАНИЯ, ВО ЧТО ОНИ ПРЕВРАТЯТСЯ ПОСЛЕ СОТВОРЕНИЯ, И КОТОРЫХ ОН ВСЕ ТАКИ СОТВОРИЛ»

(Св. преп. Исаак Сирин «О божестсвенных тайнах и о духовной жизни»)

НЕПРОЗОРЛИВОСТЬ ЗЛА

«Страданием очищается дух и даруются сердцу

залоги оправдания и спасения Божия. Только

унывать не надобно»

(Иеросхимонах Сергий Святогорец)

Что можно сказать о человеке, планирующем свои день, занятия, возможности, причем здесь нужно уточнить — планирующем именно от безысходности, что сродни попыткам приучить себя к этим навязанным насильно рамкам, которые можно принять условно полезными и верными, только одним путем — заключив себя в еще более узкие.

Буслаев, как мы помним, и так был лишен обстоятельствами необходимости иметь большое пространство вокруг себя, поскольку слепцы чувствуют себя более уверенными в небольших объемах, но этот факт, ни в коей мере не мог прибавить комфорта или удобств, хотя и делал любую маленькую площадь достаточной.

Ослепшим, Кирилл Самуилович довольно быстро привык существовать * (С греческого языка «существовать» — находиться под началом, что многое объясняет) больше в своем внутреннем мире, отвыкая от внешнего. Открытие следовало за открытием, их сравнения с видимым в мире зрячих, всегда было проигрышным для второго, что позволило достаточно быстро осознать свое положение не таким уж плохим, особенно с учетом предстоящего бытия в совершенно замкнутом объеме.

Потеряв зрение, он обрел возможность видеть внутренним оком души, что давало ему возможность проникать в самую глубину сути вещей. Он усмирил свой эгоизм, точнее принял за благо случившееся с ним, приведшее к покаянию, которое очень уничижает эго, что позволило выработать в себе смирение, а смиренным, то есть не зависящим от воли своего эгоизма, а потому более свободным, и значит, мудрым, он оказался способен ущемить себя в своих правах, большинство из которых ему действительно теперь не были нужны.

Такие выражения эгоизма, как пораженчество, чувство неполноценности, сомнения, подозрительность покинули его. Он перестал сравнивать себя с другими, а значит, соревновательность, как и зависть, и многое сопутствующее им, сравнялись с нулем. Любое место, куда он теперь не попал, было достаточным, даже если это было последнее из тех, которые хотел бы занять человек.

Итак «Гомер», как его теперь называли, чувствовал себя совершенно свободным внутренне, и как-то более полно осознал, что его никто не понимает, но он понимает все, от того любые ругательные слова, направленные в его адрес, он принимал с признанием, похвальных же сторонился, считая себя ничего подобного не заслужившим человеком.

Вот с таким вот багажом духовных устоев, в принципе готовым к пожизненному заключению, он был поставлен милосердием перед новым испытанием — длительным отбыванием заключения в условиях более свободных, чем тюрьма, в окружении многих людей, при отсутствии уединения и спокойствия, с надеждой окончания этих дней не на кладбище упокоившимся с статусе «пожизненника», а на свободе, где теперь, как он считал, места ему нет.

Впрочем, с этим страдалец справился быстро, и мы помним благодаря какой части своей непоколебимой духовности, восславив Господа: «Если тому суждено быть, значит, Господь считает, что так мне лучше, да будет, Боже, воля Твоя!»…

Прибывший на свидание Игнатьев сообщил, что отправленная им кассационная жалоба обязательно будет иметь результат, и, скорее всего, бывший депутат, проведет гораздо меньше времени в заточении, отделавшись лечением в течении года, максимум двух. Мало того, его уже ждут прежние знакомые, просто жаждущие продолжить исследования, так неожиданно оборванные.

Сказанное, не произвело ожидаемого ощущения на подзащитного, чему Алесей уже давно перестал удивляться, как ему казалось, чудачествам богатого человека, а кому, как не ему было знать, какие суммы и, какая недвижимость принадлежала этому сегодня скромному арестанту: «Да по ходу, этот „Гомер“ прекрасно понимает, что с такими денежками он в любой колонии будет окружен любовью и заботой, ни в чем ни будет иметь отказа, да и освободится, так или иначе, гораздо раньше конца строка. Конечно, врагов у него нет, „противопоказаний“, тем более — он и не заметит, как сделает долларовыми миллионерами несколько человек, которые с легкостью и готовностью, причем, совершенно не нарушая своих служебных обязанностей, смогут обеспечить ему самое, что ни наесть комфортное проживание с несколькими арестантами, с готовностью согласившимися помогать инвалиду, не бесплатно, конечно. Почему-то уверен я в лечении, а это явно не больше двух лет, год надзора и свободен…».

Оба понимали, что лучшим вариантом будет, все таки, пересмотр приговора. Привыкнув к камере, Буслаев был рад прождать именно в ней сколько понадобится времени, просил устроить нахождение прежних соседей с ним, поскольку все привыкли к друг другу, а перевод в другую камеру, вот — вот должен был состояться, так как осужденных с не осужденными старались не содержать. Это было не сложно для Игнатьева, как и еще пара моментов, решенных сразу после выхода из помещения для встреч арестантов с арестантами.

Так прошло еще, чуть больше двух месяцев, Алексей навещал каждую неделю, и в очередной приход сообщил, что недавно состоявшимся судом, без его участия, как он и просил, было принято положительное решение, скоро придет бумага, по которому его обязаны этапировать примерно на месяц в главный центр психиатрии, где пройдет расширенная психиатрическая экспертиза, выводы которой бесспорно позволят получить другой приговор, после чего, через два, максимум три года, он окажется где пожелает на свободе, хочет на святой горе Афон, хочет в любом монастыре Руси, а хочет и еще где-нибудь — ему решать.

Последние уточнения очень обрадовали Буслаева, ибо он почему-то не думал о такой возможности, а ведь это и впрямь теперь стала его мечта, причем теперь совершенно реальная и не такая отдаленная…

Действительно, не прошло и недели, как начальник тюрьмы, сам лично сообщил о ему постановлении, поздравил, объявил, что лично переживал за него, понимает его состояние, и по возможности, как помогал прежде, постарается все провести с этапированием максимально комфортно. Пожав друг другу руки они расстались, как давние друзья, правда, с разными желаниями. Офицер, достаточно поправивший свое финансовое состояние, был совсем не против возвращения «Гомера», притом, что он совсем не составлял никаких проблем, как многие другие. Буслаев же, расставался со смешанными чувствами, хотя и оставался глубоко благодарным…

Через два дня минивен, американского производства концерна Форд, со всеми удобствами доставил заключенного в центр, где его ждала, с некоторых пор, знакомая палата, быстро переоборудованная в подобие камеры. Никто из прежних знакомых еще пол года назад и представить себе не мог, что всего лишь через шесть, или около того, месяцев, и врачи и пациент буду радоваться так другу. Совершенно другие чувства были тогда у обеих сторон.

Марина, стоя около раковины, опираясь плечом об угол дверного косяка, внимательно рассматривала только что прибывшего. Санитар, тот самый молодой человек, который присутствовал при нападении Буслаева на нее, и ставший очевидцем знатного отпора, сегодня наблюдал совершенно другого человека, изменившегося и внешне и внутренне, и то и другое было очень заметно. Об этом он и непреминул заметил, добавив, что доктор остался все той же, хрупко выглядевшей, женщиной, правда, с изменившимся к пациенту отношением.

Санитар ушел, выполнив поставленные задачи. В палате воцарилась тишина, слушая ее оба человека, не могли отделаться от мысли, что им есть чем поделиться, но вот ни найти тему, ни хотя бы начать, не получалось ни у одного, ни у второго. Деятельнее оказалась она. Подойдя почти вплотную, Шерстобитова, вытащив из кармана небольшой пакетик, протянула Кириллу:

— Вот дома лежали…, решила, что вам понравятся… Как вы? Нелегко, наверное, было…

— Благодарю вас… Хм…, надо же — четки… Я думал о них, но боялся, что в них должно быть, что-то особенное… Как я? Знаете, очень жалею, чтооо…, как же жалко, что я не стал таким вот безглазым, когда она еще была жива… Она ведь очень хотела и просила меня бросить все это… А я…, я не понимал…

— А теперь?

— А теперь понимаю столько, что сам начинаю бояться — столько открылось, столько теперь простым и ясным выглядит. Умствуя, я глупил и дерзил, бросая вызов и Вечности, и Самому Богу…

— Как ощущается вами вера?

— Не знаю… Я просто живу ей…, когда-то, еще молодым, когда еще не появились вот эти вот эгоистические стремления…, я думал, что веру нужно искать, ааа… ослепнув, вдруг осознал, что она всегда была во мне…, была, даже, когда я представлял из себя исчадие ада! Наверное, даже тогда, когда я стрелял…, и совершенно точно, я почувствовал ее, сразу после осознания смерти моих…, я не понял, что это я…, но подумал, что их кто-то убил, и жить расхотелось, а потом мне сказали, что это сделал я…, и я не поверил, хотя и знал, что не сплю… долго не хотелось жить…, и вот я словно в Чьих-то объятиях находился…, знаете, вот такое ощущение, давно забытое, из детства, когда вас…, ну что ли обидели сильно, и кто-то, жалея, притянул, что бы обогреть своим сердцем, но вы настолько обижены, что вырываетесь — обида, обида, обида…, а на что, на кого…, если кроме, как на себя больше не на кого… Я не знаю, как это произошло, но странно понимаю — по мне видно, что верю…

— Видно… И это возмущает, потому что, глядя на вас мне стало очевидно мое…, иии…, и я понимаю, что хотя тоже верую, но не чувствую такого же…, и теперь, мне кажется, что моя вера и не вера вовсе, а попытка в чем-то себя убедить.

— Господь сам приходит, то есть открывается…, но лишь тому, кто к Нему поворачивается, открывает ему двери своего сердца…, рядом с остальными Он просто стоит в ожидании…

— И как же быть…

— Это нужно у других спрашивать… Яяя…, вы же знаете, кто я… от куда мне знать… Я многое начал понимать, но не могу пока даже слов подходящих найти…, но знаю, что должен многое объяснить…

— Отдыхайте, Кирилл Самуилович…

— Хотелось бы успеть все… С чего мы начнем?

— Ну это просто — пройдете экспертизу — даже не заметите…

— А исследования, о которых…

— Это только после возможно будет — сейчас вы под юрисдикцией суда, а вот, когда попадете, даст Бог, под нашу…

Месяц пролетел в совершенном спокойствии, без событий, которые стоило бы упомянуть, ровным счетом ничего не происходило, кроме скучной череды вопросов и ответов, тестов, заданий, принятия пищи, сна и многих, почти бесконечных, молитв, которые он ждал, от которых оторваться не мог. Настал день, когда Марина Никитична, объявив об окончании проведения обследований, пришла попрощаться, с надеждой передав от Лагидзе просьбу не задерживаться после суда, а сразу возвращаться уже настоящим пациентом…

Утром следующего дня та же машина увезла Буслаева в направлении СИЗО, и к обеду он «поднялся» в камеру к обрадовавшимся бывшим сокамерникам.

Будто ничего не менялось все эти дни, немного досаждало, вернувшееся одновременно с местом ощущение некоторого беспокойства, бывшее некогда, перед заседанием рассмотрения кассационной жалобы, что быстро заменилось мыслями о новом суде. По-разному говорили о пересмотре приговоров, часто случалось и ухудшение положения — срок, обманув ожидания, мог и увеличиться.

Признаться, Кирилл не знал, что для него лучше, все, что он желал — это спокойствия и забвения. Прекрасным казалось существование, в какой-нибудь заброшенной келейке с минимум пищи и еще меньшим количеством соседей. Иногда приходили к нему мысли о прежней жизни, как-то вспоминался домик в Италии, в купе с теми временами, когда он чувствовал свое счастье в полуметре, с уверенностью того, что все зависит только от него. Именно от этого момента, как ему мнилось, начался отсчет к другому дню, окончившемуся страшной трагедией…

Вспоминая ступени последующего пути, он говорил сам себе: «Меня ожидает последняя, но что же дальше…, а дальше Господь управит… Я чувствую, что нужен этим врачам — пусть возьмут все необходимое… А вот потом, нужно подумать, что я могу давать сам…, ведь не для влачения жалкого существования калеки мне дан этот шанс!»…

* * *

В сущности в жизни «Гомера» ничего не происходило, каждый день казался обыденным, иногда прошедшим без пользы, хотя молитва уже делает существование человека полезным и наполненным, имеющим начало в сердце, а почтальоном этого молитвенного обращения к Создателю — покаяние.

Сначала было ожидание, тень его никогда не покидала теперь Буслаева. Всегда находясь в этом состоянии, он заново переживал важные для него моменты, чтобы не забыть, кем был, кем стал, ради чего собрался жить. Мешала, если можно так сказать, только неопределенность, разъединявшая его волю и потенциал с возможностями их воплотить в исследовании, которого он и ждал с нетерпением.

Не станем отвлекаться на краткий суд, прошедший тремя спокойными и ожидаемыми заседаниями, сообщив главное — приговором Буслаеву заменили реальный срок на принужденное лечение в течении двух лет с дальнейшим обязательным надзором у психиатра. Игнатьев, посетил двумя днями позже, обрисовал вполне ожидаемую картину предстоящего, обещав этап в течении полумесяца, и свое личное сопровождение до места назначении, коем будет на первом этапе, центр, пока еще номинально возглавляемый Лагидзе…

Ровно, через две недели после такой грандиозной перемены, настал день, когда его «заказали на этап», как говорят арестанты, хотя и не всегда в этом в этом уверены. Коридорный просто сказал «собирайтесь с вещами», что могло значить и переезд в другую камеру. Первое ощущения всегда верное и он понял — это то, что он ждал! Сокамерники помогли, нагрузив его продуктами, сигаретами, хотя он не курил, вещами, некоторые из которых были велики, со словами: «В монастыре все пригодится», на прощание обнялись, пообещав найти его и помогать всем, чем смогут.

Сидя в специально отведенной для ожидания этапа камере, Кирилл Самуилович почувствовал особую над собой опеку, что выразилось в наплывшем спокойствии и приливе сил. Приняв это за подъем настроения, случившемуся благодаря пониманию в скором времени оказаться в центре, но задремал, читая про себя молитовку.

В полусонном состоянии, погрузился он в автозак, и находясь в одиночестве отправился от СИЗО, с трудом отрываясь от него угасающими во сне мыслями. Вряд ли он смог осознать, сколько продлился путь, не понял он и куда доставил его спецтранспорт, только предчувствие и что-то неопределенное, что он еще не научился контролировать, давали ему понять, о несоответствии происходящего с ожиданиями.

Остановившаяся, после въезда в незнакомый двор, машина впустила внутрь салона отчетливый запах чужого страха и ожидаемого зла. Такого не было в центре, где работали Лагидзе и Шерстобитова. Не придав этому значение, ведь судя по звукам это явно не была тюрьма. Он услышал голоса, и уже зная, как говорят стражи этих ужасных мест, понял, что это не они, хотя и звуки, издаваемые двумя мужчинами и одной женщиной, совершенно не знакомыми, не внушали большой радости.

Неожиданно все стихло, и «Гомер» получил возможность вслушиваться, впитывая каждую вибрацию воздуха, составляя из них картину окружающей среды, слепец постепенно понимал, что находится не в городе, а за его окраиной. Эмоциональное дыхание заведения, хоть и не принявшего его еще в свою утробу, было переполнено признаками страданий, что навязывало чувство, не принадлежащее ему, но говорящее о муках умирающих людей, причем умирающих не столько телом, сколько душой. Вот это зацепило, заставило усилено молится, вспомнить, что смирение есть самый мощный щит в таких ситуациях, а Господь Сам отвечает на все вопросы, дабы заботящийся об ответах не имел ошибок.

Из тишины необъяснимо вырвалось лязганье металлического ключа в замочной скважине, Буслаев, словно видел дальше происходящее со стороны, стараясь повиноваться, не прерывая молитву. Открылась дверца в отсек, занимаемый им, его подхватили, небрежно вырвав из низкого помещения, и не позволяя касаться ногами пола передали сквозь проем двери автокунга, где его приняли четыре настолько сильные руки, что и пытаясь опереться о землю, он не находил ее опоры, зато чувствуя поток воздуха, рецепторами собственного лица, скорее всего, от большой скорости передвижения.

Через мгновение он оказался на стуле, почувствовав локтем стол совсем рядом. Выпрямившись, понял, что сидит не на стуле, а на табурете, припертый с одной стороны столешницей с двух других стенами. Предпочтя оставить интуитивно руки под столом, он оставил над ним только грудь и голову. Именно сейчас бывший депутат почувствовал себя беззащитным настолько, насколько привык видеть вокруг себя, когда-то рядовых граждан.

Кровь бросилась к голове, пот выступил на лбу, совесть улыбнулась, довольная пришедшему новому раскаянию, но мир, как часто это бывает, все решил перевернуть:

— Щас и саться, и сраться начнешь, так что не зря ты до испарины перепугался!.. — Послышалось от куда-то, словно из-за закрытой двери, что было сложно и по суть, и по отдаленности принять на свой счет. Он промолчал и даже не шелохнулся. Слух напрягся и уловил совершенно тихий шепот. Скорее, не слыша ни слова, опираясь на интонации, Кирилл понял, что люди за дверью о чем-то договариваются, причем в отношении именно его персоны.

Как только он захотел наложить на себя крестное знамение и начал поднимать руку, послышался звук открывающееся двери, затем какие-то быстро приближающиеся звуки. Поднявшаяся ко лбу рука, как будто специально сыграла роль блока, защитившего его от тяжелого удара упругим резиновым предметом. Что-то хрустнуло, последним из запомнившегося оказались собственные слова: «Господи помилуй!»…

Страшная жажда, бесконечное ощущение неподъемной тяжести своего тела, не раскрывающиеся глаза, будто их завалило тонной песка, виски, ощущающие сжимание в тисках, непрекращающееся страстное желание смерти, боль во всем теле, пробивающаяся, сквозь всеобщую тошноту и одновременно чрезмерно повышенный тонус во всех мышцах.

Испуг и одновременный ужас сковал его от невозможности дышать, не то, что бы не чем было — он забыл, как это делать, предпринимая разные попытки, напрягая попеременно все мускулы, отчаиваясь и задыхаясь, «Гомер» силился раскрыть хотя бы глаза, но неожиданно ощутил, что веки и так раскрыты, тогда испугавшись мысли о своей слепоте, он закричал, то есть подумал, что издал крик, на деле только прошипел пересохшей глоткой.

Из мозга или от куда-то послышалось: «Я с тобой!», и только тогда к нему вернулась память. Глубоко вздохнув, будто всосав в себя ком льда, и обжегшись сверху горячим потоком слез, наконец, пациент постепенно почувствовал свое тело адекватно. Отступивший от сознания туман, открыл возможность воспринимать все посылы нервных окончаний, слияние этих сигналов в одном месте позволило прочувствовать, как что-то изнутри ломает каждую косточку, разрывает каждое сухожилье, раздувает каждый сустав. Интуитивно ему показалось, что опухоли и боли пройдут, если позволить вырваться всему лишнему через кончики пальцев, но для этого, что-то нужно предпринять.

Боль, нестерпимой волной каталась по всему телу, ни на секунду не покидая его. Почувствовав какие-то силы, несчастный попытался изменить положение тела и рванул руками, стараясь одномоментно и повернуться всем корпусом на бок. Сильнейшая боль пронзила запястья, лодыжки, живот, оказавшиеся привязанными к металлической кровати.

Пугающие и неприятные ощущение сменялись на мгновенно поступающие более белезненные. Буслаев понял, что привязан, лежа на спине совершено голый, ничем не покрытым, прижатым к холодной железной решетке, ощутил так же, какие-то предметы, прикрепленные к его рукам, внедренные в сосуды, через которые что-то поступало в его организм.

Сердце выбивалось из сил, спеша перегнать стрелку секундомера в несколько раз, и судя по всему, не безуспешно. Покровы кожи не однократно покрывавшиеся липким холодным потом, образовали корку, совершенно закрывшую дыхание порам. Не было сил ни пошевелить отяжелевшим языком, ни разомкнуть потрескавшиеся губы, периодически с силой сжимаемые в судороге зубы, вот-вот должные были потрескаться. «Если нет сил для слов вслух, то всегда есть капля усилия для молитвы про себя!». Сквозь зубы Буслаев начал цедить сквозь зубы по одной букве, складывая их в «Господи, помилуй!», что не получалось, но он был настойчив. Как только минут через пять, его усилия увенчались в произнесенные эти два слова целиком, произошло нечто, что наблюдавший за его состоянием санитар, определил, вырвавшимся: «Вот сука!». На его глазах жидкость из систем капельниц, поставленных на обе руки и обе ноги, вместо того, что бы, как и прежние полчаса, медленно убывать в тело больного, неожиданно начала пребывать обратно в бутылочки непонятным образом, причем не с кровью, а в прежнем чистом виде, что совсем было не объяснимым.

С каждой каплей, от которой освобождался организм Буслаева, он чувствовал себя лучше. Совершенно не понимая, что с ним происходит, и что видит работник, присутствующий в этой комнате, «Гомер» страстно продолжал молиться, благодаря чему, будто каждая буква вливаясь в сосуды, выталкивала из низ экспериментальный химический состав, который по замыслу испытателей должен был в течении нескольких часов лишить испытуемого полностью воли и возможности сопротивления.

Так продолжалось еще пять минут, пока бутылочки не наполнились, после чего задрожали, и начали раскачиваться. В это время санитар совершенно потерявший самообладание поддался панике, «тиски» обязательств, сдержавшие его волю, разжались и он было рванулся к двери, но вспомнив, что ждет его в случае не выполнения поставленной задачи, вернулся и более ничего не придумал ради своего спасения, как по очереди брать бутылочки и сливать их содержимое в раковину.

Последние капли ушли из четвертой емкости, как раз вовремя, послышались шаги за дверью, и в комнату вошли три человека, одним из них был очень коренастый безвозрастной мужчина, без шей, с низкопосаженной, сильно выдвинутой вперед головой, обладавший настолько сильным и заряженным мощью телом, что это чувствовалось на расстоянии. Несмотря на высокую температуру в помещении он был одет в длинный, свободного покроя плащ из легкой ткани. К этому прибавлялась шляпа с небольшими полями, однако достаточными для того, чтобы скрыть его лицо полностью. Вторым вошедшим следом за ним, был Сергей Петрович, внимательно слушающий объяснения следующего за ними доктора. Именно голос своего бывшего советника узнал Кирилл Самуилович, когда тот заговорил:

— Я правильно понял — он вообще сам не будет в состоянии принимать решений, касающихся всего, кроме обеспечения своей жизнедеятельности?…

— Совершенно верно. В туалет сходить сможет, положить в рот ложку с картофельным пюре сможет, а вот сам открыть дверь — нет… Костя, ну что, прокапал?

— Все до капельки, товарищ полковник!.. — Пробубнил санитар, отводя глаза в сторону.

— Ничего, ничего Генрих, я обещал, значит, сделаю — быть тебе генералом… Давайте, доделайте, у нас времени минимум — через 10–12 часов за ним приедут, когда очухаются, наверняка уже ищут… И ведь никто не скажет, что в овоща превратить человека можно всего за несколько часов, да еще в такого талантливого…, значит говоришь, что «это сможет, а это нет»?!..

— Ну вот это последние разработки…

— Твои?

— Не поверите, был профессор один…, хобби у него было — переводил с древнеславянского разные рецепты, и вот… напоролся он на один клад…, ну не клад, а типа древних рукописей каких-то врачевателей, вот там и было много чего… — прямо нужно сказать Парацельс, Гиппократ и Асклепий в одном лице, переворот можно сказать…, вот на это мы руку то и наложили…, а дальше сами…

— Ты…, Парацельс…, не забудь, что завтра уже не должно быть в его крови и следа от всего этого!

— Яды и все эти сборы травяные… растворяются в течении… — меньше часа на это нужно, ну исходя из количества… — парочку.

— Даже интересно, что ты там намешал?

— А все на основе белладонны!..

— Какой Донны…

— Ну …, это «Красавка обыкновенная», «Сонная одурь», «Бешенная ягода»… все одно, из нее в старину делали отвар, которым натирали кожу ведьм…, у тех появлялись галлюцинации, воля отказывала и они говорили все, что нужно кому-то… Ну вот…

— Хм… Это ты мне потом подробнее расскажешь… Значит, говорили, все, что нужно… А у этого галлюцинаций не будет?

— Все у него будет: вся его последующая жизнь — галлюцинация!

— Пойдет! Ну доделывай, доделывай, что бы к завтрашнему утру…, как огурец был…, вялый!..

Низко поклонившись, профессор проводил по коридору до лифта и дальше до самого выхода, вывел через фойе парадного входа и даже открыл дверь бронированного лимузина, услужливо наклонив голову перед генералом.

Машины скрылись за воротами, доктор рванул выполнять задачу, находясь в предвкушении большого открытия, о котором, правда, мир узнать не сможет.

Влетев в лабораторию с распростертым на металлической решетке совершенно голым Буслаевым, по телу которого бегали локальные судороги отдельных мышц, он подозвал ближе двух ассистентов, с каталкой, на которой были разложены какие-то скляночки и бутылочки для «системы» капельниц, с разноцветными жидкостями, несколько шприцов, скатанные, чем-то пропитанные бинты, и не понятный прибор, напоминающий цилиндр, оканчивающийся хоботом слона в миниатюре.

— Так… Сразу предупреждаю, без спешки и ошибок… То, что увидите…, не удивляйтесь — нормальная реакция на препараты. Поехали… — Мы не станем наблюдать, однако отметим, что «Гомер» был в сознании и слышал весь разговор доктора со своим бывшим советником, из которого не многое понял, поскольку сознание его боролось с большими и сильными наваждениями и видениями. Разум человека, разумеется, не способен противостоять агрессивному воздействию среды, составленной из нескольких трав, каждая из которых сильнодействующий яд. Наверное, мозг, способный работать на все сто процентов, справился бы, но такое сегодня не возможно, а потому, если и получалось, что-то, то только благодаря милости Божией, как ответ на молитвы.

Несчастного снова облепили катетерами, смешивая поступающую в организм жидкость посредством уколов, затем по строго рассчитанному графику, вливали еще что-то, закончив несколькими компрессами из бинтов и марли, наложенные на шею, под коленные суставы, на сгибы локтевых суставов, где кожа тоньше и восприимчивее, а так же на рот и нос, по всей видимости, ради возможности вдыхать пары…

Через два часа с небольшим, то самый санитар, что допустил нарушение процесса, еще изначально, аккуратно вез каталку с телом Кирилла Самуиловича, которое вот-вот должно было переместиться на дорогую, специально подготовленную, медицинскую кровать в палате, полностью оборудованную по последнему слову технике.

Так и вышло. К утру, находящийся, по прежнему в беспамятном состоянии пациент, оцепленный множеством датчиков, издавал усилиями аппаратуры ежеминутно, а иногда и одновременно, несколько звуков, перемигивался разными лампочками на всевозможных дисплеях, производя все это одним лишь своим существованием и отслеживаемыми процессами жизнедеятельности.

Ворвавшийся в здание спецназ, во главе с прокурором, высоким надзорным чином и Игнатьевым, именно в таком виде и обнаружили Буслаева. На все вопросы отвечал, действительно испугавшийся, главный врач специальной, наполовину «закрытой» психиатрической клиники, его сбивчивые объяснения, во многом сходились с написанным в медицинской карточке, сами же события и их причину он объяснить не был в состоянии.

Из подписанного им опроса, явствовало, что поступивший вчера больной, набросился во время первого же разговора с врачом на оного, но был остановлен санитарами, испытал воздействие электрошокерного устройства и резиновых дубинок, после чего был подвергнут обычным процедурам успокоения, в виду чего и впал в небытие, слава Богу, не в кому…

Прибывшая вместе с грозной командой Шерстобитова, не очень то поверила, но видя тяжелое состояние больного, все взвесив, решила рискнуть провести активную терапию, своими силами прямо здесь, что и сделала, матерясь и ругаясь на каждого, проходящего мимо или появляющегося в проеме двери. Больше всего досталось разумным доводам главного врача, предрекавшим возможную опасность.

Видя все это, Игнатьев заметил, что нисколько не верит в этот бред, и как адвокат Буслаева требует сопроводить его подопечного в более безопасное место, чем возможно исправить допущенную ошибку, за которую еще кто-то обязан понести наказание.

Здесь пришлось решать дилемму, поскольку осужденного требовалось по всем правилам вести в тоже СИЗО, от куда его по ошибке направили сюда, и лишь потом, этапировать по назначении в центр, пока еще официально возглавляемый Лагидзе, что было не допустимо, поскольку соответствующей медицинской помощи в тюрьме предоставить не смогут.

После нескольких телефонных звонков, было принято доставить его в один из профильных медицинских научно-исследовательских институтов, расположенных вблизи, для закрепления стабильного состояния здоровья, во время чего, оформить все документы, согласовать, и организовать новый этап с охраной…

Запланировать оказалось проще, чем исполнить. Игнатьев поймал себя на мысли, что если бы не большие финансовые возможности, предоставленные Буслаевым, насквозь коррумпированная система, не поддалась бы уговорам, и не мотивировалась бы к дачи указаний, направленных на соблюдение прав его подзащитного. Только достаточно большие суммы денег оказались способны открыть все ворота.

Перестав доверять и сотрудникам разных ведомств, Алексей, опасаясь снова, какого-нибудь непредсказуемого этапирования в неизвестную сторону, прибег к услугам платного этапа, возможного во ФСИН, в котором собрался участвовать и сам. Таким образом, проведя неделю в палате интенсивной терапии научно — исследовательского института, куда его перевезли, Буслаев, лишь на короткое время приходя в сознания, должен был покинуть этот временный приют, дабы прибыть в конечный пункт — главный центр психиатрии.

Охрана, состоявшая из спецназовцев, которую нанял для обеспечения безопасности палаты и находящегося в ней, тоже стоило денег, но тем самым было обеспечено стабильное состояние бывшего депутата.

Пока время подошло к этапу, я решил вернуть читателя на несколько дней назад, дабы объяснить каким образом произошло все описанное в этой главе…

ЧЕЙ-ТО КОНЕЦ ВСЕГДА, ЧЬИМ-ТО НАЧАЛОМ

«Нет времени, которым безопасно можно было

бы пренебрегать, ибо во всякое время можно

спастись и погибнуть»

(Светитель Филарет Московский)

Итак, наступил день, после второго суда, когда Буслаева «заказали» с вещами, как помнит читатель, после чего он со спокойной душой, но с каким-то странным подготовительным процессом внутренних сил, перешел в камеру для ожидания этапов, от куда и был переведен в автозак, где благополучно заснул или точнее задремал, провалившись в пограничное состояние между сознанием и безсознанием, где случаются изредка внедрения из неведомого нам измерения, где и случаются, как говорят святые отцы «тонкие сны».

Он ничего не запомнил, но именно в этот короткий период его личность и сознание окончательно восприняли пришедшую из вечности духовность, отказавшись от земной составляющей души, так плотно прикрепленной к плоти. Эксперимент, на нем проведенный уже не мог иметь того результата, на который рассчитывали проводившие его, поскольку само тело и все буслаевское физическое функционировало, как бы могли констатировать врачи, покопайся они поглубже: на одном честном слове, и если и могло использоваться то, как посредник между мирами материальным и духовным.

Впрочем, мозг, работающий весьма активно, содержал в себе не только прежнюю память, но вместил и в себя и часть личности Ангела, о котором еще пойдет речь и слившуюся рассудительность, исходящую от своей души настоящего и прошлого, в чем «главную скрипку играла теперь последняя.

Вряд ли человек человеку это сможет объяснить, ибо я и сам не понимаю полностью то, о чем написал в последнем абзаце, ведь не возможно ни понять происходящее в Вечности с точки зрения наших временности, конечных знаний, нашей привычки существования в ограниченности своих чувств и трех измерений, которые для того мира не существуют вовсе. Да и слов нет ни в одном языке, чтобы выразить или описать, хоть что-то в попытке сравнения здешнего и тамошнего…

Но что же случилось после этапирования и почему? Сергей Петрович, зная время этапа, путем нескольких манипуляций, совершенно официальным путем создал дубликат документов на такой же этап, с необходимым ему конечным адресом прибытия. Прекрасно понимая, что этапирование, в случае с Буслаевым, может быть проведено двумя путями, либо силами медицинского учреждения, куда он должен был быть сопровожден, имеющего свои соответствующие возможности, либо силами ФСИН.

Зная, что Буслаева повезут фсиновцы, хотя конвой осуществляет несколько другая организация, но для упрощения назовем именно так, дублирующий пакет документов он оформил на медиков, которые и прибыв на час раньше, позволили выполнить предписание сотрудникам тюрьмы, отрапортовав диспетчеру об «отгрузке» заключенного по таким-то документам.

Куда и зачем убыл Кирилл Самуилович мы уже прекрасно знаем, а вот что было дальше.

Игнатьев, так же прекрасно осведомленный о конечном месте прибытия по этапированию своего клиента, приехал в центр заблаговременно, оповестил Лагидзе, уже получившего предписание усилиями того же адвоката, подготовить палату, что и приказал сделать. Прождав до вечера, предполагая задержку, по каким-то причинам на несколько часов, Алексей заподозрил неладное, попытался узнать, в чем причина, но в связи с окончанием рабочего дня это сделать оказалось проблематично.

Опыт подсказывал, что случилось непредвиденное, что заставило «поднять» старые связи. Машина розыска закрутилась, к полуночи стал известен адрес нахождения подзащитного, при том, что в документах был указан несколько другой, что всполошило отдел, осуществляющий контроль за перевозкой заключенных, как оказалось, потерявший самого главного из них.

Как только место нахождение выявилось, была дана команда скоординироваться командиру отряда специального назначения с соответствующим ответственными лицами, оказавшимися знакомыми Игнатьева, которые и рванули по указанному адресу, имея на руках постановление привести ситуацию в соответствие с предыдущим приказом, что и было сделано, хотя и с некоторыми сложностями…

Пока Игнатьев проверял подготовку конечного этапа из института в центр, Буслаевым в этом институте активно занимались психиатры. Марина Никитична «заправляла» предпринимаемой попыткой понять природу произошедшего с «Гомером», но не один анализ крови или пункция, взятые из организма пострадавшего не дали ровным счетом ничего, что могло бы, хотя бы натолкнуть на след используемых препаратов.

Пытливый ум и опыт судмедэксперта натолкнули ее на предположение возможно растворившихся каких-то компонентов в организме пациента. Подумав, где можно раздобыть хоть, какую-то информацию, она вспомнила будни судебной экспертизы и попросила сделать соскоб к поверхности кожи, состричь волосы и ногти, и снять следы пота с его одежды.

Соскоб с поверхности кожи ничего не дал, что объяснялось очень тщательной помывкой в предыдущем заведении, где очень постарались уничтожить все следы, волосы и ногти тоже не дали ничего, а вот одежда, в которую одели Буслаева сразу после вливания в него всевозможных растворов, после чего он потел, на которой остались пятна его крови, от неаккуратного переодевания, при котором был нанесен небольшой порез, даже остатки рвотных масс — по всей видимости его стошнило в какой-то промежуток времени и это не сразу заметили, при том, что переодеть толи забыли, толи посчитали не важным, предполагая, что одежду поменяют сразу по прибытию в институт или тюрьму.

Если бы он прибыл в СИЗО так бы и было, но больной попал в центр, где все снятое, упаковали в отдельный пакет, как предписано при отравлениях на случай необходимого изучения в случае смерти соответствующими органами.

Здесь можно констатировать, что в «многая мудрости, многая печали»! Кто-то, и мы знаем кто, перехитрил сам себя. Конечно, состав отваров и средств, примененных к Буслаеву, определить точно не получилось, но части составов, основой которых была, к примеру, белладонна, оказалось возможным. Заинтересовавшись, Шерстобитова связалась со своей подругой, с которой они вместе участвовали в первом контрольном исследовании — Королиной, отец которой и оказался тем самым ученым, переводившем древние записи, и многое передавший своей дочери. Рассказанное Мариной очень заинтересовало и уже на следующий день они встретились — как раз Королина была проездом в столице.

— Ты вот, дорогая моя, скажи пожалуйста, кто это так усердно белладонну пользует… Да еще в таком количестве?… — Королине очень хотелось, чтобы труды отца использовались во благо человека, но никак не во вред, а потому беспокойство не покидало ее. Марина Никитична беспокоилась, прежде всего, о сохранности Буслаева, а как химик, увлекавшийся в свое время природой ядов, сама заинтересовалась этой темой и с этой точки зрения:

— Вот это не могу пока понять…, но если сможем узнать, что за состав, и остальное поймем. Хотя бы предположить, с какой целью такую формулу можно применять…

— Ну тут точно ничего не скажешь, нужно изучать, но кажется особенно нечего. Однозначно в крови вы ничего не найдете, а если хорошо проведут санитарную обработку, то и на теле тоже…

— Так иии… не нашли…

— А состав…, если не умер, то…, ты знаешь, ведь и ведуны употребляли что-то на основе этой травки, потом пророчествовали…, кому-то подсыпали, что бы себя забыл… Кому язык развязывали…, здесь все зависит от того, с чем смешать, в какой пропорции, через что в организм доставить, вплоть до температуры введения вещества, а можно и комплексно… Что с ним хотели сделать? Человека так в и зомби превратить можно и в раба, а можно и в сверх человека, открыть, скажем, возможность пользоваться большей часть своего мозга, ненадолго правда — умрет ведь! Вот только к чему это приведет, еще никто не знает… Батюшка то изучал действие…, только ничего подробного не оставил о своих исследованиях, тем более о возможных последствиях применений — опасался, что после смерти его найдут этому нехорошее применение…, так, кажется через годы и вышло… Маришь, давай так, я через пару неделек приеду в Москву…, есть возможность добраться до пострадавшего?

— Будет…

— Мы попробуем что-нибудь, ведь травами можно и отравить, а можно и отпоить, на каждое зелье, ведь есть противоядие, наши предки только так подходили! Если поздно, конечно, не будет… — Расставаясь Короина обещала захватить, кое-какие травы, собранные ей, которые по ее мнению могли пригодиться. Добавив, что есть метод определения, что именно может помочь, основанный на видимой реакции самого организма, к примеру, привязывают в определенных местах пучок травы или сбор, а на утро смотрят, что с ней произошло, исходя из этого уже определяют, и так далее…

Наконец наступил день этапа, но прежде произошло совершенно замечательное событие, как в жизни Буслаева, так и в виде открывшихся перспектив предполагаемого исследования, ожидаемого докторами.

Кирилл Самуилович очнулся на довольно продолжительное время, если не здоровым физически, то вполне в уме, в памяти и в состоянии принимать решения. Организм его явно с чем-то боролся, но с чем врачи понять не могли, поскольку анализ крови не показывал, чего-то страшного. Разумеется, о такой перемены довольно быстро узнал Сергей Петрович — можно себе представить мощь грома и поражающую силу молний метаемых им, из-за осознания совершенной ошибки.

Странным может показаться, что такая тайна, представляющая огромный интерес для науки, спрятанная в одном человеке, не может быть изучена по причине, каких-то противостояний, чему не может поспособствовать не указание власть предержащих, ни постановление суда, ни усилия многих людей. Хотя, что же удивительного, разве оглянувшись, читатель не видит ничего похожего вокруг себя? Может быть, другое время будет ознаменовано иными возможностями и алгоритмами, а сегодняшнее сплошь отмечено не лучшими моментами.

Что оставалось генералу, убедившему себя в опасности, исходящей от бывшего своего начальника? Подобный риск, на его взгляд, был не допустим, хотя никакого риска не было и в помине. Воспитанному в лучших традициях закулисных игрищ и подматрасных войн, ему оставалось только единственное средство: поскольку сама судьба Буслаева была на виду, убить его не мог, а значит, только сумасшествие или неадекватное состояние для него, при обязательном устранении человека, постоянно пытающегося ему помочь, а на самом деле спасти, то есть Игнатьева.

В распоряжении бывшего советника вечером оказались двое людей, очень хорошо нам знакомым, не потому, что больше никого не было, а в виду стечения обстоятельств: женщина, прекрасно сыгравшая роль официантки, и тот самый коренастый мужчина, без шеи, с недюжей силой, постоянно стремящийся скрыть свое лицо головным убором, а тело — длинными балахонистыми одеяниями.

Не нужно быть семи пядей во лбу, что бы понять, кто из них для какой цели подходил лучше…

* * *

Поздней ночью по просторному, почти пустому шоссе, ведущего в том числе, и к загородному дому Игнатьева с бешенной скоростью летела дорогая иномарка красного цвета. Яркая женщина не вполне уверенно чувствующая себя за рулем автомобиля, казалась совершенно пьяной, но самоуверенно перла в сторону своих желаний. Вдалеке впереди появился черного цвета Мерседес — Бенс представительского класса, самой последней модели, следующий в том же направлении, но с меньшей скоростью.

Водитель и пассажир лимузина, не предчувствуя опасности были заняты, каждый, своими профессиональными обязанностями, не думая о глупостях и суете жизни. Видя в зеркало заднего вида быстро приближающуюся машину, водитель принял вправо, на всякий случай, но не успел довести маневр до конца, как почувствовал тяжелый удар в заднее левое колесо. Машину замотало и по всем правилам жанра должно было развернуть и кинуть в кювет, но твердая рука и огромный опыт с легкостью справились с управлением. Зато в этом момент буквально перед самым носом красы германского автопрома развернулась на триста шестьдесят градусов Феррари, при чем столкновения избежать не удалось и тяжелый Мерседес, протаранив спортивный болид, протащил его несколько десятков метров.

Жертв, конечно, не было, а вызванное Алексеем такси, прибыло через пять минут, одновременно с представителя ГИБДД. Водитель остался разбираться, Игнатьев же, даже не обращая внимание на непотребную красотку, покинув свой броневик, отъехал в сторону дома, до которого оставалось не больше двух — трех километров.

Последнее что он помнил, был разговор по телефону со старым товарищем по срочной службе, темой которого были несколько моментов другого уголовного дела, в котором адвокат участвовал.

Через сорок минут его тело было найдено недалеко от дома в кювете у дороги, так и не дождавшимися его охранниками, выехавшими навстречу. Случившееся, скорее всего, произошло на расстоянии одного километра от дома, в течении которого он оставался «без присмотра», недалеко от КПП городка, где он проживал с семьей.

Читатель мог бы задаться вопросом: «Почему, если дом находился так близко, понадобилось вызывать такси, а не дождавшись машину с охраной, добраться на ней? Разумный интерес, и такая же мысль, но часто нашими решениями руководит целесообразность, возможно только кажущаяся такой — Алексей не хотел оставлять без охраны дом и домочадцев и на десять минут, понимая, что возможно будут попытки со стороны тех, кому он мешает, а возможно именно так выманивают силы безопасности с охраняемого объекта. Поэтому охрана ждала у въезда в охраняемый городок, куда он и должен был подъехать.

Прибывшая карета скорой помощи констатировала слабое давление, очень редкое биение сердца, при совершенно безсонательном состоянии, причиной чего была большая кровопотеря, причем выяснить из-за чего именно на месте не представлялось возможным. Жизнь в Игнатьеве еле теплилась, собираясь переходить в другое измерение, понимая это охрана вызвал вертолет, унесший его в своем чреве в неизвестную ни кому сторону в сопровождение двух телохранителей. Не могу сказать, чем это закончится, но хочется верить, что многое будет зависеть от крепости его здоровья и от тех, кто станет за него молиться…

Что именно произошло? Как всегда все просто! Вызов такси принял на себя второй подчиненный Сергея Петровича, никогда не совершавший ошибок, подъехав к месту происшествия, он, забрав адвоката, повез его в сторону дома, через сто метров Алексей почувствовал легкую резкую боль в области левой подмышки, похожую на удар тонкого, хорошо отточенного предмета, как раз в тот момент, когда поднял левую руку к голове, поправляя упавшую на глаза челку. Это не был стилет, но игла, посредством которой веден был раствор, почти сразу заставивший кровь покидать организм через все возможные отверстия. Обильно она пошла горлом, как раз в тот момент, когда машина завернув с шоссе в сторону дома, сильно замедлила движение, а сам пассажир, будто выкинулся из машины.

Возможно, задача убить не было, только выключить на время из «игры», но несмотря на это вызванный вертолет забирал уже почти мертвого человека.

Никто, ни водитель Игнатьева, ни представители ГИБДД не заметили в какой момент виновница ДТП исчезла из поля зрения, лишь просмотрев запись видео регистратора, офицеры увидела, как дама садилась в такси на противоположной стороне шоссе. Это все, что могли рассказать следователю, расследующего возбужденное уголовное дело по статье «покушение на убийство», на следующее утро все участники этого странного происшествия…

«Гомер» же, находясь с самого утра в полуобморочном состоянии, почти в бессилии, был спущен санитарами на складной каталке к специальной машине амбулатории, в кабину которой сели огромных размеров спецназовец справа от водителя, сам водитель, санитар же, один из выносивших пациента, расположился отдельно от всех, рядом с Кириллом Самуиловичем непосредственно в кунге.

Буслаев, вряд ли хорошо понимал, что происходит с ним, в его разуме происходила осознание своих обновленных внутреннего мира и личности. Нечто похожее на галлюцинации, как последствия сильно отравления, мешали этому процессу, они до сих пор возвращались, не желая расставаться.

Не то, что бы организм его был полностью отравлен, но подвергнутый воздействию сильнодействующих натуральных препаратов, вряд ли мог восстановиться, к тому это не требовалось, поэтому все происходящее в нем, было направлено на поддержание в состоянии жизни.

Работа мозга не могла в своей не присущей нормальному человеку скорости и объеме, не вызвать отрицательную реакцию жизненных функций, все его естество пыталось изо всех адаптироваться к произошедшим изменениям, при которых никто из современных людей не способен прожить достаточно долго. Вопрос, на самом деле, состоял не в том останется он «овощем» или, а сколько еще физически просуществует…

Машина в сопровождении двух автомобилей охраны и разинутых ртов зевак — пациентов клиники, двинулась в открытые ворота, ровно в этот момент, санитар, сидевший рядом с «Гомером» с глубоко надвинутой на глаза белой шапочкой, вынул из кармана металлическую коробочку, открыл ее, достал странно запаянную ампулку, сломал стеклянную головку, достал от туда же тоненький инсулиновый шприц, вооружил его иглой, набрал жидкость, затем, убрав ампулку вместе с отломанной частью, достал из коробочки другую, почти пустую, с каким-то порошком на дне, отломал головку у неё и выжил из шприца жидкость только втянутую в него. Ему пришлось подождать с минуту, потом взболтать, подождать еще немного, глядя на свет, пока она не приняла янтарный цвет, после чего втянуть с помощью поршня шприца готовую инъекцию в емкость. Осталось дождаться остановки, что бы ввести содержимое в приемник «бабочки», как называют медики часть катетера, для капельницы, вставляемый один раз на несколько дней, дабы не промазать в тоненькое отверстие.

Но сейчас его волновало не это, а каким образом он покинет этот автомобиль не замеченным, притом, что окружен охраной со всех сторон, а даже оружием не обладает.

Этот человек много повидал в своей жизни, не очень-то ее ценил, был предан до безумия своему начальнику лично, хотя и знал, что используется, как простой механизм, сломавшись который не останется даже в памяти, как любое, даже самое малое воспоминание.

Эмоции его не были слабым место, можно даже сказать, что он разучился, хоть как-то реагировать, давно не произносил за раз больше двух слов, ничего из происходящего в окружающее среде его не интересовало, он ничего не искал, не развлекался, презирал зависимость от удовольствий и наслаждений, не пил, не курил, не употреблял наркотики, просто существовал машиной для, безразлично каких, поручений.

Хотя одна слабость у него была — этот «нечеловечный» человек был увлечен чтением! Он безумно с упоением поглощал любые попадавшиеся на его пути книги по всемирной истории. Странным был этой интерес, поскольку изучая историю людей, он испытывал к ним неприязнь, и буквально лютую ненависть к сегодняшнему, совершенно измененному, миру, в тоже время умудряясь любить тот прежний, несущий признаки и запахи первозданности, описываемые в этих книгах.

Людей он просто не уважал, большинство не замечал и считал лишними, вредными, паразитическими существующими, в чем ошибки, в сущности не было, и причиной были те самые изменения, что претерпел мир из за этих существ, а может быть в том, что в сегодняшнем он не смог найти себе достоянного места, предполагая, что в первобытной красоте, простоте и целесообразности ему самое место.

Тебе, читатель судить об этом человеке, но я бы заметил еще, что по-настоящему он не был самим злом, просто никто, никогда не показал ему светлую строну, не просил сделать доброе дело, никогда не поступал по отношению к нему добродетельно — во зле он жил, начиная с детского интерната, и единственно, кто обратился к ему, не что бы ударить или унизить, а попросил помочь, был тот самый человек, которого многие звали Сергеем Петровичем. Он стал ему и семьей, и ее главой с тех пор, как он сам себя помнил.

Не стоит пока увлекаться одинокой и странно жизнью этого мужчины, нам не удастся многого узнать или что-то понять, тем более, что сейчас он собирался сделать совершенно нерациональную вещь, не нужную, опасную для него самого, гибельную для Буслаева и губительную для исследования, которые многое могло дать миру…

Загоревшийся впереди светофор остановил колону, причем не сам по себе, но образовавшейся пробкой, «зажглись» проблесковые маячки, затошнили и закрякали сирены, впереди стоявшие машины старательно убирались с пути кортежа, быстро преодолевавшего затор, но и краткой остановки хватило…, а вот для чего, мой дорогой читатель узнает, когда откроются задние дверцы амбулатории, уже достигшей своего назначения…

Казалось бы, все препятствия устранены, Игнатьев снят с дистанции, исполнителю, не знающему промахов, удалось пробраться в кунг спецмашины, дело осталось за малым. Конечно, адвокат не допустил бы такой промашки и поехал бы сам рядом с Буслаевым, но нанятые им люди действовали по обычному предписанию, и, надо сказать, обеспечивали безопасность пациента на должном уровне. В документах значился «сопровождающий врач» без указания паспортных данных, врач он или нет, мало кого из конвоя интересовало, поскольку определить его профессиональную пригодность могли только в центре, именно этот крепыш вывозил слепца на каталке, а потому и мысли не закралось подозрительной…

Всегда есть возможность того, чего не хотят допустить. Тут я говорю не о плохом или хорошем, а об имеющейся всегда возможности, нужно просто найти ее, всегда прячущуюся среди прочего мусора предостережений, чужой прозорливости и даже предопределенности.

Водитель амбулатории «сдавал задом» к приемному покою, чтобы удобнее было выкатить каталку сразу на парапет, а не понимать на него снизу. Офицеры конвоя оцепили со всех сторон, зону безопасности, двое из них вошли внутрь, сразу начиная опрашивать медперсонал на предмет наличия посторонних, получив отрицательный ответ, попросили сообщить ответственному за прием пациента, что бы сдать с рук на руки. Вышел сам Лагидзе в сопровождении Марины Шерстобитовой, оба в нетерпении, ожидали появления Буслаева в сопровождении Игнатьева, не зная еще о случившемся в полночь несчастии. Быстро появился и начальник безопасности, после чего пломбу с двери сняли, показали и пломбу на маленькой дверце со стороны водителя, затем, вдвоем распахнув обе створки, моментально отшатнулись от увиденного: Буслаев лежал пристегнутым через живот и грудь ремнем, притягивающим его к каталки, как делается обычно ради безопасности. Он не подавал признаков жизни, но и не казался мертвым, в отличии от стоящего перед ним на коленях живого существа — по-другому и не скажешь о горе мышц, затянутых в халат оливкового цвета, не сходившийся сзади на спине, обхваченный наспех поясом.

Человек этот держал руку с засученным рукавом Кирилла Самуиловича, где краснела красного цвета «бабочка». На полу рядом катался шприц, на который сразу обратила внимание Марина, подняла и исчезла, буквально убежав в сторону лаборатории — своевременно решение будет иметь свои положительные последствия, а пока спецназовцы, вопросительно смотрели на онемевшего, а точнее, будто в беспамятстве оцепеневшего человека, пока Захар Ильич не подал команду обыскать его, определить личность, узнать есть ли такой в центре, от куда был этап, а пока неизвестного сопроводить в самый надежный изолятор и глаз с него не спускать.

Сам же директор центра, исчез так же быстро, как и его помощница, а через пятнадцать минут в ворота влетали три огромных джипа черного цвета с одинаковыми номерами с флажками РФ, из которых после остановки у подъезда выбежали вооруженные люди, разбившиеся на две группы, одна из которых направилась к боксу-изолятору с задержанным, вторая в кабинет директора.

— Захар, е-мое, че за спектакль?!

— Это я у тебя хочу спросить — как такое возможно, притом, что эти исследовании предмет государственной важности! Между прочем, подпись Президента на документе стоит!

— Нууу…

— Что «ну»! Сначала предмет исследования увозят в неизвестном направлении, теперь…, я даже не знаю, что это за тип оказался в машине реанимации и что находится в шприце!.. — На последних словах в кабинет влетела Шерстобитова даже не соизволив спросить разрешения, на что обо мужчины отреагировали отчаянным остолбинением и громогласным молчанием, зато не молчала ворвавшаяся:

— Захар Ильич! И снова белладонна! Только здесь состав уж больно сложный, но разберемся, я вам как химик заявляю — это нечто новое в психотропном направлении «психфарма»…, хотя по словам Королины, старее говна мамонта…

— Захар, это кто?… — Человек в генеральском мундире смотрел на Марину со спины, она его и совсем не заметила, повернувшись на голос только сейчас, и взглянув вопросительно нагло, будто спрашивая: «А сам то ты кто?!»…

— Этооо… мой сотрудник…, многообещающий, специалист по «реактивному психозу»… иии…, вообще специалист — Марина Никитична Шерстобитова…

— Оно и видно, что в армии не служила!.. — Генерал с усмешкой посмотрел на довольно большие губы, дорогой брючный костюм, обтягивающий стройные формы, деловой умелый макияж, хотя и удивился отсутствию длинных ногтей…

— Я майор, между прочем… Прошу прощение, товарищ генерал-лейтенант, сами понимаете, экстремальная ситуация…, разрешите продолжить?

— Ну раз экстримальная… — будьте любезны…

— Есть! Так вот «беладона» та же, что и на смывах пота с одежды Буслаева, ну в смысле сбор тот же, значит, этот крепыш, имеет отношение к происходившему с «Гомером» в том самом центре… Может быть это не наше дело… — она вежливо посмотрела на генерала и продолжила:

— … и нам не стоит суваться, но что-то подсказывает, что ни оборонка, ни любое другое ведомство к этим разработкам отношение не имеет…

— Почему?!.. — Одновременно произнесли оба.

— Да потому, что состав любого средства с компанентом белладонны не устойчив к окружающей среде, то есть готовить смесь придется непосредственно перед применением, а потому для «массового применения», так сказать, не подойдет, только для разового, ну…, типа вот так вот, кого-то из строя вывести, «овощем сделать», лишить воли, и так далее, то есть частое применение в спокойных условиях…

— Майор, познания такие откуда?

— Так…, я же судмедэксперт…

— Но вы разве не психиатр, раз специалист по «реактивному»?…

— А запас карман не жмет! Это моя вторая специальность, есть и еще парочку…

— Понятно… Будьте любезны, теперь по порядку о применении…, белладонны…, ваши предположения, конечно…

— Захар Ильич нужно принять меры в отношении это здоровяка, сдается он не просто санитар, да и не просто крепыш…

— Уже девочка моя, уже… Вот и генерал по этому поводу тут…

— Шерстобитова…

— Слушаю, товарищ генерал…

— А на основе этой донны…, вы вот сможете сделать нечто, отключающее волю…

— Так этого выше крыши…, вон берите транквилизатор любой и…

— Нам любой не нужен, но только тот, применении которого контролировать можно… Сделаете?

— О как… Попробовать можно, но сначала изучить, ну и я, конечно, не такого уровня химик, хотя ничего сложного здесь не вижу… Дадите команду, согласуете с Захаром Ильичом…, займемся… Но мне кажется, что работа с Буслаевым представляет больший интерес…

— Если я правильно осведомлен…, Буслаев ваш, типа груши созревший на ветке: упадет — разобьется, останется висеть — сгниет… Ну вы ж хотите быть подполковником…

— Капитаном второго ранга, хотя я на дембель собиралась…

— ВМФ?

— Именно…

— Служите… пока…

* * *

Состояние сопровождающего Буслаева «медика», с точки зрения психиатрии представляло интерес, но его возможные навыки, что исходило из задачи, которую он собирался выполнить, однозначно вызывали большие опасения, в случае выхода его из этого полушокового состояния. Так же было совершенно не понятно, кто его «хозяева» и что они способны предпринять, поэтому после разговора генерала с Лагидзе было принято решение сделать ложное этапирования задержанного в одну из закрытых тюрем, а на деле запереть в подземный бункер центра, куда доступ будут иметь только два человека из медперсонала, остановились на самом директоре и, конечно, Марине Шерстобитовой. Весь бункер, где поместили и Кирилла Самуиловича и его «попутчика», обслуживали два санитара, выбранные из пациентов, с диагнозами олигофрения. Огромные, более двух метров, кучи мышц — по два центнера весом, не имеющих равных в силе, причем не приобретенной, а имеющейся от рождения, с очень маленькими головами, и еще более низким уровнем интеллекта, не поддающиеся ни на каким ухищрения, оба немы.

Злоба была им чужда, хотя гнев обостренного чувства справедливости иногда имел ужасные проявления, особенно в моменты, когда обижали близкого им человека, такой был только один у обоих, и конечно, читатель догадался, что им была Марина, которую оба принимали матерью, так и обращаясь к ней в коротеньких записочках.

Эти создания, очень восприимчивые к чужим эмоциям, были способны оказываться проницательными и предупредительными, как звери в моменты повышенной опасности. Заговаривать с ними было бесполезно, поскольку они были, к тому же и глухи, именно поэтому и полагались на эмоциональный фон, свое биополе, зрение, очень четко предупреждавшее их о намерениях человека.

Несколько подумав, Лагидзе решил спрятать, как читатель понял, в один из трех боксов изоляторов в подвале и Буслаева — очевидно, что он кому-то представлялся опасным. Найти это место было довольно сложно, ибо и работники имели весьма смутное представление о нем и точно из сегодня работающих никого там не было, даже на экскурсии.

Боксы, оборудованные по последнему слову техники, снимающей и записывающей не только видео, звуки, но физические параметры, благодаря, как специальным датчикам, вмонтированным в стенах, потолок, пол, но внедренным в тело человека. Ни одно изменение не упускалось из виду, а сама система позволяла использовать себя, в том числе и как детектор лжи.

Все показание приходили на компьютер в лаборатории, с которой мы уже знакомы, так же, как и двумя ее работниками, фанатично преданными своей работе молодыми людьми. Иногда они не выходили за пределы большого зала по нескольку дней, занятые обработкой информации, не заметив пролетевшего времени.

То есть всего шесть человек касалось информации о поступивших в центр двух пациентах, понимали же кто они только двое.

В боксе «Гомера», как его сразу окрестили, создали атмосферу схожую со средиземноморской, добавили воздействия масла эвкалипта, инфракрасного излучения, подобного русской печьки, с подачей свежего фильтрованного воздуха, что должно было ускорить восстановительный процесс, что и наблюдалось. Королина, подруга Марины, пришла к выводу, конечно, пока теоретическому, что именно попало в организм несчастного, и попыталась предложить составы некоторых антидотов, что пока не осмелились применить, поскольку точно не было известно, что именно попало в кровь Кирилла Самуиловича.

Второй же бокс пронизывался волнам ультразвука, атмосфера напитывалась воздухом, имеющим не достаточное количество кислорода, зато изобилующим углеводородом с неопасным для жизни человека уровнем, с примесью компонента, нарушающего правильную деятельность вестибулярного аппарата, что лишало сил и воли. Капельницы, не содержали достаточного количества питания, необходимого для полноценной жизнедеятельности, при этом имея в своем составе все необходимое для мозговой деятельности. В таком состоянии предполагалось продержать пациентов неделю, максимум две, что позволит и восстановить организм, насколько это возможно, снять необходимые показания, особенно были интересны данные мозговой деятельности слепца, ни на миг не прекращающие высокую активность, будто он вел очень активную жизнь в мире подсознания, оставаясь здесь только телом.

При этом его мозг оказывался способным выбирать, необходимую ему энергию из окружающей среды, алгоритм чего пытались определить врачи, правда совершенно безуспешно, так и не поняв, каким образом внешняя преобразуется во внутреннюю. Лагидзе, предположил было источник внутри самого человека, пополняемый, как он сказал волей Создателя, но на большее человеческих знания не хватало. Приборы только и могли аккуратно отмечать ее рост и трату, находящихся в прямой зависимости от активности мозга.

А вот картина второго субъекта исследований рисовалась совершенно обратной — никакой деятельности, кроме, обеспечивающей физиологическую жизнедеятельность, хотя и было замечено, как определили оба молодых человека, следящие за изменением всех показателей, словно бы проводимое через мозг напряжение, создаваемое не повышением активности, а именно проводимости, будто мозг этого человека служил каким-то накопителем, не обрабатывающим поступающую информацию, а именно накапливая, не анализируя.

Большинство наблюдений жизнедеятельности мозга отмечались и ранее у многих больных с разным психиатрическими патологиями и достаточно подобного изучены. Исключение составлял невероятный уровень активности у Буслаева. Кроме того, необычность происходящего состояла в совершенной нормальности обоих пациентов, то есть не имевших нарушений, но способных включать те механизмы, которые применяла природа в экстренных ситуациях у совершенно больных…

Так могло продолжаться сколько угодно времени, пока по прошествии почти трех недель, Буслаев не пришел в себя окончательно. Дело в том, что он иногда, как будто бы просыпался, как констатировала Марина: «Кофейку тяпнуть и на обочину отлить», затем снова отключался, причем неожиданно, будто «по звонку» или команде.

В этот раз предполагалось нечто подобное, но он неожиданно попросил ноут бук, или, хотя бы клавиатуру с дисплеем, без консоли, что бы печатать и видеть напечатанное.

Датчики снимали показания исправно, ничего нового повесить на него не представлялось возможным, даже движения нейронов из одной части мозга в другой, их скорость и другие характеристики были известны, ради чего достаточно было ввести контрастное вещество и надеть на голову некоторое подобие большого шлема.

Поняв, что «Гомер» пришел в себя не на минуточку, Лагидзе и Марина решили попробовать поговорить с ним.

Мужчина совершенно не проявлял недовольства своим положением, напротив был всем довольным, точнее безразличным ко всему этому, а свою уединенность и вовсе принимал за благо.

Что бы поговорить, им пришлось войти в специальный отсек, служащий тамбуром, ибо появление у него в помещении, значило бы изменение искусственно созданного климата и нарушение снятия показаний, поэтому появление внутри бокса любого живого организма, носящего любые индивидуальные показатели своей жизнедеятельности означали бы прерывание исследований. В этот тамбур заходили только санитары, за чистотой и уборкой следил, сложный аппарат — робот в виде бесшумно передвигающегося куба, напичканный электроникой, способный не только провести влажную уборку, лишить воздух пыли, но и принять малогабаритные предметы, одежду, передав ее, через специальное отверстие в двери, позволяющее не нарушать при этом герметичность, продезинфицировать сантехнику, утилизировать не съеденную пищу, переполнившись подключиться к тому же приемнику, отчистить и зарядить себя, заправиться, а при желании и поддержать разговор, и вообще, стать прислугой, при разрешении на то, вложенной в него программы.

Наверное, у читателя сразу появляются мысли о его возможном использовании, как средством для побега — не возможно! И думать забудьте, лучше, выпейте чаю, и приготовьтесь вслушаться в рассказ Буслаева о произошедшем с ним за время, начиная с момента первого этапа, устроенного своим бывшим советником, очень сильно желающим превратить его в «овощ», сохранив при этом жизнь…

«Гомер», какое точное прозвище было дано этому человеку, исходя из его внешнего вида, полулежал на кровати с поднятой электроприводом спинкой. «Какое странное впечатление производит этот человек, при совершенной обездвиженности — даже нет в кончиках пальцев и малости движения, ни одна клеточка не шевелится, кроме губ, иногда век, словно он парализован, и какая бешенная активность мозга, что же там происходит?!» — Марина с силой вглядывалась в открытые участки лица слепца, стараясь заметить, хоть что-то необыкновенное или несоответствующее.

Судя по нахмуренным бровям, разглаженным лобным морщинам, слегка напряженным скулам и мышцам краев губ, Буслаев, ушел в себя, пытаясь ускорить процесс, происходящий внутри него, по всей видимости это было настолько заметно, что ни Лагидзе, ни Шерстобитова не пытались заговорить, пока не поняли, что сказанное ими не оторвет этого человека от его занятия. Странной была бы такая позиция еще месяц назад, ведь настоящий исследователь воспринимает любого человека, как материал для исследования, к нему таким образом относиться было не возможно, хотя потуги и чувствовались.

Какая-то граница, проложенная всем происходящим с этим пациентом, не просто разграничила, но дала понять пролегшую пропасть между им и другими людьми, указывающую на то, что перед ними теперь не тот индивид, расстрелявший в состоянии «сумеречного сознания» свою семью, убив жену и маленьких детей, а совсем другое существо, скорее всего, на несколько порядков выше них в духовной, мыслительной, интеллектуальной составляющих, что ощущалось даже физически…

Перед Захаром Ильичом и Мариной было огромное бронированное стекло, они же находясь в двух метрах от больного через прозрачную перегородку, имели возможность наблюдать показания параметров жизнедеятельности на дисплее, стоящем перед ними, снимаемые датчиками. Оба уперлись в схематически показанный мозг, наблюдая за его активностью. Марина не сдержалась первая:

— Ну что же это?! Кирилл Самуилович, чем занят ваш разум, вы, как сразу думающие несколько человек, находящиеся в состоянии, приближенном к экстремальным, в поисках сиюминутного спасения.

— Здравствуйте Марина Никитична…, тут и Захар Ильич…

— Тут, тут, прозорливец вы наш… Услышали или…

— Почувствовал…

— Как вы?

— Не знаю точно… Чего-то не хватает…

— А чего? Все, что в наших силах…

— Думаю времени!

— Ну тут мы бессильны… А на что его не хватает… — это немного странно?…

— Знаете, я раньше жил…, да как все жил, будто собирался жить вечно, а теперь понимаю конечность здесь своего существования… Столько нужно успеть, а вот мыслить, молиться и говорить с вами одновременно не очень то получается, но нужно…

— Очень интересно… И что же…, точнее…, каким образом это поменялось… — вот это вот осознание временности… — Не стерпев и Шерстобитова добавила:

— Ну а причем здесь «вечно» или не «вечно», ведь отдохнуть, для себя пожить хочется, развлечься и так далее…

— «Нет времени, которым безопасно можно было бы пренебрегать, ибо во всякое время можно спастись и погибнуть» * (Светитель Филарет Московский) — не удивляйтесь, я не знал этого раньше, очень многое приходит не от куда, как бы, будто вкладывающий в мои уста слова, знает заранее какие именно понадобятся… Вы Марина еще молоды, существуете, наполняя свою жизнь суетой, которая вам приносит удовольствие. Не ваша в этом вина, вокруг все так жили, когда вы росли, не кому было наставить, а навык такого существования развивался…, а надо бы наполнять его жизнью, я имею в виду, той, что созидает, а не потребляет, тогда и жить начнете, а не существовать. Не знаю, возможно ли это сейчас вам понять…, вы ведь, наверное, и не замечаете, что мир наполнен только одним культом — культом эгоизма, так почему же у вас должно быть иначе… Хорошую встряску нужно получить, что бы это заметить, а по-другому даже и не задуматься человеку. Встречал я когда-то не эгоистичных людей и смеялся над ними…, теперь понимаю — они то меня жалели… Ужас сколько человек теряет времени, а я вот здесь, вот в этой вот комнате, столько же уже успел, что и за год не получалось раньше…, ведь ни одного раздражителя, ни одной помехи, ни одного отвлекающего фактора! Что они дадут…, что они могут дать вам эти развлечения? Знание того, что вам хотят преподнести вместо правды? Подавляющее большинство людей ничего не в состоянии дать другим…, большинство…, да… большинство даже и краешка своего внутреннего мира то не знают, а уверены, что познали жизнь! Каким стал современный человек, можно понять понаблюдав, скажем, за тем, что человечество поглощает через экраны телевизоров, радио, печать… Сколь ценнее важная мысль часа смеха над чужими кривляньями?! Много ценнее…, бесконечно!

— Так смех лечит!..

— Многие ли пророки и прозорливцы смеялись? Ни один…, и Христос только улыбался изредка… Понимающему и знающему судьбы мира не до смеха. Вы не сможете смеяться, глядя на умирающего малыша, которому помочь никто не в состоянии, но вот он то к Господу прямиком отправится сразу по упокоению, а любой другой? Когда, неожиданно человек прозревает он не причину для смеха ищет, а мир для души, ибо он да тишина любви в сердце и лечит наши недуги и спасает…

— Ну как же, Кирилл Самуилович, не радоваться, а радуясь не смеяться, не иметь хоршего настоения…, вот человек чуда познал, чудным образом жизнь сохранил, спасся, так как же ему и друзьям его не веселиться?!

— Бога благодарить нужно в первую очередь, потом попытаться понять зачем тебе эта возможность выжить досталась… Ну потом и повеселиться можно… — человек без радости чахнет… Но радоваться нужно с Богом и Богу, а у мы что? Полному столу, бутылке водки, набитому туго кошельку, и все в этом какие-то знамения ищем и знаки, все чудес ждем! А ведь не это — ни знамения и чудеса, но крестоношение, как говорят святые отцы, признак духовности и веры нашего времени… Конечно радоваться, с этого слова и апостол Павел письма начинал… Но радоваться тому, что спасены мы в надежде и путь нам дать отчетливо… Хотя и житейскому нужно тоже, ибо печаль и уныние к погибели… Знали бы вы, что спасены и помилованы Богом, вот это была бы настоящая радость, а люди все шуткам скабрезным, да пошлости и богатством радуются. Но не долго, потом все больше богатство потерять боятся, а второй раз шутка не веселит, вот как скажем смех любимого чада…

— Ну так совсем то нельзя… Мы же люди, поработали и отдыхать нужно…

— Вы вот часик в день по телефону поболтали, а за неделю это семь, а за месяц? То-то — больше суток! А на смертном одре каждая минута на вес золота! А ведь мы еще кушаем, спим, едим куда-то, ждем бесцельно, что-то, а то и просто в телевизор уставимся и часами оторваться не можем или от игры в компьютер, для этого разве мы появились на свет? Вот еще почему молчание — золото!

— Это да… Ну что же совсем не радоваться?

— Именно радоваться, но с соответствующей настоящей радости причиной! Все, что Богу не может быть без радости, ведь все, что даже по обязанности делаем, все в копилочку, все зачитывается, как и каждый нераскаянный грех…

— А учиться, а познавать, а развивать способности — положительные эмоции, они же повсюду…

— Дааа… Как отвлечь человека от дела? Дать ему то, что определиться падшим положительной эмоцией, при которой участок мозга выделит гормон «счастья»… Давай он будет брать, даже не глядя. Вот вам и положительная эмоция. Первую за день сигарету выкурил — эмоция, первая рюмка — эмоция, с новой женщиной переспал — эмоция, приобрел, что давно искал — снова она, в карты выиграл — ну тут уж не удержаться, стал незаменимым, известным, греешься на солнце, ничего не делая, объелся вкусностей — ну вот один позитив! Только где здесь Бог! А если нет Бога, то кто все это подает? А вот теперь скажите, как неученый мужик может глаголить вечные истины, поражающие своей глобальностью и бесконечной мудростью, как рыбаки, которых привлек Христос, убедили весь мир идти на жертву, ради своего спасения, могли побеждать в дискуссиях лучших из книжников и иудейских богословов. Скажите на милость, неужели миллионы шли на муки, истязания и казнь, не понимая, что не будут больше смеяться, получать удовольствие, позитивные эмоции, среди которых были и богатые, и знатные, и бедные, и ученые, и всякие? Что бы погибнуть, нужно было не отречься от Христа! А скольо сегодня из исповедающих себя христианами, смогут повторить подобное? Чему ж радоваться, когда от отказавшихся от Него и Он откажутся, если не покаются! Толко, кто же сейчас по настоящему то расскативается?! Соль — добрая вещь, но если перестанет быть соленой, ни на что не годна, и заново осолить ее не возможно — это как раз о настоящем и поддельном. Обычные галилейским рыбакам открылась премудрость Божия, а проучившиеся десятилетиями, покрытые славой людской мудрости, лишь утверждают пошлость и временность пред очами Вечности? Первые в молитве и бдении в глуши и пустоши, вторые в комфорте и суете — то, что дает Бог — совершенное и настоящее; что поднимается из праха, им же и останется!

— Значит, мы тоже время зря теряем?…

— Хм… Я такого не говорил, хотя и верно то, что большая часть времени нами потеряна! Можно искать знания, что бы тщеславиться, открыв важное, сделать себя равным Богу, приняв равные с Ним регалии от людей и своей гордыни, а можно став смиренным, обрести спокойствие в душе, отсутствие многих лишних забот, став самодостаточным, познать меру, в чем высвободить много сил и времени, которые употребить на… — И тут Марина Никитична прервала «Гомера» нетерпеливо, даже не заметив, к какому важному заключению он подошел, но горевшее в ней было важнее — так мы, все без исключения срезаем сыроежку, в спешке и лености не дотянувшись до следующего листочка, прячущего под собой большой, красивейший боровик:

— А если все утраивает, если нет забот, на все хватает, ничего не беспокоит, все нравится?

— Жаль, что вы слушаете, но слышать не хотите: вот и я зрячим мало чего видел, и главное узрел только ослепнув!.. Если ваша жизнь выглядит так, как вы сказали, то пуста она, бесполезна, и конец в тупике пустоты и предстанет…

— Странно это слышать от человека, который жил именно так, отрицая то, что сам сейчас говорит…

— Не отрицал, но жил, и… недавно «умер», тот, кто так жил… Да, трудно поверить, что другой человек способен совершенно измениться. Мало того, но ведь даже осознавая какую-то перемну, те же близкие общаются с обновленным, как с прежним, что уж о посторонних… Я не смогу доказать справедливости вышесказанного — это дается или нет! Вы сейчас, как бы слышите от меня рассказ о том, что находится с другой стороны Луны, но вы глядя на нее смотрите, и не видите, потому что этот спутник Земли всегда одной стороной к нам расположен и мы не можем видеть того, что за ним…, но вы поймете, рано или поздно поймете…, вот убери из вашего существования сейчас деньги и в то же мгновение жизнь сегодняшняя станет вами ненавидима, потому что все покупается, приобретается, потому что пока…, именно пока, Господь попускает это, но придет время, когда будет по-другому. Запомните и цените это пришедшее время — многое оно может сказать и многому может научить, если не научит, то тщетны усилия Бога!

— Да помню я, помню: «Важно не то, чем вы обладаете или имеете, а что сами можете»…

— Не совсем то и не совсем так… — это промежуточный этап…, который даст вам понять, что вы ничего сами не можете…, а все, что имеете, дано вам взаймы, а возвращать то и нечем… Таково и любое богатство любое человека, оно дано, но лишь затем он правильно им распорядился. К примеру: «приобретайте себе друзей богатством неправедным» * (Святое Евангелие от Луки: «И Я говорю вам: приобретайте себе друзей богатством неправедным, чтоб они, когда обнищаете, приняли вас в вечные обители» Гл.16, Ст.9) богатством неправедным себе друзей, то есть то, что Господь дал здесь тратьте таким образом, что бы появились те люди, которые будут в сторичную благодарность молиться за вас и здесь… и там…

— Ну заработаем еще…

— А муж ваш так же думает?

— Извините… Думаю, всему свое время… — Улыбающийся все это время, пылу своей подчиненной, Лагидзе, решил вмешаться, видя, что разговор затягивается ни в том русле:

— Кирилл Самуилович…, я хотел бы услышать ваше мнение, так сказать освещение, через взгляд изнутри о произошедшем с вами… Может быть вы что-то сможете объяснить и о том, что произошло в больнице, от куда вас Игнатьев забрал…

— Непременно… Кстати, что с Алексеем Михайловичем?

— Непонятное… В коме…

— А с мужчиной, что со мной приехал?

— А вы… вы помните это?

— Расскажу — это важно, этооо…, он как накопитель, если нужно проводник…, и для меня самого загадка, почему через кого-то, а не напрямую…

— Что именно?

— Так что с ним?

— Не знаем… Как ребенок, но совсем не активен, будто мозг отчистили совершенно, все время спит…

— Отчистили, еще как… Иначе и не вышло бы… ОН существовал, как неприкаянный, будто в процессе подготовки к жизни на земле его личностной капсулы, пропустили пару операций, как бы изъяли с «конвейера» по причины подозрения изъяна, а потом поняв, что все в порядке вставили на прежнее место, а две операции тю-тю… вот… Люди меняются, а он этого принять не может, мир меняется, а для это недопустимо, мало того, ему самому кажется, что он тоже всегда прежний, ему только помочь нужно и все. Он не зло, дайте ему доброе начала, хотя бы пример, и благочестивее человека не найдете… Не забудьте это! Дайте ему пример и наставника… Ну примерно так…

— Хм… Любопытно… А как же с вами?

— Со мной…, когда все это произошло со мной…, когда я убил всех, кого любил…, это был шок…, смотрите на это с точки зрения приведения некоторых характеристик духовных с помощью шокотерапии в некоторое состояние, которое может быть, как бы началом, точнее фундаментом для какой-то трансформации. Базиса еще нет, но фундамент начат… Это… Вы предпринимаете, граничащую с сумасшествием, что и есть сумасшествие, попытку доказать свою значимость, чего-то добиться, хотя всем кажется, что у вас все есть…, но вместо того, что вы хотели, поскольку вы на грани возможного максимального переживания, неожиданно включается какой-то механизм, доступ к которому имеется только у тех, кто перешагнул эту черту своим желанием при отсутствии потенциала, а поскольку этого самого потенциала у вас нет при нормально работающем разуме, его…, так скажем, отключают…, благодаря чему вы и попадаете в состояние «сумеречного сознания», где потенциал не нужен, поскольку любой начинает действовать безэмоционально, ничего ни в себе, ни в обстоятельствах, ни опасений, ни запретов, ни законов, ровно ничего, не перебарывая, поскольку некого и нечего, поступаете самым примитивным образом — убиваете, причем тех, кем вы больше всего были недовольны. Если сравнить ваших близких с любыми другими людьми, то получится, что прожив с любимой женой двадцать лет, конечно, вы ссорились, случались недомолвки, да мало ли что…, и конечно, происходящее с вами, вызывало у вас наиболее сильные переживания, чего нельзя сказать о всех остальных, с кем вы ни двадцать четыре часа в день не жили, не перенесли ничего, в чем приходилось искать компромисс или смиряться… Вот и поднимется рука на самое дорогое и любимое, поскольку в этом состоянии «сумеречного сознания» ничего положительного не вспоминается — ни событий, ни чувств, ничего хорошего, только оттенки потенций, возникавших при обидах, скандалах, разочарованиях, либо прежние, либо самые ближние к этому моменту, когда вам хотелось: накричать, ударить, разорвать отношения, испортить что-то, даже на долю секунды убить — вот и может пострадать кто угодно… А дети… — они чище вас, лучше вас, зависть…, может быть, какие-то разочарования…, ревность, то что они заняли какое-то место, ранее принадлежащее вам…, может бы возобладавшие в это мгновение безусловные рефлексы, когда они уже не ваши дети, но существа, несущие опасность, что формируется на фоне тех самых, когда-то запавших, а сейчас всплывших отрицательных эмоций… Или, знаете, как бывает: «Я тебя ненавижу, а раз это твой ребенок, то и его тоже!» — всего лишь мимолетный неконтролируемый гнев, но успевший оставить свой след в виде вот этого вот маленького оттенка намерения, которое, останьтесь вы в уме, никогда и не сыграло бы! Ужасно! Ужасно все, но это не вы, ибо для вас для вашего сердца эти обиды растворились в счастье давно… А то, что и как со мной произошло после… Извольте…

Только… вот что…, вы, я вижу оба скептики — веруете только там, где вам удобно… Вот прошу вас, хотя бы этого не потеряйте!

— Ну что вы все об этом?! Ну где во всем происшедшем с вами Господь?!

— В произволении! Конечно, в произволении… * (Предвидение и предопределение Божие) … Ладно давайте не будем терять времени, оно у меня, как и всех очень ограничено… Итак, то что вам нужно… Знаете, очень сложно осознать, что с тобой происходит, когда изменение случается быстро и кардинально. Я и не смог до конца тогда, после трагедии, прийти в себя, я существовал, где угодно, но обязательно вне себя, ведь если это сделал я, как уверяли, то это не я! Я такого сделать не мог, а если смог, то…, мне страшно было «открыть дверь» и заглянуть в свое сознание, хотя и я и неоднократно старался, и все таки, пересилив ворвавшись занялся этим основательно. Во мне боролось многое, причем с обоих сторон внутренних моих собственных, дорого и злого начала, и с друг другом, и со всем окружающим миром, который я перестал видеть прежним. В происходящем тогда утонула и моя вина, сам же я начал чувствовать себя наиболее пострадавшим — само несчастье грызло только меня, моя супруга и дети уже отмучились, как бы это не звучало странным, но я очень хотел занять их место! Но я остался в мухах! Причем причина их появления постепенно отступала на задних план, оставляя только обиду за свое положение, страх от понимания ожидаемых перспектив, осознания невозврата к прежнему, добивало падение с невероятных вершин власти в самую пучину отстоя и обыденности отчаяния — тут быстро становишься мерзок сам себе, еще не успев отвыкнуть от прежнего комфорта и вседозволенности, находишь друзей в тех, кто тебе соболезнуют даже в помойке. В течении всех этих, самых страшных в моей жизни, месяцев, предшествовавших моей слепоте, я то и дело просматривал в воображении, памяти, да пожалуй, чуть ли не наяву, одни и те же кадры: прошлого, самого несчастья, предполагаемого будущего, они порождали противоречивое. Предыдущие обиды и отчаяние, сменяли ненависть к себе, усиленную угрызениями совести, потом все стиралось, будто тряпкой на школьной доске, на которой появлялись обвинения всех кого угодно, в том, что моего состояния не поняли, хотя и понять не могли, не остановили, хотя это невозможно, престали сейчас интересоваться и даже не пытаются сочувствовать, совсем не желая понять или изучить. Я ведь долго, уже после всего случившегося, был уверен, в том, что я не преступник, не верил, что болен или был подвержен этому «реактивному психозу», я даже не могу сравнить ни с чем, потому что не помню что испытывал тогда. Как можно о себе, что-то думать или как-то себя аттестовать когда в твоей памяти нет ни мотивов, ни того, что уже к действию подтолкнуло, ни самого действия — не зная этого, ты не можешь к себе никак относиться! Тому, чего не знаешь, и сопротивляться не возможно, тем более винить себя… Тогдашнее мое мнение: в том, в чем винили меня, были повинны все, кроме меня.

Затем я начинал жалеть детей, Нину, растерзанную жизнь их, свою, нашу, вспоминал маленькие обиды, нанесенные им, но долго в таком состоянии находиться снова не мог, и вновь обвинял, переносил, переадресовывал вины свои на других, круг замыкался, происходила вспышка — такие были каждый день, я не мог их переносить, молил убить меня, крича об этом вслух, про себя, всех, кто мог слышать, даже если они не могли и хотели быть свидетелями этих слов, потом я впадал в отрешенность и отчаянное равнодушие, прячась в себе с обидой на весь мир, пытаясь убежать от мыслей о произошедшей трагедии, от кадров памяти редких негативов, когда-то возникавших в нашей совместной с Ниной жизни, даже они стали тяжелы для меня, я не знал куда их перенаправить, чем заменить, как начать думать о другом, но ни разу даже не подумал о своем внутреннем мире, при том, что внешний стал ненавидим совершенно. Я хотел ослепнуть, оглохнуть, что бы не видеть и не слышать ни себя, и ничего из нутрии своего недоступного мира, и никого больше из внешнего! И вот я заснул, проснувшись слепцом! Но если бы это было единственным, случившимся со мной, я бы стал еще более несчастным, хотя казалось бы, еще больше не может быть!

Но я видел их: Нину, детей, они говорили со мной, мы вместе молились, они привели меня к покаянию, и я познал, сначала, Бога, потом спокойствие, поверил, потому, что не мог не поверить, а узрев Истину, не смог остаться прежним! Но прежде были бесконечные, я хочу заострить на этом внимание — БЕСКОНЕЧНЫЕ страдания моей души. Я не испытывал болей или мук физических, больно не было, как нет в Вечности и времени и геометрических измерений, но душа страдала от мучимых ее страстей без-ко-неч-но! Это не передать…, это не описать, но поверьте, нет на земле ничего, что могло бы сравниться по жуткости страданий хотя бы одной маленькой толикой… Представльте себе, что вы забыли, как дышать, страх от сознания того, что вы умираете, да еще от асфикции — это лишь легкая интрижка по сравнению с испытанным мною в течении бесконечности!

— Вас не мучили? Хотите сказать, что это все, как бы произвольно?

— Там нам будет приносить страдания и муки то, что мы скопили здесь… Две вещи, которые меня после, все таки наступившего облегчения и встречи с моими Ниной и детками, волновали своей неустойчивостью: я понимал, что это не все, что-то должно еще произойти, поскольку я не ощущал полноты окончания изменений, а довершить сам был не в состоянии, по сути я сейчас говорю, даже не о себе, о той части души, что прошла эти страсти и ужас, я понимаю, что ее очищенная чистота и безгрешность просто не в состоянии соприкоснуться с тем, что осталось с моей плотью, но слияние, все же произошло, от сюда и эти мысли, и размышления, и вера. И второе — зачем все это произошло, ведь не ради облегчения Господь вручает дары, заставляет тебя обратить внимание на знаки, которым полон мир, и которые ты раньше не только не воспринимал, но и не замечал, а ведь через них Господь говорит о Своем присутствии, благодаря именно им ты начинаешь понимать, что они — то, что ты способен воспринять и остаться жив, ибо и Свет Его губителен полной страстей и грехов наше сущности.

«Зачем» я существую, лишь частично понял только недавно, когда попал в «смерть»…, то есть осознал, что нахожусь на кратком пути, который принято называть смертью, ведущему к… Этих «путей» множество, но вход в них один, где смерть не сущность, ни ипостась, ничто, но промежуток времени между тем, что было и что ждет. Если это понять, то совершенно отпадет сомнение в конечности жизни души…, но кто это в состоянии сделать самостоятельно — страх «а вдруг это не так», каждого возвращает к началу сомнений… Здесь, на этом коротком промежутке пути, начинающемся еще до последнего вашего выдоха, вашу душу провожает плотская нечистота, а там встречает духовное целомудрие, но понимаешь ты это лишь познав и сравнив одно и другое, после их разъединения. Трудно назвать нечистотой слезы любящих тебя людей, их страдания, муки, терзания, раскаяния, но все это имеет примесь, свойственных каждому, долей эгоизма, гордыни, тщеславия, чего не избежать никому. Но даже не это главное! Когда ты понимаешь отчетливо, что никто из оставшихся на земле грешной не порадуется концу твоих земных мук, почти никто не кинется читать молитвы, дабы заступиться пред Богом, зато многое из того, что они сделают, будет носить привкус той же гордыни с примесью боязни и своей кончины, поскольку запах этого входа способен передавать аромат целомудрия вечности, что пугает нечистую личность, отталкивающую настоящий голос совести в ее идеале богоугодности. Вот именно, когда душа твоя уже отчаялась получить помощь в чужих молитвах, вдруг она отчетливо слышит голос настоящего благочестия и добродетели, от которых мы по-настоящему далеки, и которые только и сможем взять с собой, пронеся через этот «вход», и это первая мука отчаяния от осознания того, что душа не имеет к ним никакого отношения, в свое время, оттолкнув и мысли о них. Следующее — открываются все нечистоты мыслей в отношении всего и всех, которые однозначно доходят до адресатов, что отчаяние позора, поскольку и скрыться от него некуда и восприятие этого верное.

Все мы грешны и ни у кого нет чистой совести, поэтому самый большой и бесценный дар — примирения со всеми, кого обидел и покаяние перед кончиной за содеянное, способных отчистить ее, как это вышло по милости Божией у благоразумного разбойника, распятого по правую сторону у Креста Христова. А ведь стоит задуматься, как этот невежественный человек, не имеющий и малой доли сожаления к другим, убийца, переполненный злом ко всему и всякому, самый страшный из всех тогда живших, ибо именно таких, только подвергали таким страшным казням, с которыми сравняли, ради уничижения и Христа, распяв между двумя подобными, будто бы Он и есть один из них… Но как этот самый худший из людей смог узреть в израненном, окровавленном, истерзанном и униженном Иисусе Бога?!!! Как смог понять, а главное поверить, что его просьба: «Помяни, Господи, меня во Царствии Своем!» — возымеет плоды. Кто мог надоумить на покаяние? Как сквозь зло, которым был этот казнимый, стоящий на самом краю свой ничего не стоящей здесь жизни, смог прорваться капелькой своего света, с которой родился, через броню страстей, всю жизнь грешивших плоть, жескорузлого сердца, не знающего милосердия?! От куда такая уверенность, что просимому дастся? И далось — этот разбойник первый…, первее пророков, святых, даже первее Иоанна Предтечи, вошел в рай!

Что он испытал? Ведь даже остающиеся живыми, хоронящие своих мертвецов, боятся думать об этом настолько, что в большинстве своем отвергают вечную жизнь души, не признают ее саму, не заботятся о ней, а ведь душа постоянно кричит, через совесть, о жажде своего спасения, но что мы даем ей, что бы утолить ее? Все предназначенное мы жертвуем тому, чей голос слышим лучше, а что мы слышим… — только свой эгоизм. Именно эгоизм трусит болезней, ограничений, не приемлет меры, дисциплины, смирения, признания своей вины, он не хочет умирать, делает все, что бы мы не думали о своем конечном нахождении здесь, иначе, нас постигнут мысли о спасении души. Именно он пытается заменить любую мысль о духовном бдении на предпочтение плотских или эгоистических наслаждений и удовольствий, не давая почувствовать ни разу, восторг благодати Божией, встреча с которой святыми, заставляла их забыть все радости временной жизни, потому что и момент с ней, превышает все, что может желать плоть.

Но и на этом человек эгоистичный не останавливается, он осмеивает, настойчиво пытается переделать Истину и все, что может напомнить о Ней, желает помешать разглядеть Её и другому, внезапно осознавшему свое страшное состояние, пытающегося бороться с собой, предпочитающего Евангельское Слово той части всего окружающего мира, которое служит к погибели, вдруг проснувшейся души, встрепенувшегося в раскаянии сердца, заговорившей совести, ушедшей от отчаяния личности, почувствовавшей свое бессмертие и бесстрашие именно в Вечности и свою ничтожность здесь!

Если можете, теперь попробуйте представить, каким я засыпал еще зрячим, и каким проснулся ослепшим. Вы оба были и тому, и другому очевидцами, и неужели мысли причине этого не произведет на вас ровно никакого впечатления, оставив каждого в состоянии «ни Богу свечку, ни черту кочерга»?! … — Марина, пораженная услышанным, несколько раз испытывала в продолжении монолога боль душевную, что случалось с ней крайне редко, и самая большая в ее жизни — смерть отца. Почему-то, теперь ей стало неудобно за тогдашнее отчаяние, сравнительно недолгое, в краткий промежуток которого вспоминалась, часто отчетливо видимая ею внутри себя улыбка папы, которую любила безумно — улыбка, возвращавшая все хорошее в ней, даже в моменты гнева и печали: вот и знак — сможет ли она его заметить и принять?!..

— Признаюсь…, впечатлило…, и прежде всего тем, что сказано именно вами, а никем-то, тем, что не может быть заранее приготовленным, не проштудированное, отредактированное, заученное, но живое слово!.. Нет, нет — это экспромт…, но так человек говорит редко, и будто не сам, но вещает данное ему свыше! Это будто последнее, перед смертью слово…

— Марина Никитична, а вы совершенно правы…, я же говорил, что после наступившей слепоты все время для меня, как последний день, от сюда и результат. Попробуйте и вы жить так, будто сегодняшний день, последний в вашей жизни — обязательно получится! Мне действительно здесь недолго осталось, но объяснять не стану — сделаю, что должен и уйду…

— Что значит уйду?… — Захар Ильич не был приверженцем Христа настолько, что бы проникнуться верой настолько, насколько это вышло сейчас у его подчиненной, но и он находился в некотором смятении, не ожидая такого всплеска. Вначале монолога он увлекся показаниями датчиков на дисплее, но через минуту забыл о них, ибо был не в состоянии проследить обе темы достаточно качественно, поэтому остановился на не присущем ему интересе.

В нескольких словах зацепила неординарность изложения и сам смысл. Прежде всего, «аромат», исходящий из врат вечности, способный достигать грешников, пугающий их нечистую совесть, что с невероятной энергичностью гасит эгоизм. Он сам ловил себя на таком мимолетном страхе на нескольких похоронах, но ни разу не смог объяснить причину его, кроме как боязнью боли предсмертной болезни, конечности своей жизни, и более всего, какой-то необъяснимой обеспокоенности, исходящей из глубины сердца, к которой он редко обращался, так как ничего кроме критики себя самого от туда более ничего не поступало. Это объяснение понравилось, но не было принято за настоящую причину — ему везде был важен рационализм и материальное объяснение, приземленность и целесообразность рассуждений было его основополагающим качеством, как психиатра, так и человека, но прежде всего он был именно врач.

Именно это и было неудобным в поведении Буслаева, тот словно витал в небесах, пытаясь рассказать, что там, якобы, видел, и в чем различие взгляда с земли и от туда:

— Кирилл Самуилович, при всем уважении, которое появилось к вам…, даже не знаю почему…, и это несмотря на все, что было вами сделано в бытность вашу депутатом, я не совсем понимаю вашу такую вот показную независимость.

— Да, да, я помню, как виноват перед вами, институтом, вообще перед психиатрией, когда-то даже думал, что вы меня здесь и в «овоща» превратите в отместку… Не переживайте, независимость внутренняя, к тому же я знаю точно, что мне недолго осталось, а главное мне спокойно, поскольку я знаю, что будет потом. Как только я сделаю то, ради чего мне нужен компьютер, думаю, так сказать, меня… заберут…, меня ведь и так уже заждались…

— Кто…, кто заждался?

— Вы, наверное, скажете, что я спятил, но вы же хотите и услышать, что бы успокоиться?

— Разумеется… Ну мы тут ко всякому привыкли…

— Охотно верю… Как вы думаете, кто встречает душу человека по его упокоению?

— Ну уж я не силен в этом… Наверное…, так-то думаю, вряд ли кто, да и встречать то стоит ли… ну не знаю…, ангелы, наверное…

— Верно, а вот от куда такое предположение, можете сказать?

— Ну, главное, что мнения совпали…

— Нет, нет, нужно вам самому понять, от куда такое у вас взялось предположение. Ангел — Хранитель и Встречный Ангел — их каждый из нас увидит по-своему отшествию из мира земного.

— Иии?…

— Их я уже видел, то есть я уже умер, но получил отсрочку… Вам это подтвердит Марина Никитична, исходя из количества, качества и смеси сборов трав, которыми меня напичкали. Так ведь… — Шерстобитова нахмурилась, но покачав в согласии головой, произнесла с некоторой долей загадочной недоверчивости:

— Это так…, сама не понимаю, слона должно было унести к ядренее фене! Судя по тому, что в добытом нами шприце, можно предположить, чем вас накачали… Помните что-нибудь?

— Как не помнить, смутно, конечно, четыре бутылочки в капельницах, не знаю как, сначала прокапались почти полностью, но потом, как-то организм изверг их, причем выгнав обратно в том же составе, даже санитар, видевший это опешил…

— Хм… Ну, этого не может быть! Вы же понимаете, что этого не может быть — не удивительно при таком количестве…

— Белладонны… Было сказано белладонны, и это был только первый этап, верите вы в это или нет, не важно, вы хотели слышать, пожалуйста. Констатирую — как только жидкость покинула тело, мне значительно полегчало, санитар понимая, что что-то не так, и может понести наказание, схватил и вылили все четыре в раковину, еле успев это сделать. Вошедшие двое…, нет трое…, среди них был и тот, кто прибыл со мною к вам..

— Вот как?! Значит звенья одной цепи!.. — Шерстобитова, чуть ли не бросилась проводить расследование, но остановилась, топнув ногой, вспомнив, что это не ее дело. «Гомер» продолжал:

— Полагая, что первая процедура была проведена, врач, кажется главный, сделал несколько уколов…

— Поставил…

— Что?

— Извините, правильно говорить «поставил»…

— Хорошо, если это важно — поставил, некоторые пришлось смешивать, какие-то были уже готовы.

— Нет, нет, нет… Ну это же очевидно! Очевидно, что вы рассказывает галлюцинацию!

— Почему вы так думаете?

— А как же иначе? Как вы можете слепой видеть «главврача»; того или иного человека; потом говорить, что он был там и там; как можно незрячему знать, что с чем смешивают, и все это лежа в полуобморочном состоянии?!

— Для вас это сложно понять более широкие возможности для слепого с обостренными, помимо потерянного зрения, остальными чувствами, которые дают часто исчерпывающую информацию, которую вы анализируете, складывая запахи, звуки, слова, понимаемые по ним движения, даже намерения, а потом…, скажите, как я в начале разговора определил присутствие вас обоих, хотя поздоровался только один? А я не могу в этом помещении ни слышать, не обонять, вообще ничего из того, что происходит в помещении, где находитесь вы.

— Вот этого я не знаю… — Захар Ильич был озадачен. В принципе, что-то действительно можно было обосновать, даже без всякой мистики, но в случае с Буслаевым ее становилось все больше, причем настолько, что исключить ее из череды обстоятельств, действующих на исследование уже не мог.

— Да… Тут, Кирилл Самуилович, есть над чем… Думаете, это не было галлюцинацией?

— Уверен…

— Пусть так…, пусть так…, простите…

— Так вот, они закончили тем, что наложили на лоб, шею и места сгибов рук и ног, какие-то тряпочки. Доктор сказал, что это найдено в каких-то артефактах…, кажется какой-то советский профессор, увлекался переводом с древне-славянского…, какие-то неизвестные книги или еще что-то…, и вот от туда…

— Отец Королины! Точно! Вот это да!..

— Что вы говорите, Марина Никитична…

— Простите…, мысли вслух…

— Все это должно было превратить меня в «овощ» в течении одного дня…, причем, я должен был обслуживать сам себя, то есть ходить в туалет, питаться, выполнять простые операции, проделываемые автоматически, без обдумывания, при отсутствии воли и эмоций.

— А зачем это?

— Не знаю, возможно, информация, которой я обладаю…

— Интересно… Хотя нет, забудьте, а то тоже захотят превратить в «овощ»… И кто же такой добрый?

— Вам это ни чего не скажет, скорее всего, — он везде нос свой сует… Это мой бывший советник, хотя думаю и не советник вовсе…

— Так может быть сообщить куда следует?

— Это не мое дело, к тому же я обязан оставить ему возможность покаяния, причем, так сказать самостоятельно пришедшего, а не в виде дачи показаний…

— Еще что-нибудь помните?

— Нет, но, если интересно, вернусь к прежнему, к первому моменту своих ощущений — «зачем мне это дано?»…

— А вот что именно «дано» — это ведь все загадки, если не объяснить…

— Сейчас я понимаю, тогда нет, потому что не было полноты. В сущности ничего не обычного для верующего человека. Господь дал мне душевное спокойствие, потушив мои переживания влагой знания того мира, показав мне души Нины и детей, мало того, мою собственную, при том, что меня никто из них ни в чем не обвиняет, хотя предыдущее…, моя жизнь, наша трагедия, страдания после — это ужасно… Помните я говорил о «путях» после кончины, что принято называть смертью, ведущих ко входу или к выходу, тут сложно понять… Путь, коридор, вход, выход — все это не так, конечно, выглядит и то значение имеет…. Так вот я и тот человек, что приехал со мной сюда, мы оба некие части механизма таких вот коридоров. Любой убивающий есть, как бы проводник к началу «пути», «коридору», «проходу», как угодно, причем, как любой проводник он идет к нему до события, где высвобождает своим смертельным грехом, предназначенную для этого душу, какую-то часть, после этого оба они следуют далее одним и тем же, уже начавшимся проходом — они теперь связаны навсегда, но душа убиенного быстро достигает его мира духов, встреченная теми, кем ей предначертано. Остающемуся же жить, предстоит теперь тернистый путь, хоть и кажущийся часто убийце сводным, на деле же ограниченный страшными рамками, ущемляющими, прежде всего его собственную душу, задыхающуюся от соделанного плотью. Чем больше грехов, тем уже этот индивидуальный проход, из которого выйти можно только, через покаяние. Следующие убийство или смертный грех плюсуют еще один тунель, будто вставленный внутрь прежнего, существенно сужая его — чем больше их, тем жестче ограниченность, тем труднее человеку выбраться. И вы увидите, что патологические убийцы, начавшие убивать, человеконенавистники, те же маньяки, всегда идут очень похожими друг на друга коридорами, ведя себя к гибели и проводя другие свои жертвы теми же путями, что и прежние. Почему эти люди согрешающие смертными грехами уже вступили в переход от жизни с смерти, уже ухватившись за «ручку от двери во вход»? Потому что их умирание уже началось, те же, кто вырвался из этих рамок — ожили для Вечности, про них написано в Святом Евангелии — не познают смерти. Жертвы могут частично отчиститься проходя такие испытания, палачи же…: «Господь обещал прощение кающемуся, но никому не обещал завтрашнего дня» * (Святитель Макарий (Невский)). Ну вы сами знаете… А вот молитвенники, верующие по настоящему, люди, те же блаженные и убогие… Посмотрите на них — они совершенно свободны, даже зло, полностью завладевшее другими людьми, не в состоянии оградить или воспрепятствовать им. Они ничем не ограничены…

— Интересная теория…

— Коридор в коридоре, туннель в туннеле… — это не тот же самый проход — «в одну реку дважды не войдешь!» — это словно притоки, входящие в нее, несущие дальше по одному руслу и свои воды — чем уже русло, тем быстрее скорость, тем меньше от человека зависит, тем больше он подчинен темным силам, несущие его туда, куда нужно им!

— Сложно понять!

— Кто так живет — очень даже понимает. А потом океан, куда втекают все, без исключения потоки. При этом стезя каждого человек — это тоже туннель, которым люди себя ограничиваю, своими привычками, страстями, навыками, чем их больше, тем сложнее, поскольку, чем грешнее человек, тем, опять же более зависим от них. Но бывают исключения, когда человек приблизившись к Богу при жизни, смиренный, святой, почти безгрешный, способен освободиться от этих стен, связывается с каждым, способен помочь каждому, и молитвой, и словом, они и любят поэтому всех, о всех же и молятся, но им сложно в миру, потому они и удаляются от него в пустоши. Пока есть такие отшельники, мир будет существовать! Их мощи нетленны, их личности обрели святость, если хотите всеобъемлемость и не только с теми, кто живет с ними в одно время, но и уже усопшими, и с теми, кому предстоит еще появиться. У них нет коридора, они вне времени, вне пространства, их мощи обладают силой их прижизненных даров, поэтому они способны принимать в себя боль мира, припавшего к ним человека, обезоруживать планы зла, противостоять ему, ибо и зло держится усилиями тех, кто существует к коридоре.

Мы сами себя ограничиваем, ибо конечное нуждается в рамках, Вечность существует благодаря Самой Себе и Сама есть причина Своего существования, господь создал человека е ограниченным свободным — этим и объясняется невмешательство в его решения, иначе, появись перед нами Бог, мы были бы лишены нашей свободы… и так я, и тот человек — «коридоры», не только ведущие нас к нашему концу, но приведшие уже кого-то ко проходу в Вечность — для это самый короткий и последний участок пути на Страшный суд, перед им предстоит еще пройти мытарства, для нас же мытарства могут начаться еще здесь…, чем больше пройдем здесь, тем меньше останется там. В молчании и уединении, хорошо бы проходили это время, ибо наши дела и слова будут обвинять нас пред Господом…

— Мне понравилось… — Марина, в задумчивости наблюдала за происходящим на экране, отражавшим активность мозга. Тем же был занят Лагидзе. Для них именно здесь более чем в непроницаемом лице Буслаева, раскрывалась по возможности тайна происходящего с ним.

— Но что же…, о чем вы думаете…, какой же работой занят ваш мозг? Если бы вы видели показатели активности своего мозга!.. В три раза больше задействовано у вас «серого вещества», чем у любого из нас! В три!

— Помните я говорил вам о двух Ангелах…, вы вряд ли поверите безусловно в их присутствие сейчас здесь, да и в мир то, параллельно существующий — мир духов, то же… А ведь, человек тот, что прибыл сюда со мною, лишь прикоснувшись ко мне, нечаянно узрел их обоих…, я почувствовал ужас, сковавший его, всю гамму чувств, обрушившихся на его психику, ощутил воздействие на его мозг, лишь коснувшейся чистоты того миры, исходящей от этих двух существ, чего он не выдержал…, а ведь он только увидел, и посмотрите, что с ним! Вы не найдете в нем и следа прежней приверженности зла…, хотя для вас он теперь бесполезен, скорее всего — этот несчастный, после случившегося по пути, ничего дурного больше воспринять не сможет. Он чрезмерно был занят злом, вырвать его с корнем, значит, было лишить его всего, к чему он привык и с чем сросся, до конца жизни разум этого человек не сможет вырваться из мгновения этой встречи, а скорее и не захочет. Отдайте его в монастырь, только через то, что выберет благодать Божия обретет он единственный путь, которым сможет идти…

ВСТРЕЧНЫЙ АНГЕЛ

«И вот сделалось великое землетрясение, ибо

Ангел Господень, сошедший с небес, приступив,

отвалил камень от двери гроба и сидел на нем,

вид его был, как молния, и одежда его была, как

снег; устрашившись его, стерегущие пришли в

трепет и стали, как мертвые»

(Святое Евангелие от Матфея, Гл.28, Ст.2)

— Ну тут… Я, конечно, доложу, куда следует, но вы ведь понимаете…, скорее всего, у него другой путь…

— Смотря, каким вы его представите — ему не суждено больше говорить, да и мне недолго осталось…

— Но вы то в полной безопасности…

— А мне ничего и не угрожает ни тут, ни, тем более, там…

— Не буду спорить — время покажет. А вот по поводу…, мня, мня…, мира духов — это вы серьезно? Скажите, вы вообще увлекались подобной темой…, когда-нибудь…, или слышали, что-то?

— Разумеется, я никогда не увлекался ничем нематериальным…, сейчас я рассказываю о том, что чувствую, вижу, если хотите, — духовные очи мои увидели свет, когда плотские навеки закрылись, помните?

— А…, ну да, вы же говорили… И что это значит? Вы убеждаете нас, что в этой комнате, рядом с вами два Ангела?

— Этот мир заполнен духами, если бы вы могли видеть, то застыли бы, как застываете, когда вас внезапно окружает рой пчел…

— А как же эти двое?

— Какая-то…, как бы выразить точнее — миссия…, в сущности, кажется, что только один из них всегда был рядом, но одновременно…, не знаю…, будто бы именно он появился, что бы встретить мою душу, второй — вот я чувствую, будто это я сам…, странное ощущение, будто я задержался, что бы что-то оставить или сделать — так это можно охарактеризовать. Наверное, подобное кажется безумием, каждый день встречающимся в палатах вашего заведения?

— Вы зачем-то попросили компьютер?

— Может быть записать… Знаете, когда вас нет рядом, я понимаю все и даже больше, чем возможно, но с вашим появлением, что-то меняется, будто часть меня, отвечающая за что-то духовное отдаляется…

— Нууу, безумцев то хватает, причем, настолько продуманных…, но вот то, что вы нам рассказываете, не похоже нааа…, ни на что не похоже… Знаете, был у нас один математик, с очень тяжелой и сложной патологией, вот у него было активным пятнадцать процентов мозга, большего не встречалось во всем мире! Но он был очевидно болен с первого взгляда. То, что с вами, пардон… — ни в какие ворота!.. — Шерстобитова, явно находясь в некоторой растерянности от отсутствия объяснения происходящего, все таки попыталась вступить в разговор:

— Нам может, по вашему мнению, что-то объяснить, то, что вы пытаетесь до нас донести?

— Вряд ли я смогу сейчас на это ответить точно…

— А для чего тогда вы хотите, что-то напечатать?

— Вам, как ученому — это мало, что даст, но вот, как существу духовному…

— Перестаньте…, я довольно приземленный человек…

— Но в церковь ходите, молитовки читаете, Распятие на вашей груди — для вас не просто украшение… — Лагидзе потрогал рукой место на груди, где висело на цепочке Распятие, мотнул немного головой, подумав: «Как он так может быть уверен в том, что сказал только что обо мне?» — мотнул еще раз, и в задумчивости согласился:

— Ну да…

— НЕ удивляйтесь — время настанет, и многое в вас изменится…

— И что же с этим делать?

— Маркиз де Сад — страшный грешник, развратник и садист, больной в общем-то человек, заключенный в застенки на простыне написал своей кровью книгу…, и она имела успех, хотя не содержала ничего полезного. Марина Никитична, то, что напишу я, просто прочитайте и передайте своему духовному отцу — он знает, что делать…

— Ааа… Вы то от куда знаете, кто у меня… и вообще, от куда он может чего-то знать?

— Вы не верите в духов, но это нисколько не умоляет законы и возможности их мира. Конечно, законы нашего заканчиваются на границе этих двух миров…, мы вообще стараемся все невидимое, неизвестное, сверхъестественное объяснять и понимать через призму известного нам, вместо того, что бы принять, как скажем рыба, не имеющая возможности существовать вне воды, наше существование в других, гибельных для нее условиях, да и мы так же, не удивляемся ее существованию там — водный мир мы воспринимаем, потому что видим, но мир духов не способны принять, поскольку потеряли способность его чувствовать, хотя, когда-то имели!

— Допустим. Давайте с этого и начнем. Вы когда говорите об этом…, о чем я лично даже не подозревала, активность вашего мозга возрастает — можете это, как-то объяснить, может быть, предположения или… ощущения какие есть?

— Думаю, мой мозг научился существовать частично в мире, принадлежащем духам, но что бы обработать даже мизер информации поступающей от туда, необходимо, вот столько, сколько вы видите…, именно по этому…, человек, кажется, не способен к таким длительным перегрузкам, диаграмму чего вы наблюдаете на экранах, поэтому я «сгорю» быстро и очень этому рад… Знаете, с тех пор, как я обрел возможность касаться, хотя бы мысленно этого мира, как начал ощущать этих существ, я потерял способность подозревать, сомневаться, гневаться, осуждать, обвинять, лгать, бояться — теперь это противоестественно… И мне хочется, почему-то говорить не от себя…, я и говорю, будто бы не от себя…, ааа…, как бы от своей совести…, иии наверное, точнее будет говорить — души…

— И к чему это вас сподвигает?

— К радости и, будто бы, «автоматическому» покаянию, будто меня вычищают снизу до верху…, я вспоминаю все до мелочей из своей жизни, чувствую свою вину, исповедаю, а дальше все само собой — что-то, исходящее от Креста Христова разбивает в ничто эти вполне вещественные…

— Почему именно Креста? Как вы это понимаете, что это именно так, а не иначе?

— А больше не от куда, но это не совсем то, что вы понимаете…, ну это как…, скажем вы чем-то виноваты перед человеком и испытывая угрызения совести, приходите и просите прощения, вас прощают и вот здесь, вам очевидно, становится легче — камень с души спадает, будто все совершенно материально, дышится легче, исчезает невидимая, но вполне ощутимая стена между вами обоими: обидчиком и обидевшим… — вот это вот прощение, данное вам человеком, оно ведь от его ощущения ваших переживаний, то есть от его сопереживания. В это мгновение ваши стези, или кресты, вами несомые…, как бы вы помогли друг другу, их нести, не выпуская свой, и именно в это мгновение, как вы подперли, неся помимо своего еще и чужой, облегчился и ваш — Господь протянул к вам обеим руки со своего Креста… Как бы это более приземлено… — когда вы почувствовали облегчение, вы сораспялись и Богу, и своему товарищу, которому повинились, это как бы вознесение вверх, то есть по вертикали, с одновременным охватом по горизонтали гораздо большего, чем ваше бытие, вы настолько в эти минуты возлюбили мир, что согласны на что угодно, на любую жертву…, вот это вот движение вашей души, совершенно четко ощущаемые, но не осознаваемые, по вертикали и горизонтали и образуют крест…, но…, но вы этого, не осознаете…

— Да от куда вы это берте то? Вы же законченный материалист…, были, по крайней мере, но никак ни человек веры и никогда им не были!

— Яяя…. Знаете, это само, что-то внутри меня, можно даже сказать, за меня, это осознало! Ведь вы, когда что-то не только понимать начинаете, но и принимаете осознанно…, неужели вы не понимаете этого?

— Где то, глубоко, все, что вы сказали, чувствуется давно принятым, дажеее…, давно понятным…, нет, не так… — Задумчивость Марины облегчил неожиданно, казавшийся не способный к такой проникновенной заинтересованности в этой теме, Захар Ильич:

— Будто бы это всегда было, но нами забыто настолько, что и найти не возможно…

— Больше добавить нечего, Захар Ильич… — Глаза женщины заблестели восторгом от кажущейся гениальности этого человека, но вдруг, искра испуга промелькнула в них, направив взгляд на «Гомера»:

— Господи! Буслаев, ведь это же вы в нас это откапали…, хотя мы, наверняка, снова забудем…

— Господу это возможно, человеку нет! Я не зря сказал недавно: храните, что имеете, а не старайтесь обрести новое, кажущееся более ценным. То, что имеет каждый, ему и достаточно, просто нужно найти в себе все в себе же спрятанное вами же… Храните! А если муж и жена, ставшие полноценной единицей, то помогайте хранить и в друг друге. Среди вас…

— Так и хочется продолжить — «людей»…, извините, Бога ради!.. — Не сдержался Лагидзе, изо всех сил пытавшийся себя убедить, что слушает не больного, но… — вот в этом то и была проблема! Захар Ильич не видел ни одного признака патологии с точки зрения психиатрии, но не мог признать и нормой, хотя норма тоже имеет довольно размытые границы, состояние этого человека. Буслаев не укладывался ни в одни рамки, и что было совсем необъяснимо — люди так не меняются! Имея столько лет соприкосновения с разными больными, главный психиатр страны ни разу не встречал таких трансформаций, о чем дальше и высказался:

— Вы меня извините! Нооо…, видите ли, я вполне отдаю отчет, что вы не мой пациент, но вы вот, происходящее с вами, как-то не по-человечески…, нет ни так! В общем, человек таким образом не способен меняться! Я все услышал, все…, буквально все очень логично с совмещенной в одной точке позиций духовной и материальной…, если принять все сказанное вами всерьез, что я и пытаюсь сделать…, ну вот как?! Я настолько не верю в Бога, чтобы взять и принять все это без фактов, которыми я привык оперировать!.. Вы были гнилой материей, а стали чистым духом…, простите — «святым» духом, что ли просветились! Ну вот как! Это все равно что…, ну… я не знаю… Будучи булочкой с повидлом, стали повидлом снаружи, с хлебом внутри… — я поражаюсь! Я же помню вас, когда вы только поступили…, да вы же других испытуемых…, тех, кто так же вот пострелял своих родных, поносили на чем свет стоит! Я же помню вас на той передаче, где вы меня…, ух как разделали и потом в фарш превратили…. Нет, нет, я не в претензии, сейчас вы другой, а другому человеку я не в состоянии вспоминать то, что было с каким-то…, это же не возможно! Марина! Ну ты же видишь?!

— Захар Ильич, ну не стоит так нервничать, поверьте перед нами тот же, наш…, совершенно наш Буслаев… Так ведь Кирилл Самуилович?!.. — Оба с надеждой, даже привстав со стульев, пристально всмотрелись, сначала, в лицо слепцу, но поняв, что оно совершенно безэмоционально и ничего не выразит, направили глаза на дисплей компьютера. Странно было увидеть внезапно упавшую активность до нормальной и не слышать при этом ответа, хотя прежде задержек никогда не было.

Они переглянулись, забеспокоились, заподозрив неладное, ведь с такой активностью, что была еще минуту назад, человек может запросто перестать существовать, как разумное, хоть сколько-нибудь существо, а после таких страшных нагрузок на весь организм, что ставит его на грань смерти, и вообще может произойти любой коллапс.

— Кажется, я перебрал! Господи! Только не это! Какой же я идиот! Но это так…, но это было так невероятно! Как это…, как возможна такая моментальная перемена, при совершенно нормальном функционировании?! Нет, однозначно, человек во мне давно умер, один естествоиспытатель остался! Так нельзя!

— Не убивайтесь так, Захар Ильич…, я думаю, что все хорошо. Признаться, я сама в шоке… — такого никогда не было, и вы правы, эта моментальная перемена…, а ведь она, то есть ее глубина, только сейчас нами осознана…, хотя очевидно, что произошла гораздо раньше…

— И когда же по-вашему?

— Думаю…, если говорить о «моментальной» именно…, тооо… одновременно со слепотой… — Неожиданно прозвучавший за этим голос бывшего депутата сбил с мысли обоих, но обрадовал настолько, что Марина чуть не захлопала в ладоши, а Лагидзе шлепнул дважды себя по бедрам, как бывало только в моменты восторга:

— Вы оба правы, я даже больше скажу…, так сказать, черту подведу: только сейчас я понял, как сложно быть человеком!.. — И мужчина и женщина, неожиданно для себя прочувствовали мудрость и бездонность этого заявления, поняв сказанное, как фразу о «человеке», как творении Божием, в том смысле, что трудно соответствовать подобию Создателя, имея в себе Его образ. Но что, на самом деле содержало это заявления, они поймут позже.

— Бесспорно! Почти не вероятно соответствовать!.. Извините, ради Бога!.. — Захар Ильич искренне сожалел о таком «выстреле» своего сомнения, но наверняка, представься вам такой же случай, вы поступил бы так же.

— Бог простит! Не переживайте, пока не сделаю нужного, и не надейтесь меня потерять…

Я ведь с того самого дня, как все это произошло… — Здесь возможно говоривший имел в виду нечто другое, о чем и не могли догадываться врачи, но большего он не мог объяснить, а потому продолжал в том же духе:

— …все чаще задумываюсь: подумайте только, Господь вошел в плоть, пусть безгрешную, но ограниченную возможностями физиологичности, при этом имея возможность неограниченно передвигаться в пространстве, распыляться, да что угодно, вел себя, как обычный человек, лишь раз Он позволил себе пройтись по волнам, правда и тут…, не перелететь, не переместиться…, Он ведь в сущности и так везде, и всегда, а вот именно так, что бы вселить в будущих апостолов веру… Как, должно быть, Его человеческая ипостась, уже понимавшая что в Ней есть, расстраивалась, когда Петр, идя к Богу, вот так вот, всего в нескольких метрах потерял в Него…, в Бога веру, и видя, и слыша Его! Что уж говорить о людях никогда не видевших Бога! Падшие ангелы и то с пути Истины сбились, и ведь видя Господа, и зная, что Он есть, и боясь его…, своей третью от всего числа были соблазнены сатаной и свергнуты вместе с ним! Петр, Петр! И ведь человек этот возглавит Церковь…, тот, кто трижды отречется от Бога, простится Главой этой Церкви Христом, ради любви, это тот, кто будет благовествовать и принесет себя в жертву через усечение своей главы — сколько же кажущихся противоречий и преображений…

— От куда вы все это знаете, Буслаев, вы же в Евангелии, как рыба на суше?!

— Рыба — знак Христа… Знаю, потому, что это не в недрах земли происходило и все написано на скрижалях сердец человеков…

— Когда вы все это… Ну да ладно. Как вы себя чувствуете? Может быть, хотите отдохнуть?

— Нет, нет, давайте продолжим, а вот когда вы устанете, тогда дадите мне возможность сделать то, что я должен…

— Договорились, хотя и интересно, где вы столько энергии берете, при таком-то уровне работы головного мозга. Ну вот что у вас там… Может быть… — Тут Лагидзе посетила странная мысль:

— А может быть, ваш мозг…, вы ведь сами сказали, чтооо…, как бы имеете связь, что ли с другим миром…, может быть «прием-передача» информации? В смысле, как вы сказали, Господь вкладывает в уста ваши слова — из же нужно принять и трансформировать в понятный для нас текст, ведь простая мысль человека часто чужда, нам бы все усложнить, а Божие глаголы бесконечны, как я понимаю, а потому слыша их душа, ничем иным выразить свою благодарность и радость не может, кроме, как восторгом и восторженной же молитвой. Вот в этом, может быть, и происходит обмен… Ведь, сам по себе человек то так не умеет, а если представить, что вдруг научился, то кроме своей обычной деятельности еще и эта?… Марина Никитична, а ведь если замерить всеми этими приборами активность мозга молитвенника в момент молитвы? Правда, как понять, где молитва живая, такая, по которой горы сдвигаются?! — Марина Никитична, развернувшись к говорившему лицом, всмотрелась и не найдя ни тени сомнения или иронии в выражении лица шефа, что подсказало ей — это серьезное предположение, а значит, все сказанное Буслаевым принято за чистую монету, что не было похоже на директора центра. Сама она давно уже не подвергала никакому сомнению откровения «Гомера», именно поэтому слова Захара Ильича обрадовали — всегда приятно почувствовать единомыслие:

— Ну слава Богу, я уж думала вы никогда не поверите…

— А я и не поверил…, я…, как сказал, Буслаев, будто бы знал это всегда… Но ведь разумное предположение?

— Более чем, я даже бокал вина за это выпью…

— Ловлю на слове!..

— Что скажете, Кирилл Самуилович?

— Мне сложно судить с научной точки зрения…, возможно и так. А если бы вы встретились с Ангелом, ваша мозговая активность повысилась бы?

— Я даже не знаю, как это… Ведь мы, как утверждается, и так с ним… вот если бы он в нас… Хотя законы другого мира, слившись с законами нашего в одном человеке, должны произвести нечто сродни взрыва…, наверное… Хотелось бы за этим…, да нет, хотя бы увидеть!.. — Лагидзе замечтался, но вовремя спохватившись, обратился вновь с вопросом волновавшим его все больше и больше:

— Ну хорошо, мы не можем объяснить ваше мгновенное преображение, и как вы сказали, «если не возможно человеку, то Богу возможно все»… Меня очень интересует ваше состояние, конечно, в первую очередь психики во время нахождения на грани перехода из одного мира в другой… Вы горите, что душа, личность, остаются не то чтобы неизменны, а совершенно оголяются своим настоящим нутром, редко бывающим привлекательным, вот в момент осознания последствий этого в духовном мире, но еще не попрощавшийся с этим миром человек, то есть имеющий психические и нервные реакции — вот что с ними?…

— Может быть, следует задуматься вот над чем: не само состояние тела или психики, да чего угодно, зависящее от плоти, является показанием для немедленного упокоения, то есть пропуска к переходу в иной мир: и совсем здоровые уходя, а случается и упокоившиеся, то есть доведенные насильственным или естественным путем до состояния не соответствующего возможности жить, оживают и остаются живыми многие годы — и мы знаем Чья воля на то причина. Вот эту волю… человек и почувствует, при своем полном безволие, бессилии, полной зависимости с одним большим «НО» — он осознает, что так было всегда, но вряд ли это понимал, поскольку эгоизм убеждает совершенно в другом. Главное, что должно поразить — это то, что эта воля и делает и поддерживает его свободу, которую сам человек редко контролировать умеет. Так вот в духовном мире, этой свободой будут управлять выработанные навыки, привычки, имеющие прямое отношение к страстям и грехам, то есть рабом кого был при жизни человек, рабом того и останется после кончины, с той лишь разницей, что при жизни он мог освободиться через усилия покаяния и веру, а после уже существую в очевидности Бога и уже не сомневаясь в Нем сам ничего предпринять не может, поскольку полностью зависим от прежнего выбора своей свободы. Сами судите, что может в момент осознания этого еще у живого человека испытывать психика… Думается многое отображается на лицах покойников…

— Ну хорошо…, а про покойников верно подмечено… Ну вот ситуация, онааа не может пройти без, оставляющих глубокий след, переживаний, а к тому же являясь, какой-то частью механизма поменявшего вас — слепота. Вы были зрячим засыпая, но проснулись слепым…, мы знаем, что чувствует человек в такие моменты, но что может чувствовать не просто ослепший, но совершенно изменившийся, ведь, как я понял, не слепота вас изменила, а что-то или…, хорошо, пусть Кто-то, во время вашего сна. Другими словами во сне и произошло качественное изменение. Какое?

— Не хочу вас обманывать, но яяя… Наверное, вы правы в части того, что человек сам по себе не может так измениться, надо признать, что его изменяют страшные или веские обстоятельства извне или некий духовный переворот произошедший внутри. Скажем так: Буслаев прежний убыл в небытие, Буслаев обновленный явился, а точнее вернулся от туда, на какое-то время, можете назвать это не переменой, а заменой…

— Интересная констатация! Судя по тому, что вы сказали — изменить не возможно, поменять реально — вы тому пример…, но поменять на что…, в смысле на кого?

— Другая сущность… Разве такое не известно?…

— Хм… Другая сущность…, при какой же личности: той же или иной… Вы будто настойчиво хотите нас в чем-то уверить, но почему-то, что-то не договариваете…, мы вас, конечно, ни в чем не виним и не подозреваем…, ведь вообще странно, что вы способны очень разумно говорить, и как мыслите! При всех испытаниях, пройденных вами, вы способны еще пользоваться настоящей памятью, а не плодами галлюцинаций, которые должны были быть… Хорошо, сделаем акцент на «том» мире… Каким образом оба мира, имея разные законы существования имеют нечто соединяющее их? Ну элементарно — наша плоть там существовать, в таком виде не может, а духи нам не видны… Нет ни так! Смерть, туннель, промежуток времени, как угодно — это ведь не существо, ни дух — это просто некий…

— Вы же правильно сказали — «механизм»… в двух словам это механизм изменяет человека, разделяя в нем ипостаси духовную, то есть душу и материальную, то есть плоть. Каждая из них соответствует разным мирам, их совместное существование вообще тайна и чудо… — Было очевидно, что Буслаеву тема не интересна, он озабочен чем-то другим, исследователи же сами не были готовы к тому, что сейчас встретили, ежеминутно обрастали вопросами, не получая на них ответы. Видя не праздное любопытство Кирилл Самуилович продолжал, хотя вряд ли это были слова его собственного разума, никогда на эти темы даже не задумывающегося:

— Остановитесь пока на том, что «материя не представляет собой твердую, неизменную и вечную сущность, но является одним из проявлений энергии. Энергия же может принимать и другие формы, совершенно непохожие на знакомые нам атомы и молекулы. Поэтому за пределами другого мира могут существовать другие миры, совершенные отличные от нашего…, кроме этого физического, есть великий ангельский мир. Ангелы подобно людям, обладают разумом, свободной волей и чувствами, но они — бестелесные духи. Фактически, человеческий мир есть только капля в море разумного бытия» * (Епископ Александр (Милеант) «Ангелы — благовестники воли Божией»). Просто два разных бытия в этих двух мирах, где одно бытие не противоречит другому, а «противополагается», они не могут исключить друг друга, но различаются по своим свойствам. И вот здесь вам нужно понять, что возможности духовного мира всегда выше возможностей мира вещественного, это так же верно и очевидно, как временность первого и вечность второго! Поэтому мир духов может вмешиваться в мир плоти — такие вмешательства встречаются человеку кругом да около. Да, законы того мира противоречат здравому смысла человека, но он не может опровергнуть существования того, что не может объяснить, ведь он не может этого объяснить по ограниченности своего разума — так работу моего мозга сейчас вы объяснить не можете, так как и повышенную активность…, и не сможете, поскольку в причинности этого явления лежат внедрения законов высшего сверх естественного мира в законы здешнего — примите это за чудо и за доказательство их присутствия: «… из неподобия нельзя делать вывода о неподобии чего-нибудь; поэтому чудес не бойся!» * (Митрополит Вениамин (Федченков) «О вере, неверии и сомнении»).

— Вот теперь для меня точно очевидно, что вас в вас же подменили! Вот только бы понять, что это значит, и как это принимать? Как это вообще возможно — мы же не мир кукол!

— И в этом ничего невероятного. Поймите же, наконец: мир невидимого — это мир веры, кто в него верит, тот внутренне сердечно его и все, что в нем, признает.

— Да пусть так…, пусть так, но что это нам сейчас даст в попытке понять произошедшие в вас изменения, что мы можем констатировать?

— А может быть не это нужно понимать, может быть не в этом смысл, не в этом польза?

— А в чем? Психиатрия — дело всей моей жизни! Я родился, как говорят, психотерапевтом и умру им…

— Безусловно, человек обретает навыки на основе даров, развивает их, воплощает…, но он может это делать верующим, то есть причастным к Божественному, а значит, имеющим соприкосновение с Тем, кто даровал, или не верующим, то есть отвергающим Того, кто дал то, чем он пользуется, ведь это, все равно, что пользоваться инструкцией, понимая что делаешь и, не пользуясь подобной, наугад тыкаться в пустоту…

— И это говорит ослепший человек, на время потерявший рассудок, в жизни ни разу не перекрестившийся!.. Ну вот как это? Положительно в этом что-то есть…, ведь ослепнув, вы прозрели…, хм…, поверили, что-то увидев, осознали, приняв… И все равно, я не могу избавиться от ощущения нахождения передо мною другого человека, даже не человека…, но существа выше человека… Вы и правда внешне очень изменились…, но не во внешности дело, внутренне вы так же настолько не похожи… Скажите, а вы как думаете…, вот «пятидесятница» — это когда Дух Святой снизошел на апостолов, и они начали говорить на разных языках и так далее…, не такое ли в них произошло изменение? Веди окружающие настолько очевидно увидели произошедшие в мгновение перемену, что нашли только одно объяснение — они пьяны!..

— Очень верно вы сами находите ответы…, мне кажется, что вам необходимо осмыслить некоторые моменты, бывшие предположениями, но теперь почти уже факты… Вот вспомните, что пишет апостол Павел о том дне, он называет визуальное явление Святого Духа «разделяющимися языками, как бы огненными» * («И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились. И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные и почили по одному на каждом из них. И исполнились все Духа Святого, и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать» — «Деяния святых апостолов» Гл.2, Ст.2–4) на головы апостолам и вот, что он же пишет о крещении огнем тех, кто был неспособен принять его при жизни, уже после кончины: «… каждого дело обнаружится; ибо день покажет, потому что в огне открывается, и огнь испытывает дело каждого, каково оно есть. У кого дело, которое он строил, устоит, тот получит награду. А у кого дело сгорит, тот потерпит урон; впрочем, сам спасется, но так, как бы из огня» * (Первое послание Коринфянам святого апостола Павла). Что еще, как не бесконечность пламя этого огня прошла моя душа во «сне»?! Но только… сон ли это был, или душа пройдя эту бесконечность, с точки зрения времени, оказавшуюся конечной в безвременной вечности, вернулась очищенной для исполнения последнего условия своего спасения?… — Шерстобитова, наблюдая с восторгом за происходящим, заметила одну недоговоренность:

— Это очень впечатляет! Этооо… вообще звучит невероятно очевидно и совсем просто, это напрямую вытекает из слов апостольских, будто он сам испытал подобное, но передать на понятном для нас языке не может, да и никто не сможет! Нооо… Я вынуждена возвращать к тому, что осталось не понятным, может быть так и останется… Простите, Кирилл Самуилович, скажу, что и я в своих ощущениях поддерживаю Захара Ильича…, и тоже не могу отделаться от того, что вижу перед собой другого…, нет…, точнее будет сказать именно другое существо, бесконечно высшего в духовном плане, нежели вы были несколько месяцев тому назад…, немного даже опасливо осознавать, через свои ощущения, что я не могу в вас почувствовать и тени злобности, ну вот ни капли подобного на той телепередачи…, ну ни о том я… Вы сказали, что рядом с вами два Ангела: это значит ваш и…

— Я говорил, что рядом два Ангела, но точнее будет два «духа»: «Встречный» Ангел, а второй Ангел…, или будто душа моя же…, тут я не могу понять, но дух точно…

— Ну тогда о том, что понятно… «Встречный» — этооо…

— Это Ангел, являющийся встречать души вместе с Ангелом-Хранителем — так происходит обыкновенно после упокоения человека.

— Но вы то живы, а он уже явился?!

— Это мгновение, для вас кажущееся продолжительным… И раз он прибыл, значит, осталось мало времени…

— Это значит…

— Для Вечности ничего ровным счетом…

— Ну вот не может так Буслаев говорить…

— Сожалею, я не могу больше прояснить ничего… Просто берите и пользуйтесь…

Оба исследователя покидали помещение с затекшими ногами, совершенно этого не заметив. Несколько часов пролетели одной минутой, наступившая ночь, не принесла с собой ощущение усталости, казалось, что как будто бы бесконечная энергетика Буслаева передалась и им.

Нужно было еще сообщить генералу о том человеке, что прибыл с Буслаевым в амбулатории, решить, как с ним поступать, куда определить, а до этого провести обследования, а ведь его мозг представлял собой совершенно заурядную активность, будто стабильно отдыхал, находясь в каком-то тупике…

— Захар Ильич, как думаете, что мы увидим завтра в тексте, напечатанном «Гомером»…

— Я бы сказал… «Илиаду», но боюсь, что нам будет не до шуток! Либо нас ждет величайшее из открытий, либо величайший из провалов… Одна беда исследуем только одного, и не может быть других, что бы создать из них группу, а значит…

— … — это материал для будущего…

ДВОЕ

«Мир был бы весьма беден содержанием, если бы в нем

существовало только то, что человек постигает одними

своими внешними чувствами. Само существование в

таком мире, без прошлого и без будущего, где смерть

бесцеремонно обрывает всякое творческое начинание,

всякое живое стремление к добру и счастью, было бы

трагическим противоречием».

(Епископ Александр (Милеант) «Ангелы — благовестники воли Божией»)

Как только он почувствовал опустение примыкавшего помещения, выдох облегчения высвободил легкие. Два духовных существа присутствовавшие в одном человеке, не испытывали ни тесноты, ни спертости, словно существующие совершенно отдельно, оставаясь внешне плотью, поддающейся воздействию земных законов бытия, нисколько не мешавших Ангелу и душе человека, которой, некогда принадлежало это тело.

«Встречный» Ангел или как его еще называют подобные ему — Ангел стерегущий душу, впервые вынужден был выполнять поручения не рядом с плотью, чего обыкновенно не касался, поскольку встречал уже отсоединившуюся от нее душу, но буквально наполняя ее.

Границы пока живущего тела не могли ограничить ни его передвижений, ни его пылающую белым светом оболочку. Душа же, привычная к этим границам при прежнем бодрствовании и не собиралась пока покидать их, расположилась в емкости своим прежним энергетическим полем или тем, чем крепится любая другая к телу, и остается при посмертном разделении с плотью. Возможно, именно посредством этих остатков идентифицируется для воссоединения после Страшного Суда восстановленное прежнее тело человека его душой, предоставленные Господом одно другому для слияния уже навсегда. Обе они представляли одну личность, и вместе по земным меркам слились в свою необходимую для здешнего существования полноту. Именно этим присутствием объяснялось такая двойственность состояния разума Буслаева.

Вот это вот существование «пока» совершенно не принималось изначальной частью души, не прошедшей обОжжение, через пламень, служа одновременно для вернувшейся в тело души компонентом ее прежнего временного бытия, с памятью зла, страстных привычек, вредных навыков, от которого обновленная часть ее уже отчистилась и от чего старательно освобождала неочищенную.

Такое вынужденное соседство, в течении уже нескольких месяцев, не нарушало ни мира, ни хода выполнения замысла, оставившего душу с Ангелом, сделавшегося таким необычным соседом, в одном теле. Почему, спросит читатель, Ангелу нужно было ощущать себя и внутри, но не достаточно быть, как всегда, снаружи, притом, что для общения это ничего бы не поменяло? В общении точно, а вот с ощущениями скованности, запертости, некоторой запрещенности быть свободным от ноши бренной, заключенности в ней, некоторой зависимости от нее, страшного ощущения конечности, с которым живет это тело, Ангелу познакомиться было необходимо, что бы яснее понимать, что испытал Бог, сопереживая Человеку, взяв Его тело соипостасью на некоторое время, что бы осознать яснее, о чем страдает и переживает только освободившаяся душа грешника, почему она вынуждена была не нарабатывать навык сопротивлению греху, но копила вместе с разумом привычку согрешать, как вообще душа искушается грехом, когда этого совсем не хочет.

Ангел:

— Странно…

Душа:

— Что именно?

Ангел:

— Люди думают, что способны контролировать происходящее не только с телом, но и с тем, что в нем…

Душа:

— А ты, будучи в теле, разве не была уверена в своих силах?

Ангел:

— Мне кажется, изнутри всегда легче управлять, чем снаружи внутренним…

Душа:

— Что бы управлять изнутри, нужно знать, что там снаружи и наоборот, иначе как управлять тем, что не знаешь?

Ангел:

— Ты не знала, что владеет тобой?

Душа:

— Я была сначала другом, тому с кем появилась на свет, но потом заложницей того, кому мы оба поработились…

Ангел:

— Все принадлежат Создателю и Он во всем…

Душа:

— Да, но человек этого не знает, как и того, что он совершенно свободен…

Ангел:

— Но ведь он всегда выбирает, принимает решения, видит их последствия, может исправлять ошибки…

Душа:

— Но почти никогда этого не делает, поступая не богоугодно, а как подсказывает эгоизм, гордыня, тщеславие…

Ангел:

— Как можно слушать не Предвечного, а что-то конечное, нечистое, чуждое? Люди не боятся ничего?

Душа:

— Боятся… Ответственности…

Ангел:

— Но если ты свободен, то понимаешь, что ответственность — это первое, что характеризует твою свободу. «Правила» существуют для всех, зная их, просто не поступать так, что бы после их нарушение не терпеть тяжких последствий.

Душа:

— Это так, когда наказание следует сразу за поступком и когда страдает сам поступивший не верно.

Ангел:

— А разве бывает по-другому?

Душа:

— Как правило, в мире лжи все очень запутано, и деяние, и ответственность за него не часто связаны на прямую и очевидно. Если бы Господь наказывал сразу, никто из людей не прожил бы больше семи лет и одного дня. * (До семи лет дети считаются безгрешными существами, но за один следующий за семью годами, день, непременно согрешают).

Ангел:

— Я существую дольше тебя, но почему я не знаю всего этого?

Душа:

— Потому, что ты чист, обрел навык безгреховности и забыл, что мог бы согрешить, если бы уступил искушению, как произошло с третью вашего племени. Теперь тебя чистого не может интересовать грязь, тебя не может тянуть к греху, не может грозить ответственность, поскольку ты всегда следуешь правилам, ибо другого направления твоей деятельности нет и быть не может… Скажи, Ангел, неужели нет ни единого интереса, кроме службы Богу — как можно столько существовать и ничем не увлечься?

Ангел:

— Если ты счастлив, то чего еще искать? Если тебе доступно блаженство, что есть высшее наслаждение, почувствовав которое человек всего лишь мгновение, ищет его всю оставшуюся жизнь — что еще может заинтересовать?

Душа:

— Ну, предположим, ты знаешь много прекрасных мест, неужели тебя не тянет к ним снова?

Ангел:

— Чем ближе к Богу, тем прекраснее и идеальнее, но Он во всем, нужно только видеть, и если ты видишь, то Он всегда рядом, Он внутри тебя, куда еще может тянуть?

Душа:

— Нууу…, неужели в твоей памяти ни осело ничего, к чему хочется вернуться, что приятно вспоминать, повторение чего хотелось бы заново?

Ангел:

— Ты не слышала, хотя как ты можешь знать, что рядом с Тем, Кто всегда везде и во всем, нет ни прошлого, не будущего, но всегда настоящее, которое всегда несравненно лучше чего угодно!

Душа:

— Но ведь ты что-то запоминаешь помимо нашего Создателя?

Ангел:

— Да…

Душа:

— Что это?

Ангел:

— Последние мысли разума, с которым разлучаются души, именно эмоции этих мыслей и запоминаются…

Душа:

— Ты их копишь?

Ангел:

— Копишь?

Душа:

— Ну собираешь, сравниваешь, как-то сопереживаешь, какие-то нравятся больше, чем другие?

Ангел:

— Незачем это делать, ведь все они выражают одно и то же… Да и их есть кому записывать в «Книгу жизни» каждого, как эпилог, жаль, что он почти всегда один и тот же, при таких разных стезях!..

Душа:

— И что же это «одно и тоже»?

Ангел:

— Или страх, что бывает в подавляющем большинстве случаев, либо, что случается очень редко — радость…

Душа:

— Радость?! Я испытала ужас и жуткий страх, осознав себя настоящей. Неужели есть души радующиеся разлучению со своими телами?

Ангел:

— А что тут необычного? Вот сейчас, когда ты поняла насколько мучительно тебе было в теле при жизни…, разве тебе удивительно? Разве ты не радуешься, что нет больше плотской тюрьмы, закончились искушения, испытания, необходимость принимать решения, разве не предвкушаешь ты встречу с Ним, тем более теперь, когда ты уже знаешь решение по тебе «частного суда» к радостной участи?

Душа:

— Сейчас да…, нооо…

Ангел:

— Я помню твой ужас…, но помню и покаяние — я никогда не испытывал такого, только лишь мысли о такой силе покаяния могут привести меня в великий молитвенный трепет, ведь я никогда не испытывал собственного! На это способен лишь человек!

Душа:

— А ты встречал того разбойника, которого распяли со Христом?

Ангел:

— Слава Богу!

Душа:

— Почему такое восторженное восклицание от этого событие осталось в тебе?

Ангел:

— После этого я закончил обретение навыка безгреховности. Ты еще сможешь почувствовать энергетику настоящего чужого покаяния — от такого вздрагивает вся вселенная! Вздрагивает так, что любой раскаянный грех слетает испепеленным с души раскаявшегося, но это и самое беззащитное его состояние, поскольку, как только демоны слышат и чувствуют это, то сразу стремятся напасть на этого человека, что бы снова завладеть им. И случается так, что человек, только раскаявшись, уступает их изощренным нападкам, впуская в себя еще больше греха, при этом совершенно не замечая, что происходит с ним. Обычно это случается через гордыню и тщеславие. О если бы человек раскаявшись, сразу забывая, никогда не возвращался к прежнему греху!..

Душа:

— Зачем забывать о хорошем — о случившемся раскаянии и о приведшем к нему, разве память об этом не приводит к новому покаянию о других проступках?

Ангел:

— Увы, человек очень быстро начинает гордиться собой и своими достижениями, он чуть ли не сам восклицает сам себе: «Какой же я молодец!», забывая, что сам ничего не может, даже хотя бы ненадолго сохранить чистоту раскаяния.

Душа:

— Так было с Иудой Искариотом?

Ангел:

— О да!

Душа:

— И какой была его…, та самая последняя мысль?

Ангел:

— Мысль?… Один ужас! Не знаю, как это передать словами… Он поддался отчаянию, увидел свою грязную сущность и чистоту божественности Христа, он узрел в нем Бога, хотя до этого не верил в Него…, но узрев и не поверил, что Христос его такого сможет простить…, а ведь нужно было пасть к ногам Бога Слова, как это сделал сердцем благоразумный разбойник, чудным образом уразумевший благодать…

Душа:

— Но все-таки он о чем ведь думал, этот разбойник, когда ты за ним пришел?

Ангел:

— Он не думал…

Душа:

— А что тогда?

Ангел:

— Душа распятого справа от Христа рыдал в состоявшемся покаянии, хотя отчаялась к концу жизни прийти к нему, она восторгалась от счастья, что скоро встретит Иисуса, но счастье это было не земное…

Душа:

— Почему так? Оба знали, и Иуда и разбойник на момент раскаяния, что Христос Бог, но поступили по-разному?

Ангел:

— Первый не умел любить, и не возлюбил, а потому не знал, что это такое, не понимал, что любовь Бога всепрощающа… Второй, несмотря на свою жизнь во зле, увидел любовь к себе страдающего Бога, осознал, что страдания эти за него…, впервые за него, кто-то отдал Себя на страдания — так родилась его любовь, через которую разбойник настолько возлюбил Христа, что если бы и был снят со своего креста, то никогда не смог бы заниматься прежним, но либо здесь же сораспялся Страдальцу, либо благовествовал бы до самой своей смерти, не отрекся, но принес бы себя в жертву этой Любви!

Душа:

— Как такое возможно?

Ангел:

— Почему ты думаешь, присутствовавшие очевидцы, испытавшие на себе, хотя бы мимолетную часть божественного страдания, что дано было по милосердию Божиему не всем, но избранным, стали исповедниками Христовыми? Тот же сотник Лонгин, тот же преступник Варрава, которого освободил Понтий Пилат вместо Христа, Симон Киринейский, помогший нести Крест к Голгофе, Иосиф Аримофейский, снявший Господа с Креста, и предоставивший Ему свой гроб — их коснулась Любовь Того, Кто страдал за них… Главное, что делает Любовь — соединяет… Об этой именно любви, назвав ее «красотой» и говорил, тот из людей, кто написал: «Любовь спасет мир»…

Душа:

— Ты видел это?

Ангел:

— Это видели все, и даже люди, которые еще не родились, каждый, хотя бы раз осознает это, но далеко не каждый захочет обратить на это внимание. Рационализм, рассудительность, скептицизм, эгоизм, гордыня, и еще многое, быстро отворачиваю взор сердца от Голгофы в свою сторону…

Душа:

— Я не помню такого…

Ангел:

— Если бы этого в твоей жизни не было, ты не смог бы покаяться!

Душа:

— Странно, как можно любить и принимать решение об окончании жизни, тем самым лишая человека возможного покаяния?!..

Ангел:

— Когда стремление человека ко злу по его собственному выбору становится необратимо, Господь оставляет его на время, если тот не пугается богооставленности, то нет другого, как признать очевидность невозможности существования такого во временности его бытия, но ему оставляется шанс в Вечности, зависящий от молитв оставшихся жить и душ праведных, когда-то близких или родственных к нему. После этого срока жизни на земле ему оставляется ровно в соответствии с планами участия его в Промысле Божием…

Душа:

— Как же это страшно!

Ангел:

— Да, так…, именно страшно, но и в это время, Господь долготерпит и готов простить все, что угодно, ибо любит и такое Свое творение, пока оно полностью свободно и самостоятельно не отдается в руки дьяволу, хотя любит и потом, но это уже не возможно объяснить, кроме как: от Своего Господь не отказывается, а чужое Его само сторонится!

Душа:

— Но как же понять человеку уже свое нахождение на пути к такому ужасу?

Ангел:

— Среди первых ступеней, на которых он обретает навык обходиться без Бога выражается в его же мыслях: «То, что я могу сделать сегодня, отложу ка я на потом». Тут же: «Зачем мне церковь и священник, Я и сам могу с Богом общаться». На грани человек находится, когда безразличие к Богу стало для него нормой, в таком состоянии творя даже дела добрые, тем самым, он тешит свой эгоизм. Но даже такие ныне, если многие скорби переносит в терпении и без уныния, виня в них только себя, то и спастись может…, но без скорбей и Бога за дверью сердца и отчаяние близко.

Душа:

— Да… скорби…

Ангел:

— Время жизни на земле — время подвигов для живущих на ней. Гибель плоти останавливает течение этого времени, открывая возможности воздаяния, причем, как и должно быть в мире Царствия Небесного — справедливого самоосуждения и самовоздаяния. Нам Ангелам этого не понять, чужой прах, слезы людей о потерянных умерший, кладбища, болезни, все это не вызывает у нас никаких чувств — нам, не имеющим плоти и отказавшимся от греха нечего опасться. Господь каждого из нас создавал отдельно друг от друга, потому мы «Сыны Божии», рожденные вторыми светами, пред созданием человека. Созданными мы радовались, восторгая славу делам Создателя. Человек же происходит из рода своего, который Господь и создал в Адаме и Еве. Человек плоть от плоти, мы же духи от Духа. Нам не нужно дышать, питаться плотским, мы не подвержены влиянию сил гравитации, не ограничены в передвижении, губительное для плотских существ нам безвредно. Движение духа сродни движению мысли, которая может воплощаться, от того люди и видят нас иногда — у нас есть дары Божие, необходимые для служения. Скажем, когда требуется, мы в состоянии привлечь к себе стихии, образуя из них вокруг себя оболочку, так же и развеивать ее после. Мы не имеем ничего, что рассматривалось бы в трех измерениях, мысленно бываем там, где нам велено, так же и действуем. Нам не нужен слух и язык, мы способны знать и передавать помышления и желания, каждому живущему хорошо известно постоянное наше воздействие именно таким образом, так среди гнева — молнией обжигает милосердная мысль; в страстности — надмевает голос совести; в растерянности — выручает являющаяся подсказка; в унынии — успокаивает уверение его временности; в потере — убежденность возмещения…

Душа:

— И что же вы для людей…, ведь вы именно то, что им самим не хватает в их собственных способностях, — вы проходящие сквозь все, воплощение преданности, не унывающие, бессмертные, смиренные и терпеливые?

Ангел:

— И знает человек из Святого Писания, и ведомо каждому, и вдумавшись, он осознает кто мы и кто он, зачем мы и зачем он, ибо и апостол утверждает нас: «Служебными духами, посылаемыми на служение для тех, которые имеют наследовать спасение» * (Послание евреям св. апостола Павла Гл.1, ст.14). А не имеют качеств и способностей, присущих нам, благодаря праотцу своему, через смертный грех, ставшего смертным и отказавшимся от гораздо большего, ибо не смог уже вместить в себе.

Душа:

— Это я теперь знаю…, но и сейчас не ощущаю то же, что ты: ни совершенного блаженства, ни совершенного мучения, до Страшного Суда…

Ангел:

— Радуйся душа! Твой Частный суд — предшественник другого, определил тебя ни в место мрака для временной печали, но радостной участи, это значит, что покаяние твое принято, быв настоящим…

Душа:

— Но люди в него не поверили…

Ангел:

— Что люди! Грех неверия на них… Ты можешь молить за любого, но знаю, что души, даже гибнущие, просят Бога в основном за тех, кто молится Ему о них…

Душа:

— О мне никто на земле не молится, кроме одной женщины — той, кто смотрела за детьми того, с кем я была…, многие проклинают…

Ангел:

— Они «сыплют угли» на свои головы…, даже, если при жизни человек был достоин худшего…

Душа:

— У нас, кажется, мало времени…

Ангел:

— Здесь нет времени, угодное Богу вне этого понятия…

Душа:

— Ты будешь говорить от имени «смерти»?

Ангел:

— Нет, как можно говорить от лица того, чего нет — это будет ложь! Но я буду говорить о необходимости помнить о дне кончины, иначе живущие не поймут…, хотя им всегда нужен образ, а между тем, сами они так и не достигают подобие Божиего, имея только Его образ и индивидуальную личность, которую сами не умеют сформировать подобающей Вечности, настоящей по сути, полноценной в соответствии с данными Богом дарами, большинство, из которых утеряно или остаются недоразвитыми.

Душа:

— А не будет ли наше усилие впустую? Так не надежно выглядит сам путь и начало его, владение которых принадлежит свободе людей, которые и сути не замечают и сами не воплотить не могут?

Ангел:

— Ты душа! А все не можешь перестать сомневаться…, если, какая-то нить, лежит в руках Проведения Господнего, то ни одна из них не разорвется, пока не будет отпущена — уповай, помня, что все всегда было известно и все уже было до «того, как начло быть».

Душа:

— И знаю и умею, но помню человеков, переполненных сомнениями и подозрениями, помню, как сама гибла, но если я спаслась…

— Думай не о человеческом, а о Божеском, как и должно быть во все времена любому существу, в любом измерении и мире!

ДНЕВНИКИ ОБРЕЧЕННЫХ

«Помысли, душе моя, горький час смерти и

Страшный Суд Творца твоего и Бога: ангели

бо грознии пОймут тя, душе, и в вечный огнь

введут; убо прежде смерти покайся, вопиющи:

Господи, помилуй мя грешного»

(«Канон покаянный ко Господу нашему Иисусу Христу», икос)

Не смерть приходит к человеку, а человек доживает до того момента, когда его существование более не имеет смысла с точки зрения Божиего Промысла. Смерть — не суть гибель, оба они не существа, но нечто проводящее и всегда имеющее продолжение. Мы не имеем возможности понимать глаголов мира духовного, его законов, понятий. Все, что мы говорим или думаем о нем на привычном нам языке, исходя из знаний, воззрений, но, прежде всего, отталкиваясь от своей ограниченности временем и пространством, мало общего имеет с действительным: «Если движение, перемена, переход от одного состояния в другое суть категории времени, то им нельзя противопоставлять одно за другим понятия: неподвижность, неизменность, непреходящесть некоей статичной вечности; это была бы вечность умозрительного мира Платона, но не вечность Бога живого. Если Бог живет в вечности, эта живая вечность должна превосходить противопоставление движущегося времени и неподвижной вечности» * (Лосский В. Н. «Очерк мистического богословия»).

Несмотря на вышесказанное, мы не можем остановить ни своего любопытства, ни желания, ни жизненно важной необходимости если не знать, точно, что не возможно, то хотя бы осознать: что здесь надежда, то там очевидность!..

Чтобы попытаться размыть страх человеческий, исходящий из взгляда на воображаемое, вместо того, что бы взирая на очевидное, ужасаться простой причинно — следственной связи своего вечного будущего с деяниями прошлого и настоящего при жизни, и появятся два дневника души с решенной временной участью в радости и «Встречного Ангела», написанные в одном повествовании, где душа — говорит от себя, а Ангел о смертном дне, стремлении человека к оному в полном непонимании своих действий, о кончине всегда оканчивающейся промежутком, отрезком, просто проходом или «дверью», как угодно или удобнее, имеющем начало от предполагаемого человеком при его земном существовании и окончание в очевидному для его души.

Духам сложно быть понятыми человеками, хотя люди, за которыми они «присматривают», хранят, спасают, становятся им братьями, несмотря на то, что те и не замечают их. Живущие в мире материальном, знают, что и брат для брата часто загадка, Ангелы, хоть и смущаются греховностью человеческой, но борются с ней и с демонами, которым чада Божии податливее и ближе по неразумию и эгоизму своим. Именно поэтому этими двумя и приложено столько усилий, что бы тексты эти стали понятны и доходчивы, и потому они представлены в более живой форме в виде диалога, а не рассуждений, что и передает автор слово в слово, посчитавший не возможным вмешиваться в мысли духов, изложенных ими самими, ибо его мысли, как и любого человека, имеют окантовку эгоизма, гордыни и тщеславия — Господи помилуй!

Цель же всего — убрать воображаемую человеком препону надуманного понятия о «смерти», опровергнуть предполагаемую сынами века сего часто тупиковость их существования, дабы страх, исходящий ни из этого лабиринта, а для многих из неизвестности просачивающегося сквозь обычный проход из одного мира в другой, воспринимался адекватно — страхом пред справедливостью Божией, воздающей каждому за содеянное им в короткий отрывок жизни в мире материальном.

* * *

«Душа:

— Пока была охвачена суетой соблазнов и искушений плоти и нашей общей страстностью, забывала о конечности ее и неизбежности последствий за все в мире земном творимое. Сталкиваясь с угрозой смерти, я вразумлялась, но все мои кратковременные увещевания не долго действовали на тело, быстро забывались мной, а разум, привыкший слышать эгоизм, управляться гордыней, тщеславием и многим другим, вперед совести и благочестия, предпочитал существование в поисках среди невежества, легких дорог, простых решений, иногда надеясь на колдовство и обман. Совсем у порога смерти чувство страха, внушаемое бесами, затмило и голос Ангела — Хранителя моего…

Ангел Встречный:

— Душа не разум, а человек не дух, хотя и дух скованный плотью в себе носит. Запомни человек — возможности твоего Ангела — Хранителя ограничены уровнями твоих порочности и добродетели: чем больше второго, тем он ближе и в радости и в печали, действеннее в своих обязанностях и стремлениях, тем больше он тебе друг, в том смысле что отчетливее ощущаешь его присутствие; чем больше первого, тем бессильнее он в омрачении горем от невозможности помочь, тем дальше он отгоняем нечистотами твоих страстей и предпочтений, тем больше в «Книге жизни» написано обличающего тебя — словами чего и осудишься…

Душа:

— Умирающий омрачается мыслями о земном, совсем не думая о своей душе, ему чего-то жаль. Пустые сердцем, не способные даже помышлять о возможных благах в Вечности, ужасаются о потерях всего приобретенного в уже угасающей жизни. О, сколько они готовы отдать за продление, хотя бы на день, своего жалкого существования в теле, вместо того, что бы попытаться выкупить покаянием бессмертную душу у её Создателя.

Ангел:

— Люди странны и особенно необъяснимы в эти моменты они опасаются и отвергают Таинство Соборования, что не только спасительно для души, но вполне может послужить оздоровлением для тела, ведь исповедь, кажущаяся последней наиболее сердечна, а значит, более очистительна по сравнению с прежними. Грехи нераскаянные причина болезней, облегченная же покаянием душа — причина выздоровления, ведь и телу легче без греха, и Ангел — Хранитель ближе, громче его голос, ходатайствующий пред Создателем и имеющий теперь возможность сослаться на прозвучавшую только исповедь, что всегда большая вероятность для милости Его.

Душа:

— Я чувствовала освобождение от тела, в строительстве которого принимала участие — да! я строила свою тюрьму, но думала ли о том, что слабость его закупорит все поры для вхождения благодати. Разум не подчинен был мне, он прямое наследие свободы, дарованной Богом Своему творению — свободы с удовольствием принятой, но с отвержение ответственности за нее. Строя, я с радостью предполагала, что это будет броней мне от мира материального, но и более совершенные Ангелы ведут себя осторожно, а главное смиренно…

Ангел:

— Воистину разум с самого детства обрастает плодами своего воображения и оправдания, а не желая быть хуже кого-то, осуждает уже с малых лет в других то, чем болен сам. Ему бы дружить с бессмертной душой, но она скучна ему своей изначальной чистотой, вечно прислушивающейся к голосу совести. С малолетства человек впитывает не лучшее, но высмотренное противоположное, что возбуждает та, испорченная со времен падения Адама, часть его генетики, которая и создаст темную сторону его личности. Душа слишком занята попыткой правильного восприятия добра и зла, в себе этого е не познать и она обращается к сторонним примерам, в чем таится частая подмена, к которым она не готова. Именно поэтому без правильной помощи родителей и воспитателей, упускает она своего тюремщика на вольные хлеба греха и страстей, увлекаясь позже и сама, даже не замечая этого.

То, что люди именуют «смертью», всего лишь «дверь», которую, почему-то даже гении боятся, как тупик своего существования и гениальности, выделяющих их среди прочих людей, хотя именно гении то должны распознавать и знают правду, но знать и верить — разное, как и осознав свою гениальность, возгордившись, считать это своей заслугой, а не даром Божиим. Если демоны не только верят, но знают и трепещут от Лика Господня, то человек все пытаясь понять и осознать мозгом, даже добиваясь этого, скорее всего, по-настоящему не поверит, потому что вера — это дар, не берущийся, но дающийся.

Ориентируясь и надеясь на себя, человек воспринимает эту «дверь», как личность, с ее личностными характеристиками, оправдывающими зло в отношении него, хотя может ли быть дверь «кем-то», оставаясь «кое — чем» и не большим?! Безотказный механизм, исполняющий свое нехитрое предназначение, боготворится боящимися своего конца язычниками, умилостивляется отчаявшимися мистиками жертвами и приношениями с древних времен, задабривается в надежде ни на что. И ужас — некоторые и вовсе заблудившиеся, приближающие свою кончину непростительным, в очах Бога, суицидом, умоляют быть к ним снисходительными бесов, в чем издевающиеся над своей душой. Как можно пойти на это? Но попавшей в жесткие лапы бесов, убеждающих разум человека именно таким образом покончить со страданиями, одновременно поторапливают к краю пропасти гибнущую душу, к самому началу ужасных мук.

Душа:

— Уже отсоединяясь от тела, видела я не столько важность не прошедшей жизни, сколько ее сути. Все волнующее и пугающее теперь казалось сгоревшими спичками, просто ради бесполезного огня, не зажегшего ни одну свечку! О сколько церквей пройдено мимо этим ненасытным телом впопыхах торопящимся куда угодно, лишь бы мимо Божиего дома. А что стоило пробыть в нем пять минут, которые с ужасом воспринимались потерей времени, в то время как годы, проведенные в суете, зрелищах и дороге к погибели, казались недостаточными. Я вспоминала свою жажду спокойствия, но слабости тела быстро напоминали мне о понравившихся удовольствиях и тащили к разврату, блуду, кишкоблудию, усиленно приближавших нас к часу смертному…, и вот он! Вот он отрезок, где я согласная на все, ничего уже не могу, только припадаю в страхе к Ангелам возносящим меня.

Ангел:

— Обреченность ужасна для человека, тем более, вопреки привычке забывать о своей конечности, неожиданно вставшей перед обрубком его плотского бытия: прах к праху, но он не может чего-то опасаться, ведь он лишь биологическая изношенная машина, требующая уже не починки, а замены — страшится душа, обвиняемая совестью. Чем оправдаться, когда последняя знает, что все до последней мелочи записаны в «Книге жизни», даже Ангел, изо всех сил старавшийся спасти ее, в случае отрешенности ее от Бога, будет обвинять ее. Каждое слово этого угасающего разума, станет подтверждением глубины падения! Каждый скептический смешок на легкое замечание о неверии, знаке Божием, так же, как и посланный благой помысел Ангелом, проигнорированные человеком, обернутся здесь обвинением, и далее, в лучшем случае — мытарствами… Каждый!..

Смерть, будь она в воображениях скептика, язычника, атеиста, сатаниста, кого угодно, личностью, то должно быть таким же обреченным на конечность нечто, как и сам человек, но как можно признавать смертность бытия своей души в любом случае. «Захлопнется» дверь, обрушится пройденный, позади оставшийся, туннель, погребя под собой ограниченность пространства, отчиститься личность от всего, что временно, оставив в небытии сомнения и подозрения вместе с самим «могущественным» временем, ибо ни одно вечное бытие в нем не нуждается. Но в отличии от любого человека, этому механизму совершенно безразлична собственная «кончина», все же духи, пользующиеся этим и другим, даже не знают и сейчас о наличии подобного, поскольку не нуждаются ни в проходах, ни в дверях, ни в отрезках — их мыслям, как и движению нет преград, и единственное ограничение — невозможность быть в разных местах одновременно, но только в одном…

Душа:

— Я и представить себя не могла, находясь еще в умирающем теле, что переход из временной жизни в вечную окажется не таким уж непривычным, взирая на лики бесплотные — дух ощущает духа, так же как и человек человека обозревает и осязает, мне не показалось все окружающее новым или непривычным, но знакомым, единственно верным и подходящим, но чувство не заслуженности предстоящего преследовало меня неотступно.

Ангел:

— Дух, проводящий свет Создателя не может быть не прекрасен, а свет его чужд. Да, человек не способен видеть плотскими очами, видимого освободившейся душой, но отблеск светов знаком и людям, пусть и блеклому отражению светил и звезд, слепящих невозможно. Нечего удивляться совершенным способностям духа, взгляд его проникает везде, не в состоянии оторваться от Света Создателя, питаемого совершеннейшим же из яств бестелесные создания. Душа, видя родственные твари Небесные, не может их сразу принять иначе, как общее, к которому относится и сама. Радуется она, наконец, своему, но не долго, поскольку грехи вталкивают ее в скорбь о не заслуженности в этом местопребывании, и скорби эти страшнее самых сильных мук земных, ибо мысли эти о вечном. Нет ничего более ужасного, как понимание своего недостоинства и невозможности побороть тяги уже истязающих своей ненасытностью страстей, которых не возможности удовлетворить в этом мире! Я смотрел всегда на извивающуюся в одиночестве от страданий душу, приходя в удивление от мучащего вопроса: «Неужели человек не знал, что раз обретаемые страсти не так легко ублажить на земле, имея материальные возможности, то в мире духов это вовсе не возможно, а значит, их жажда останется неудовлетворенной всегда даже на малую часть?».

Душа:

— Некому было молиться о мне по разлучению с телом, изъятой, оставалась я при нем, не в силах принять разделение. Первые два дня ужасны, ибо вся земля, каждое место некогда посещенное мной в теле, встретилось в моем посмертном путешествии, и ни одно, за редким исключением, не дало успокоения…

Ангел:

— Только добродетельная душа испытывает облегчение в местах, где добродетельствовала сама. Души же страшных грешников спотыкаются, вспоминая о своих злых делах, теперь уже понимая, что творили, осознавая за каждое ответственность. Нет таким успокоения в нашем ангельском присутствии рядом с ними — увещевания же на милосердие Божие для них новая пытка, поскольку знают они, что сами бы такого не простили — «…и прощай нам долги наша, яко же и мы прощаем должникам нашим» * (Молитва «Отче Наш»). Жаль их загубленные души, но не поднимается к таким и малое возмущение сочувствия, ибо каждый Ангел частичка справедливости Создателя, может спасти, но способен и уничтожить по Слову Бога. Не найдя места такого успокоения хотя бы ненадолго, души связанные пороком, возвращаются к праху своему, проводя первые два дня, как «птица, ищущая свое гнездо». Зовут их бесы к себе и не в силах они удержаться от зова, ставшего родным, их искусители и участники в оргиях враждебные духи злобы, получали вполне физическое удовольствие одновременно с грешащими людьми, и теперь видя бесполезность их душ в этом, призывают ради страданий, учиняющихся душами же по собственному позыву. Отдаляемость от своего Ангела такой душе дается через ужасные страдания, но бывшие Хранители не могут препятствовать воле Божией, заключающейся в выражении свободы выбора сейчас души. Но свобода уже не столько свобода, сколько необоримая зависимость, ведущая к истязаниям бесповоротно и неизбежно…

Душа:

— С ужасом вознесена была я на Небеса для поклонения Создателю, в Которого не только поверить то было сложно, но мыслей заиметь трудно — ну как человеку, будучи плотью принимать бесплотное, когда наслаждение только от материального, а от духовного только возвышенное. Быстро мельчает человек в своих запросах и предпочтениях, переворачивая в себе даже саму суть о прекрасном, ведь и картины, изображающие природу, кажутся ему привлекательнее её самой! Творения рук человеческих, его гения, стоят дороже, нежели бесконечно более ценная заслуга у Бога, выражающаяся в подаянии нуждающимся.

Ангел:

— О люди, несведущие о своем предназначении «жернова» на шеях своих душ, тянущие их в бездну погибели, чем заняты вы, в третий день?! Отправили прах к праху, и омыли его внутри себя пьяными медами, а душа родственника, нуждающаяся не в возлияниях и памяти о себе, а в молитвах пред Богом, сникает в скорбях без заступничества и помощи, пред Создателем, говорившем ей: «Никто не заступается за тебя!» — трепеща и стеная своей участи, в безответности — поздно быть богоугодной! Нет суда душе на третий день, но ожидает ее путешествие в обители святых угодников и по красотам Рая. Шесть дней наблюдаем мы, Ангелы, сопровождающие ее, уходящие одну за другой скорби, чувствуемые ею во времена нахождения в теле. Сорадуемся мы такой, ибо только и слышим от нее прославления Бога, но не сопечалимся виновной в многих грехах, все глубже тонущей в скорбях же от вида благодати, к которой она вряд ли будет сопричастна, и корят она себя при виде блаженства святых.

Душа:

— Нет! Не привыкнуть мне было с тяжестью таких грехов предстоять пред Богом. Вторично, на девятый день, поклонилась я Ему, и была отправлена в более соответствующее для меня место, где мои мучения в рыдании сопровождались муками и скрежетом зубов других несчастных. В ужасе носилась я тридцать дней, трепеща своей будущей приближающейся участи, предвещая самой себе вечное пребывание здесь — дела мои сами осуждали, страсти и неугасимая жажда их удовлетворения пиговаривали к неизбежному, во мне самой не было и тени оправдания, ибо лживое человеческое не совместимо с духовным небесным!

Ангел:

— Мы созданы для служения Отцу Нашему Небесному, любую волю исполняем молниеносно и точно, не допуская недочетов, как и влияния собственной воли, хотя и волей, и свободой обладаем. Пропадает восторг с «уст» наших при виде мучений тех, кто мог стать нам братьями, но выбрал иную, непонятную для нас участь. И ведь не понятна она и для них самих, ужасна настолько, что проклятия в свой земной адрес наиболее частое выражение их чувственности, в то время, как в Высях великую славу воспевают Богу… Душа, скользящая в эти тридцать дней с нами над адскими волнами отчаяния вечных страстей, имеет возможность убедиться в самых страшных последствиях своей свободы прежней жизни, о чем вопияла всегда гонимая Церковь Христова, здесь именно мятущийся в смятении дух человека, не переставая, задает себе вопрос: «Как можно было не поверить в такое очевидное, забывая о своей кончине или думая о ней, как тупом конце?». Поддерживаем мы те души, что при своем неверии, оставались добрыми, и не зная заповедей были близки к ним, о таких и перед Богом ходатайствуем, ибо и это подвиг добродетели и эта стезя может оказаться спасительной.

Не может удержаться душа не раскаявшегося человека от истерического возгласа, присоединяясь к стонущим в отчаянных попытках преодолеть стремление своих пороков в недра дьявольского отчаяния неизбежности бесконечного мучения. Души видят свою вероятную участь, теперь понимая, что какая-то, уже забвенная их памятью, слабость пред грехом, втянувшая в губительный круговорот порока, крупинкой во времени решила ее участь в Вечности. Если раскаяние и следующее далее покаяние — это небывалые скорбь и стенания эмоций великана совести в лилипуте стыда, уничижающие гордыню и эгоизм, что радует Царство Небесное своей своевременностью, то происходящее в эти тридцать дней, сильнее печали еврейского народа, осознавшего вдруг, что все выведенные из Египта евреи должны погибнуть в пустыни, поскольку не достойны большего оказались. Я, «Встречный Ангел», помню ту однообразность обреченности в последних мыслях этих людей, хотя и не понимающих еще до своей кончины свою вину, винящих Господа с своих мытарствах, при Его настоящем ежедневном милосердии, но тогда им могло еще помочь раскаяние, которое и случалось в некоторых. Увы, уже освободившиеся от плоти души, лишены этой последней возможности, и понимая это, ежемоментно страшатся потерять в нас опору своей бестелесности и незвернуться вниз в самую гущу вечных страданий, куда уже ни раз их тянули слуги тьмы, от которых мы времени и обороняем.

Душа:

— В самых мутных предчувствиях, хотя и с ясностью своей вины — надежда и здесь не покидает многие, на сороковой день, предстоит душа пред Богом на Частном суде, так называемом промежуточном, определяющем ее участь до Страшного суда. Мутность порождает отчаяние и чувствование греховности и нераскаянности, по спектру этой нечистоты можно понять, куда будет послана она. Что я только не делала, разрывая себя изнутри скорбью и страхом, не было никого из душ праведников, кто бы ни обратил на меня внимания, выражая своею многоокой многомудростью поддержку суду праведному, который я проводила сама над собой, вынеся вердикт, поддержанный Тем, Кому поют славу в Вышних. О как я в эту минуту жаждала молитв о своем спасении, хоть от кого-то из оставшихся на земле! Но не почувствовав ни одной, вкусила обреченность! Что временная обреченность на земле по сравнению с обреченность пред Вечностью?! Пух, развевающийся определенным сроком часов и минут, делимый на все чувства человеческого спектра восприятия. На что бы не был обречен человек в краткой той жизни, пока живет, он может спастись, но настолько захвачен эгоизмом, гордыней, тщеславием, что в редкие моменты просветвления покрывается кровяным потом отчаяния, припадком ненависти к своей слабости, жалостью к себе, ища надежду на что угодно, только не на Бога — о как ты нищ духом и глуп, человек! Как же просто тебя убедить в том, что имя твое звучит гордо, а Господь — опиум, лишь отвлекающий от действительности! Не видя своих желаний, ты спешишь их исполнить в своей полноте, ни разу не подвергнув сомнению авторитетность своего разума, ты повинуешься ему, не зная, как выглядит страх Божий, ты стремишься предпринять все, чтобы избежать причины его, но ты настолько ограничен в чувствительности, что влияющую на тебя, в тебе же самом обитающую бесконечную любовь Бога — твоего Создателя не в состоянии ощутить, требуя доказательство Его существования. Зачем тебе в очевидном доказательства, когда в предполагаемом ты все принимаешь на веру. Как бы мне хотелось об этом кричать тем, кто еще может спастись, но по себе понимаю — никто и не услышит!

Ангел:

— Частный Суд над душами: кому идти в радость, а кому в скорбь, но и из скорби есть путь в радость, конечно, не полную как у святых, если на то будет воля Божия, посчитавшего, что достаточно и прохождения мытарств… Скорбим мы не об участях печальных, исшедших на мучения, но об отсутствии за них молитв, чего раньше было в достатке. Весями молились за спасение души усопшего плохого ли хорошего, а сейчас осуждают и тех, кого в поминальном листке на службе уж нет и быть не может, будто забыли, что молитва для молящегося более спасительна, нежели для того, о ком заступается молитвенник.

В жестокосердии братья меньшие на земле почию в ожидания такой же участи. Сколько упрашиваем мы Отца нашего Небесного о душе хранимого нами человека при его жизни, боремся за его спасение, молим о его вразумлении, терпим от его же гонения, но не перестаем надеяться на то, что очередная вымоленная милость Господа вразумит и наставит. И почти всегда терпим мы тщетность наших усилий по той же причине — ибо мало кто, кроме нас молится за наших подопечных. Нет навыка теперь заступаться пред Богом за своих родственников, что уж говорить о врагах. Не дается, потому что не просящим не дается, потому, что не стучащим не открывается, а чему находиться, если никто и не ищет!

Одинокая душа, брошенная, и обреченная, еще недавно томящаяся в теле сильного мира того, от куда пришла она на Частный Суд. Там она гордилась и тщеславилась тем, что судила, благоденствовала, властвовала, здесь в своем греховном помутнении без облегчающих молитв, как без облегчающих обстоятельств, нищая, ибо нечего было с собой забрать, все потерявшая на земле, не имеющая и права заступиться за себя, осуждает сама себя — нет печальнее и справедливей зрелища, которое наблюдают праведники, взирая на наконец-то свершающееся правосудие!.. Но есть здесь тайна, заключающаяся в том, как разрешает Господь, что есть любовь везде и во всем, вопрос о бесконечных муках, заслуживших их…

Душа:

— Как бесконечно милосердие Божие, так бесконечна и благодарность за него, и почему ни так на земле грешной?! Я томлюсь в бренном теле, снова, после его покидания, что тяжелейшая мука, после вкушения Небесного Царствия, видения Господа, принятия незаслуженного блаженства, но ослушаться я уже не умею, и с радостью на нее иду — это малое искупление за грехи мои, полученное ради раскаяния в последние моменты моей жизни перед упокоением. Покинув тело, я не могу вернуться в него прежней, но в моих силах поменять чувства и характеристики, которыми обладали мы вместе с телом — с прежним мне более не по пути! Но только мое нахождение в нем, позволит ему сохраниться без тления нужное количество времени. Господь мог бы это сделать одним словом своей мысли, но таким образом Он возжелал спасти меня! Слава Богу за все! Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!..

Ангел:

— Я возрадовался о справедливости Божией, помиловавшей душу страшного при жизни человека, за всю свою жизни смогшего только приблизить ее к пропасти геенны огненной, обрекая на вечную погибель. О как велик Промысел Божий велевший предпринять совместно со спасенной богоугодное, каким бы делом оно не оказалось. Высказаться дано далеко ни каждому Ангелу. Мне позволено! Но если Христос о своей жизни земной благословил повествовать кратко, иначе бы написанное заняло все живое пространство, то нам и подавно нужно быть сдержаннее. Путь нас обоих, как духов известен теперь вполне — каждый рассказал о своем. Каждый обречен на что-то! Обреченная на вечные мучения душа, опаленная милостью Создателя, прошла бесконечность страданий в огне Духа Святого и теперь здесь кончает свое искупление. Теперь она обречена на спасение!

* * *

Душа:

— В смятении, я жаждала прощения, но не найдя поддержку в молитвах о себе среди живых людей, по молитвам душ убиенных, пожала милосердие Господне, Которого не знала, не любила, отвергала… Во мне теперь, как и в любом Ангеле Светов нет ни веры, ни надежды, ибо их место занято бессмертной к Нему Любовью!

Ангел:

— Душа усопшего человека теперь познала меру ангельской любви к Царю Небесному. Как бы странно звучало отсутствие у нас веры и надежды к Богу для человека мира вещественного, и как понятно признанное святыми, еще при жизни: «Есть на небесах у избранных и у Ангелов вера и надежда? У Ангелов нет ни веры, ни надежды, потому что с того времени, как они утвердились в благодати, они увидели Того, в Кого надо веровать и на Кого надо надеяться. Они всегда видят лице Отца Небесного, и в них уже нет места ни для веры, ни для надежды, ибо вера и надежда имеют своим предметом невидимое. У избранных Божиих на небесах так же нет веры и надежды, потому что они видят Того, в Кого веровали, и имеют Того, на Кого надеялись. И у Ангелов, и у избранных есть одна лишь бессмертная любовь» * (Святитель Дмитрий Ростовский).

Душа:

— Страшно, перестав дышать и существовать телом, неожиданно продолжить существование в иной ипостаси! Вам хочется по привычке дышать, но этого не будет, вы ищите применение своему навыку чувствовать окружающую среду нервными окончаниями, но ощущаете все по-другому, да и среда сама настолько изменилась, что и пошевелиться невозможно, в боязни нарушить что-то важное. Все ни так, и все ни то! Ты не увидишь пустоты своими духовными очами — ее здесь нет! Мир духовный наполнен духами, ибо при наличии емкости, есть и наполнение. Не возможно описать насколько он богаче и стремительнее, нет слов, даже для начала — не придуманы еще ни одним мозгом, не произнесены ни одними устами, не осязаемы ни одними очами плотскими, кроме нескольких, принадлежащих святым угодникам, но и те почти смолчали об увиденном. * («Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим его» — Первое Послание коринфянам св. апостола Павла Гл.2, Ст.9)

Как глупо уходящему из жизни человеку мнить себя обреченным и не предпринимать ничего, что бы избежать грядущей кары! Как странно изнывать душой в первичной сути своей, стремящейся в Небо, об остающемся на земле богатстве — не остается на ней ничего, что могло бы быть дорого, кроме упущенной возможности спасаться! С болью или в забытьи, во сне или в совершенном здоровье бодрствующим, в муках или наслаждении, боящимся или восторгающимся, переходящая в другой мир жизнь, оставляет тело, что не может быть неожиданным или не предполагаемым, а значит, странна и не готовность людей к этому моменту, ибо и к обеду каждый приходит с ложкой, так же как готовый к любому действу, заранее делает все необходимое, ни разу не сказав, что не верит в то, что обеда или чего-то ожидаемого не будет, хотя и не знает, часто доподлинно — будет или не будет. Верит себе подобным, часто лгущим, но сомневается вопиющему изнутри, голосу совести, неудобному и несвоевременному, даже не понимая, что заглушает своего Ангела, а ведь и не у каждого он еще и есть! Знала бы я при жизни человека, что творили мы…, а ведь и знала, потому что огорчительно и обидно было, когда затыкали вещающую плоть другие, без уважения отворачиваясь от говорящего, предпочитая его неправым и глумливым. Неужели то, что себе обидно и огорчительно, почему-то не кажется таким же по отношению к другим? Разве не покинул бы сам человек оскорбляющего его постоянно? Нет для живущих смысла помогать не желающим этого! Может потому и не верится в Ангелов, что терпеливо и смиренно несут они свою службу, не ожидая взамен ничего, не выпячиваясь и не бахвалясь после очередных помощи и спасения человека?

Ангел:

— Хранишь человека, и радуешься его богоязненности, даже при его постоянной изменчивости. Нет ни в одном целостности натуры, стоящей на стороне Бога — нет-нет, а скокнет в сторону, искушаемый злым духом. Ждешь порой годами покаяния, а дождавшись, обретаешь вновь возлюбленного друга и брата, молиться за которого не прекращаешь, если совсем не взбесившись, не оттолкнет тебя на задворки своего существования, предпочтя близость бесов. Возрадовавшись в радости, видишь других в непрестанной молитве духов — Хранителей, прозорливо понимая по их виду, что вот-вот и перейдет его любовь и забота в ненависть по ревности о Боге, которого отверг его подопечный. «Всякая же душа, оставшаяся без этой защиты, предоставляется на разграбление врагам, то есть супротивным деятелям, и на попрание тому, кто хвалится и говорит: прошед вселенную, се есмь. Ибо не огражденные словом и ангельскою силою преданы бывают неразумному движению» * (Книга Иова Гл.1, Ст.7).

И совсем страшно зреть, на большинство совсем одиноких, не поддавшихся Таинству Святого Крещению, без Ангелов-Хранителей прозябающих в кажущемся достатке и самонадеянии — такие и вовсе не встретят никого, отверзнув взгляд свой духовный по упокоению, кроме дьяволов спешащих за ними! И тут, как не назови, «смертью» ли кончиной человеческой, переходом ли от предполагаемого к очевидному, концом всему — гибель единственная, неизбежная, неотвратимая. Слаб голос одинокой совести без гласа спасающего Ангела, но она сама по себе может подвигать человека к богоугодному, но мало я встречал из таких с надеждою в страхе всеми своими духовными чувствами на меня устремляющимися, ища защиту от нападавших наглых злых духов. Отобьешь, успокоишь, вознесешься и ликуешь от милосердия Создателя. Свят, Свят, Свят Господь Саваоф!

Душа:

— Как бы я хотела, спустившись, просветить каждого: «Ополчился Ангел Господень окрест боящихся Его» * (Псалом 33, ст. 8), чтобы каждый осознал, но знаю, если не слушают имеющихся у них святых, то меня и вовсе не заметят! Знаю, что ни раз плоть «моя» ощущала свою неполноценность, чувствуя мое скованное бессилие, страдающую в сжатости и спертости заключения, но ни разу не задался разум задачей: почему и от чего сие неудобство? Слышишь голос Ангела, сопровождающий увещевания совести, и умиляешься, когда услышав его чадо Божие, вразумляется, и скорбишь в глухоте его и неверии, скорбишь и сама привыкаешь, ибо не выносимо терпеть такое не поддавшейся искушению и насилию — а много ли нужно слабой душе грешного, что бы воспринять тоже?! А много ли сильных?

Ангел:

— О человек! Сколько раз наблюдал я твое неуемное возмущение в неудовлетворенности своим телом, сколько раз я подтверждал тебе верность твоих предположений, но все тщетно — ничего более не обращало твое внимание на двойственность человеческой сущности. Разве чувствовал ты себя только телом?! Разве не большим?! Разве не разрывал тебя изнутри сгусток энергии, облаченной волей и стремлениями, в моменты восторга, возмущения, изумления, обиды, бед, счастья, разве подобное не кричало тебе о том, что ты гораздо большее? Скрытое плотью больше и вечно, иначе от куда в тебе мысли о твоем бессмертии?! Разве не казались тебе члены твоего тела, часто бывающие неуклюжими или ослабшими, странными временными приспособлениями, ограничивающими твои истинные способности? Если так, то почему ты не смог осознать того, что ты больше, чем плоть?! А кто больше плоти, кто мощнее ее и совершеннее её? Только дух — именно дух носит в себе образ Божий, волей Которого и создан…

Душа:

— Не противоположности Господь вложил в Свое создание — ни плоть Адама, ни его душа не имели смертельной червоточинки, но все изменил сам перчеловек, последствиями деяния своего перестав соответствовать законам и свойствам райского мира, потому и изгнание было неизбежным. Что бы прийти в соответствие, достаточно было покаяться, ибо и тогда душевное движение вполне материализовалось, но Господь одарил человека свободой и создав такой закон, соблюдал Его прежде всего сам. Что бы не погиб Адам и жена его вне Рая бессметная плоть была облечена в «одежды кожаные»* (Книга Бытия, Гл.3, Ст.21), что и смертный человек всю свою жизнь носит. Каждая душа после Страшного суда овладеет обессмертневшимся прежним своим телом, восстановившимся и не имеющим уже прежних «одежд кожаных». Человек же все существование свое с тех пор изгнания из Рая меняет безостановочно, все чаще грешит, а потому и живет меньше, дабы полноту грехов своих набирает быстрее. Если праведный Ной прожил 950 лет, то Авраам — 175, а сколько смогут протянуть последние люди даже с развитой медициной?… Существуя во времени и одновременно в Вечности, в котором последнее не имеет значения, плоть рано или поздно перестает существовать, души же не в состоянии выпасть из бесконечного своего бытия, оставаясь причастной Вечности в, заслуженной ею в бытность частью человеческой, форме бытия: радости или скорби, где не все едино, но в той же зависимости уровни и первого и второго.

Непомерно горделива плоть во главе с часто ошибающимся разумом. Душа выше и важнее любой черты характера, а потому загадочным кажется способность человека предпочитать превосходство в себе нескольких из них над духом, волей, душой. Страдания тела от боли и болезней, что есть последствие несдержанность физической, эмоции раскалывают человека при уязвленном эгоизме, ущемленное тщеславие не дает покоя ни днем, ни ночью, надменность, леность, развращенность, блудливость, жадность, завистливость, да мало ли прочего другого, руководит действами при жизни, но где здесь место душе?! «Зачем смирять свою плоть?» — иронизирует, чувствующий свою свободу человек? «Что бы освободить меня!» — ратует за себя душа. Но какую свободу выбирает любящий ублажать свое тело и гордыню эгоизм? Конечно, свободу от стеснений, тем самым делая все, что бы в зрелом возрасте оказаться стесненным болезнями и не самыми лучшими для души обстоятельствами, когда приближение конца пугающе в ужасающих картинах, рисуемых совестью. «Пуст мир, оставляемый мною! Пуста жизнь прожитая мною! Бесполезно было мое существование!» — слышит умирающий безбожник со всех сторон, но не молчат уже, сдерживаясь: совесть, интеллект, память, даже метущиеся в страхе своего ничтожества гордыня, тщеславие и эгоизм, вынужденные уступать чему-то давно ими забытому, непонятному, нежеланному. Вот здесь бы и сделать верный выбор, но нет привычки, вот здесь бы и предпринять усилие, но нет навыка, вот здесь бы и вспомнить, что не «человек — звучит гордо», но: «Разум наш подвержен сплошным ошибкам и заблуждениям, так что иногда, по словам святых угодников, свет представляется ему тьмой и тьма светом, доброе лукавым и лукавое добрым, а потому вместо руководства к Царствию Божию, он заводит нас в погибель. Воля наша настолько немощна, что, как говорит апостол, „добро, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю“ * (Послание римлянам св. ап. Павла Гл.7,Ст.19). Сердце наше есть такой мутный и нечистый источник, из которого, по слову самого Господа, исходят помышления злые. Вследствие этого и целая жизнь человека бывает иногда цепью ошибок и заблуждений, сопровождаемых тяжкими и грустными последствиями, сцеплением неудач и разочарований, пороков и преступлений, оставляющих после себя одно горькое, но позднее бесплодное раскаяние» * (Николай Славин). Что я, сейчас душа почти разлагающегося тела, могу сказать о нем, о разуме, которым оно обладала, о мозге, дававшем команды и управлявшем этой, теперь кучей воняющего мяса и костей? Что могу поведать о жизни, когда ее совсем недавно сам человек, сжимая меня своими мышцами, энергиями, воззрениями, не был в состоянии проникнуть в свой внутренний мир, не знал себя, но переоценивая свое «Я», представлял себя в своей самонадеянности и величии центром земли, хозяином своей жизни, средоточием зависимости своего существования в своих руках…, что могу сказать сейчас, когда время поглотило прах, а Вечность милосердно простило меня? О как он шибался, человек, забывший о себе, не знавший меня, потерявший все!!! И ошибка эта, состоящая из множества других, чуть не сгубила меня. Я должна ненавидеть самого человека, но не моя ли вина в том, что он стал таким, и чудным ли стало бытие его после замены в нем эгоистических энергий, впитанных мною, навыков, порождавших наслаждения, прикрепившихся надежно ко мне, на любовь к Богу, присущую Ангелам. Вот лежит он, ставший «Гомером», носящий по стечению обстоятельств имя языческого рапсода, не думай, читатель, что это случайность, ведь жизнь каждого состоит из маленьких и больших войн с самим собой, решаемых постоянных внутренних противоречий, неисполненных великих свершений, недостигнутых высоких целей, из многих поражений и гораздо меньших, часто преувеличенных, побед! Если ты рожден, то должен запомнить: уже завтра иссякнет время жизни твоего тела, расточится оно по недрам земли, разлучившись на время с душой, ушедшей к другим, подобным ей. Будучи духами, не имеющими в материальном мире места, оставив чудную рапсодию на редкую тему своего индивидуального существования, но чем спасется душа, почти погибшая, не исполнившая заповеданное Богом

Ангел:

— Я «Встречный Ангел», прибывающий для встречи освободившейся души от затвора в теле, вместе с ее Ангелом — Хранителем. Меня она не знает, с Хранителем же знакома с момента Таинства Крещения. И до и после этого, у каждого из нас будут многие другие труды — ибо у Бога нет чад потерянных или ненужных. Все от него в радость и спасать души и прекращать союз заблудшей духовной ипостаси с телом падшего безбожника.

Были те, кто лишь завидя нас издалека с несущейся со всех концов плеядой злых духов, спешащих за грешной душой, умудрялись возвращаться в мир материальный — на то была воля Божия. На земле это называется «клинической смертью». Но именно меня они по язычеству своему принимали за «смерть», или еще хуже, за «ангела смерти». О разум и воображение человеков, как можно было ослепительно белое принять за непроницаемо черное, а грозность и неприступность в исполнении воли Создателя, за злобность и беспощадность? С тех пор «смерть» считают ужасной, хотя нет Ангелов не прекрасных, кроме падших, изуродовавших самих себя оторванностью и противодействием Богу. Да, я взираю на каждую душу по разному, но вижу одно: разве удивительно видеть в ней неповторимую индивидуальность, образ Божий и прежнюю красоту, даже если она погрязла в грязи греха, чего не замечал сам человек, разве можно уподобиться его слепому разуму плоти и замутненному взгляду ума, при том, что я могу предположить о судьбе этого духа, соответственно и реагируя. Я никогда не сужу — я не Господь! Я никого не осуждаю! Я безошибочно узнаю злое и доброе, но меня притягивает свет, именно его я прежде всего и замечаю. Я, как и мои собраться, никогда не скрываю своего отношения, хотя и предпочитаем сдержанно и смиренно ждать воли Всевышнего — не мне осуждать и судить, но мне ненавидеть противное ему, так же как мне восторгаться святой душе, обретшей даже на земле чистоту равную моей, что выше всего ангельского.

Душа:

— Я слышала от разума о Хороне, о Валикирии, об «ангеле смерти», о ней самой, думая о них, человек, дабы не впасть в уныние, придумывал приемлемые для себя их образы, но мысля отстраненно, не применительно к себе, ибо не хотел вспоминать о своей неизбежной кончине, часто убеждая себя, что проживет вечно. Каждый день начинался и кончался в суете, будто на земле нет ни одного дела, касающегося Вечности. Знал бы он, кто они, и от чего отвлекают!..

Ангел:

— Невозможно понять человека, смешивающего черное с белым, и все чаще очерняющего свет, в чем везде можно найти помощь. Как сегодня можно верить в языческих богов, существование которых не возможно доказать, зато просто опровергнуть, тем более это сделано уже предками многих народов, и как, имея способность верить в невидимое, имея вокруг столько божественных знаков и признаков Его присутствия, не обращать на них внимание. Но Бог нужен всем: богоборцам, чтобы с Ним бороться; атеистам, что бы Его отрицать; интеллигентам и философам, что бы о нем рассуждать; гордецам и невежам, что бы Его распинать; сатанистам, что бы Его оболгать и обвинить; властям, что бы пользоваться Его Именем для поднятия и осветления своего авторитета; и только Его чадам, что бы любить и быть спасенными.

Душа:

— И удивлялись Ангелы, как я могла знать о них до первой встречи, при отрицании разумом человека их существование. Возмущение окружало меня грешную пред Престолом Бога моего, в которого не было у меня веры, но без упоминания которого не проходило и часа в жизни земной. Теперь и я не пойму, как можно постоянно прибегать к Его имени интуитивно, интуитивно же не чувствуя Его присутствия. Как умудряются люди при наличии такого совершенного существа в себе, как душа, оставаться такими не совершенными! Убирает Господь из речи говорящего сквернословие, и душа, осветляясь, сама вставляет божественное! Попускается на чада божие болезнь и в бессилии, и в немощи приходит сила Божия — в поиске успокоения ищет больной путь к свету, ибо чувствует: только здесь спасение, но лишь почувствовав облегчения, отталкивает свою душу с мольбой о помощи в очищении, так и не дойдя до покаяния. А признающий духовное, но слабый в вере всегда поменяет «золотого тельца» на все священные копии Создателя, сколько бы там обреталось, ибо тельца потрогать можно, а Свет зажмурившемуся не виден, запаха не имеет, греть же может и тело блудницы. Если бы научились люди сначала чувствовать и принимать душой, а лишь потом телом, как было прежде, но быстро забывается нужное и спасительное, и с трудом теряется суетное и губительное. Как человеки скоры на принятие искушений, и как медлительны на прощение…

Как мне быть теперь, когда я не забыла свойства, качества, обретенный опыт, мерзость земной жизни, возненавидела себя в них, но имея возможность донести это в послании, не знаю, как это сделать, ведь, понимая оглушенность, ослепленность эгоизмом не только чувств, но и насильственную переориентацию разума, сбивчивость рассудка, смену полюсов в основании здравого смысла, я вижу, как продолжают в этом тонуть, те, кто может одуматься и прийти к покаянию? В этой скорлупе, уже усопшего по факту тела, сильна память о «плотских застенках», но только через пройденное мною, можно ощутить истязание человеком своей души! Еще при жизни бесы искушают обольститель — прелестным, не раскрывая суть. Поддавшись, человек помогает и душе своей искусившись, принять в себя грех, с радостью прикрепляющийся к ее энергетике крепко и надежно, не только вживаясь в ее суть, но и впуская яд разврата, после отравления которым, она почти не сопротивляясь принимает и следующих. Опомнитесь сестры! Те же бесы, уже без тела, одних вам станут искушать так же на мытарствах теми же прелестями и соблазнами, не просто хорошо знакомыми вам, но уже породнившимися с вами, ставшими вашей частью, благодаря острому и действенному сочувствию этому обязательно откликнется и соблазниться теми страстями, к которым питает сочувствие. Так она стремится в ад, где бесы берут ее, по привычке прикинувшись друзьями, зная, куда вести и что делать.

Опаляется страданиями душа грешного человека, но будучи безвольной и я не могла выйти из замкнутого круга таковых. Нет воли, а без нее, что угодно не произволительно, бесцельно, не воплотимо. Господь свет каждому, но не каждый далеко впускает Его лучи в свою душу! «И в будущем веке Бог всем дает блага — ибо Он есть источник благ, на всех изливающий благость, каждый же причащается благу, насколько сам приуготовил себя воспринимающим». * (Иоанн Дамаскин) Бойся душа геенны огненной, ибо и я там была бесконечность, но нет и не может быть другого средства для таких, каким был человек, которого я обязана была удержать, но вместо этого увлеклась страстностью. Быть может она уготована Господом не ради погибели, но существования для тех, кто не в состоянии вынести Его чистой безусловной Любви, как место, созданное ради изгнавших самих себя, место кажущееся для них более приемлемым их привычкам, но не знающими, что ждет в действительности души в забвении Божием. Безвольные и страстные, мучимые присутствием демонов и неутолимой жаждой, смогут ли молить они об пламени Духа Святаго, в Котором спасется любая покаявшаяся сущность? От чужого молитвенного заступничества будет зависеть, станет ли их там пребывание вечным погибельным или бесконечным и спасительным: «Если бы Царство и геенна с самого появления добра и зла не были предусмотрены в сознании благого Господа нашего, тогда не были бы вечными помыслы Божии о них; но праведность и грех были известны ему прежде, чем они проявили себя. Таким образом, Царство (Небесное) и геенна суть следствия милости, которые в своей сущности задуманы Богом по Его вечной благости, а не следствия воздаяния, даже если Он и дал им имя воздаяния» * (Св. преподобный Исаак Сирин «О Божественных тайнах и о духовной жизни»).

Лишь любящий отец долго терпит в ожидании извинения или изменении к лучшему свое чадо, постоянно давая ему возможность к этому, не лишая свободы и позволяя вступаться за него желающим…

Малого не хватает, что бы победить в себе эти остатки, несомые памятью конечного бытия, хотя они и ничтожность пред Вечностью. Мысли «Встречного Ангела», говорят мне о том, что и он так же боролся вначале создания мира со своей возможностью грешить и соблазняться злом, уже принятым падшими ангелами, но Господь обязательно дает, когда ты просишь, имеешь настоящие неотступные намерения, веру, что дастся, и вот ныне преданность его совершенна, значит, и моя неопровержима, но не поведать об этом, значит, не сказать о том, что совершенство возможно…

Ангел:

— Люди в искушениях и скорбях решают участь своей души, сами определяя ее в вечном будущем. Удивительно видеть интерес этих чад Божиих, направленный в конечное будущее, почему-то обрывающийся на конце существования в материальном мире. Разве не странно, что при непомерном любопытстве их интересует только точка в бесконечном луче жизни? Даже маленький человек в начальных классах школы, учась чертить луч, выглядящий начинающейся бесконечной прямой из точки, на последнюю совсем не обращает внимание. Это маленькая пятнышка и есть в действительности земная жизни души и тела! Настанет время, когда из плоти будет изъята душа для приведения материи в подобающее состояние, для последующего воссоединения. Для духа это краткое расставание не станет пробелом в существовании, но напротив очень насыщенным, ведь не будет ни отдыха, ни пустых развлечений, ни суеты ради суеты в поисках нужного и жизненно важного организму, ни сна, но лишь действие, в основу которого ляжет уровень поврежденности души усопшего. Разница предстоящего существования познается еще при отделении: готовые к нему праведники, отпустят свою плоть с улыбкой, остающейся на их физических устах даже во гробах; страшные грешники, вцепившиеся со страхом в свое тело, не желающие с ним расставаться будут вырваны с болью и воплем ужаса, что часто так же отражается на лицах покойников.

Кто полюбил скорбь, тому нечего бояться после кончины, ибо кто «полюбил страдание, так удивительно отчищающее душу» * (Из письма сыну Михаила Св. святителя Крымского Луки (Войно — Ясенецкого)), тот приблизился к ангельской чистоте. Страх же перед упокоением, рождается нечистой совестью, нераскаянностью, поглощенностью пороком, что несовместимо с Царствием Небесным, прежде всего для самой души.

Задумайся, человек, почему ад закрывается не снаружи, но изнутри?! Что он, будучи ограниченным пространством в бесконечном, представляет собой? Почему находящаяся там душа, как и дьявол, и его клевреты, не может принять дары и благодать Господа, подающего их, как любой спасшейся, несмотря на то, что дары эти спасительно, ибо приводят к покаянию? Не потому ли, что: «…освободившись от тела, страсти обнаруживают всю жестокость своей природы. Их действию уже ничто не препятствует: там (в мире вечности) нет ни сна, ни развлечений. И, может быть, самое мучительное — нет никакой возможности удовлетворить их!» * (Игумен Никон (Воробьев) «Письма духовным детям»). И как может в таком состоянии дух с привычкой первенствовать, наслаждаться, осуждать, оправдываться, лгать и так далее, разглядев свою настоящую в личности мерзость, не имеющий понятие, что делать ради изменения себя, и не имеющий в своем безволии не едой к этому потенции, находиться среди благоденствующих других, пусть и не праведных, но спасенных?! По милосердию Своему и любви, зная всегда, что не смогут они пережить подобного, создал Господь геенну, где будет предоставлен им последний и решающий шанс на спасении, протянутый каждому Духом Святым, непременно желающим, через крещение огнем, высвободить души из адского плена, который оные предпочли Свету Божиему сами по бесплотному безволию и невозможности сопротивляться главенствующим страстям. Но и после помилования, если суждено ему состояться после «бесконечного курса лечения» останется громадное различие между помилованными и удостоившимися наслаждаться видением славы Божией. Но и то и другое — тайна! Что станется с остатком — ведомо только Богу.

Душа:

— Что видела по своем разлучении с плотью, такая же тайна для живущих, как и все последующее за этим. Нет возможности Предвечному Богу показать, существующему мгновение, способному воспринимать только конечные знания, человеку его будущее, ибо не способен он вместить и малой доли, от попытки чего случилась бы духовная катастрофа. Не в состоянии адекватно принять большинство человеков ни мысли о возможном спасении всех душ, ибо откажется от всех скорбей, ведь и так спасется; ни мысли о том, что спасутся только праведники, которых единицы среди миллиардов, а значит, чтобы он не предпринимал, грозит ему вечная гибель в страданиях и мучениях геенны огненной, что повлечет те же предпочтения отдаться искушению страстей, нежели испытание скорбью.

Адам с трудом воспринял свою смертность, притом, что должен был жить вечно, но ему было проще, ибо знал, что воскреснет, а потому почти тысячелетие вел жизнь праведника в покаянии. К сожалении его поступок привел его потомство к генетической ущербности, в чем он не способен отказаться от греха, именно поэтому: «человек в настоящем поврежденном состоянии, замкнутый в четырехмерном пространстве-времени, не может адекватно ни осмыслить иного мира, ни даже соприкоснувшись с ним, описать в понятиех земного опыта» * (А.И.Осипов «Бог»)…

Ангел:

— Нисколько не ощутив страданий и прижизненных мытарств, подобных человеческим с их постоянными падениями в состоянии греха и вырываниями себя из него, нам Ангелам несравненно проще. Избавившись от возможности грешить, мы испытываем восторг и радость, находясь в полном подчинении Богу, но не столько из-за необходимости подчиняться, боязни не подчиниться, наказания, или чего другого предполагаемого человеком, а необходимости это делать по бесконечной своей любви и личном желании быть Божиими. Людям же нет дороги к полному совершенству при временной жизни, но только в такой борьбе может закалиться их дух, со временем возымеющий непобедимую сущность, только так потомки Адама смогут вернуться в его первичное состояние, пройдя мир искушений в теле, затем мир духов в излечения через огонь Святого Духа без плоти, и приняв окончательное решение после воссоединения с восстановленной материей, чего он достоин, самоосуждая себя предстоя пред лицом Господа на Страшном Суде, в страшном осознании принесенной за себя Жертвы Христа, милосердно взирающего с престола…, а дальше Тайна Промысла Божиего неизреченная…

Вот чем цены святые для Господа, прошедший горнила искушений и испытаний в скованности и пленении, ущемленной ими своей плоти — молитвами и стараниями для других чад Божих, вот почему становится он выше Ангелов, не преодолевающих подобное в течении всего своего бессмертного, а главное, неизменного состояния. Не познает никто из нас ни болезней, ни увечий, ни страха перед ними и неизвестным концом, не страшны для нас пытки, нет и страха пред наказанием, ибо нет ничего, что мы могли бы не исполнить со скоростью молнии, и нет ничего, что было бы желаннее выполнения порученного Богом!

Душа:

— Заповеди и блаженства, при их соблюдении, ограждают от ошибок в жизни, и от ответственности за нее после. Упрощая человеку его существование, Господь обобщил их, выведя своей кровью на скрижалях сердца каждого рождаемого во плоти: «Не делай никому того, чего не хотел бы себе». Прежде, чем сделать выбор, необходимо сверить предстоящие намерения с заповедями, но единственно, к чему прибегает человек «хочу — не хочу» — все остальное лишь варианты. О совесть подруга и вторая сущность моя, почему ты так слаба и ненастойчива, почему словами своими только стыдишь и совестишь, но не придаешь сил, не направляешь волю, не придаешь верному решению решительности?! Как же сложен в свободе своей человек, попавший под зависимость рассудительности рассудка и разумения разума, почему оба они, поддавшись уговорам совести, не могут отчистить зерцало ока своего — ума, воспринимающего все в искаженном виде? Где страх Божий, имеющий свое начало не в возможных потерях или последствиях на земле, но исходящий из анналов Вечности? Кто задумывается об этом, когда в веке сем обещано спасение одними только скорбями, но кто радуется их присутствию в своем существовании, кто жаждет их, кто благодарит за них?!

Лишь умножающиеся скорби, боль, отчаяние, напоминают человеку, зачем он здесь — чтобы пройти испытания, в борьбе с ними, а не в обнимку с предпочитаемыми наслаждениями, преодолеть по силам попускаемые муки, слабости, страх, безнадежье, часто на последнем издыхании. Только годы в тяжелейшей борьбе с самим собой, с болезнями и недугами, при равнодушии и непонимании такой жизни другими, подобными себе, при видимой и ощущаемой несправедливости, очевидном неравенстве и бездушие властей, почти богооставленности в нестерпимых истязаниях своей плоти, задает раб Божий извечный вопрос: «Почему это со мной?!». Ища ответы вне себя, не знают несчастные, что таятся он внутри каждого…, не организма, но внутреннего мира, и только рассматривая его и разбирая, что там верно, а что противоестественно, человек приняв туда Бога, а точнее обнаружив Его там, сможет поменять это «почему» на «слава Тебе, Отче!».

Ангел:

— Не раз возносил я мучеников перед самой их мучительной кончиной, в самые тяжелые моменты их страданий на дыбе, кресте, костре, по велению Отца Нашего Небесного, велевшего показать им уже уготованное им место в райских кущах, чем облегчал любые боли и жуткие муки истязаний, спуская после успокоенных туда от куда забирал, чтобы после убиению их, препроводить их души по предназначению. Одного лишь видения было достаточно тем страдальцам, что бы перестать придавать большое значение боли, обиде, унижениям.

Душа:

— Видящий свой благой конец, благодаря которому перейдет он в благодать вечную, и понимающий краткость своих страданий человек, способен перенести любые страдания с легкостью и готовностью. Я говорю вам, видящая это своими очами: каждому в муках пребывающему и благодарящему, Господь уже приготовил райскую кущу на веки вечные! Аминь!

Ангел:

— Невозможно терпеть в одиночку одной плоти страдания, предназначенные для разделения их между ней, духом и душой, потому и благодарить не возможно, а тем более

понять и принять без вопросов, на которые нет ответов. И я могу разделить с болящим моим подопечным его боль, страх, муки, но все мои усилия чаще всего разбиваются о неверие, я сам пытаюсь взять на себя часть страданий, но хорошо, когда человек просит — раз просит, значит, мы вместе и он не один! Услышав меня, через совесть ли, интуицию ли, просто почувствовав мое присутствие, забывает он о приближении страха кончины — есть чем успокоить — в покаянии и утешение. Если дано оно Богом перед упокоением, то и встречать только что, на последних минутах прижизненного существования, раскаявшуюся душу, понимающую, что нет смерти, знающую, что ожидает ее в ближайшие моменты, помнящую, еще из земной жизни, молитовки, привыкшую к Таинству Евхаристии и приобщении к Богу, легко и празднично. Именно празднично, как и после окончания любого тяжкого испытания, пройденного не только успешно, но и с отличием. Но бойся, раб Божий, откладывать или забывать! Старайся, чтобы намерение не осталось только самим собой — ибо умирающий в осознании не случившегося своего покаяния более в отчаянии и не думающих о покаянии вовсе! Знакомо это каждому из людей, по снам или странным ощущениям чьей-то поразившей его мысли, приходящей внезапно, и часто тонущей в забвение — не затягивая, исполни немедля или можешь погибнуть, ибо подобные предупреждения и знаки Господь дает всегда вовремя.

Господь по готовности его, каждому приоткрывает завесу тайн перехода из временного мира в вечность, дабы подать спасение: однажды придет познание конечности своего существования, овеянное доказательством многого тяжкого опыта, сопровождаемое осознаваемыми мыслями об окончании всего хорошего и плохого, доброго и злого, своего и чужого — именно в тот момент, когда плоть в болезни или духовном отчаянии, задыхающаяся и бессильная, начинает оставляться душой, становится безразличен ей покидаемый мир со всеми его ценностями и важностями, становится очевидным настоящее богатство, именно тогда сможет обрести конечное понимание верности или ошибочности его воззрений на конечное и вечное. Не раз даруется такое каждому и всегда наступает последний раз, причем, не обязательно заканчивающийся упокоением, ведь и внезапной кончина бывает, обрывая планы на долгую и благополучную жизнь. В такие моменты и Ангелы по одному только взгляду, раскрывшихся духовных очей вновь прибывшей души, понимают — тщетны были их усилия или хоть какие-то увенчались успехом.

Душа:

— Сколь много слышала я о смерти, но так и не познала ее — не на мгновение не переставала я опознавать себя ни до, ни вовремя разъединения с плотью, ни после. Если и ощутила на себе, какое-то воздействие, то только эмоциональное, от слышимых восторженных пеанов или тяжких стонов пугающихся ответственности предыдущих душ, только проследовавших тем же туннелем, образующимся в еще непривыкнувшем зрении моего, только раскрывшегося духовного ока, ослепленного таким ярким светом потустороннего бытия, от чего края кажутся темные, а окончание нестерпимо ярким. Недавно пройдя в обратном направлении, я не заметила резкого перехода от тени к свету, поскольку тьма не может затмить свет, но видно это хорошо только духам, плоти же и на солнце смотреть не возможно.

Живыми люди бояться говорить о смерти, стоя у гробов, вспоминают оставшиеся пока жить, что угодно, но только из прошлого, будто о будущем нельзя, в виду каких-то предрассудков. Но что из «прошлого» может быть ценным в смертном будущем, если и оно обречено на краткую временность? Что может волновать душу только усопшего, кроме своей надвигающейся будущей участи? Родственники, те, кого она любила или ненавидела — воспоминания о них еще впереди, неправды, несправедливости, злое и доброе по отношению к ним, здесь видятся по-иному, а в вечности оголяются и позорно выпячиваются, выставляясь на всеобщее обозрение. Молитвы за еще живых — вот, что остается душе упокоившегося, будущее которой совсем не завит от нее самом, но вполне может облегчиться молитовками, пока оставшихся на земле. Молитесь! Ибо нет другого желания у нас и начинайте верить уже не столько в духов и в мир духовный, сколько в то, что немного осталось времени, через которое и вы окажитесь здесь: «В каждое время можно спастись и в каждое погибнуть!».

Ангел:

— Представить, что я и есть «смерть», хотя кончина земная для неверных, через меня придти может, как и от любого Ангела, выступающего возмездием справедливости Божией за нелюбовь к друг другу. Но разве меня, иногда несущего кончину земной жизни нужно боятся? Почему люди опасаются, чуть ли ни всего, чего можно ожидать от любой неизвестности, почему не стыдятся безбоязненности очевидного?! Что может ожидать потерявших веру и не умеющих уповать на волю Божию? Многие из землян говорят, что не верят в то, чего не видят, хотя доверяют и руководствуются многим из того, чего не знают, но пользуются. Если обещанное находится за закрытой дверью для таких пустота, что уже говорить о таком колоссальном для них действии, как переход из одного мира в другой, неизвестный, невидимый, не подвластный! Бояться неведомого, значит, не желать его, не стремиться к нему, не пытаться узнать о нем, хоть что-то, а ведь не знающий не бывает предупрежден, а боящийся и в предупреждение не поверит!

Насколько же велик этот страх, совмещенный с жаждой успеха и богатства, что позволяет поверить в свое всемогущество и забыть о своей конечности? Настолько, что часто человек способен отдать свою бессмертную душу дьяволу, поменяв ее на недолгосрочную успешность — успех и власть на земле принадлежат врагу роду человеческого, а потому заключивший такой контракт, в одно мгновение сопровождает свою душу к мучениям в аду, чувствуя их моментально, ибо теперь нет ему покоя, нет насыщения страсти, почти закрыто дорога к покаянию, о чем и вопит душа издалека другого мира! Как же это возможно? Как же нужно возлюбить осязаемую временность, возненавидев ощутимую вечность! Хотя, что стоит бездушному, не слышащему и голоса своей совести, отдать то, чем ему кажется, он не владеет? Если ты, человек способен одеть на себя костюм дьявола, при этом, даже не задумываясь, что приходится отдавать взамен, а нарядившись празднуешь ночь темных сил… — кого ты этим призываешь, как думаешь ты? А ведь кого ты призовешь, тот тебе и явится! Что ты получил или приобрел полезного для себя натянув «кожу» противника Бога, кроме его облика еще более ставшего явным, вокруг твоей души? Почему ты бессильно улыбаясь, стараясь оправдываешься, перед своей же совестью, просто весельем, но при этом до неприязни боишься примерить язвы прокаженного или маску онкологического больного, почему здесь тебя скручивают предрассудки? А Бога ты не боишься?! Пошлость, развращенность, тщеславие, даже не замечаемые тобой, заставляют обтягивать тебя свои прелести, почти обнажаться перед толпой, соблазнять и соблазняться, дурманить свою голову алкоголем и прочем, отрывающим от реального, но задумываешься ли ты, куда ввергает тебя этот карнавальный путь. Если ты не веришь в Бога, то почему примеряешь костюм дьявола? Если хочешь жить, почему на тебе костюм смерти? Если ты целомудрен, то почему посреди толпы чужих людей ты только в нижнем белье? Или все человеческое стало уже чуждым? Где здесь место Богу — если ты не веришь в Него, то почему заполоняешь его место падшими ангелами? Или ты думаешь, что твой Ангел будет участвовать в вакханалии вместе с тобой — попробуй его найти или почувствовать в толпе подобных тебе, попробуй встать на колени среди них и громко прочитать «Отче Наш», и читай до тех пор, пока на тебя не обратят внимание и, не сомневайся, обязательно изгонят? Почему? Потому, что твой Ангел своими молитвами сделал все, что ты покинул это место — возрадуйся и доделай, начатое им до конца!

Душа:

— Как же трудно достигнуть своего спокойствия, пребывая во плоти и как легко потерять его! Что только не ищет человек, не зная, чего именно хочу я. Измученный разум не в силах совладать с постоянно обрушающимися, словно водопад, обстоятельствами, ничего не оставляющими прежним. Все меняет время — оно все меняет там, где существует, не оставляя ничего таким, каким оно нравится твари Божией, ибо все конечно всегда стареет. Но в вечности нет времени, исчислить его или сравнить не с чем и незачем. Если кто-то скажете, что душа блуждает три дня по упокоении тела по земле — это верно только для земли, но сопоставить эти трое суток в вечности не с чем, они могут пролететь мигом, а могут тянуться не меняясь сколько угодно. Так и с координатами в бесконечности пространства: предстоять пред Богом — не значит находиться невдалеке от престола Его, Господь во всем, и для произведения суда, не нуждается в чьем-то приближении. Каждая душа при жизни человека, предстоит пред Господом, но не каждая хочет это признать. Святые живут именно так — в осознании своего существования пред своим Создателем, когда ничто не скрыто от Него.

Человек строит планы на будущее, пытается его обеспечить, надеется отдохнуть сейчас и не напрягаться заслуженно потом, но и последний вдох ему приходится делать с трудом и с усилием, а это значит, что отдых — лишь упущенные время и возможности. Вспомни себя человек в совсем юном возрасте, разве давал ты себе хоть минуту отдыха? Разве отдыхают бодрствующие малыши? Нет! Они исследуют мир непрестанно, потому что еще умеют ценить время, боятся Бога, до семи лет чувствуют присутствие Ангела и не умеют отчаянно грешить, к их примерам отсылает нас Господь, говоря: «…ибо таковых есть Царствие Божие. Истинно говорю вам: кто не примет Царствие Божие, как дитя, тот не войдет в него»! * (Святое Евангелие от Марка Гл.10, Ст.13–15) Я помню все это, и как же мне было легко, в веселии и радости вместе с плотью, когда она была младенцем, и нашим Ангелом — благо родители нас крестили сразу после рождения. И как быстро росли вокруг меня слои неправд и неверности с каждым годом, к возмужалости я казалась сама себе стариком, и лишь во время болезни чувствовала облегчение. Совсем быстро разум молодого человека совершенно перестал ощущать меня, а чуть позже перестал обращать внимание и на голос собственной совести, до этого забылся и Ангел-Хранитель — нас затмили наслаждения, поиск какой-то сути, сермяжной правды, смысла жизни, себя самого — зачем все это искать вокруг, когда все это и не было никогда потеряно?! Нужно не только уметь беречь имеемое, но и помнить, что ты имеешь!

Как странно встретить человека, знающего свои настоящие ценности, не стесняющегося говорить о них, не желающего менять из них ничего на что угодно, бывает, кого-то это злит, поскольку не понимается утратившим большую часть из своего духовного богатства. Человек начинает даже завидовать такой целостности натуры, где живет гармония плотского и духовного. О как сложно сберечь ее, поскольку каждый считает своим долгом навязаться свое мнение, не всегда разговорами, но часто отношением непонимания и снисходительного недоумения, молчаливым вызовом своего поведения. Дьявол чутко ощущает, через кого направить свои ядовитые стрелы в самое сердце. Сами того не подозревая, в общем-то неплохие люди, предоставляют себя в виде прекрасного плацдарма для атак, губя не только себя, но даже тех, кто им дорог. Самый короткий и точный путь превратить богобоязненную душу в развратную, через человеческие привязанности, чувственность и даже любовь. А ведь заповедь Христова, данная в последний день Его земной свободы: «Да любите друг друга!», говорит, что хорошо жертвовать собой, ради спасения брата своего, но никак не губить своими эгоизмом, гордыней, тщеславием…

Ангел:

— Удивительное отношение человека, которое редко можно перенаправить на должные для конца жизни мысли, в отношении его мыслей о памяти, которая останется о нем после упокоения. «Каким запомнят меня остающиеся?» — этот вопрос сводит братьев моих меньших с ума настолько, что они хотят управить дело настолько подробно для исполнения и почетно для, что завещают не столько заботу о своей душе, выражающуюся обычно в соответствующих службах, молитвах, милостынях, а уточняют внешний вид своего праха в гробах, нюансы своего захоронениях, убранства и венков, и даже стиль одежды присутствующих. Господи! Буди милостив им грешным, ибо ни в этом спасение и ни в этом душа! Вместо исповеди и Таинства Евхаристии люди, строят себе посмертные хоромы, задорого покупают участки земли, даже считается хорошим тоном дарить некоторые из них, наиболее престижные на дни рождения, празднующиеся сейчас вместо именин! Разве в этом спасение? Разве не вся земля будет вашему праху покрывало, разве запишет, хоть что-то из перечисленного в вашу защиту, хоть слово в скрижали вашей «Книги жизни»?! Если нет веры в Бога и загробную жизнь, зачем тогда помпезность в памяти других и комфорт вашего праха на время его гниения?!

О как же легко жить праведнику! Все, что ему нужно: «Господи помилуй! Господи спаси и сохрани! Господи управи! Слава Тебе Боже за все!»…

Душа:

— Человек, душой которого я была, несмотря на все свои минусы, все таки, был способен любить. Конечно, первая из душ, нашедшей меня, была душа его матери. Души не люди, здесь нет родства, хотя и есть память о нем. Все души, если говорить по земному, — самые близкие друг другу родственники. «Семья» же воплощена в равенстве духов, одинаковости забот и желаний, сосредоточение которых только в Отце небесном. Здесь нет ни любящих, не знающих друг друга, сопереживание и сорадование тут общие и по-другому быть не может. Здесь ни женятся, ни выходят замуж, и если говорить по человечески — соединены души только венчанные одним брачным венцом — их Господь венчает на веки веков. Пронесшие такие венцы по всей жизни, слились, не ушедшие из них одновременно скорбят о душах супругов еще заточенных в телах, молят о них, ждут и радеют, они и встречают вместе с Ангелом — Хранителем и Встречным Ангелом у самого порога перехода. Нет красивей этих единых пар в Царствии Небесном — ибо венец это мученический!

Видела же я души супруги и детей, убиенных несчастным, они и успокоили меня, что молят обо мне непрестанно Бога, ибо не чувствуют вины убийства на отце их, вот любовь его помнят. Поначалу странно ощущать радость духа, человека, которого ты убил, но если они знают о твоих молитвах или о твоей невинности, то и сами о тебе предстоят пред престолом Предвечного Бога. Здесь нет неприятия и непонимания молитвы за врагов, ибо любовь здесь только любит! Теперь я понимаю, почему мне душе, человека грешного более других, доверено писать дневники о своей обреченности. Скопившей бесчисленные смертные грехи уголья «возмездия справедливого» на свою «голову», знающей об этом не понаслышке, пришедшей к покаянию, после омытой огненной баней искупления приходится писать о своем, не трогая чужое, и по иному вряд ли возможно, ведь о ком-то — это осуждение, что уже не возможно в мире духов, если дух не павший.

Знай душа, что здесь нет нужды быть рядом с другой, принадлежавшей, когда-то любимому тебе человеку, ибо, где бы не находились, вы остаетесь всегда вместе, — если в бывшем временном мире, при недолгом расставании человек пытается восполнить отсутствие любимого фотографиями, видео, его голосом по телефону, с которым не может наговориться, то здесь передвигаются мыслью, а венчанные всегда ею и связаны неразрывно и неразлучны, как лучи солнечные, освещающие разные континенты, но из одного общего Недра исходящие и никогда Его не покидающие.

Ангел:

— Одиноко человеку без единомышленника, без семьи на все времена, не знающего, что всегда рядом с ним Ангел его и не бывает он один. Но как же радостно обоим Ангелам венчанных супругов, когда в жизни их единомыслие и покров Евангельский от начала до окончания жизни, а далее в бесконечности. Поначалу кажется им, что счастье безграничное постигло их бытие, но жизнь с суетой и постоянно меняющимися обстоятельствами, редко соответствуют их желаниям, реакция жены и мужа не всегда одинаковы, нужды личной их индивидуальности требуют своего, тяжко свести эти вектора в один, не вступив в противоборство, а между тем, все прежде бывшее не бросает их, искушая и испытывая не меньше, но активнее, всяк меняясь и союзничая между собой, дабы столкнуть в неугодное Создателю, заставить своими поступками в отношении друг друга, отступить Ангелов дальше от себя, перестать слышать их и голос совести, принудить забыть о любви и преданности супружеской и начали в семье мужа над женой, а над мужем Бога. Как сложно сохранить любой союз, притом, что он зиждется не на взаимовыгодности, а на уважении, любви и жертвенности, где нет места выгоде, но только взаимоподдержке, взаимовыручке, взаимопонимании и взаимосмирении. Учат и Господь, и Ангелы, а любовь долготерпит, прощает, радуется. И каждый из супругов должен помнить, что вместе им всегда проще, чем порознь, и сложнее врагу рода человеческого одолеть такую пару, чем разбив их, добить каждого поодиночке: «разделяй и властвуй!» — слова не Божии, но беса! Хотите жить долго и счастливо — идите плечом к плечу в любом «ратном» деле, прикрывая слабости, не осуждая, но в молитовке за супруга, отбивайте удары, наносимые ему в спину, веря безусловно, что и ваша так же прикрыта, так станете друзьями, единомышленниками, молитвенниками, уже сначала став супругами, родителями, сожителями. Читайте, что пишут о такой борьбе, чего не избежать никому, но радоваться нужно обоим ратоборцам, у святых угодников, ибо словами их говорит сам Господь: «Владыка же, чем блистательнейшею для своего борца видит победу, тем продолжительнейшее предоставляет ему борение!» * (Святой Амвросий). В борьбе ли со враждующими ангелами злобы, с болью ли и болезнями, с нищетой ли и страстями, во все дни будьте вместе, не вопрошая Бога: «Почему мы?» или «За что нам это?» — ибо ответ на все уже сейчас «внутрь вас есть»!

Не один я «встречный», да и только «встречных» нет, но как же радостно всему Царствию Небесному воссоединять такие душу, после краткого расставания и Господь милостив: встретишь, бывало, душу одного супруга, за второй тебя же посылает, указуя первую пришедшей сразу захватить — редкая «льгота» для душ, ибо встречаются они уже у Престола Всевышнего или по пути к нему.

Душа:

— Знала бы я будучи в человеке, что не отталкиваю от себя Ангела своего, тем самым лишая себя друга, всегда несравненно сильнее любого другого в мудрости, знаниях, мощи и могуществе, способного, даже без чудес привести меня к подобию Божиему, а в случае необходимости пожертвовать собой, или то что я сама для себя никогда сделать бы не смог и не посмела. Чем меньше во мне было смятения мыслей, чувств, намерений, тем меньше разум, соблазняясь сам, окутывает и меня страстями, словно шумом базарным. Чем больше придерживает плоть своими желаниями наслаждения, исконное стремление души в выси, тем в меньшей мере присутствует недостаток полноты внутреннего мира и собранности в человеке, что только способствует удобству враждебного духа злобы вредить, и тем сложнее Ангелу-Хранителю пробиться с наставлениями, предупреждениями, помощью, тем дальше он предстоит от брата своего меньшего.

Ангел:

— Прибегну снова к человеческому увещеванию, хотя странностями полно существо, одетое во плоть, обладающее разумом не только ищущим, но и соблазняющим саму свою личность. Ищет человек доказательств моего присутствия рядом с собой, вместо того, что бы пользоваться им, но что поделать, ибо и спасенные нами от гибели не часто вразумляются! Сколько убереженных нами в крушениях, авариях, катастрофах, даже не принимают нашу труды близко к сердцу, быстро забывая о милости Божией? Даже не поддавшись своей убежденности об участии ангельских сил в своем спасении, не приходят люди к необходимости воздаяния благодарностью, но топят ее в суете и безумии бытия этого мира. А ведь настолько возлюбил Господь свое чадо, что дал нам Хранителям человеков возможность останавливать и вразумлять, даже ни о чем не подразумевающих. Взглянули бы люди всем своим миром на статистику катастроф, и заметили, сколько из них, по каким-то причинам не попадают на самолеты, терпящие бедствия и тонущие корабли, крушащиеся поезда, падающие в пропасти и взрывающиеся автобусы, сравнили бы с обычным заполнение транспортных салонов, отказами и возвращениями билетов на рейсы, нелепыми опозданиями. Между благополучными и неблагополучными рейсами разница в пятнадцать процентов в заполнении от максимума! Почему, когда предстоит случиться несчастью, каким-то образом, количество пассажиров, могущих погибнуть, уменьшается, причем избежавшие трагедии, начиная вспоминать причины, понимают, что в иной раз, не обратили бы на них внимание, успели бы справиться с задержавшей их проблемой, не стали бы жалеть свой организм, и отправились бы в путь такими же больными, не отвлеклись бы на какую-то мелочь… Вспоминая, в чем именно дело, приходит им мистическое объяснение на ум, что кто-то (Ангел) настроил их на иной взгляд и иное отношение к поездке, изначально создав ситуацию, при которой она не могла состояться. Задумайся, человек: будь ты духом то, как бы поступил, что бы спасти в подобном случае своего подопечного, и ты увидишь, что лучше придумать бы не смог. На сколько бы ты, чадо Божие, расстроился, если бы столько твоих усилий пропало даром, поскольку спасенный сам усиленно и неотвратно продолжал бы стремиться к погибели, нисколько не вразумившись?… Не должен думать человек, что Ангел только по-хорошему, то есть не вызывая скорбей и неудобств, будет защищать от вызывающего страх и всегда забывающейся кончины, бывает и побивает для вразумления, чтобы раньше времени не покинула душа тело, или спасет от гибельной кончины, ради детей, жены или предначертанного Богом в Провидении Его…

Душа:

— Лишь расставшись со своей плотью, узнала я, что нет ближе и роднее человеку, чем Ангел его хранящий. Любовь его в своей безусловности, превозвышает материнскую и отеческую, вместе взятые, при такой неоспоримой к людям преданности Бога, единственное неуклонное условие, ставимое заведомо брату меньшему — стараться отказаться от стремления к тьме. Неудача в попытке спасти человека — личная трагедия ни одного Ангела, а всех святых душ, так же, как и покаявшаяся душа, обретаемая миром духов праздник всей «семьи» во главе с Отцом Небесным.

Только обладающие светлыми душами могут прощать, а отнюдь, как считают сами люди, слабыми и безвольными, делающие это по боязни и безысходу. Я не смогла ни разу! Будучи в плоти безвольной, поддающейся с каждым годом все большим искушениям, я и сама погрязала в полном безразличии, а равнодушный, и сам не испытывает обиды, нанося их незаметно для себя. Чужое огорчение принималось нами за глупость, чуждое нашему мнение за неразумее, чужая слава за незаслуженное отражение нашего величия, и только один маленький огонек тлеющий из последних сил, более — менее теплющийся при возвращении домой, оставлял в нас для Ангела надежду, оправдавшуюся ужасной, для норм и морали человеческой, ценой — через смерть жены и деток. Чудны дела Твои, Господи! Страшными и ужасающими порой кажутся Твои непонятные замыслы, но ничего не грозит ни человеку, ни народу, если они с Тобой, и напротив — гибельна их участь в самонадеянном проклятии неверия.

Ангел:

— Смерть, как имя отрезка от кончины человека до начала ощущения души себя именно душой, как акт биологической остановки его функционирования и духовного восставания, после чего начинаются процессы неведанные умам, остающимися жить дальше, принимается не чем иным, как несвоевременным актом насилия, избежать который не только желаемо, но и кажется возможным. Почему люди никак не могут отделаться от этой мысли?! Почему ни один не может прогнать эту надежду, даже уже стоя одной ногой на пороге другого мира, ощущая через это некое подкрепление своему предчувствию, через него же принимая жуткую боязнь ожидаемого. Я знаю, что часто уверенность «неверующих» или «ненавидящих» Бога в эту грядущую очевидность, незаметно для них самих, исходит из интуитивного осознания предстоящее будущей ответственности в мире духов, которая безошибочна определяется ими по страхам ответственности за содеянное еще здесь — изредка прорываясь, совесть ярко обвиняет их. Не желая такую ужасную участь, они пытаются отвергнув ее очевидность, убедить и себя, и окружающих в тупиковости существования, привыкнув силою своего убеждения, воли, личного примера изменять в нынешнем бытии многое. Наивен человек в самообмане, глупо полагаясь на индивидуальный успех таких попыток, не зря Господь посылал нас уничтожать и целые армии * (Один только Ангел Иеговы в одну ночь истребил 185000 ассирийских воинов, угрожавших в дни царя Езекии Иерусалиму), и целые города — Содом и Гоморра, и бесчисленно людей по неотвратимости своей неотвратимой воли творящейся даже там, где Его милосердие витает среди обломков некогда царствовавшей здесь праведности, не наказывая грешников, но останавливая их. Мир этот создавался Им не для этого, но непременно, сигналами труб Апокалипсиса, возгласится начало приведения его в прежнее состояние, что населится достойными — где тогда будет место желавшим обмануть себя и Бога?! Ни так страшно, что только себя, но и многих, последовавших за ними в удобный круговорот бытия, оставляющий без ответа, и ведущий в конце концов гибели. Кто может признать, что не владеет душой — бездушный и уверяющий в смертности её, уже продавшись дьяволу. Зачем такому убеждать в подобном остальных? Если становится человек не нужным и не полезным дьяволу, притом, что душа уже в погибели, то можно считать дни жизни его оконченными — жди кончины страшной и неведомой по жестокости до селе! Вот и приходится соблазнять заключившим сделку с сатаной, еще имеющих душу, что бы протянуть сколько возможно, дабы оттянуть начало неизбежности ненавистной дороги к престолу Бога, от куда сами они ринутся, скрежеча зубами от ужаса в выбранную ими геенну. Здесь хочу я сказать каждому такому, обладая опытом многотысячным, что любому не поздно покаяться — любому простится и то, что простить, кажется невозможным, ибо покаяние — мощный поток из сердца кающегося, поддерживающийся всеми духами Царствия Небесного, и молитвой за него, и «слезами» радости, услаждающих любую горечь преступлений. Отчаяние от убежденности непрощения, поражает только застывшие и окаменевшие сердца, куда не может пробиться и сами мысли о вине, и о спасительности покаяния, поскольку такие не признать, ни считать себя виновными ни в чем уже ни в состоянии.

Душа:

— А было ли во мне хоть чуть стыда, пока не дал Господь перед самой кончиной человека, услышать осипший голос совести? И не было, и быть не могло! Помню я очевидное настоящее удивление разума нашего на вопрос о грехах, и что же было ответом? «Да не припомню, ну может быть найдется парочку, но не страшных!» — и молодость была уже слепа!. «За всю жизнь парочку?!» — удивился священник с мыслью «Не святой ли предо мной?», но поняв, что и Христос на Распятье, висевшем на груди нашей, рыдает не от мук, а над погибелью моей, осенил себя крестным знамением и не дал просимого благословения. Мы не помнили ни одного греха за всю жизнь, погрязая ежедневно в бесконечности многих — вот такая чистота сердца, вот такой была я, и какая сейчас вернулась волею Божией, чтобы сослужить службу, хотя Господь прекрасно справился бы и без меня! Люди удивляются изменениям того, кого они называют «слепцом» и «Гомером», а как может выглядеть человек, с совершенно отчистившейся душой, с изгнанной гнилью греха, не отяжеленной ими плотью? От его, пустого физически, но слепящего светом духовного, взгляда можно ослепнуть грешнику и согреться праведнику. Такое око излучает свет ангельского мира, от того дети и праведники всегда кажутся ангелами…

Ангел:

— Одних мысли о приближающейся кончине вгоняют в отчаяние, других поглощает суета, третьи в нерешительности мятутся, заранее ища пристанища в ожидаемом ими «после», надеясь выкупить лучшее в чистоте и святости за грязное материальное земное, но разве они видят невозможность этого своими слепыми, закрытыми, не просвещенными, духовными очами? Ища не найдут они ничего по милосердию Божию, кроме единственной надписи: «ПОКАЙСЯ И ЖИВИ!» — лишь думающий и не забывающий о смерти, живущий, каждый день, как последний, уверенный, что время, проведенное в молитве не может быть потерянным зря, но единственно полезное, если не лживо и изливаемо из глубин самого сердца, что трудно до почти невозможности, но дается человекам. Только такого очищает безбоязненная уверенность своей кончины, с которой он согласен встретиться в любое время, каждый час, в надежде, что готов, полагаясь на Бога, что успел сделать все, ради чего был рожден, радующее Ангела своего и угодное Создателю.

По вере и разумению своему не боящегося смерти, знающего, что ее нет, но ожидающего Вечность, ждет и Господь в Царствии своем, радуемся и мы — такой знает, как и что должно делать, чтобы всегда быть готовым.

Душа:

— Чем я была в страстности своей, чем стала теперь?… Оборачивается споткнувшийся о камень в спешке упавший, удивляясь, как же он камня не заметил: а что лучше камни замечать или не спешить, но всегда успевать? Зачем спешка и почему торопятся люди, ведь каждому времени определено ровно столько, сколько необходимо? По себе знаю — не тем была занята! И вот, странность — потратил не хватающего времени на молитовку, вроде бы меньше остаться его было должно, а успел все и даже осталось! Не в холодности и расчетливости рассудка целесобразность, а в уповании на волю Божию в первую очередь, во вторую во внутреннем мире духовном, а уж потом во всем человеческом и разумном. Почему так? Разум изо всех сил стремящийся жить, со трахом и трепетом вспоминает о кончине своей, а должно о ней помнить всегда, а еще лучше в аду себя представлять — так материалисту, какими сегодня почти все люди живут, легче врачевать себя от грехов и от них дальше держаться. Более высокие душой и чистые сердцем живут так, словно перед Богом стоят, но сегодня многое затмевает Христа, и самая к Нему короткая дорога через смертную память! Помнить бы мне об этом часе, как в этом мире о плоти восстановленной, что дарует Господь после Страшного Суда каждой спасенной душе! Страшно ли вдруг оказаться, осиротевшим от тела, духом, привыкшему к телу, пусть и грехами превращенного в темницу? Страшно, если страсти и ложь, которые вот-вот оголятся, скрывает плоть.

Ангел:

— Требуют страстные души знамений, а сколько их перед очами каждого, но видят ли? Зайди в храм, послушай песнопения, узри тайны, не в подвале возвещаемые: «Всегда содержи в уме своем мысль о смерти, ибо, где мысль о смерти, там удаление страстных расположений; размышляй о самом разлучении души от тела, — о разлучении, которое будет под начальственным смотрением твоего Ангела; размышляй и о последующем отведении души в страну небесную» * (Святой Федор Студит, из утешительного письма духовной дочери Ефросинии). Что удивляешься ты человек, что не чувствуешь моего присутствия? А давно ли ты произносил в сердцах «Ангеле Божий, Хранителю мой, моли Бога о мне грешном!»? До бесконечности старается каждый из нас молить Бога, даже отогнанными от тела твоего твоими грехами стараемся быть тебе заступниками, но рассуди каждый: сам то ты долго ли станешь пытаться брату своему помогать, если тот от твоей помощи отказывается, видеть тебя не хочет, к общению не допускает, гонит тебя и клевещет на тебя?! От того по упокоению добрых христиан к ним мы радостный взор направляем, подбадриваем души их по разлучению с тела, успокаиваем последующем пути, подаем чувствительность поддержки, неразлучны, ибо и сам человек душу свою не лишил правильной жизнью на земле этой небесной помощи.

Что имеет смерть, кроме нескольких характеристик, странно живущих в самом дальнем углу памяти человека, которые соответствуют истине лишь отчасти? Не ей установлено конечность служения плоти, но в виде очищения Отцом Небесным от провинности в нарушении одной лишь заповеди, которую не смог первочеловек выполнить, находясь в раю, общаясь с Самим Богом лицом к лицу, вкушая плоды и благодать, будучи самым совершенным творением!

Не было в желания Бога и не может быть, конечности существования своего чада, не норма она и сейчас, ибо приходил Сын Человеческий на землю имея целью вернуть человеку утраченную им вечную жизнь. Если ты думаешь, что это только о душе, то ошибаешься, поскольку душа по Божией благодати и так бессмертна, но о тебе, человек, в целом, как о состоящем из души и теле. При всеобщем воскресении мертвых будет воссоединение, восстановление и того, и другого для всех одновременно.

Душа:

— Не новой оболочки жду я, но прежнего тела обновленного и восстановленного, в котором не будет и клеточки для мысли о грехах и страстях — так Богу угодно воскресить созданных им людей, теперь множество вместе с первым.

Ангел:

— Адам оказался не готовым познать Бога духовно, устремившись к упрощенному, призвав к себе, и к потомству своему временную смертность своей плоти, посредством вкушения запретного плода — видимо не время тогда было. Ныне же время богопознания — сегодняшнее зло в том, что человек не вкушает этот плод, предлагаемый не врагом рода человеческого во обличии «змея», но Самим Богом, предоставляющую благоприятную возможность познания и спасения, уже произошедшего в надежде. Не Бог скрывается, но человек не желает обрести Его! Как не знаешь ты этого, если и святые на земле открыто говорят, доводя до каждого ищущего: «Его любовь подчиняется свободе нашего (человека) выбора, поэтому мы должны желать Его присутствия. Богом все преисполнено, и в то же время Он не ведом, а потому мы (люди) должны искать дерзновение» * (Митрополит Месогейский и Лавреотикийский Николай).

Душа:

— Сколько пустых переживаний захлестывало меня во время существования на земле! Сколько из них было стоящих, таких, какие действительно должны быть важными душе, а не эгоизму. Он, ущемленный в своих правах, в своем влиянии на кого-то, в своей свободе и желаниях, способных свернуть горы чужих судеб, раскидывал любые мысли, пытающиеся противостоять ему! Где уж тут слышать голос совести или молитвенную песнь Ангела! Часами разум, под нажимом собственного «Я» ущербной гордыней и тщеславием личности, бесился в перечислении обвинений, выдвигаемых самым близким людям. Как же просто и быстро было выискивать их вины, складываемые в стопку готовых упреков, чтобы потом высказать, выстраивая в, кажущуюся стройной, логическую цепочку, и как больно переживать эгоизму каждого непонимание предъявленных к нему претензий. Не слиянием душ, а битвами эгоизмов, гордынь, желаний наполнен мир людей! Я помню, как еще в молодом возрасте человек мой, после такого непонимания, ощущая свою неполноценность, стремился покинуть тему, где считал себя, довольно обоснованно правым, но не мог найти не то, что бы выхода, но щелки или трещины, оставаясь в этом вынужденном безысходе, поскольку эгоистичный разум видит и верит только своим доводам, редко принимая чужые. Где в этом Бог?! Каждый день неоднократно сталкивались мы с подобными противостояниями, меняясь с годами, совсем этого не замечая! Переставая верить в разумность, снисходительность, обычные принципы, основанные на нормальных морали и нравственности, а не выгодных сегодня мнениях или течениях, мы переставали верить не только человеку, но и в человечность! Сыпавшиеся со всех сторон, противоречивые призывы и не нуждающиеся в доказательствах аксиомы норм общения в обществе, а внутри его странные не нормальные отношения между классами, не оставляли и надежды на изменение к лучшему. Можно долго этому старательно сопротивляться, но среда и обстоятельства верно и неуклонно точат ходы, даже в твердых, кажущимися надежными основаниями стержня человеческого характера, в его становом хребте, нарушая геометрию конструкцию, духовную целостность, в конце концов, в той или иной мере обрушая защитную систему перед искушениями и испытаниями. Составляя «нижнюю часть» айсберга общества, мы ненавидели верха, поднявшись к вершинам власти нас заставили забыть о том, и о тех, кто ниже — это было первым правилом существования в элите…

Понемногу сдаваясь, каким бы не был симбиоз души, тела и духа, он уступает напору искушений, и следом давящих собственных гордыни и тщеславия. В наш разум не была верно заложена и сама система ценностей, прежде всего духовных, поэтому изначально Господь оставался не только недосягаем и неприступен, но скрывался поволокой материальных нужд, разгорающихся страстей, неутихающей суеты, атакующих страхов, постепенно, что медленно, но верно подчиняло нас власти злобного князя мира земного, в отталкивая любые мысли о Спасителе и спасении в ненужность и забвение…

Чем выше поднимались мы в иерархии своего общества, тем смелее обходились без Бога, тем меньше нуждались в своем всесилии в заступничестве своего Ангела, ощущая себя хозяином ни только своей жизни, но и многих других. Мы вспоминали о Боге, но никак о Господе, а как о некоей ширме, за слуг и Храм Которого, можно спрятавшись, показаться народу гораздо лучше, чем мы были на самом деле. Мы чувствовали, как глядя на нас, не многие способны были разглядеть нашу подделку, ведь признавая наше лукавство, простым людям пришлось бы осудить и клир, чего верующие делать опасаются. «Раз верующие и принимают благословение, значит в бедах в стране виноваты обстоятельства, которые нужно переносить сообща, со смирением и даже радостью. Мы поддерживали веру в эти обстоятельства, даже придумывали новые, увлекаясь настолько, что позволяли своим слугам несущим информацию, углубляться в идолопоклонничество и даже сатанизм. Какая разница человеку, не верующему в Бога, чем его пугают, на что заставляют обращать внимание, как заставляют жить, когда для важнее не общее, но его личное — главное показать ему, что у него лучше, чем у других.

Многие смотрели на мою плоть, совсем не видя мое присутствие, но разве важно для кого-то есть душа у человека или совершенно бездушен? Наблюдая за нами по телевизорам, большинство увлекалось динамикой происходящего на экранах, буквально рукоплеща в моменты обвинений, кого угодно в попытке урезать массы в их правах, которых давно по факту не было — очень нравится гибнущим душам скандалы и прочие зрелища, теребящие низменные чувства и развращенные умы. Пусть резко видна разница между реальным и показываемым, но глухота к голосу собственной совести в самом человеке и Бога в его сердце, стирают эту разницу настолько, что восприятие человека, верующего в свою непогрешимость, быстро убеждает в его идеальности. Пообещайте человеку сделать его богачом, прогарантируйте самую лучшую и комфортную жизнь, но не дав, в конце концов, скажите, что спасли его от смерти и все это время молились за него, и этот человек предпочтет вас любому другому, нужно только убедить его в действительной угрозе.

Вот так я потеряла Бога, а плоть с разумом меня! Мы потерялись настолько, что между нами пролегал пропасть бездуховности и бессовестности, легла в основу возможности руководства нами темными силами, что воспринималось за единственно верные решения, даже, если со стороны они представлялись безумными. Третья наша составляющая дух, заместился злом, закрыв нас для любого добра. Зло сдерживалось, лишь там, где открытие его настоящего лица могло стать пагубным для достижения конечной цели — гибели не только человека, но и его души, что всегда главная и единственная задача для дьявола. В шаге от трагедии, Ангел наш смог, все таки, предупредить нас, пытаясь наставить на путь истины, вразумлял через страх не пройденного искушения, далее сквозь ужас последующего после испытания, но часто случается, что и стоящая на краю бездны своей гибели душа, не может поверить в свою страшную, приблизившуюся вплотную, участь, Но и долгое нахождение в таком положении пагубно — она привыкнув к кажущейся безопасность, пусть и на краю, убеждается, что может вполне удержаться сама и воспринимает себя богом, после переставая бояться и самой бездны, бросает ей вызов, и срывается вниз, уверенная в своих непогрешимости, всемогуществе. Лишь разбившись вдребезги, последними усилиями вопиет, обращаясь к Ангелу, рыдающему в отдалении: «До ужаса боюсь кончины своей, спаси и помилуй!» — вместо того, что бы, хотя бы попробовать произнести одно единственное, но невозможное для отрекшейся от Бога души: «Каюсь!».

О, как страшно и прискорбно, было мне неожиданно ощутить холод приближающегося ада, прошедшего между мной и плотью жала, рассекающего нас, казалось его оторвали от меня, бросив куском резины, уже ничего не стоящей и ничем не полезной. Увидев «себя», я неожиданно поняла, что это совсем я. Тот час пришло понимание краткой временности существования этого мяса, следом обрушилось осознание, ответственности за допущенные по желанию этого самого ошметка, который я сразу возненавидела, грехи плоти. Так много вин этого моего остатка выплеснулось на него, показавшись мерзким. Как могла я не только принимать его, но и поддаться уговорам принять эти искушениям, о чем не успев подумать по привычке, я увидела язвы этих самых страстей на себе, я кровоточила ранами в местах, где вошли в меня грехи, и где они выросли в пороки, а значит, и винить больше не кого! В это самое мгновения почувствовала я жажду всего, чем ублажало себя тело. Желание, быстро нарастающее, ни одного какого-то искушения, а всех вместе, что владели нами с телом, нестерпимо обжигали изнутри, но нечем совершенно было хоть малость из них утолить. Бесы своей мерзостью окружали меня, ничего не предпринимая, спорили только с Ангелами, смиренно слушавших их без доли желания уступать. Когда настало время, они кинув отродиям ада: «Да запретит вам Господь!» — подхватили меня и унесли со скоростью мысли — я ощутила, как передвигается мысль, от моей привязанности. Это не выглядело, как передвижение от места к месту, возможно мы оставались на месте, но изменилось все вокруг, что лишь произойдя, представило перед Предвечным. Все для меня перестало быть важным, мой страдание ввергли меня в такое безвыходное отчаяние, что я не могла и думать ни о чем другом, как только об уталеннии мучающего меня голода моих страстей. Становилось все тяжелее и невыносимее, поскольку я понимала, что негде мне взять отдыха, отвлечься, или исполнить хоть часть одного из желаний. Я не помню всего этого в подробностях, но сама подалась в сторону, где мне было привычно утолить голод моей плоти или моих эгоизма, гордыни, тщеславия. Тогда меня остановили и еще долго, на земле считается сорока днями, витала я в райских кущах, геенне огненной, мире духов, и лишь потом, отвернувшись от света, обрелась в комнате, где умирающая я возрождала трупы убиенных при жизни, а умирающие они напитывали меня, и так до бесконечности в охваченной неудовлетворенности жгущих и разрывающих страстей…

Если бы не положенные Богом для встречи души, витавшие в ожидании меня духи, я погибла бы от ужаса осознания себя в истинном виде — такова настоящая разница между личным восприятием себя человека и идентификации себя самой душой сразу после разлучении с телом. Отчаяние, овладевшее мною, когда я поняла, что разъединение наше, не позволило мне даже почувствовать потерю разумом своего привычной оболочки. Но лишь увидев недвижимую и бессильную плоть свою, как увидела в подробностях прошлое, особенно те моменты, когда, не помня о смертном часе, живя, как бы вечно, забыв о Боге, я решала каждым своим решением сегодняшнюю участь. Я вспомнила, как в ужасе разум метался, не в состоянии принять правду об убийстве жены и детей, и тем более того, что это сделал сам человек, душою которого я была. Как часто после этого мы желали кончить все разом, не думая о предстоящей гибели в аду, когда на земле Господь по молитвам Ангела нашего, еще оставлял время для покаяния и искупления, что было безразлично, поскольку и это не услышать или понять, но осознать и принять сердцем нужно. Но как покаяться, когда вина то и дело перекладывается на что или кого угодно, не признается, когда другие плоти, не воспринимаемые, как обладающие душами, обвиняются и осуждаются, когда нет ни раскаяния, ни веры, ни надежды, но одно отчаяние, в котором слышишь только настойчивый голос бесов, толкающих на гибель: «Бог тебя предал, Он от тебя отказался, Он погубил тебя, нет больше жизни, нет в ней смысла, нет ни Ангела, ни святости души, жизни после смерти нет, так же, как и ада, просто освободи себя от этих мук, не думай больше ни о чем, кроме, как о скорейшем конце своего существования. Верь нам — ты ведь действительно не виноват в случившемся, нет вины, как нет и ответственности, как и не было к ним и ни единой причины, всю эту ложь устроили Бог и Ангелы, ненавидящие тебя из-за общения с нами. Только наш сюзерен, только дьявол — единственное благо, он верен тем, кто верен ему, его боится Бог, но милосердие и любовь его не позволяет поднять руку на своего Отца Небесного, все настоящее только в этом мире, и дано тебе именно сатаной, ибо признан он князем мира сего — вспомни чего ты добился, и неужели в этом ты чувствовал помощь этого «дряхлого старка»?! Если бы Он был справедлив, то твоя семья осталась бы жива, а твое счастье нерушимо, но Он завистлив и мстителен, Бог всегда завидует чужому счастью и всегда старается разрушиться его, не попуская действий сатаны, но Сам все руша. Не таков сброшенный, из-за зависти же к себе с Небес, князь тьмы, куда боится заходить сам Бог. Отчаяние твое от кажущейся брошенности, но в нас ты приобретешь истинную семью в замен потерянной. Разве справедливо было попустить убить детей и жену, которых ты любил безмерно? Не думай, это сделал не ты, в это дело рук Ангела к тебе приставленный, поэтому ты этого и не помнишь! Он докладывал о каждом твоем успехе, о каждой минуте твоего счастья, о радости, которую ты делил с нами, благодаря именно ему месть не заставила тебя ждать. Отрекись от Бога, тебя ждет более могущественный и любящий тебя сюзерен, отдай ему свою кровь и душу, и твои мучения будут закончены в блаженстве заслуженном и дарованном на века» — вот что мы слышали, вот чему поддаваясь, падали на колени перед другими рабами Божиими, умоляя убить нас. Возненавидя Бога человек, всетаки, слышал голос Ангела, буквально кричавшего в его сердце, оглушающего меня своими молитвами и луч пробил коросту ненависти. В раз растаял лед, моментом встрепенулась я, обОжженная Духом Святым, отчистившим око духовное, воззревшее на Отца Небесного, и очищенная от «всякия скверны» — нет ничего, чего бы не победила Любовь, даже в аду! Рассеявшаяся свора злобных духов пустила навстречу покаянию свет душ супруги и детей, молитвы их докончили покаяние души и жажду искупления. Такой я вернулась в спящего и видевшего все это во сне человека. Таким он увидел Свет, ослепивший его физические очи, но очистивший его от страстей. Ангел державший меня, встрепенулся почувствовав касание плоти, и в ликовании других Ангелов я влилась в ненадолго упокоившегося человека, которого воскресил Господь. Разум, не понимая ничего, в полной растерянности, требовал ответов и получил их в видении памяти, что началось с первых шагов испытаний расставания меня с плотью в самом начале сна (разум не помнит сны и совсем их не понимает) — с появления Ангела-Хранителя, представшего во всей совей мощи, ему следовал «Встречный Ангел», видя последний мой взгляд на плоть, которую я покидала в тяжести расставания, и которую еще предстоит обрести, сказал мне, что не всё, как всегда, и вот снова в ней, как не бывает обычно — чудны дела Твои, Господи!»…

Ангел:

— Изредка позволяет Господь душе явиться своим родственникам для успокоения их неутоляемой скорби, еще реже ради вразумления, случается и другое. Прекрасны изменения в ней происходящие — нет больше в ней споров, попыток оправдания, обвинения, ясен взгляд ее на пройденную жизнь, оторванность от суеты, отсутствующей здесь, если нет рядом духов злобы, старающийся воспользоваться последним своим шансом, запугивая и соблазняя еще не окрепшую, скорбящую и трепещущую, дабы приобрести бессмертное сокровище, ради погубления её навсегда. Не отдаст ни один из нас без позволения на то Господа, ибо у Престола Предвечного Бога решается временная ее участь, хотя и часто случается, что некому из Ангелов встретить только отделенную от плоти грешницу, которую сразу тащат в преисподнюю, выбранные ею же, еще при жизни «друзья».

Не скорбим мы в одиночестве о такой гибнущей, но все вместе, так же, как и радуемся сообща, все воинство ангельское, все чины иерархий от малого до великого едины и в восприятии и в действии. Ни у одного из нас нет здесь ни печали, ни отчаяния, ибо с благодатью Создателя это не возможно, каждый из нас видит свет лика Его непрестанно и нет другой мысли, кроме единой и неизменной: так будет всегда!

Вся история жизни человека проходит в изменениях, и вся она в основном представляется, как отношение его с враждебными духами злобы, так же, как и почти вся история человечества — это история его отношения с дьяволом! Ангелы-Хранители при этом необъяснимо незамечаемые им в своем смирении, в прикладываемых силах духа к Духу Господа, обращаясь к духовной же части и душе своего подопечного, что воздействие темных сил в основном на плоть и ее желания, ощущаются гораздо полнее. Равенство обеих сторон перед свободой выбора личности человеческой, дарованной, как необходимость для ее полноты и возможности человеку быть сопричастным любви Божией, в современности только кажущееся, поскольку бездуховность уже норма, ощутимость же борьбы за душу человека между существами духовного мира, вполне существовавшая во времена разобщенности общин, больших обществ и целых народов, благодаря отсутствию средств связи, передвижения и информативности, когда не только сам человек в своей тройственности, больше принадлежал себе, но и от себя и своих трудов в основном и зависел. Гораздо меньше тогда было искушения. Трудолюбие, как средство выживание и осознания присутствия Бога в его жизни, сплоченность в безусловности веры, умение видеть меру и придерживаться ей, в бережливости своей личной индивидуальности и принятия с благодарностью всех испытаний, в преодолении которых с Божией лишь помощью не было сомнения. Человек умел спокойно подойти к последнему своему дню, с готовностью и без печали, ибо всегда был готов покинуть этот мир, всегда находил время для молитвы, благодарения, причастия Святых Тайн Божиих. Не было для него в этом ни игрушек, ни кажущихся предрассудков, ни второстепенного, ничего от власти, желавшей с помощью церкви подчинить себе его и всех остальных, ни выгоды священства, ни ухода от действительности, но только Божие милосердие и сама действительность.

Говорю это не от желания осудить сегодняшних, ибо таковым в преданности своей Богу, не может быть и одно поколение человеков, но сожалея, что с того времени все меньших мы можем спасать, хотя святость никуда не делась, хотя святых угодников меньше, но зато более сильны они в слове и деле, ибо другие, более слабые не устояли бы. И Бог все Тот же, и благодать на каждого искренне исповедающегося снисходит, и Дух Святый витает, входя в каждого, кто со смирением Его ищет…

Чем была занята ты душа, когда я предстоя тебе, о тебе же молился, и ты слыша голос молитвы моей, наслаждалась лестью лживого Велиара, принимала соблазны, внимала горькой сладости плотских искушений, почему звучащий набатом мой голос, сопровождающий крики совести, заглушался воспитываемой твоими же гордыней и эгоизмом бессовестностью и твоей душевной жестокорузлостью. Ты не могла ни понимать, как и сейчас, что друг тебе я и пришедшие со мною. Зная это, как же ты уступила плоти и ее тщеславию, отдав взамен свое душевное спокойствие, надежду на Бога, возымев беспочвенные переживания и гнев от неуверенности, томящий твой разум беспокойством о будущем, принадлежащем ни тебе, ни бесам, ни гадальщикам, ни волхователям и ворожеям, ни экстрасенсам, никому, кроме Божиего Провидения!

Что позволило тебе забыть, известных с детства сынов Божиих, светов Света, своих друзей и хранителей всего за несколько лет, поменяв в своем мировоззрении местами добра и зла. Неужели власть, положение, богатства, обретенные тобой, были даны тебе ценой крови, легшей на контракт с дьяволом росписью? Ведь не было такого — я бы знал. Но ты лихо поменяла хлеб насущный, способность прощать, проходить искушения, минуя ловушки врагов своих и выбирать Божие, отталкивая вражие, на предложенное лишнее, не нужное, погибельное. Разве ты не знала, что принятое предложение повлечет за собой необходимость оттолкнуть свою совесть, соделывая теперь с другими такими же злое, что платит щедро, но временно временным… Разве не знала ты, что обретя это, тебе будет что терять, и за сохранность привилегий придется платить частичками своей души, страницами своего, теперь ущербного счастья, будущим своих детей, благодаря тебе и твоему выбору еще с молодости отвернувшихся от духовного, Божиего, несущего духовное спокойствие, предпочитающих шаткое положение в обществе, в котором ценится не человек, а им обладаемое, чем и пользуются, любя и уважая ни его, а то, что с ним и что ему принадлежит?

Неужели ты не знала, что есть Божие люди, хранящие найденного Бога в себе, что к ним тянутся, желая получить успокоение в душе и укрепить надежду на спасение, уповая на их защиту, их молитвы, коснуться благодати пылающей в них, вместо того, что бы молиться самим, искать в себе, а найдя Его, быть под охраной Его Ангелов, милосердия и любви? Но что же делал ты и подобные тебе? Ты и они, вы пытались подчинить их себе, поставить на службу своим замыслам, а значит, изменить Богу. В своих суете и стремлениях эгоизму вы встали, не замечая этого на путь противоборства Создателю, который всегда оканчивается в аду. Только чудесным образом Ангел-Хранитель, может спасая тебя, умудриться коснуться твоего сердца, разбив коросту, в которую ты оделась, уже боясь и подумать о Боге.

Тебе вымолили он самое страшное из имеющихся на земле испытаний и ты, совместно с плотью, лишившись разума и рассудка, совершила страшное, убив тех, кто оставался любим и любил тебя беззаветно. Такое разрушает любую крепости гордыни и эгоизма, спихивая в самое пекло ада, еще при жизни. Только так, по словам святых Божиих: «Держи сердце свое во аде и не отчаивайся!» * (Святый преподобный Силуан Афонский), помня о своей грядущей кончине, можно попытаться спастись.

Одним словом Господь спас души детей и супруги человека, которому ты принадлежала, по молитвам Ангелов, предприняв через это единственно возможное для тебя средство к покаянию. Долготерпит Господь, долготерпели и мы, видя агонию слуг дьявола, чувствовавших приближение краха твоего земного бытия, желавших видеть тебя поверженной в своих злобных планах в попытке погубить тебя, которым не суждено было сбыться. Но и этот маленький шаг, усилием всех сил Небесных дался тебе с трудом! Сама ли ты спаслась и была ли в этом твоя заслуга? Обратись к пути своему и ответь, что движет Господом в такой любви Его к людям, грехи которых уже искуплены и сами они уже спасены в надежде, что значит — примите и будете жить вечно!

Душа:

— Что есть смерть для души — ленточка, преодолеваемая состязающимся с временем телом, при котором само пересечение финишной черты, значит необходимость восстановления и обновления биологического механизма, на время чего душа изымается из него. Если дистанция преодолена без нарушения «установленных правил», скорее всего, все будет в порядке, если нет, то разделение одного и другого, произошедшее помимо «установленных правил» и вне определенных рамок, влечет за собой самые плохие, причем, заранее обговоренные последствия. Просто, но ясно.

Если говорить о естестве происходящего, то не сам переход важен, а то, что будет после — этого нужно бояться и всегда быть готовым к этому. Была ли готова я?! Готовность — это ничто иное, как плач о грехах, а значит, их признание и раскаивание в них. В таком состоянии всегда неизбежна тяга к покаянию, а это ничто иное, как поддержание добра, что не возможно без веры в Бога. Начать и стараться не оплошать на этой дороге, значит, вручить Господу бразды правления — Он управит.

Как может быть, что понимание о неизбежности кончины «приходит», осеняя ужасом и трепетом? Как она может приходить, когда это не тайна, но очевидное последствие? Разве удивительно живущим на земле смена дня ночью, а солнца луной? Человек живет в этих сменах ничего не боясь и не остерегаясь, хотя и старается в темноте быть дома, а дела делать на свету — не так ли с концом жизни и продолжением существования после? А если с этим никто не спорит, так почему же к своему успению мало кто готов и не принимает его, как должное, естественное, неизбежное, очень нужное, и даже, при осознании завершения всех дел, желанное? Насколько же нужно быть далеким от истины в этом аспекте, если находясь одной ногой в гробу, человек не верит, не готов, еще надеется продлить свою, на самом деле, уже не нужную и тяготящую его жизнь? Что делают желающие освободиться от какой-нибудь движимости или недвижимости? Приводят ее в порядок перед продажей или утилизируют. С человеком и его душой тоже самое: когда приходит момент, он должен очиститься от греха, приведя в соответствие переходящую в вечность часть себя, плоть же утилизируется, чтобы быть в свое время восстановленной, так как прежняя была всего лишь механизмом, призванным помочь приблизиться твари Божией к своему Создателю, набрав за это время необходимые качества и опыт, постаравшись явить себя в подобии Божием. А что происходит на самом деле? Кончина, сколько бы о ней не думали, часто является внезапно еще к не готовым, да что там, даже не думающим о расставании с грехами и страстями, тем не к так и не осознающим о тщетности накоплений капиталов и богатства, не желающих расставаться с властью и славой, без чего они ничтожны, несчастны, слабы, растеряны: «Потеряв их, с чем мы останемся на землю нашей грешной?!» — думают они, но совсем не хотят предположить, что потеря с этим неизбежна. А не имея ни блаженств, ни благодеяний, ни веры, ничего, с чем предстает душа пред Господом, с чем же они окажутся перед лицом Вечности, не прикрытые плотью, настоящими в срамоте своих страстей, облепляющих и обличающих их, не самооправданными, просто душами, забытыми, извращенными, испачканными, развратными, не богоугодными. Для этого ли ты жила, к такому ли стремилась, готова ли к милой для тебя по грехам и страстям твоим компания ненавидящих тебя злых духов?

Вспомните как разумен и собран человек в момент выхода из транспорта, не делает лишних движений, не промахивается мимо перил руками, а ногами мимо ступенек, не сталкивается с другими, знает где выход, не проезжает свою остановку, всегда выходя туда, где с большой долей вероятностью предполагается ближайшее, нужное его будущее, в которое настолько верит, что не испытывает смущения и страха. Совсем другое в его голове, если та же дорога и тот же выход ведет в больницу на плановую операцию — непривычные мысли овладевают им. Каков же он, если путь его лежит в прокуратуру к ожидающему его прокурору для допроса и далее, скорее всего, суд, заключение, тюрьма. Сколь же серьезнее всего перечисленного конец земного существования, к которому все пребудут рано или поздно. Как же мы готовимся к операции или допросу, переживаем, проклинаем то, что нас к этому дню привело, стараемся освободиться от опасного и ненужного, надеемся на лучшее, молимся, между прочем, обещая в сердцах, чуть ли не храм построить, а о последнем дне и думать не думаем никогда, словно живем вечно.

Почему готовые и ожидающие упокаиваются, словно засыпают, а смерть грешников люта (здесь о духовном состоянии)?! В сон уходит плоть, для полного восстанавления каждой своей клеточки, на сей раз в совершенстве вечного: «Плоть и кровь Царствия Божия не наследят, доколе во плоти живем, отлученные от Христа. Аще же и умрем, но оживем для Вечности» * («Акафист об упокоении усопших» Кондак 12). Расщепляясь в своем уничижении пред жизнью конечной, к праху отходя, преобразуется тело в остаточную генетическую память о себе, чтобы в тайне Божиего мироздания измениться до идеала. Когда же трубы Ангелов призовут к Страшному суду, отдавшаяся через гниение плоть на волю Создателя, говорящего: «Се Аз введу в вас дух живота и дам на вас жилы и возведу на вас плоть и простру по вам кожу» * («Акафист об упокоении усопших» икос 11), узрит тогда что вместе с ней: «Воскреснут мертвые и восстанут сущие во гробех и возвеселятся живущие на земле, яко восстанут телеса духовные, светло прославленные» * («Акафист об упокоении усопших» икос 11). Се тайна и уже не будет чудом, хотя и в мгновение ока, ту же плоть, для той же души, но в новом формате предоставит Господь Бог. К измененному телу не готова душа в прежнем, еще допредсмертном состоянии, обуянная грехами и страстями, но может очиститься либо в блаженстве света Божиего, если горазда принять его, либо пройдя через мытарства, либо не подлежа очищению такому представится ей крайняя возможность быть очищенной в бесконечности страданий, через огнь неугасимый, что еще большая тайна — ибо прежде чем возжелать Духа Святого, надо покаяться, что самостоятельно сама гибнущая душа не может.

Не верится? И что же здесь не вероятного? Не понятно, зачем все это? Этот вопрос возникает бесконечно, поскольку входит в лексикон человека не для выяснения правды или истины, а для поиска слабых мест в позиции оппонента, ибо ответ: «Так Богу угодно» — никогда еще не удовлетворял в пустую любознательных. Кто знает, может быть, как предполагали некоторые еще на земле: чтобы возместить на Небесах треть ангелов, павших вместе с сатаной. А может, чтобы наполнить меру, необходимую Богу для исполнения своих благодеяний, что кажется мудрствованием, достойным ограниченности человека и его, так же, находящегося в скованных границах своей конечности сознания в отношении понимания Вечности. А может быть не важно Господу сколько душ праведных станут сопричастными Любови Его, для чего Он и восхотел сотворить Адама. Господь же самодостаточен в своем сущестовании — ибо и причина этого Он Сам!..

Что я могу сказать вопрошающему обо мне самой? Где бы я не была, я всегда остаюсь личностью, полной мыслями, обладающей, чувствами, талантами, опытом всей своей жизни, памятью — я не могу забыть, ничего из своей земной жизни, видя доподлинно все в свете, а не мутным в полумраке самооправдания, воспринимаю ее, как должно совестливому человеку, опираясь на заповеданное Богом, ничего не оправдывая из своих вин и не опровергая Божиего — Истину и нельзя опровергнуть. Я знаю, за что страдала и почему и чему радуюсь, осознаю причины бывших скорбей и восторга от осознания принятого моего покаяния, обладая полной мерой опыта, предоставленной прежним существованием и теперешним его понимаем, храню его по обязанности. Знания этого бесконечны здесь это не пугает — я часть их, а потому применяю любое, будто всегда этим пользовалась. Бесконечное будущее многообещающе и оно у меня есть! Именно по личностям, их индивидуальным сформировавшимся «Я», их качествам узнавала я другие души, так же узнавали он меня. Я до сих пор осознаю себя единой со своей плотью, но ее отсутствие естественно. Прежний мир меня совершенно не притягивает, в нем нет ничего соблазнительного или способного искусить, и если возвращаться в него на некоторое время, то только ради того, чтобы исполнить волю Создателя, как сейчас.

Ангел:

— Да, суть человеческого сознания сплошь противоречива. Начиная от разницы отношения, к кому-то в сравнении с отношением к себе. Мало кто способен, оставаться справедливым к окружающему миру, при этом не требуя справедливости к себе. Нет человека, не желающего быть крепким, здоровым, много знающим, опытным, долгоживущим, но что делает большинство, к чему прикладывает усилия? К тому, что сокращает жизнь, лишает здоровья, нарушает целесообразность существования. Многоопытных и прозорливых не слушают и даже не слышат, а весь жизненный опыт не распространяется дальше работы, дома, маленького интереса, приносящего удовольствие. Имеющийся ошибки не учат людей, история не рассматривается, как наставление предыдущих поколений, считается, что прошлое не может быть применимо ни к чему в настоящем. Изучающие, анализирующие, делающие выводы из прошлого, не меют сильного голоса, поскольку принято слушать тех от кого зависишь, угождая тем, кто сильнее, именно поэтому неординарность всегда в цене, хотя и повторяет уже когда-то произошедшее. Человек боится потерять любимых, родственников, нужных людей, расположенных к ним начальников, работу, удобные обстоятельства, но при этом совершенно не опасается богооставленности, жизни вне Бога. Потеря усопшего, дорогого сердцу еще оставшегося жить, ввергает последнего в уныние и глубочайшую печаль, что понятно и не удивительно при уверенности конечности сущетсвования этой жизнью. Но лишь представится одна из возможностей, которые иногда случаются, и я тому неоднократный свидетель, явления души упокоившегося, как происходит диалог: «Как ты там?» — «Здесь блаженство, малую часть которого я не поменяю и на все блага земного мира!». А когда, кто-то из живущих, набравшись эгоистического стремления, преклонив суть своей души перед дьяволом, попытается сделать подобные встречи насильственными для души, то должен прежде знать, что и само её возвращение в этот мир на миг неприятно, а если и предпринимается, то ради вразумления или проявления любви в надежде сподвигнуть, к чему-то важному, скажем, к церкви. Если спириту является нечто, представившись душой вызываемого, знайте — бес перед вами, и единственная его цель — завладеть вашей душей. Эти злые твари не властны над душами сами по себе, но всегда действуют через соблазн и искушение даже там, с одним, наверное, исключением — если душа не набрала равную им полноту зла, хотя и это все тайна, изречь и раскрыть, которую человекам не возможно, из-за ограниченности разума и затуманенности ума.

Конечно, любая раскаявшаяся душа, ни за что не согласиться вернуться в свою плоть и на минуту! Может ли это не произвести впечатление, объясняя совершенно иные условия существования после состоявшегося перехода, при которых и сама мысль о мимолетном временном возвращении неприемлема. Только спасение другой души может быть причиной явления в мир вещественный по благословлению Божию для окончания какой-то миссии, связанной с той же причиной.

Скажу тебе, человек, что по своему опыту неопровержимому, ты в разные периоды своей жизни бываешь совершенно разный. Привыкая судить других по одному только случаю и отрезку его жизни, ты не согласен с этим в отношении самого себя. Думай, зачем тебе дается этот опыт? Не для того ли, что бы к концу своего земного пути осознать неконченность в предстоящей смерти, неверность своего мнения о себе, как только о плоти и разуме, но задуматься о духовной своей половине, снизведенной тобой до мизера, забытой, но еще не оставленной Богом, ради твоего возвращения к нему, через покаяние. Сколько душ я сподвигал к обращению к Богу, своими молитвами, упрашивая Господа дать умирающему последний шанс, просветив его на болезненном смертном одре, когда уничижается плоть, и сам Господь держит отходящего в мир Небесный на Своих «руках». Если бы те самые родственники, которые потом так печальны, помогли бы душе очиститься, не обманывали страдальца, говоря ему неправду о его положении, если бы не боялись смутить разговором о приходе слуги Божиего, о необходимости Таинств Соборования, исповеди и Причащения Святых Тайн, если бы они понимали, как их предки, что нет страшнее участи, чем покинуть этот мир не исповеданным и причащенным, сколько бы легче было этим душам! А если, хотя бы из любви к усопшему, пусть и не по своей вере, страдающий из-за разлуки родственник, зашел в церковь ради поминальной молитвы с принесением «бескровной жертвы», и прочитал бы дома соответствующие коротенькие правила, чем облегчая участь души упокоившегося, успокоился бы и сам.

Почему человек так старательно отворачивается от своего Создателя, разве неприятно быть сотворенным Богом, в какой-то мере носить в себе Его образ, в силу чего иметь предназначение вечной сознательной жизни? Неужели проще поверить в бред о происхождении собственной плоти, души и духа от примата и гордиться этим, хотя и само ученое человечество давно опровергло и саму мысль об этом? Как может человек себя убедить в том, что именно он хозяин в своих жизни, благополучия, того, что ему предназначено? Почему тогда ты не чувствуешься себя хозяин своей кончины, не знаешь ее дня, предстоящих ни твоих болезней, радостей, перемен, несчастий? Почему причиняя боль другим, отнимая чужое, решая чужую участь, ты не можешь этого избежать сам, будучи «хозяином своей жизни»? Разве ты не видишь, что это не самообман? Где конец причинно-следственным связям и начало случайностям, которые отвергает даже философия? Разве не закономерно все произошедшее в твоей жизни, при обращении твоего взгляда со смертного одра в прошлое, разве не должно было быть твое положение и состояние на этой черте именно таким, каким ты его вдруг осознал? Разве может быть твоя жизнь пустой и бесполезной, если у тебя не было и минуты свободного времени? Или ты не знал, куда его деть?! Что осталось тебе, сейчас прощающемуся с этой жизнью? Все осталось кому-то, что, скорее всего, не оценят и уж точно применят ни так, как тебе кажется правильным! Но что же будет с тобой?! Даже те, кто всю жизнь боролись с Богом, эти страшные нечестивцы * (Карл Маркс — Мордыхай Леви; Вольтер; Блавацкая, коммунисты, революционеры, многие другие), видели свой путь, свои труды, все прошедшую жизнь пустой, называя ее «большой ошибкой», они видели предстоящий за «гробом» Свет, понимая, что не смогут иметь к Нему никакого отношения. Смерти грешника люта, даже в бессознательном состоянии, а праведника легка и спокойна даже на пытках. Помни в своем неверии и опасении, что тебе может что-то не проститься, что Господь ввел первым в Рай, покаявшегося разбойника, и неверцу дает облегчение по раскаянию, убеждая в том, что его ждет встреча доброго и светлого, а не пустого и злобного.

А ведь всего-то не нужно дать больному возможность претерпеть благодатное изменение, связанное с новым осмыслением своего жизненного пути и покаянным предстоянием перед Вечностью. Слушайте, что возглашают еще на земле святые Божии: «Чем больше у самого порога к вечной жизни пострадал ты от своей болезни, тем в большую заслугу милосердный Бог вменил бы эти страдания» * (Протоиерей Евгений Попов). Жалость к больному и на этом основанные попытки обманом (ложь во спасение) ли или преждевременным прерыванием его жизни (эвтаназия) — они лишение его последнего шанса прийти к Богу и не человеку решать быть этому или нет! Такому «помощнику» Господь всегда говорит: «Кровь твоя на главе твоей» * (Вторая книга царств Гл.1,Ст.16), ведь и жизнь человека и его здоровье — суть дары Божии, принадлежащие только Ему, а значит, только Господь вправе ими распоряжаться, «…претерпевший же до конца спасется» * (Святое Евангелие от Матвея Гл..24, Ст.13)…

Душа:

— О как же мы, обретаясь пришельцами плотью на материальной земле, забываемся о своей зависимости от Проведения Божия. Слишком прямолинейно и близоруко мыслящие существа, мы не можем по-иному. Ну как сомневаться в том, что снег холодный, а кипятком заваривают чай, мыло смывает грязь и дезинфицирует, солнце греет, дождь мокрый — на этом простом, быстро полученном опыте, возгордившись, мы основываем и более сложное, к юношескому возрасту хорошо понимая, как добиться своего в малом, но не видя верного в Великом. Дальше — больше, и вот мы уже знаем, что деньги дают возможности, привыкшим к ним, нам начинает казаться, что они дают и свободу — это, как раз тот момент, когда нужно бежать в церковь, ибо именно, как раз в этот момент мы принимаем полностью порабощение ими, поменяв свободу внутреннюю, духовную, никому не подвластную, на раболебствование перед «золотым тельцом». Души быстро сдаются, не будучи духовно укрепленными, плоть сама стремится к наслаждениям и запросто принимает ради них любые условия, в чем мера быстро утрачивается, а на острие угла быстро водружается девиз: «Все продается и все покупается!». Человек даже не осознает свою попытку купить духовность за деньги, и конечно то, что он принимает за нее, очень быстро продается. У кого можно купить ценою золота? Бог лишь дарует! Человек возводит храмы, но не для Бога, а имени себя, крича об этом везде. Стены соборов «одеваются» в иконы, но лики с них взирают в молчаливом опровержении такой веры. Те, кто пришел в священство ради материальных благ, частые гости и лучшие друзья в таких домах, «покупающих блаженства», и рядом с такими душами, готовят их для геенны. Церковные службы леденеют от привкуса присутствующей корысти и равнодушия. Внешнее не соответствует внутреннему, да и внутреннее уже опустело, заместившись притворством. А ведь мы появились на свет Божий с плачем, я помню этот день, часто слезы сопутствуют нашему взрослению — я помню каждый из таких моментов. Господь часто ввергает нас в скорбь, опрокидывает в томление души, и я томилась особенно тогда, когда плоть, после наслаждениях страстями, страдала болезнями!

Каждого ждет предсмертный страх, если это не произойдет неожиданно или во сне. Слезы возмущали плоть, останавливали бессердечный поток мышления, возвращая сердце в минорную тональность, в котором оно поворачивалась на восток, начиная различать Свет, говоря: «Господи, Ты мне так нужен!», но не проходило и минуты, как в нетерпении восклицало, вторя беспечному разуму: «Где же Ты, когда так мне нужен?!» — будто Бог, создан нами для пришествия на помощь по первой нашей необходимости! Забвение и неприязнь, как новые обои, в спешке наклеиваемые на толщу старый, ложатся на стенки нашего сердца, за которыми прячется и душа, и совсем отворачиваемся, когда случается то, что человек характеризует, как: «Счастье улыбнулось!», — забывая, что улыбка даже не действие, а всего лишь тень эмоции, возможно направленная и не сторону Бога. Не видя Создателя, не умея плотскими очами замечать и Его знаков, направляющих душу к спасению, мы доверяемся прочности нашего благоденствия, своей зыбкой независимости, кажущейся определенности завтрашнего дня, когда и кругам на воде доверять можно больше!

Как больно падать на твердое, страшно лишаться привычной комфортности, привыкать бродить нищим, признаваться своим знакомым о своей наступившей несостоятельности вам, человеку горделивому, давно порабощенному деньгами и эгоизмом, хотя в падениях нет ничего ни плохого, ни хорошего, лишь полезное, поскольку после каждого, способный подняться, становится сильнее и опытнее.

Часто мы стремимся заиметь чужое, приобрести не нужное, выменять поддельное, кому-то принадлежащее на свое настоящее, мы стремимся казаться, а не быть, в конечном итоге виде себя уже не таким, какие мы есть, а такими, какими хотим казаться, и только злополучие, постигшее нас, возвращает на грешную землю, от удара о поверхность которой, разбегается большая часть поверивших, так же, как и мы в обман. Остаются только не обманувшиеся, кому не важно, чем мы кажемся и чем владеем, потому, что они любят нас настоящими. Мы несчастны, потому что не умеет ценить и хранить имеемое, приукрашивая идиллию, поскольку кому-то кажется, что она должна выглядеть по-другому, а потом меняем ее действительно, вырывая с мясом из своего счастья любовь, бросая ее, как ошметки помоев под ноги обстоятельствам, которым уступаем, даже без боя. Мы делаем это не совсем сами, по чьей-то подсказке, которая не может быть полезной, ибо мы отвернулись от Бога, а значит, подсказчик из другого лагеря, который мы предпочли, заткнув уста и своему Ангелу и своей совести. «Бог хотел вести человека; но человек преступил волю Божию, возмечтал идти против Бога и за то был осужден Богом на страдания», мы думали будет иначе в нашем случае! Но! Но…, «скорби в руке Проведения Божия часто бывают средством врачевания душ наших». Скорби не нужны самому Богу, но необходимы человеку, но скорбящий и ропщущий на Бога, разве что-то приобретает от этого?! Он сам ведет себя к бесполезной смерти, которая и обрывает его страдания — для таких смерть реальность!

Неприятие страданий, испытаний, ропот — прямая дорога к отчаянию в мучающих вопросах: «За что?»; «Почему я?»; «Зачем?» — отчаяние же страшнейший из грехов, который мы и не принимаем за таковой, но жалеем себя и любого в таком положении, вместо того, что бы спасать из него, спасаясь сами. Не «Где же ты Ангел?!» — но напротив: «Приди и спаси меня Ангел мой!». Какой он, наш друг? Кто это узнает, пока живет на земле, важно, что он всегда рядом…

Ангел:

— Да, мы видим людей, видим всех, а не только тех, кто находится под нашим началом, мы видим и чувствуем вас так же, как видят теперь души ваших упокоившихся родственников. Не думайте, что узнав, какие вы настоящие, они переменили к вам отношение. Когда я говорю «настоящие», я имею в виду и каждую из мыслей, будь они хорошие или плохие в отношении них. Они знают теперь ваши рассуждения, причины скандалов, осуждения, мотивы поступков, все несправедливости и корыстные желания в отношения них, как на ладони, но они все так же любят вас, радуются каждому успеху, печалятся неприятностям и болезням. Они молятся за вас, даже, если вы не читаете за них молитв, в надежде, что почувствуете, хотя бы их отголосок в изменившийся благодаря их усилиям вашей жизни к лучшему. Конечно, в их молитвенных призывах к Богу в отношении вас нет мыслей о богатстве, благополучии семьи, рождения ребенка или материальной прибыли. Они молят о главном — спасении вашей души, даре покаяния, о появлении вас в церкви, о прозрении, о вразумлении, о том, что поможет вам прийти к Богу. Именно поэтому у вас появляются желания зайти в храм, пусть для начала ради них: поставить свечку за упокоение, заказать молебен, просто постояв у иконы Спасителя, излить из сердца нестерпимую скорбь — таков часто первый шаг. Там вас ждет Господь, рядом всегда ваш Ангел — нет места радостнее для него, чем это. Печаль не быстро покидает нас, ведь человек очень неустойчив в душевной преданности, изменчивой и забывчивой — ни раз еще вы отвернетесь, уступит суете искушениям, слабостям, страстям, но в каждую минуту можно погибнуть, а можно и спастись! Когда Господь положит конец этой цикличности, разделив ваше тело и душу, ведомо только Ему, и лишь готовый всегда к этой минуте, может быть спокоен, что любое мгновение окажется наиболее подходящим. Что даст тебе это знание, человек? Воспримешь ли ты его именно так или просто неплохо написанным текстом? Вспомнишь ли в тяжелые минуты болезни, когда задумаешься о своей кончине? Не важно, что будет до, но важно, что будет, когда ты решишь, признать неопровержимо бьющее в твоей груди желание, вырвать из нее жало, содержащее все твои вины, вырвать с корнем, бросив к основанию евхаристической чаши с Кровью Христовой, пусть это будет даже первая исповедь — достаточно и одной, но как же редко рабом Божиим удается вовремя принести ее перед своим уходом из этого мира. Откладывая, не имея желания, уверенности, не испытывая рвения, сомневаясь в себе и в Боге, в успехе, в милосердии, что и родственникам не дает мотива для действий, а в результате спешащий священник, является к моменту, когда умирающего покинули не только силы, но и сознание. Ждут в ужасе родственники, с надеждой ожидает чуда слуга Божий, трепещет и душа вот — вот отделяющаяся от плоти, еще могущая отчистится и спастись, если придет в себя человек…, но как часто Чаша остается непочатой, а Тело Господне не вкушенным, душа же в ужасе покидая свою плоть, стремиться на встречу с муками, сопровождаемая одной мыслью: «Неужели за столько лет своей жизни в этом тлене я не нашла и нескольких минут для покаяния и спасения, кроме последних?!». В памяти своей, витая над землей первые дни, она со счета сбивается, считая дела, которыми была испещрена ее жизнь, и только тогда понимает, что ни одно не было важнее, чем исповедь и Причастие Святых Тайн, чего она так и не успела сделать! В каждую минуту можно спастись и в каждую погибнуть! Минута, час, день — сколько их проносится за эти часы по упокоению мимо нее?! Ужасается она, сопереживает Ангел, так же вспоминая и рассказывая ей о своих усилиях и попытках привлечь ее внимание, остановить, предупредить, направить, но выбор почти всегда был иным, а его работа тщетна. Кого винить? Из нас, Ангелов, каждый винит себя! Мечется душа между жалостью к себе и гневом от понимания своего нерадения к Господу. В незаметных для нее метаниях, отбивает мы нападки злых духов — что-то решится лишь волею Создателя — Ему говорить «прииди» или «изыди»!..

Душа:

— Знай, еще не расставшийся на время со своей душой человек, что внушаемая тебе боязнь о кончине твоей, ничто иное, как происки диавола. Нет ничего нового в его планах: заставить тебя не думать об этом, постараться помочь оправдаться перед самим собой, затуманить разум, чтобы ты не смог и подумать о своих желаниях, как о страстных и греховных, одновременно направить твою критику от себя во вне, для осуждения других окружить тебя ненужной суетой, переживанием о будущем, внушить его зависимость только от тебя, заставить бояться больше болезни, нищеты, неуважения, старости, неожиданных обстоятельств, той же смерти, нежели богооставленности и нераскаянности. Никогда бес не даст тебе понять о том, что жизнь твоей души перейдя от временного к вечному, вознесет ее в небеса — выше падшего ангела Денницы (сатаны), где именно ее свойства решают будущее, и где она сама определяется радоваться ей или скорбеть. Острие же света Ангел Божий — тот, кто поставлен Господом ради оборонения твоего. Он говорит тебе об ожидаемой Вечности, напоминает о временности испытания земного, краткости его, не одинокости твоей, о небессилии твоем, находящегося под охраной легиона Светлых Духов и только одном условии, при котором это все действует — боголюбии!

Если ты, человек в жизни своей избегаешь к услугам лжи, подлостей, не бываешь порочными, надменными и своенравными, предающими по первой нужде, винишь себя, а не другого, делаешь другим то же, что хотел бы и себе, то сердце твое готово и хочет воспринять чистое и святое, нет в тебе грязи и скверности, какими являются любые погрязшие в пороках и страстях, даже не подозревающие о своей греховности, вопрошающие в гордыне: «Где же мой защитник?! Если нет его, если я не чувствую его, значит нет ни Ангела ни Бога!».

Заметь человек, какая разница в тебе, в интонации твоих мыслей, в сути слов тобой произносимых на свежем воздухе природы в ее целомудрии и неповрежденности, среди смрада городского в суете и нервозности урбанизации, и в церкви. В злобе, гневе и развращенности своей ты сквернословишь и хулишь Божию Матерь, хоть и не знаешь часто этого, в миру, но стоит тебе попасть в храм, и те же ругательства застывают, не доходя до твоих уст. Под взорами с икон святых праведников, то-то затрепетала огрязнившаяся и поизносившаяся душа твоя, предчувствуя возможность мгновенной кары, как молния метущаяся на лицо земли с неба, сметая попавшего на своем пути грешника в геенну огненную. Почему так? Да потому, что защита ощущается тобой только явная, видимая, но не возможная, а тем более отступившая, а вот ополчившиеся против тебя силы Небесные, уже поднимающие душу твою на острия ответственности пред Богом ощущаются плотью вполне реально, будто еще при жизни отрывают от нее, иссохшую без спасительных «Тела и Крови» Христовых, бессмертную часть твою человеческую.

Ты приходишь в храм с мыслями, что поверишь, если почувствуешь, какое-нибудь мистическое воздействие в этих стенах, но попадая не в состоянии отвязаться от помыслов, то и дело хулящих это место — крепко держат тебя грехи и погибель. Почему так? Тебе не понятны смиренные люди, кланяющиеся старушки, крестящиеся старики и молодые, почтение, с которым относятся к священнику, кажущемуся тебе обычным человеком, какой он и есть на самом деле — грешный, мятущийся в суете, борющийся в себе с самим собой, но рукоположенный во священство и проводящий Святого Духа, что тебе не возможно. Ты вошел в церковь и вышел из нее с одинаковыми чувствами, удивился этому и отошел с уверенностью в пустоте Дома Божиего, а не наполненностью его Создателем, но Господь во всем, однако нигде не дано Его ощутить без веры. Что ты хотел там увидеть, то и нашел. Ты приходил за ощущениями, требуя чудес, но они уже были во множестве в твоей жизни и ты их не заметил или заметив, забыл. Ты приходил взять или оставить? Что ты приносил или явившись с пустым сердцем, удивился его ненаполненности и по выходу? Господь «начальник тишины» и с нее начинается мир в душе любого. А ты пришел в праздности, ни разу не поработав Богу, с обвинениями другим и оправданием себя. Где твоя молитва, в чем твое покаяние — гордость и тщеславие затмили их. В поисках еще чего-то, ты попадаешь на капище, здесь не нужно раскаяния и жертва не в твоем «духе сокрушенном», а в вещественном приношении — мертвому идолу и мертвая жертва, здесь место страстям и слава гордыни, тут не нужно скорбеть ибо бесы требуют разврата души, а не ее спасения. Ты уходишь познав ощущения и мистическую энергетику экзальтированных жрецов. Здесь все осязаемо и плевать на духовность, но что бы принять от Господа, нужно познать Его, а чтобы принять от врага рода человеческого, нужно только от вернуться от Бога. Что ты ищешь тишину и успокоение, что приведет к радости на смертном одре, или бурю эмоций, экзальтацию, смятение чувств, соблазнительные там-тамы, бередящие душу азартом и лихорадочным возбуждением, но что пожнешь ты в вечности, с чем встретишь кончину, кого выберешь в духовном мире? Прежде, чем зайти в храм, обратись к Отцу Небесному с молитвой, дабы принял тебя в Свои объятия и научил открыть створки твоего сердца навстречу, ибо: «И сказал: для того-то и говорил Я вам, что никто не может прийти ко Мне, если то не дано будет ему от Отца Моего» * (Святое Евангелие Гл. Ст.65)…

Ты спросишь: «Как можно беседовать с Ангелом, когда ни разу не слышала моя душа ни его голоса, ни его вразумления, ни разу я сам не чувствовал его помощи, да и саму свою душу то ни разу не видел и не слышал — только близкие люди, да те, кому заплатил, помогут и спасут!». Честно говоря наше существование души и плоти не было очевидным. Совесть прорывалась и чувствовалась какой-то независимой единицей — так и идентифицируется по началу душа разумом, но мы не дружили, даже не замечали друг друга, не нуждались ни в общении, ни в отношениях, просто пользуясь тем, что обреталось из того вещественного мира. Не могло быть случайным ощущение, прорывающееся через чувства и интуицию человека из мира духов, хотя бы в виде чудес, имеющихся в памяти каждого. Куда уж здесь узреть духовным оком Ангела?!

Все же беседа между нами состоялась уже буквально на смертном одре — для человека это был сон, для меня для меня раскрывшаяся явь. Когда уходит человек из земного мира, слышится слившийся голос его и души, вот-вот освобождающейся. Обе эти ипостаси уже понимая насколько не важен был покидаемый мир, пытаются зацепиться каждый за свое: плоть за материю, душа за духовное, в обращении к Ангелу, не бываемое в эти минуты безэмоциональным или безсердечным. Крик души — это об этом, срывает все маски, открывает неожиданно перед человеческим существом доподлинно тайну его бессилия, видя которую грешник в испуге просит вернуть его на землю, для покаяния, а праведник радуется окончанию трудного путешествия. Быстро глохнет голос праха, оставляя душу наедине прислушиваться в ожидании ответа. Он всегда бывает. Стоит только услышать его, и поблагодарить за поддержку, как польется беседа о чистоте душевной, истине, благотворительности, милосердии, любви, благочестии, что неминуемо вызовет сожаление и скорбь об утраченных возможность совершать подобное при жизни. Тут душа осознает свою личность, теперь отчетливо предстоящей перед ней и Ангелом. Часто это вызывает разочарование.

Что бы не случилось подобного, прислушайся к своей совести еще при жизни — она не говорит одна, но Ангел твой всегда вторит ей в унисон. Услышь голос его своим сердцем, но не разумом — он здесь не помощник. Не вздумай обосновать или объяснить его присутствие рядом с собой, он дух света — ищи его там, где чисто, а не только светло. Душевным миром и спокойствием наполняется душа, когда появится осознание отсутствия одиночества — Господь с тобой и Ангел всегда рядом, но воинствующий враг злобы не может допустить и мысли о пришедшем осознании тобой такого союза, без того, чтобы не испоганить чистоту и не смешать свет с тенью. Обязательно он вобьет в любое подобное духовное богатство кол гордыни, эгоизма, тщеславие, чем постарается испортить любое доброе начало. Возмущая спокойствие твое, соблазнит он мыслями почестей, прельщая ум целой, быстро развивающейся приятной льстивой историей, с примесью последующего растущего не только уважения, но богатства, известности, возможностей. Берегись обольщения, но внимай с прилежностью пока еще не прерванной беседе Ангела своего, береги эту связь, ищи ее непрестанно, он всегда рядом и ты и только ты его постоянная и неотступная забота. Не ошибись: кроме как в обращении совести голоса Ангела нет больше нигде, все остальное не от Бога. Ни мать, ни отец, никто в этом мире не может думать и заботиться о тебе, как он, никто не предан тебе более него, никто не сможет в любом месте, без обид, нанесенных тобой же, пламенно просить Бога о тебе, а вымолив прощение и очередной шанс, не попросит ничего взамен, не потребует для себя времени, но всегда ожидает рядом.

Знай, что нечаянный луч света, пронзающий сгущенную внутри тебя бурю недоразумения, растерянности, несчастья, рассеивающий печали и даже отчаяние, ни что иное, как его усилия. Верь, что одним только подобным лучом, он способен наставить твою волю на путь Истины, внушив страстное желание, сначала, прислушаться к Закону Божиему, а потом и следовать ему.

Конечно, это не его личный дар, хотя и его личные усилия, — это глагол Божий, возвещенный тебе Вестником. Сохраняй уверенность в присутствии его, ибо страстность наша способна восстановить в нас, посредством беспечности и рассеянности, прежние пути для соблазнов, потому старайся никогда не препинать и не запирать для Ангела своего возможности блюсти тебя, совестливить, поправлять и останавливать через свое сердце. Если перестал понимать чей это голос или от куда помыслы, вызывающие сомнения, прибегни для сравнения к Заповедям Божиим и пойми где Истина, а где подделка. Где Богу угодно — всегда Ангел!

Ангел:

— Как просто человек видит малое зло в других, имея прежде в себе более худшее. Малая часть зла в ком-то, прикрывает для взора его совести большее в себе самом. Сколько может человек смаковать разговоры о случайном убийстве где-то кем-то, не позволяя трогать в себе самом внутриутробное убийство своего чада, медленное и ужасно приводимое уничтожение личности и духовности своей супруги ежедневными моральными истязаниями, равнодушие его к своим детям, в это время, сподвигает их к соблазнам, вот-вот и они станут наркоманами; он смолчит не убедив своего родственника остановиться в размышлениях о своем бесполезном бытии, стараясь избегать чужих трагедий, и тот покончит с собой, хотя всего-то нуждался с теплом своевременном участии. Здесь же и равнодушие к родителям, оставленных без его помощи, а возможно и злое к ним отношение, поборы, обвинения, гнев, изливаемый беспричинно, станут причиной их преждевременной кончины, а отказ от них в дни, когда старики будут нуждаться в помощи, нежелание потратить на их здоровье деньги, отложенные на свою туристическую поездку, оставит их брошенными на произвол судьбы и тяжелую, болезненную смерть в страданиях. Список длинен, но разве он может лечь в основу самообвинения, когда можно перенести гнев с себя на другого, и за счет него вырасти в своих глазах, показаться самому себе хорошим и, даже благородным.

Лишь бы не я, говорят те, кто пытается не замечать, оправдывать, а то и поддерживать современный геноцид, называя героями и страдальцами погибающих вокруг себя несчастных, вместо того, что бы назвать тех, кто проводит его, убийцами! Не так ли Господь отнесется к каждому?! По словам и делам твоим будешь судим, по тому хорошему, что мог и не сделал, и плохому, от чего не отказался, но поддерживал. Не более ли виновен допускающий равнодушно зло, творящего его по неведению? Кто что призывает, то к нему и приходит! Кто что поддерживает, то его и поглощает! Желаемое другому, всегда оборачивается к тебе сторицей! Слепотой и глухотой не оправдаешься, ибо зло из злой половины сердца твоего исходит, так же, как и добро из доброй. Храни одну часть запертой, пользуясь другой, прислушиваясь к советам совести и голосу Ангела своего, ибо по слабости своей и неразумию ты вполне и добро со злом способен перепутать по проискам дьявола.

Мир ваш во зле лежит, соблазниться просто, спастись, уповая на Бога, а душой за Ангела, можно. Страшишься ты потерей имеемого, боишься ли остаться голодным или быть несправедливо обиженным — на все воля Божия, бояться же нужно оказаться на другой стороне — ибо Господь возместит здесь или после кончины, за зло же причиненное, возмездие так же обязательно сторицей и тебе, и роду твоему. Потомки твои будут страдать, если, как и ты отвернутся от Бога — ибо Господь от своего не отказывается, а на чужое попускает.

Не бойся потери ребенка, он обретен самим Спасителем, ибо нет им места в Царствии Небесно кроме, как рядом с Ним. Забирая от родителей, Он огораживает их от испытаний, скорбей и возможной гибельной участи. Не бойся, душа твоего чада в руках Божиих покоится, и нет чище и доходчивее до Спасителя о тебе молитвы, нежели молитва твоего безвременного ушедшего от тебя сына или дочери. Души людей, которых ты любишь, узрят и встретят тебя уже завтра, а пока помни: все хорошее по их молитвам, все плохое в твоей жизни по твоему бездушию, и разница этих двух сторон дана тебе, для осознания добра и зла, а потому и в скорби и в радости найди минутку, уединись и закрыв глаза, обратись к Господу: «Слава Богу за все, слава Богу за все, слава Богу за скорбь и за радость!».

Душа:

— Мне казалось, что у меня много времени, с рождения нашего, мы с плотью были совершенно неразлучны, но с каждым днем все больше расходились, имея мало общего. Беда в том, что моё знание в своем бессмертии передалась разуму, как уверенность в том же и в отношении тела! И эти убежденность и самонадеяние воспринялись мною, как лучший и удобнейший подход к жизни. Либо плоть возьмет верх над душой, либо душа возымеет власть над телом. Обе из разных миров, и принять полностью чужой не могут — именно это и должно человека, как симбиоз материального и духовного, сподвигать к пониманию того, что раз существует и одно, и второе, то, естественно существуют и два мира, соответствующие обоим ипостасям. Глупо исходить в своем существовании из временного, стоя перед лицом Вечности. Людям не кажется странным покупать теплые вещи летом для зимы, хотя оба времени года непродолжительны. Но как бы они поступали, если бы лето было всего раз в жизни, а затем сменилось бесконечной зимой? Наверное, не стали бы тратить все свои средства на товары для лета, построили бы теплый дом, не стали бы приобретать водные лыжи, велосипеды, шезлонги. Но разум прекрасно разбираясь во временном, то есть в том, что имеет ограничение, как и он сам, но не в состоянии осознать и принять безграничное, от того и неверие, непонимание, несерьезное восприятие. Разум обязан примерить в себе и плоть и душу, рассудочность — не допустить противоречий между ними, ум, пропуская через себя — показать в окружающем мире божественное лицо Создателя, присутствующее во всем. Но что происходит на самом деле каждому известно. Кажется, что такая мощь, как союз души и Ангела, просто не может, не имеет право права быть проигрышным перед лицом зла, которое бессильно, не имея власти над человеком. Так оно и было бы не вмешайся в их отношение тело с жалом греха. «Зачем тогда душе тело?» — спросит любой здравомыслящий человек. Кто знает? Возможно потому, что любое знание рано или поздно воплощается, а возможно вопроса такого не появилось бы никогда, если бы праотец наш Адам, через свой поступок не принял бы, несущую смерть поврежденность. Ведь логично, когда бессмертная душа существует в бессмертном теле, а не в смертном. Но видимо тогда, как мы имеем возможность убедиться и сейчас, дарованная свобода не могла позволить достигнуть совершенства посредством духовного развития человеку, и он пошел другим путем, где, как ему показалось, не нужно ни ждать, ни сил прикладывать. Не поверив своему Отцу Небесному, выбрав другой путь, оказавшийся не только тяжким, долгим, возможным для преодоления ни в течении одного поколения, а десятков тысяч, передающим этот опыт духовный вместе с жалом смерти, на что не способны оказались не то, что целые народы, но и все забракованное в начале бытия Богом человечество, уничтоженное всемирным потом, кроме праведного Ноя с семейством. Зачем к душе нужно тело? Как убеждены все души, сроднившиеся со своей плотью и потерявшие по упокоению ее на время, ожидающие воссоединения — одно без другого не может достичь совершенства, без того, что бы стать настоящей свободной и независимой личностью с пониманием того, что обладание этим не только дар, но и заслуга, через напряжение собственных сил, энергии, приобретенная не только благодаря Жертве Бога Самим Собой, но и собственными, что всегда повышает цену, и играет большую роль в бесконечности!

Для того, вместе с жалом смерти Адаму и каждому последующему его потомку, дано Господом время, дабы научиться ощущать свою конечность и приближение к ней, дабы и душа, осознавая грядущие расставание с плотью и последующий Суд над проведенным вместе временем, имела потенции и мотивы к вразумлению разума, контролю желаний, сдерживания страстей. Зная слабость только рожденного духовного начала, Бог приставил каждому такому союзу Ангела — Хранителя. Большего ни предположить, ни сделать нельзя, все остальное зависит от этих ипостасей и милости Отца Небесного. Ужасно признаваться, но с таким справиться быстро развращаемому человеку невозможно! Душа, забыв о своем бессмертном предназначение, увлекается смертоносным, принимая и в себя это противоестественное для себя жало, словно торопясь к гибели духовной, теряет в себе Божественное начало. От того не получается гармонии между душой и телом, что они меняются не одномоментно и совершенно индивидуально, что обеспечивало бы родственность в одинаковости стремлений. Поэтому, думай душа о своем Ангеле, помня о своей участи после кончине плоти — именно в этих думах всегда слышится голоса совести и Хранителя твоего, ибо сея «волна» для того и предназначена.

Ангел:

— Если бы ты, человек, хотел жить действительно дольше, то, прежде всего, знал тайну времени: ход времени, как бы замедляется в молитве и во всем богоугодном, мало того, ради этого, Господь устраивает все остальное в жизни молитвенника, таким образом, что стройность его существование удобна, рациональна и в разы целесообразнее. Со временем приходит, чувство меры, понимание очередности, радость от осознания наполненности и полезности собственного существования, суета отступает на последний план, оставаясь вне границ его существования. Ты приблизишься к Небу, где сами суета и нецелесообразность не существуют. И поэтому такому человеку легок переход из мира вещественного в мир духовный, он готов, поскольку ничего ценного на земле его не держит, но большинство дел имеют основанием духовное начало, вложенное в него. Подумай, ведь если нечего терять тебе в одной стране, то и переезд в другую тебе будет просто приключением. Если твое богатство помещается в твое сердце, то не там ли и интерес твоей жизни, и то, с чем ты не сможешь расстаться ни при каких условиях, но именно от туда душа забирает все, что накопленное тобой, и слова эти не о плотском «моторе», гоняющем кровь, а о духовном органе, где копится доброе и злое, где происходит борьба твоя за самого себя, где на бессмертных скрижалях написаны заповеди Божии, и «подписан» с каждым договор о его спасении, от которого вы, очарованные злом, люди, так часто отказываетесь, предпочитая тьму.

Будь действительно ангел смерти и занимай я его место, то прекратил бы свое существование, не выдержав ужаса прохода через себя первого человека, созданного для бессмертия. Сколько прошло уже сквозь этот «туннель», сколько в муках ожидает вечного приговора, скольким предстоит еще разочаровать своих Ангелов — Хранителей, все совместное существование которых с человеком и проходит в основном в огорчении от ежедневно упускаемых возможностей спасения. Упустить по незнанию и отказаться в уверенности — разное настолько, насколько не одинаковы жизнь и существование; переход и кончина; надежда и безнадежье!

Факт прекращения жизни первого человека, прорвав плевру возникшей границы между миром духов и вещественным миром, прорвал, словно метеорит атмосферу земли, и бесплотную сущность личности каждого из Ангелов Света. До тех пор, пока будет происходить подобное с рождающимися на земле, неизбежны и печаль по гибели, и радость о прощении, в нашем мире бестелесных духов.

Душа:

— Чем ближе человек к духовному перевоплощению и возмужанию, тем больше противоречия между ним внешним и внутренним: если внешний может еще лукавить, злорадствовать, осуждать, делая это по привычке, то внутренний еще громче сопереживает, ищет доброе, опровергает свою же ложь, делая это совершенно откровенно и убедительно, умудряясь заставлять прислушаться к себе и даже исправить свое отношение внешнего. По себе помню, в этом мало комфорта — голос совести неудобен, пока не принимается спасительным. Обладая странным воздействием и возможностью одним своим обращением показать несправедливость и отчистить от нее, притом, что внутри самого человека, помимо внутренней его самости, то и дело, кто-то убеждает в том, что очиститься сложно, а измениться и вовсе вредно, да и зачем тратить ограниченные силы и время, когда лучше и приятнее отдыхать и наслаждаться. Нас просто было испугать, совершенно ничего не доказывая, притом, что для доброго дела требовалось масса причин и доказательств, злое, как бы само возрастало в нас, прежде всего, несогласием, не важно с чем и почему. Наверное, нашему эгоизму было важно что-то представлять из себя в своих глазах, а для этого проще всего не согласиться с чем-то, сделав вид имеющегося у тебя другого мнения; осудить, кого-то без всяких доказательств; встав выше и надменнее кого-то, пользуясь чужими возможностями при отсутствии своих. Чем слабее мы были и ничтожнее, тем выше нам хотелось было взлетать, а на деле падать. Власть нельзя почувствовать, делая доброе, но только ущемляя других. Гордыня величава в своей властности, но сомнения в этом делают ее ущербной. Только сильные ведут за собой, слабые же чужими усилиями заставляют выступать впереди себя. Слабый говорит не: «мне нужно», а «нам», чтобы в чужих глазах увеличить силу и значимость, и не «мы добились этого», а «я победил», чтобы подняться в своем тщеславии. Сильный же не опасается говорить, не сомневаясь в своих возможностях, не опасаясь поражений, ибо способен подняться вновь, от себя лично, но всегда констатирует «мы сделали это вместе», ценя заслугу каждого. Человек, знающий Бога, говоря об успехе всегда упомянет первую заслугу Господа, отметив, что без Него он ничего сделать не может, а любое деяние воплощается лишь по милости Создателя и Его помощи. Все действия человека, какими бы они не были сегодня, завтра окажутся с неожидаемым привкусом, ничто не может быть доделано до конца, поскольку всегда все имеет последствия и не кончается. Человек не в состоянии планировать будущее четко, поскольку не может предвидеть всех обстоятельств, так же как и враг человеческий непрозорлив. Провидение Господне — только Оно содержит в себе все времена, и если Господу угодно помочь человеку в его деле, то всегда все учтено и ни о будущем, ни о прошлом, которое тоже изменчиво, благодаря бесчестью человека, заботиться не нужно — Господь управит по воле Своей.

Но как заставить человеку самого себя пустить в свои планы Провидение Божие, учитывая и свои желания? Только через веру, понимание и смертную память — какие бы не были планы его, неизменным будет именно этот пункт личного упокоения, а значит, не от своих желаний и страстей нужно отталкиваться, а от единственного известного в будущем — своей кончины, соизмеряя свои действия только с одним эталоном: угодно Богу творимое им или нет. От Своего Господь не отказывается, чуждое же Ему, рано или поздно, всегда претерпевает крах. Ни каждому доступно найти человека, обыкновенно духовного отца, способного давать всегда верное благословение, но получив его, ответственность уже не на вас, а на благословившем, если, конечно, не было в просьбе о благословении лжи и лукавства.

Ангел:

— Человек грешный для Вечности, как пылинка, даже не имеющая своей тени, не способная отразить и малого отсвета луча солнечного, такой и заметен то лишь при разделении души с телом своей выделяющейся энергией, проходящей из временного в вечное. Именно такая душа боится, воображаемого ей ангела смерти, раз и навсегда должного уничтожить все в ней и ее саму. Промежуток времени, сам предназначенный для исчезновения, с последним прошедшим через него, разве может быть он чем-то страшен?! И как прекрасна звезда души праведника, взлетающая на небосвод Вечности! Что для нее временное расставание с плотью? Счастье для такой встреча со Христом, радость Ангелам, прибыток драгоценный к Царствию Небесному, земному защита, потомкам заслуга до тысячного колена!

Если бы каждый человек прикладывал бы хотя бы половину усилий потраченных на добывание наслаждений для тела, удовольствия для тщеславия, пищи для гордости, ради стремления быть самим собой и познания себя, давно бы наступило благоденствие в самодостаточности и любви. А человечество, все еще не научившись, на уроке своего первопредка, пытается изо всех сил форсировать предопределенность в попытке сломать давно установленную последовательность жизни и кончины. Как можно с помощью какого-то колдовства или даже эликсира сделать плоть бессмертной, когда она предназначена для «замены», и что эта попытка будет для и так бессмертной души, уже порядком подуставшей в этом мире, да и участь которой подвластна только Богу?! Совершенное избавление плоти от греха — единственная дорога к ее бессмертию, но таков Был только один Христос, принесший бессмертие человеческой ипостаси в Жертву, испытав мучительное человеческое на бессмертной Божеской. Неважно, веришь ты в это или нет, слышишь или нет, видишь ли знаки, ощущаешь ли любовь и милосердие Божие, главное, что бы ты понял, что все это имеет значение только для тебя, как личности, которая может с перешедшей твоей душой в очевидное вечное, слиться с другими личностями в радости, а может разделить с иными горести и мучения, ибо личность, вместе с ее неповторимой индивидуальностью, сама по себе гораздо большее, нежели просто плоть, и каждый рано или поздно ощущает через нее и свою душу свое бессмертие, относя это ощущение не к духу, а плоти по неразумности своей.

Душа:

— Если говорить по человечески, то с самого рождения необходимо, еще ребенку, объяснить, что «приятые» правила обоих миров и материального, и духовного начинают действовать на душу и тело с момента появления их на свет Божий. Не важно отношение этих двух ипостасей к пунктам и канонам законов, действующих и там, и там. Если все «за» и «против» работают безотносительно рабов Божиих и не подвластны изменениям или отмене на земле: не зависнет падающий с высоты человек над самой землей, не обойдется живой организм без влаги, не возгорится пламя без «пищи», не испарится вода без жара, и если все это ничто для духовного мира, то Бог, будучи духом и есть единственный законодатель над всем, а значит, все законы везде подчиняется ему, и потому: ни устоит ничто перед Господом и не откажется Он от своего.

Ангел:

— Я был среди «встречавших» и «служивших» Христу, восторгаясь той возможностью, что была у его «друзей» и «братьев» по плоти человеческой, как он называл уверовавших в Себя, свидетельствующих о Нем. Я бы все отдал ради нескольких минут такой близости к Богу, жертвующего собой ради тебя, человек — и как ты этого можешь не ценить, как это ты способен потерять, как за это можно быть неблагодарным?! Я был там в этот великое утро, встречу и каждого из вас в ваш день — если бы помнили об этом дне, все с первого до последнего, то не смогли бы быть никем иным, кроме праведников. Я бы не хотел бы остаться человеком на большее время! Ибо сомневаюсь, что смог бы пройти этот путь с той честью, о которой так много здесь сказал. Нам не нужна крепость веры и надежды, мы в Господе и видим Лик его всегда, вы же несчастные лишены этого по своей вине, но уверовав не видя, можете стать выше нас, как это может быть, я не знаю, но видел и подтверждаю, что возможно, ибо Господь дает каждому желающему: «приди и пей из источника Жизни вечной»!

Душа:

— Как хотелось мне сказать, когда могла еще ощущать в юношестве: «Господи! Научи меня исправить в себе то, что ненавижу я в других!», — но очень быстро перестав замечать в себе необходимое для исправления, я начала впитывать в себя и более худшее и гораздо более злое. Мир во зле лежит, но я и плоть моя, настолько возлюбили удовольствия и комфорт, что боясь потерять их, опасались даже задуматься о том, что же есть противовес соблазну, а не имея сил отказаться от него, не хотели и взглянуть в сторону Создателя, ибо Его печальный любящий взгляд о нашей погибели с Креста, виделся нам осуждением, хотя и не было в этом жертвенном взгляде ничего, кроме любви! Мы судим по себе, но как это можно применять к Богу?! В замен, хотя бы одной попытки задуматься об этом взгляде, мы предпочитаем договориться со злом, уже живущим в нас, совершенно не понимая, что любая с ним отношения — это осознанный переход на его сторону, а значит, не признание этой Жертвы, отказ от надежды и спасения через Неё. Нам кажется, что стояние на стороне противоположной добру, даже спиной ко злому нашему началу, не одно и то же, что творить зло. За счет такого, кажется бескровного откупа, оно существует в нас и вокруг нас, и обязательно, в свое время возьмет с каждого поддавшегося свой оброк, не заплатить который не получится.

«А знаешь, почему тебя посещало и до сих пор посещает такое безнадежие?» — спросил меня «Встречный» Ангел, зная, чем ободрить меня. «Почему же?» — скорбно поинтересовалась я, еще не зная своей временной участи, но предполагая ее ужасной. «Потому, что сам враг человеческий, вселяющий в тебя эту безнадежность, безнадежен!» * («Враг вселяет безнадежие потому, что сам безнадежен…» Светитель Феофан Затворник)…

МЕРТВЫЙ

«Князь Василий Темный сказал ослепившему его:

«Ты дал мне средство к покаянию»

(Из записей св. святителя Луки (Войно-Ясенецкого)

Иногда кажется, что время настолько торопится, что единственной его задачей может быть, попытка, как можно быстрее иссякнуть. О как же это верно при приближению нашего жизненного пути к своему интимному концу. Упокоение всегда интимно, даже если смерть при этом насильственна — так думаем мы, поскольку никто не может даже представить всю предстоящую к испытанию нами гамму переживаний — но это ни так! Мы не смогли бы вынести и малой части силы подобных эмоций, бывающих даже в процессе нашего существования, если бы с нами их не разделял наш Ангел — Хранитель. Умирающего всегда держат за нетленную руку его души тот, кого он удостоился: Ангел или бес. Кого выбрали его труды и усилия видно по последним минутам.

Как же хочется в такие минуты сказать отходящему в мир иной: «Примирись с Богом перед последним шагом из временного в вечное, но прежде будьте готовы к этому, ибо экспромт здесь возможен только по милости Создателя! Мы не замечаем Бога, когда Он нам помогает, спасает, несет на руках, облегчая наши испытания, воспитывает, вразумляет, но мы обращаем внимание на Его отсутствие, когда сами совсем отворачиваемся от Него. Ищите Его и обраящете!».

Наверное, человек появляется на свет Божий с одной только мыслью: «Как бы мне успеть сделать все, ради чего я появился!» — конечно, его успокаивает Ангел, с которым ему только суждено связаться, через Таинство Крещения, на всю жизнь или навсегда, если она окажется праведной. Он говорит о Боге, о том, что все с Ним возможно, говоря об этом, а точнее думая одними мыслями, эти двое чувствуют присутствие своего Создателя, ибо там, где двое говорят о Боге, он всегда между ними.

Да! Они говорят, но один из них очень быстро забывает и суть, и текс, и смысл, а затем и Того, Кто был совсем недавно рядом. Как можно «успеть», отказавшись в чужой, неизвестной стране без поводыря слепому, или встав на более удобную широкую дорогу, думать, что идешь по нужной, более узкой и кажущейся очень трудной? Как можно так обманываться, ведь, что бы перейти на другую дорогу, нужно сойти с прежней.

Мы не видим Господа, отвернувшись от Него, не думаем о нем; не ощущая Его любви и заботы, огорчаем Ангела, уверенные в том, что если мы не можем найти Бога во внешнем мире, Его нет вовсе, в то время, как Господь всегда внутри нас. Слыша это, мы отказываемся и от всех внешних проявлений, от Его слуг и друзей, живущих рядом с нами, отталкивая их и избегая храмов, мы не в состоянии услышать и подсказываемое ими о необходимости искать себя самого, а ведь не познав себя, как можно узреть Бога!

Что же в этом удивительно, когда в самом начале жизни, человек забывает, с чем и зачем появился в этот мир, забыв свое начало, мы думаем, что у не имеющего его, нет и конца, сильно разочаровываясь к смертному одру ни тем, что всю жизнь прожили без Бога и не знаем, как к Нему придти, а тем, что не сделали чего-то, о чем и вспомнить не может, уходим в небытие нашего сознания, теряя известную нам и более любимую нами свою ипостась — тело, неожиданно оставаясь душой, которая почему-то должна понести справедливое возмездие по Закону, о которым, якобы, мы не знали.

А ведь не столько скоротечен век человека, сколько велико и быстро, выбранное нами падение!

* * *

— Марина Никитична, зайди пожалуйста ко мне…

— Иду, Захар Ильич…, доброе утро, кстати.

— Ух ты! Не может быть, ты к правилам хорошего тона привыкаешь никак…

— Дааа… Всю ночь читала…

— Опять «ужастики»?

— Страшнее…

— Заинтриговала…

— Библию… — Красноречивое молчание почти разбило трубку стационарного телефона вдребезги… Лагидзе, откашлявшись, молвил почти шёпотом:

— Между нами… — я тоже… — Не дослушав до конца Марина вылетела из своего кабинета, направившись очень быстрым шагом в другое крыло здания…

— Это я, Захар Ильич, разрешите!.. — Шерстобитова добежала через минуту через весь корпус в предчувствии, чего-то невероятного.

— Заходи, пожалуйста…, ты на метле, что ли?

— Не…, сегодня на своих…, ну что там?

— Открытия научные ждут нас не на проторенных дорожках, они в основном там, куда никто не захаживает, куда никто не смотрит…, а впрочем…, их и под носом лежащими никто не замечает… — Ученый потер раскрытой ладонью переносицу, размял ее большим и указательным пальцем, будто всю ночь она держала тяжелые очки, и взглянув исподлобья на вошедшую, показал кивком головы на стопку листов формата «А» четыре:

— Вот что это, как думаешь? Пробегись взглядом, через пятнадцать минут пойдем к Буслаеву… У него, кстати, активность упала… — Начав быстро читать, не ожидая такого текста, женщина поинтересовалась, сквозь захватившие ее мысли:

— Это от куда?

— Наш «Гомер» всю ночь строчил…, хотя ребята говорят…, просто полулежал ничего не делая… В общем от него, и чего с этим делать, ума не приложу…

Перед глазами пробегали строки, будто бы диалога о возвышенном, призывающие к Богу, покаянию, «держании» своего ума в аду, прибегании к «смертной памяти», еще многое, о чем она никогда и не думала:

— Но тут о психиатрии то…, о психиатрии то вообще ничего!

— Во именно… Хотя весьма интересно…

— Мягко говоря…, а мне можно копию?

— И можно… и нужно…

Уже, идя по коридору, Лагидзе, в напряженной задумчивости, произнес:

— Наверное, это для монастыря было бы важно, а для нас…, если…, мы просто вложим в отчет об исследовании…, и все… Группу из таких уникумов нам не собрать, а без группы, то есть, без хоть, какой-то статистики, возможности сравнить и возвести в ранг закономерности или исключительности ничего путного не выйдет. Но что же с ним…, как взломать эту загадку? Как думаешь?

— Вам тут виднее, Захар Ильич, но то, что к этому нельзя подходить массово — однозначно, значит, необходимо изучать, как феномен…

— Феномен, то феномен…, только чем нам его… того?… — В подвале за открывшейся тяжелой дверью, вошедших встретили два великана с маленькими головами. Увидев Марину, они с радостью и даже детским восторгом подбежали к ней, как маленькие щеночки, произнося только одно слово: «Мааамааа»… — она улыбнулась, обоих погладила по голове, дав каждому по небольшой шоколадке, на что академик проиронизировал:

— Ага, еще штанишек на лямках не хватает и чепчиков на головах. Почему они к тебе так прониклись? Хотя, ты же единственная женщина, которая тут бывала…

Все вчетвером стояли у большого стекла, глядя на лежавшего совершенно без движения длинноволосого седовласого человека с широко открытыми глазами, «заметенными снегом». Подняв трубку с аппарата, Лагидзе произнес:

— Это я. Ну что там наш «Гомер», что-то он не шевелится?

— Нууу…, активность мозга почти ноль, только то, что поддерживает основные функции организма…, пульс 45, будто спит, давление 60 на 90, будто нормальное состояние гипотоника, вообще такое впечатление, что его кто-то за эту ночь подремонтировал, мы кровь посмотрели… — как у ребенка, хотя до этого все анализы за последние пол года…, ну в общем невероятное что-то…

— Принял…, наблюдайте, если что, сразу сообщайте…

— Вы пока там?…

— Ну а где же… — Положив трубку, он включил микрофон в боксе и, постучав слегка, поинтересовался:

— Кирилл Самуилович, доброе утро! Вы как себя чувствует… — Человек глубоко вздохнул и медленно выдохнув, будто ожидал именно этой минуты, произнес:

— Это не важно, а главное ненадолго. Нам пора…, и мы сожалеем, что не смогли вам помочь в ваших исследованиях. На самом деле вам это совершенно ни к чему, гораздо полезнее «дневники». Марина Никитична, вы знаете кому их передать — сделайте это не задумываясь… — Лагидзе, повернувшись, посмотрел на подчиненную, сделал движение головой, означающее: «Да неужели?», затем отвернулся обратно и поинтересовался:

— А почему «ненадолго», и что значит «мы», вы как-то очень изменились, Кирилл Самуилович?…

— Его уже давно нет, с момента ослепления…, а не надолго, потому, что нам пора…, а «мы» — по дневникам поймете… Уходя, мы оставим один ответ, на мучающую вас загадку, она сможет укрепить крепость веры уверовавших, направить задумавшихся о Боге к Нему, дать надежду подошедших к кончине…

— Но кто вы тогда?! Хоть… — Он не успел договорить, как от тела исшел сноп настолько по яркости ослепительного света, устремившегося сквозь бетонный потолок вверх, что прежде чем ослепить на малое время людей за ним наблюдавших, словно рентгеновским лучом просветил тело покойник.

Через секунды зрение начало возвращаться и перед ними предстало, будто осевшее в своем объеме тело, лицо немного осунулось, приняв более знакомые буслаевские черты:

— Прах к праху… — Почему-то произнесла Шерстобитова, наложив на себя крестное знамение, дополнив:

— Царствие тебе Небесного!..

Быстро сориентировавшись Лагидзе уже кричал в трубку требуя отмечать и параллельно докладывать ему все изменяющиеся физические параметры Буслаева. Ответ на что услышал:

— Сердце остановилось иии…, странно…

— Что странно… Не молчите!

— Мозг тоже мертв, хотя минут пять то, как минимум должен еще жить… Хм… Температура тела падает быстро — уже двадцать пять по Цельсию, а всего минута прошла — так не бывает! Если только…

— Что?!

— Если только оно уже не было до этого и его лишь снаружи чуть подогрели…

— Вы думайте, прежде чем…

— Виноват! Захар Ильич, но это датчики…

— Ладно, мы должны войти в бокс… Посмотрите, что с составом воздуха…

Воздух бокса оказался ионизирован, будто сразу после грозы, запах свежести с привкусом, какого-то цветочного микса, которым хотело вдыхать непрерываясь. Оба вошедших, дышали полной грудью, забывшись, закрыв глаза, наслаждались этими мгновениями, пока в громкоговорителе не прозвучало:

— Захар Ильич, датчики показывают, что тело…, даже не знаю…

— Ну что еще?

— Сохнет, что ли, будто мумифицируется… А у вас то чего, на экране вы все закрыли… — Лагидзе, сделав шаг в сторону, открыл видимость камере, способной увеличивать — тело Буслаева, то есть видимые его части, на глазах сморщивались, сжимались, постепенно лишаясь подкожной жировой прослойки и жидкости, благодаря чему рельефность проступала сквозь желтеющую, принимающую вид пчелиного воска, кожу.

— Вы фиксируете?

— А как же… Страшновато как-то… У вас то все в порядке?… — Марина, легко перенося, после своей продолжительной практики в профессии судмедэксперта, не смогла не съязвить:

— Да мне то что, я в памперсах, а вот… — Она посмотрела на совершенно побелевшего лицом Захара Ильича, никогда не видевшего настоящих мумий, да и вообще к трупам относящегося с брезгливостью, как любой нормальный человек, и заметив начинающие искривляться тонкие синеющие губы шефа, выхватила заранее приготовленный, еще для Буслаева, шприц, понимая, что находящийся в нем раствор, наиболее подходящее средство для этой минуты, поставила укол прямо в шею. Главный психиатр пошатнулся, но удержавшись на ногах, закрыл лицо одной рукой, второй облокотившись о стену, начал постепенно приходить в себя.

Через пять минут, как в чем не бывало, Захар Ильич, раздавал команды, то и дело снующим научным работникам, фиксировавших особенности останков. Были вызваны другие специалисты, в том числе и радиологи, ибо исшедшая ярким снопом света неизвестная энергия оставила след на простыне, прикрывавшей тело усопшего, чем-то похожий на след «Туринской Плащаницы», обвивавшей тело Христа. Уже сидя за чашечкой крепкого кофе и рассматривая аккуратно свернутую ткань, обложенную со всех сторон пакетами с буслаевскими артефактами Лагидзе задумчиво произнес, обращаясь к Марине, но так, что бы слышали все присутствующие:

— Ну что Марина Никитична…, задали нам с тобой задачу?

— Да что-то даже не знаю, с чего начать…, но такое впечатление, что не нам здесь начинать, а нам… теперь заканчивать… Интересно, ааа…, он…, ну Буслаев…, тот…, или те, кто называл себя «мы», что имел в виду, говоря об ответе на загадку…, ни это ли?… — Закончила она, кивая на сложенную ткань:

— Ведь, на сколько помню, нам в академии, вспоминая это чудо Воскресение Христа, преподавали, что сам процесс возникновения этих отпечатков, причем в негативе! Так и остался неизвестным…

— Возможно…, а ты хочешь сказать, что на нашей, прости Господи, «плащанице», то же негатив?

— А как же! И заметьте какая прозорливость Проведения Божия — нет отпечатка лица, но имеется в все остальное… То, что в туринском отпечатке Лика Господа подробно не рассмотреть и это навсегда для этого материального мира останется загадкой!

— Жаль, что не смогли мы поработать дальше, из имеемого для психиатрии мало пользы, «дневники»…, надеюсь «они» были правы, и ты действительно знаешь, что с ними делать, а копию же мы, как и положено, включим в отчет и погрузим со всем остальным в сундуки для последующих за нами потомками. Но почему же «мы»?!

— Судя по дневникам «они» — это душа и Ангел, слившись вместе они и дали такой сноп света, хотя не знаю…, может быть, это только кажется, что…

— Ничего нам не кажется… Ты, кстати, знаешь, что видео не зафиксировало этот свет и мы с тобой единственные…, ну не считая, конечно, тех двух санитаров-гигантов, свидетели этого чуда…, и, между прочем, с лиц этих двух парней улыбка до сих пор не сходит — оба, как два очарованные истукана, сидят и крестятся… Что с ними делать?…

— Я предложу Владыке определить их в какой-нибудь монастырь…

— У-гу, как это только оформить?

— Господь управит…

— И то верно…

— Господи помилуй!

— Вы что уверовали!

— Да нет…, то есть…, возможно…, это очень впечатляет…, и конечно, нет сомнений…, но я вспомнил — у нас же еще один пациент…, там внизу…

— Ннн-да…, помните, что сказал о нем Буслаев, ну или то, что в нем — «в монастырь»…

— Может быть, но он же как-то не у нас вроде бы числиться…

— В монастырь…

— В монастырь?

— А кто о нем спросит?

— Ну… посмотрим что с ним… И в монастырь!

* * *

Два духа зависли над телом, давно покинутым жизнью. Задержавшись на мгновение, они, желая запомнить восторг от покидания не живого организма, делились некоторыми впечатлениями:

Душа:

— Так это значит, что теперь мы навсегда вместе?

Ангел:

— Господь повелевает, и я жду с Ним встречи, теперь чувствую и ты без боязни думаешь об этом…

Душа:

— Интересно понять для чего эти «дневники» Промыслу Божиему?

Ангел:

— Мы оставили еще один след, он должен натолкнуть людей на важное — примут ли они его должным образом?…

Душа:

— Но ведь Свет видели только четверо, поверят ли им и вразумит ли их «плащаница»?

Ангел:

— Вот для этого и «дневники»…

Душа:

— Но ведь они покажутся несвязанными между собой…

Ангел:

— И то и другое о жизни, помимо смерти…

Душа:

— Может быть они для спасения…, мне становится совсем спокойно, когда я думаю, что они могут спасти, пусть даже и одну единственную душу. Если так, то мое существование уже будет не зря.

Ангел:

— Во славу Божию…

Душа:

— Интересно, какую душу они спасут?

Ангел:

— Твою…, разве ты это не почувствовала…

ЭПИЛОГ

Высокого роста пожилой седовласый мужчина, сопровождаемый высокой, уверенной в себе и в своей красоте, брюнеткой, шли по лесной тропинке, сопровождаемые невысоким сухопарым старичков в рясе с большим посохом, бывшим настоятелем монастыря:

— Вы очень хорошо сделали, что привезли этих троих к нам. Не хочу корить моих монашков, ни один из них не в состоянии нести с таким усердием послушание. Уже пол года прошло, как они здесь, а все дела переделали, кончают свое и берутся за другие. Хм…, я поначалу, было, укорял — думал гордыня в них требует большого, мол, я и больше могу, но присмотрелся — все ради Бога! И вот что замечу: эти то двое гигантов от природы добры, но вот как начали монашествовать, будто на учебу подрядились, умнеют, проницательность в них просыпается, понимают быстрее других, а как поют… Не устают совсем, все то у них в руках спорится и при том ни капли эгоизма, не знаю, бывают ли такие еще!

— А третий?

— Третий особенный… Много у него, видимо, чего в жизни было, но все это, как Ангел Божий крылом смел и с памяти, и с души. Бывает такое — святые писали, если Ангелу в глаза посмотреть…

— А как же это так, он же не видимый…

— Чудны дела Твои, Господи! Вот так бывает, возьмет грешника за руку души его…, именно за душу, развернет к себе и прямо в самую глубину души… Такое случается, когда человек вот…, как бы это понятнее…, вот когда собирается последний, заключительный шаг к своей погибели сделать, вот набрал уже полноту грехов свою, вот тут, жертвуя собой, Ангел и сотворяет с собою такое…, духовник мой схимонах, преподобный теперь уже Анисифор, сказал раз, что делая так без воли Божией рискует Ангел самовольствуя, ради любви к своему подопечному, да только Господь милостив, любвиобильную жертву всегда принимает.

Вот так видимо и получилось — вы же сами говорили, будто он взял за руку кого-то, что-то там хотел сделать, да так и озяб…

— Так он хотел…

— Да много ли мы понимаем то, когда хотим чего-то? А вот и они…, ну-ка глянь, доченька, у тебя глаз то острее будет — где они?… — Марина посмотрела в направлении, указанном настоятелем, и увидела троих мужчин в рясах, несущих по большому бревну, ей показалось, что ноги их под рясами даже не касаются земли — словно плывущими по воздуху, быстро подошли они до стоящих. Издали слышался один голос, поющий псалом и лишь вблизи оказалось, что это слившиеся в унисон три. Звуки стихов псалмопевца Давида ласкали не столько слух, сколько душу, рвущуюся на встречу этой, разливающейся по огромному лугу, хвале Богу. Они прошли с сияющими улыбками, кивая спокойно головами в ответ на приветствие, остановившись, лишь на мгновение, принять благословение от наставника. Двое из них, обладавшие непропорционально маленькими черепами, при явно бОльших и мощных туловищах по сравнению с третьим, совсем по-родственному тепло улыбнулись женщине, в шевелении их губ, поющих псалмы, ей почудилось — «матушка», после чего они слегка поклонившись, продолжили свой путь. Взгляд третьего выражал сдержанную умиротворенность, светясь изнутри тихой и только ему одному понятной радостью, чем он и поделился с каждым из попавшихся на пути…

На обратном пути, Лагидзе повторил это, тоже угаданное:

— «Матушка» — сказали бы, не поверил… Что ты с ними сделала…

— Не знаю, наверное, отнеслась, как к людям… А что это «Сергей Петрович», звонивший недавно, да и генерал этот?…

— А что они… Ты знаешь…, они ведь поверили, что человек этот не несет опасности…, не знаю как, но поверили…, и вот «плащаницей» заинтересовались…, говорят в Италию повезли… в институт «Туринской плащаницы» — там целый консилиум в себя до сих пор прийти не может, многих она уже к вере привела…, Христова, я имею в виду, а теперь то…

— Хотела сказать, что рукопись эту…, ну «дневники», я Владыке отдала — своему духовному отцу… А он знаете, как распорядился?

— Как же? Вынес на синод, или как там…

— Нет! сказал, что сам отправит мужу, вместе с благословлением на написание романа — так и сказал: «Отослал Лешке молитвенный привет вместе с рукописью — вот ему и будет послушание!».

— А что Алексей?

— Сказал, что Господь управит по молитвам отченьки…

— Любопытно было бы почитать…

— И не сомневайтесь…

— А что же Игнатьев?

— Приходит в себя… На Афон собирается… Основал свой фонд милосердия…

— О как! А что с ним было то? И что это он так-то?

— Да…, вот так… Никто не знает… Он рассказывает, что в полубреду долго горел, а потом сон ему привиделся: какой-то старичок рядом с его кроватью в больничном боксе долго на коленях молился, а он так перепугался, что боялся и пошевелиться, и вот дождался пока старец сам не повернулся и не посмотрел светлым и добрым взглядом…, долго, говорит так смотрел, а потом улыбнулся перекрестил и сказал: «За тебя раб Божий особенно молиться надобно, но без твоих молитв и богоугодных дел никто тебе не поможет». Вот с тех пор и на поправку пошел, перестал бредить, сознание прояснилось… первое что сделал — соборовался, взял благословение и начал фондом заниматься. Его же Буслаев назначил…, как это…, распорядителем своих денег, и представился… Ну вот он все эти деньжищи и половину своих туда и вбухал…

Впереди длинная, уходящая, как будто в небо, совершенно прямая узкая дорога, уложенная между высокими елями, виделась некоей Лествицей, на ступенях которой предстояло еще много столкновений со злыми силами, но на душах у обоих было спокойно, чувствовалось присутствие еще двух существ, напевавших в унисон: «Слава Тебе Боже за все!». От куда-то издали сзади, слышался благословляющий на дальнюю дорогу колокольный перезвон, а данное игуменом благословление до сих пор грело благословленные руки, макушки, души, нежившиеся в отчищенных исповедью и Причастием плотях.

Марина с таинственной улыбкой глядя на ниспадающую в поклоне перед колесами большого джипа, дорогу, сквозь молитовку, послала куда-то далеко, хотя «далеко» это казалось совсем близким, теплевшимся в глубине ее сердца: «Лелюшка мой, как же здорово быть связанной Боженькой одним венцом вместе, слившись в одно сердечко, под одним благословением, навсегда, навсегда, навсегда»…

26 ноября 2017 года. Город Липецк. ФКУ ИК — 6.

Content

Дневники обреченных
Алексей Шерстобитов

КНИГА ПЕРВАЯ «РЕАКТИВНЫЙ» АД

ПИСЬМА

ОБВИНЕНИЯ

ДОМАШНИЙ ОЧАГ

УЩЕРБНОСТЬ ЧУВСТВА РОЖДАЕТ ПОДОЗРЕНИЕ

КОМПЛЕКСНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

ЛЕС РУБЯТ — ЩЕПКИ ЛЕТЯТ

ЛОВУШКА

СУМЕРКИ СОЗНАНИЯ

КАКАЯ ОНА, ТЬМА В ТЕБЕ?

МЕЖДУ ОСУЖДЕНИЕМ И ОПРАВДАНИЕМ

НОВОЕ О СЕБЕ

ОТМОЛЕННАЯ ДУША

«КАМО ГРЯДЕШИ»

ОТТОРЖЕНИЕ (БОГООСТАВЛЕННОСТЬ)

К ПРОЦЕССУ

СУДИЛИЩЕ

СТОРИЦА

КНИГА ВТОРАЯ ОБРЕЧЕННЫЕ НА СПАСЕНИЕ

НЕПРОЗОРЛИВОСТЬ ЗЛА

ЧЕЙ-ТО КОНЕЦ ВСЕГДА, ЧЬИМ-ТО НАЧАЛОМ

ВСТРЕЧНЫЙ АНГЕЛ

ДВОЕ

ДНЕВНИКИ ОБРЕЧЕННЫХ

МЕРТВЫЙ

ЭПИЛОГ