Дмитрий Бовыкин, Александр Чудинов

Французская революция

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Тарасова

Корректоры А. Кондратова, Е. Сметанникова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Художественное оформление и макет Ю. Буга

В оформлении обложки использован фрагмент гуаши Жан-Батиста Лезюра «Группа граждан штурмует дворец Тюильри 10 августа 1792 г.» (1792). Все иллюстрации, использованные в книге, являются общественным достоянием.

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Бовыкин Д. Ю., Чудинов А. В., 2020

© Ассоциация «ИД «ПостНаука», 2020

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2020

⁂

Введение

То, что вчера еще было жизнью, сегодня уже история, а завтра – легенда. Легенды занимают, развлекают, пугают или восхищают, но их герои неминуемо бесплотны как абстрактные образы и зачастую лишены реальных черт живых людей – людей, которым мы могли бы сочувствовать и сопереживать. Что значат для нас сегодня, скажем, легендарные триста спартанцев? Пожалуй, лишь абстрактное олицетворение идеи самопожертвования. Но как люди – каждый единственный и неповторимый, – ходившие по этой земле, любившие, страдавшие и до срока расставшиеся с жизнью в расцвете лет, они для нас сейчас, увы, не более реальны, чем герои античных мифов Геракл или Тезей. Таковы, хотим мы того или нет, законы коллективной памяти человечества. Большинству событий прошлого и участникам их уготована именно такая судьба. Большинству, но не всем. Есть события, которые упорно сопротивляются переходу в область легенд и сохраняют злободневность для разных поколений, каждое из которых тем или иным образом вновь и вновь переживает их в воображении или в реальности, а их действующих лиц воспринимает едва ли не как своих современников. К таким немногочисленным, но вечно актуальным событиям мировой истории относится Французская революция XVIII века.

В мае 1976 года знаменитый советский историк Альберт Захарович Манфред, выступая на международном коллоквиуме, размышлял над удивительным феноменом непреходящей актуальности опыта этой Революции. Умудренный долгой жизнью человек, видевший две мировые и гражданскую войны, побывавший и в сталинской тюрьме, и на вершинах научной славы, он многие годы посвятил изучению Французской революции. И в его словах звучало нескрываемое изумление и восхищение от того, что дела столь давно минувших дней по-прежнему живо волнуют его современников, вызывая их острые дискуссии, будто все произошло только вчера: «Казалось бы, о чем еще спорить? Что еще изучать? Страсти, когда-то волновавшие и разделявшие участников революционных событий, а позже их сторонников и противников, давным-давно перегорели и остыли; от них остался лишь пепел. За минувшие два столетия мир подвергся таким величайшим изменениям во всех сферах, что ныне время двуконных почтовых дилижансов, гусиных перьев и измеряемого мощью голоса ораторского дара Мирабо представляется нам – людям конца ХХ века – почти такой же седой стариной, как далекие эпохи античной Греции или Древнего Рима». Тем не менее, констатировал ученый, история Французской революции все еще не стала сугубо академическим предметом, свободным от злободневности.

Со времени того выступления прошло без малого полвека. Нам, живущим в эпоху интернета, искусственного интеллекта, мобильной связи и персональных компьютеров, 70-е годы ХХ столетия сегодня тоже кажутся глубокой древностью, когда люди по вечерам смотрели черно-белые пузатые телевизоры, звонили за две копейки из стоявших на улице телефонных автоматов, а ламповые ЭВМ, мигая и щелкая, играли в шахматы на уровне перворазрядника. Однако и для нынешних поколений Французская революция остается столь же актуальной, как и для тех, кто жил за пятьдесят, сто и сто пятьдесят лет до нас.

Достаточно посетить любую протестную манифестацию в сегодняшней Франции, чтобы своими глазами увидеть, сколь широко востребованы там образы, символы и лозунги Французской революции. В колоннах демонстрантов красные фригийские колпаки якобинцев нередко соседствуют с белоснежными вандейскими знаменами, на которых кроваво алеет Святое Сердце Иисуса. Сравнение незадачливых правителей с Людовиком XVI давно стало общим местом, а чучело президента Пятой республики недавно даже гильотинировали – в предостережение, чтобы не упорствовал в своей непопулярной политике. Для перечисления других примеров заимствований образов и символов Франции конца XVIII столетия самыми разными странами, переживающими в наши дни радикальные перемены, не хватит и книги.

Однако столь устойчивая востребованность опыта Французской революции в последующие два с лишним века не должна удивлять: из ее колыбели вышло все современное западное общество. Да и остальной мир в той или иной степени до сих пор продолжает испытывать ее влияние. Взять хотя бы привычную метрическую систему мер – ее нам подарила именно Французская революция. Она же породила такие основополагающие политические понятия наших дней, как «конституция» и «права человека», «левые» и «правые», «всеобщее избирательное право», «политика террора», – из-за этого ее нередко называют матерью политической культуры современности. А еще в ходе Французской революции пресса впервые выступила в качестве «четвертой власти», социальные же сети – да-да социальные сети! – показали себя эффективным средством политической мобилизации. Эти люди в напудренных париках и камзолах на самом деле были не так далеки от нас, как может показаться на первый взгляд…

И наконец, благодаря именно этому событию в международном лексиконе закрепилось само понятие «революция», используемое ныне для обозначения радикальной смены политического и общественного строя неправовым путем. До того понятие «революция» использовалось в самом широком, почти беспредельном смысле, включая в себя не только ниспровержение правительств, но и смену династий, дворцовые перевороты и даже вращение светил.

Более того, Французская революция стала своего рода точкой отсчета и матрицей для всех последующих революций, участники которых непременно равнялись на нее, самую первую, подражая ей, либо пытаясь ее превзойти. Неудивительно, что историки и социологи видят во французских событиях конца XVIII века идеальную модель для изучения динамики революций в целом и выводят из исследования ее конкретных фактов общие закономерности, проявляющиеся во всех остальных социальных потрясениях подобного рода.

История Французской революции на самом деле о нас, о возникновении современного общества со всеми его достоинствами и недостатками. Прошлое посылает нам сигналы, которые нужно услышать и разобрать, чтобы лучше понять настоящее. Но именно в случае с Французской революцией сделать это крайне трудно из-за сопутствующих фоновых «шумов». На протяжении большей части из двух с лишним столетий, что прошли после этой революции, ее история активно мифологизировалась в политических целях. Да, собственно, они и породили ее историографию в 20-е годы XIX века. В то время люди, пережившие Французскую революцию, хранили о ней самые тягостные воспоминания: она ассоциировалась у них с лишениями, террором и войной. Однако следующее за ними новое поколение не имело личного опыта жизни в эпоху перемен. Чтобы обеспечить поддержку «принципам 1789 года» со стороны молодежи, либеральные историки эпохи Реставрации, очень талантливые и тоже молодые, сконструировали апологетический образ Революции, который должен был вытеснить негативные воспоминания о ней из исторической памяти нации. Это им удалось. Их интерпретация определила видение Французской революции более чем на полтора столетия.

В России же XIX века апологетика Французской революции и вовсе приобрела среди либеральной интеллигенции такой масштаб, что превратилась, говоря словами русского писателя и революционера Александра Ивановича Герцена, в настоящий культ. Во французских событиях оппозиционно настроенные российские интеллектуалы хотели видеть предсказание будущего своей страны. Этот квазирелигиозный культ проявился и в том, что только в России – и больше нигде, даже во Франции! – Революцию XVIII века стали называть Великой. Формулировка оказалась настолько живучей, что и сегодня у нас в стране слабо знакомые с исторической литературой люди все еще оперируют причудливым словосочетанием «Великая французская революция».

Только во второй половине ХХ века английские и французские историки «критического» направления показали мифическую основу апологетической трактовки Революции. На то, чтобы научное знание смогло потеснить (но, увы, не вытеснить!) миф, ушло еще несколько десятилетий. В результате новейших изысканий, проводившихся учеными из разных стран, мы имеем сегодня совершенно иное видение Французской революции, чем то, что предлагалось ее классическими историями XIX – ХХ веков. И если те до сих пор сохраняют свою привлекательность в качестве шедевров изящной словесности, то свое былое значение в качестве исторических трудов они уже во многом утратили.

Авторы этой книги, опираясь на собственные исследования и на знание современной научной литературы, постараются познакомить читателя с той картиной Французской революции, какой она сегодня видится изучающим эту тему историкам.

Глава 1

Причины

«Классическая» интерпретация

Почему произошла Французская революция? Для тех, кто изучает ее, – это вопрос вопросов, как, впрочем, и производные от него: была ли Революция неизбежна? Была ли она необходима?

Существовавшая с XIX века «классическая» трактовка Французской революции объясняла, что та была неизбежна и необходима для ликвидации Старого порядка. Он, мол, находился в глубоком кризисе, реформированию не подлежал и только мешал дальнейшему развитию страны. В ХХ веке доминирующее положение в освещении истории Французской революции заняли исследователи, разделявшие философские воззрения немецкого мыслителя и революционера Карла Маркса. Они считали стержнем мировой истории процесс последовательного чередования общественно-экономических формаций, которые сменяют одна другую посредством социальных революций. Когда та или иная формация утрачивает свою прогрессивность и становится тормозом для развития человечества, происходит революция, в результате которой на смену старой формации приходит новая. Так будет до тех пор, пока не утвердится формация коммунистическая, а с нею не наступит и конец истории. Позаимствовав у французских либеральных историков эпохи Реставрации их «классическую» трактовку Революции XVIII века и дополнив ее, марксисты объявили эту революцию буржуазной, то есть такой, в результате которой капиталистическая формация сменила феодальную. Разумеется, при подобном объяснении уже не только Французская, но и все остальные революции в мировой истории оказывались необходимыми и неизбежными. Такую трактовку событий во Франции исповедовала на протяжении всего прошлого столетия мировая «классическая» историография, и в частности советская историческая наука. Да и сейчас у подобной интерпретации еще хватает приверженцев среди французских историков левых взглядов.

Системный кризис, которого не было

Если в СССР никакая иная точка зрения на революции, кроме «классической», не допускалась, в других странах все же существовали историки не только «классического» направления, но и сторонники иных методологических подходов. Проводившееся во второй половине XX века изучение экономической истории Франции такими исследователями убедительно показало, что говорить о системном кризисе общества Старого порядка нет никаких оснований.

Франция XVIII века была богатой, быстро развивавшейся страной с мощной экономикой, которая с 1720-х по 1780-е годы переживала продолжительный и устойчивый рост. Особенно быстро развивались сектора, связанные с колониальной торговлей. Сотни французских судов курсировали в «атлантическом треугольнике»: из Франции они везли в Африку ром и ткани, там наполняли трюмы чернокожими рабами для плантаций Вест-Индии, а оттуда возвращались в Европу, груженые сахаром-сырцом, кофе, индиго и хлопком. Колониальное сырье перерабатывалось на многочисленных предприятиях близ морских портов, после чего готовые продукты частично потреблялись в самой стране, частично продавались за рубеж. Атлантическая торговля стимулировала развитие судостроения, текстильной и пищевой промышленности. В этом секторе экономики еще задолго до Революции шел бурный рост капиталистических отношений, предполагавших использование наемного труда для получения прибавочной стоимости.

По общему объему атлантической торговли, выросшему за этот период в четыре раза, Франция вышла на второе место в мире после Англии. Причем разрыв между двумя странами быстро сокращался, поскольку французская внешняя торговля росла более высокими темпами. К середине XVIII века французы уже практически догнали своего конкурента, но обойти его им помешала политика. В результате неудачной для себя Семилетней войны 1756–1763 годов Франция потеряла колонии в Северной Америке, Индии и Африке, сохранив лишь несколько островов в Вест-Индии. Тем не менее, интенсивно развивая хозяйство в оставшихся у нее заморских владениях, она вновь принялась наращивать темпы колониальной торговли и к концу 1780-х годов опять уже почти настигла Англию. Полностью догнать и перегнать своего постоянного конкурента французам не позволила их собственная Революция.

Больших успехов в XVIII веке добилась и тяжелая промышленность Франции. Богатые дворянские семьи охотно вкладывали в нее средства. В 1780-е годы более 50 % металлургических предприятий в стране принадлежали дворянам, более 9 % – церкви. Именно в этот период дворянская семья Вандель основала знаменитый металлургический завод в Крезо. Там в 1787 году произошла первая во Франции плавка чугуна с использованием кокса. В 1780-е годы началось применение и первых паровых машин. Столь высокий уровень технологического развития в тот момент имели только Англия и Франция, далеко обогнавшие все остальные страны Старого и Нового Света.

Впрочем, при всей важности торговли и промышленности главной отраслью экономики во Франции того времени оставалось аграрное производство. Известно, сколь медленно проникают обычно в эту сферу технологические новшества. Столь медленно, что, по словам замечательного французского историка Жака Ле Гоффа, сельский мир Европы вплоть до XIX столетия можно считать пребывавшим в «долгом Средневековье». Тем не менее во Франции Старого порядка и в сельском хозяйстве наблюдался значительный прогресс. Просветительские сельскохозяйственные общества при активной поддержке властей вели активную пропаганду новейших методов агрикультуры. Со временем их усилия стали приносить обильные плоды. Передовые достижения агрономической науки постепенно осваивались крестьянами, находя все более широкое применение. Особенно же восприимчивыми к новшествам оказались ориентированные на рынок крупные дворянские и фермерские хозяйства, ставшие своего рода матрицей капитализма. В целом рост валового продукта сельского хозяйства с 1709-го по 1780 год составил до 40 %. Интенсивное строительство государством дорог, мостов и каналов способствовало расширению внутренней торговли и специализации различных регионов на производстве определенных видов продукции для рынка.

Об экономическом процветании страны свидетельствует и пришедшийся на XVIII век настоящий демографический бум. Со своими почти 30 млн жителей Франция стала самой густонаселенной страной Западной Европы, а в целом по континенту занимала второе место, лишь немногим уступая России. Из-за бурного роста населения историки иногда называют Францию того времени «европейским Китаем». Именно за счет своих богатых человеческих ресурсов она и смогла в период Революционных и Наполеоновских войн сражаться без малого четверть века фактически против всей Европы.

Бедное государство в богатой стране

У столь богатой страны, какой была Франция в XVIII веке, имелась одна большая проблема – относительная бедность государства. Правда, такая проблема стояла не только перед ней, но и перед другими абсолютными монархиями Европы. Происшедшая в XV–XVI веках «военная революция», вызванная распространением огнестрельного оружия и, соответственно, новых способов ведения боевых действий, вынудила государства обзавестись постоянными профессиональными армиями. Это было дорогое удовольствие. Пришлось ввести постоянные налоги и создать централизованный аппарат управления, который мог бы обеспечить регулярное поступление средств в казну. Необходимость в новом, принципиально более высоком уровне концентрации власти, собственно, и породила такой тип государства, как европейские абсолютные монархии раннего Нового времени. Те страны, которые не смогли перестроиться, просто прекратили свое существование, как, например, Речь Посполитая, разделенная между соседними державами. Но удовлетворять эти возросшие финансовые потребности государства должна была старая, унаследованная еще от Средневековья система сбора налогов. Она же с этой задачей должным образом не справлялась: организм вырос, а кровеносная система осталась прежней. Отсюда и парадокс существования бедного государства в богатой стране, и постоянный дефицит средств у всех абсолютных монархий Старого порядка.

Главным недостатком фискальной системы Франции было непропорциональное распределение налогового бремени. Население страны делилось на три сословия: первое – духовенство, второе – дворянство, третье – все остальные. Первые два имели существенные налоговые привилегии. Это, впрочем, не значит, что они совсем ничего не платили. Дворяне, как и все представители третьего сословия (ротюрье), выплачивали подушный налог и косвенные налоги, а духовенство ежегодно вносило в казну огромную сумму – «дар» церкви. Однако поземельный налог (талья), являвшийся основным источником государственных доходов, не выплачивался с дворянских и церковных земель. Серьезным недостатком тальи было то, что при покупке дворянином крестьянской земли приобретенный участок также освобождался от ее уплаты. А поскольку расширение подобным способом дворянских владений носило в XVII–XVIII веках массовый характер, база налогообложения сокращалась, что отягощало налоговое бремя для тех, кто привилегий не имел.

Помимо сословных привилегий, избавлявших от уплаты этого налога, серьезным недостатком французской фискальной системы было и то, что за долгую историю существования тальи монархи даровали и продали слишком много частных освобождений от нее. Особенно активно это делалось в периоды гражданских смут XVI–XVII веков, когда короли, чтобы привлечь на свою сторону тот или иной город, могли освободить его от тальи навечно. В результате подобного сокращения налогооблагаемой базы увеличивалось бремя, лежавшее на оставшихся плательщиках, ибо общая сумма налога при таких изъятиях не сокращалась.

Попытка реформы Машо д’Арнувиля

С похожими проблемами сталкивались государи и в других абсолютных монархиях Европы, причем каждый решал их по-своему. Например, императрица Мария-Терезия в своем государстве австрийских Габсбургов воспользовалась ситуацией, сложившейся после войны за Австрийское наследство 1740–1748 годов. Австрийцы тогда потеряли Силезию и готовы были на любые жертвы ради ее возвращения – на волне таких настроений императрица и провела реформу налоговой системы, фактически отменив фискальный иммунитет привилегированных сословий.

К той же цели стремились в XVIII веке и министры французских королей. В мае 1749 года министр Людовика XV Жан-Батист де Машо д’Арнувиль, умный и жесткий администратор, отменил десятину – временный прямой налог на доходы, действовавший во время войны за Австрийское наследство. Вместо него Машо убедил короля ввести налог размером поменьше, но зато постоянный – двадцатину, которая должна была идти на погашение государственного долга. В преамбуле соответствующего закона особо подчеркивалось, что налог носит всесословный характер: «Ничто не может быть более правильным и справедливым, чем распределение его между всеми французами в зависимости от их возможностей и размеров доходов». Основная тяжесть двадцатины ложилась на имущие слои, так как обложению подлежали лишь доходы от земельной собственности, торговли, промышленности, движимого имущества и должностей, но не заработная плата наемных работников. Неудивительно, что реформы Машо вызвали ожесточенное сопротивление привилегированных сословий.

Главной ударной силой аристократической оппозиции выступили высшие судебные органы, называвшиеся во Франции того времени суверенными судами. В число таковых входили 13 парламентов и 4 аналогичных им по своим полномочиям верховных суда, 15 счетных палат и 10 палат косвенных сборов. Места в таких судах покупались у государства за немалые суммы, и снять человека с должности можно было, только вернув ему уплаченные за нее деньги. Поскольку число советников в каждом из подобных органов превышало несколько сотен, а свободных средств в казне никогда не было, эта судейская аристократия – дворянство мантии – вела себя достаточно независимо по отношению к монарху. Особенно это касалось парламентов, считавшихся своего рода вершиной судейской пирамиды и часто конфликтовавших с министрами. В середине XVII века они даже развязали гражданскую войну против правительства, известную как Фронда.

В обычной же практике, для того чтобы помешать каким-либо министерским мерам, судейские пользовались своим правом на регистрацию нормативных актов. Согласно традиционно установленному порядку, любой такой акт вступал в действие на той или иной территории только после того, как регистрировался парламентом, в округ которого эта территория входила. Если же парламент считал, что документ не соответствует «конституции королевства», то возвращал его обратно с письменным мотивированным протестом (ремонстрацией). Поскольку под конституцией королевства понимали некую совокупность норм обычного (неписаного) права, хранителем которой традиционно считались всё те же парламенты, фактически судейские имели возможность опротестовать при желании любое решение правительства.

Конечно, король мог прибегнуть к крайнему средству – лично прийти на заседание Парижского парламента, самого влиятельного в стране, и в присутствии монарха закон подлежал регистрации без прений. В провинциальных парламентах тем же правом обладали представители короля – интенданты. Однако судейские могли внесением поправок в уже зарегистрированный документ или принятием инструкций по его применению фактически утопить тот в бесконечной волоките. И король ничего не мог с этим поделать. Власть абсолютного монарха во Франции на деле отнюдь не была абсолютной.

В случае с реформами Машо оппозиция парламентов получила поддержку со стороны церкви, которой тоже не хотелось лишаться иммунитета от налогов. После трех лет препирательств правительство вынуждено было пойти на уступки духовенству и в 1751 году подтвердило его привилегии в налоговой сфере. Таким образом, хотя Машо все же добился введения двадцатины, его успех был во многом обесценен тем, что налог лишился своего принципиального преимущества – всесословности. В 1754 году король под давлением оппозиции и вовсе отстранил Машо от руководства финансами, после чего этот налог, задуманный как принципиально новый и справедливый, был дополнен всевозможными изъятиями для привилегированных, что во многом лишило его изначального смысла.

«Революция Мопу»

Не считая более Революцию неизбежной и предопределенной, историки сегодня тщательно анализируют путь, которым Франция пришла к ней, обращая особое внимание на те «развилки», где страна могла выбрать иную дорогу и тем самым избежать ожидавших ее страшных потрясений. Одной из таких важнейших «развилок» считается судебная реформа, проведенная канцлером Рене Николя де Мопу в 1770–1774 годах.

Устав от бесплодных попыток преодолеть обычным путем упорное сопротивление парламентов и провести перераспределение налогового бремени, Людовик XV и его министры решили устранить сам корень проблемы – ликвидировать парламенты. Возглавлявший французскую юстицию канцлер Мопу в глубоком секрете подготовил и в 1770 году стремительно осуществил реформу по замене этих опостылевших короне учреждений новыми судами, члены которых получали свои должности посредством назначения, а не покупки. Вместо существовавшей в парламентах практики поборов с участников процессов новые судьи должны были получать постоянное жалование. Реформа Мопу, или, как ее называли за радикальность, «революция Мопу», считается образцовой по четкости и быстроте проведения. Одним ударом прежняя судейская аристократия была лишена прежних полномочий. Ей не оставалось ничего иного, как исходить желчью, чем она и занялась, развернув ожесточенную памфлетную кампанию против правительства. Но у короля и министров хватило выдержки не реагировать на волну пасквилей, поднятую бывшими советниками парламентов, и она постепенно стала сходить на нет. Реформа Мопу избавила центральную власть от наиболее сильного противника любых нововведений. Ожидалось, что теперь необходимые налоговые реформы пройдут беспрепятственно, так как главная препона с их пути устранена, но… 10 мая 1774 года Людовик XV скоропостижно скончался от оспы.

Взошедший на трон внук покойного короля, 20-летний Людовик XVI не имел ни малейшего представления о том, как вести государственные дела, поскольку дед его к ним не допускал. Однако молодому королю очень хотелось заслужить любовь подданных, а потому, прослышав, что канцлера Мопу и его реформу очень ругают, он немедленно эту реформу отменил, а канцлера отправил в отставку. Тому ничего не оставалось, как заметить: «Я выиграл для короля процесс, продолжавшийся триста лет. Но если он хочет его проиграть, это его право». Одним росчерком пера юный монарх вернул на политическую арену самого опасного и могущественного противника модернизации государственного строя.

Цена независимости США

Очень скоро Людовику пришлось пожалеть о своем безрассудном альтруизме. В последующие полтора десятилетия его министры Анн Робер Жак Тюрго, Шарль-Александр де Калонн и Этьен-Шарль Ломени де Бриенн с большей или меньшей степенью радикальности пытались обновить финансовую систему и ликвидировать налоговые привилегии двух первых сословий. Однако все их попытки модернизировать фискальную политику государства наталкивались на упорное сопротивление привилегированных сословий, которое возглавляли восстановленные королем парламенты.

Между тем к концу 80-х годов XVIII века ситуация в сфере государственных финансов из хронически трудной превратилась в критическую. И причиной тому была вовсе не чрезмерная роскошь нарядов королевы Марии-Антуанетты, в чем пытались убедить публику многочисленные пасквили, инспирированные аристократической оппозицией, а серьезные деформации в кредитной политике, допущенные швейцарским банкиром Жаком Неккером, которому в 1777–1781 годах было доверено руководство французскими финансами. В эти годы Французское королевство участвовало в войне против Великобритании на стороне ее североамериканских колоний, боровшихся за свою независимость. Для покрытия военных расходов, которые достигли гигантской цифры в 1 млрд ливров, Неккер использовал принципиально новую, не применявшуюся до него в столь широком масштабе схему. Чувствительный, пожалуй, как никто другой из министров, к реакции общественного мнения, он старался изыскивать средства на ведение войны, не повышая налогов – исключительно за счет займов. Новизна его курса состояла в том, что главными кредиторами государства, в отличие от предшествующих периодов, были не французские финансисты, а швейцарские и голландские банкиры. Столь радикальное изменение основных источников кредитования имело для французской монархии далеко идущие негативные последствия. Раньше – в 1601–1602, 1605–1607, 1623, 1661 и 1716 годах – традиционным способом преодоления послевоенных финансовых трудностей для Франции было так называемое «выжимание губок», то есть расследование совершенных финансистами злоупотреблений и последующая конфискация части неправедно нажитых ими средств, что всякий раз позволяло существенно снизить государственный долг. Но теперь подобные методы оказались неприменимы, поскольку кредиторами были в основном иностранцы. И хотя за время своего министерства Неккер приобрел таким образом репутацию человека, способного доставать деньги из воздуха, он оставил своим преемникам гигантский государственный долг, поставивший страну на грань банкротства. В 1787 году на обслуживание этого долга шло до 50 % всего бюджета. Для сравнения заметим, что военные расходы забирали 26 %, а затраты на содержание двора – любимая тема оппозиционной печати – вместе с пенсиями (в том числе ветеранам) составляли лишь 8 %.

В подобной ситуации альтернативы финансовой реформе уже не оставалось. Но такая реформа по-прежнему наталкивалась на ожесточенное сопротивление со стороны прежних элит, не желавших расставаться с привилегиями. Более того, к концу 1780-х годов экономическая ситуация в стране осложнилась в силу ряда факторов – как долгосрочных, так и ситуативных.

Социальный резонанс

В функционировании экономики Старого порядка существовала объективная цикличность: многолетние периоды роста цен на зерно сменялись столь же продолжительными периодами их снижения. Первая из этих тенденций была выгодной для производителей сельскохозяйственной продукции и способствовала расширению их экономической деятельности. Вторая, напротив, вела к сокращению их доходов и оказывала сдерживающее влияние на развитие аграрного сектора, да и всей экономики в целом, поскольку именно он составлял ее основу.

На протяжении большей части XVIII века цены на зерно постепенно росли, с чем в немалой степени и был связан отмеченный выше рост французской экономики. В 1776 году эта фаза цикла закончилась, и цены на зерно пошли вниз. Вскоре стали падать и цены на вино, важнейший продукт французского экспорта. Снижение доходов производителей сопровождалось сокращением найма рабочей силы и, соответственно, ростом безработицы в сельской местности. Дабы поднять спрос на сельскохозяйственную продукцию и стимулировать ее производство, правительство предприняло ряд мер, направленных на расширение экспорта. В 1786 году оно заключило торговый договор с Англией, который открывал британский рынок для французских вин. Взамен французский рынок открывался для продукции английских мануфактур. В 1787 году был разрешен свободный вывоз зерна за рубеж и заключен торговый договор с Россией, также предусматривавший выгодные условия для экспорта французских вин. Однако в том же году началась русско-турецкая война, и путь из Франции в Россию через Черное море оказался заблокированным. На Балтике же французы не могли конкурировать с давно обосновавшимися там англичанами и голландцами. Остальные из перечисленных мер, в принципе вполне логичных, на практике не только не улучшили ситуацию, но, напротив, еще больше ее обострили.

Разрешение экспортировать пшеницу привело к тому, что значительная часть запасов зерна ушла за рубеж. Между тем лето 1788 года выдалось неурожайным. В некоторых областях из-за дождей и страшных бурь погибло до четверти урожая. Цены на внутренних рынках подскочили. Стали распространяться панические настроения: люди боялись голода.

Торговый договор с Англией сулил французским земледельцам в перспективе немалую выгоду, однако гораздо быстрее промышленники Франции ощутили на себе его издержки. Английские текстильные мануфактуры, имевшие лучшее техническое оснащение, заполнили французский рынок более дешевой продукцией, вытесняя с него местных производителей. Вдобавок, у тех возникли серьезные проблемы с сырьем. В 1787 году сбор шелка-сырца из-за неблагоприятных погодных условий оказался крайне низким, что поставило в сложное положение шелкоткацкую отрасль. Неурожай 1788 года спровоцировал массовый забой овец и, соответственно, резкое сокращение их поголовья, что вызвало еще и дефицит шерсти. Все это вместе взятое привело к острому кризису французской текстильной промышленности: сотни предприятий закрылись, тысячи работников оказались на улице.

Ни один из названных факторов не являлся беспрецедентным для французской истории. И в предшествующие периоды негативное воздействие на экономику каждого из них время от времени имело место. Но уникальность ситуации 1780-х годов состояла в том, что на сей раз все эти факторы совпали, наложившись друг на друга, что сделало экономический кризис особенно глубоким и тяжелым. В итоге королевскому правительству приходилось продавливать финансовые реформы в крайне сложных экономических условиях, одновременно преодолевая ожесточенное сопротивление прежних элит, крепко державшихся за привилегии. Причем если в прежние годы широкие слои общества наблюдали за борьбой правительства и аристократической оппозиции в основном со стороны, то во второй половине 1780-х, когда ухудшение условий жизни из-за экономического кризиса вызвало резкий всплеск активности людей, ранее безразличных к политике, ситуация резко изменилась в худшую для властей сторону. Экономический спад обострил социальное недовольство низов и сделал их весьма восприимчивыми к демагогическим лозунгам антиправительственной оппозиции. Напротив, правительство, пытавшееся проводить преобразования, не пользовалось в обществе ни авторитетом, ни доверием, а слабый и нерешительный король по своим личным качествам совершенно не отвечал тем требованиям, которые предъявлялись к главе государства в столь критической ситуации.

Финансовый дефицит, падение цен, неурожаи, фронда знати и парламентов, голодные бунты, слабость центральной власти – все это бывало в истории Франции и раньше, но в разные периоды. Одновременное же действие всех этих негативных факторов вызвало тот социальный резонанс, который и привел к краху Старого порядка. Впрочем, для того чтобы кризис превратился в революцию, ведущую к смене правящих элит, нужна была та самая новая элита, которая могла бы заменить прежние.

Просвещенная элита

Долгое время в апологетической историографии Революции доминировала точка зрения, согласно которой революционное движение против монархии Старого порядка возглавляла предпринимательская буржуазия, якобы стремившаяся отстранить дворянство от власти. Однако проведенные во второй половине ХХ века исследования по социальной и экономической истории показали, что лица, занимавшиеся во Франции XVIII века капиталистическим предпринимательством, не представляли собой сколько-нибудь целостной социальной группы с общими и тем более осознанными интересами. Различными видами предпринимательства занимался тогда широкий круг людей из самых разных сословий. Выше уже отмечалось, что в металлургической промышленности доминировал дворянский капитал, да и духовенство контролировало там довольно существенный сектор. Дворяне активно участвовали также в трансатлантической торговле и финансовых операциях. С другой стороны, те представители третьего сословия, кто достигал в предпринимательстве определенного успеха, старались конвертировать заработанные деньги в дворянский титул, приобретая земельные владения или должности, дающие на него право.

Учитывая подобную пестроту социального состава французских предпринимателей, не трудно понять, почему в ходе Революции они не продемонстрировали сколько-нибудь единой, более или менее четкой политической позиции. Представителей предпринимательской буржуазии можно было встретить как среди сторонников революционных преобразований, так и среди их противников, хотя ни в том ни в другом случае они не играли первых ролей. Владельцу капитала высовываться ни к чему. Если какая-либо социальная группа и может претендовать на звание лидера Революции, то уж явно не предприниматели, идеологически крайне разрозненные и политически весьма пассивные.

Новейшие исследования социокультурной истории XVIII века показывают, что общим знаменателем, позволяющим рассматривать лидеров революционного движения в качестве некой единой группы, выступал не их экономический или социальный статус, а единство идейных установок – приверженность принципам философии Просвещения. Соответственно в современной исторической литературе их и обозначают термином «просвещенная элита».

Это внесословное и политически активное меньшинство сформировалось во второй половине XVIII века, когда вся Франция мало-помалу покрылась густой сетью разнообразных общественных объединений – естественно-научных, философских и агрономических кружков, провинциальных академий, библиотек, масонских лож, музеев, литературных салонов и т. п., имевших целью распространение культурных ценностей Просвещения. В отличие от традиционных для Старого порядка объединений, эти ассоциации имели внесословный характер и демократическую организацию. В них участвовали и дворяне, и священнослужители, и чиновники, и представители образованной верхушки третьего сословия. Должностные лица таких обществ, как правило, избирались голосованием на конкурсной основе. Просветительские ассоциации разных городов поддерживали друг с другом интенсивную связь посредством переписки, образуя тем самым единую социальную сеть. В этой социокультурной среде и сформировалась просвещенная элита – сообщество представителей всех сословий, объединенных приверженностью идеологии Просвещения, включая принципы народного суверенитета, прав человека, веротерпимости и т. д.

Просвещенная элита с осени 1788 года и стала основной движущей силой общенационального движения во Франции за решительные изменения в общественном и государственном строе. Перехватив у правительства инициативу в осуществлении преобразований, она придала им такой размах и радикализм, при которых конечной целью перемен становилось уже не обновление Старого порядка, а его полная ликвидация и замена Новым.

Глава 2

Предреволюция

Попытка Калонна

Франция втягивалась в Революцию постепенно. Бурным событиям 1789 года предшествовали три года упорных попыток монархии сломить сопротивление привилегированных сословий и провести реформы, необходимые для преодоления финансового кризиса. В историографии этот период определяется как Предреволюция. Некоторые же исследователи и вовсе включают его в рамки самой Революции, называя «революцией аристократии». Да-да, именно аристократия, светская и духовная, начала раскачивать политическую ситуацию в своих сугубо корыстных целях и делала это до тех пор, пока в поток антиправительственного движения не включились другие слои населения – и он не смыл ее саму.

Точкой отсчета тут можно считать август 1786 года, когда возглавлявший правительство Шарль-Александр де Калонн познакомил короля с планом реформы, предполагавшей распространение поземельного налога на привилегированные сословия. Потомственный дворянин мантии, Калонн прекрасно проявил себя на различных административных постах, благодаря чему и получил в 1783 году должность генерального контролера финансов – высшую в министерской иерархии того времени. Первое время он, стараясь не раздражать короля, шел по протоптанной Неккером дорожке и покрывал дефицит финансов за счет государственных займов. Людовик XVI, вялый, апатичный и тяготившийся любыми мало-мальски конфликтными ситуациями, опасался резких действий после того, как в 1774–1776 годах финансовые реформы его министра Тюрго вызвали активное сопротивление аристократии с Парижским парламентом во главе. Однако зияющая дыра в бюджете вынуждала Калонна идти на решительные шаги, даже рискуя навлечь на себя ненависть привилегированных сословий.

Калонн предложил Людовику XVI ввести вместо двадцатины бессословный и бессрочный поземельный налог. Согласно его замыслу, со всех возделываемых земель, независимо от статуса их владельцев, следовало ежегодно взимать в пользу государства от 2 до 5 % урожая в натуральной форме: с более плодородных больше, с менее плодородных меньше. Чтобы подсластить эту пилюлю дворянам, их освобождали от подушного налога.

Разумеется, не было и речи о том, чтобы провести подобный закон через Парижский парламент и 12 местных парламентов, а без регистрации в них ни один нормативный акт, как мы помним, не мог вступить в действие. Однако в богатой правовой практике Старого порядка Калонн нашел способ обойтись без их одобрения. Он посоветовал королю созвать собрание нотаблей, то есть наиболее влиятельных лиц из всех трех сословий. Этот государственный институт являл собой уменьшенное подобие Генеральных штатов – высшего органа сословного представительства в период Средних веков и раннего Нового времени. Однако, в отличие от избираемых депутатов Генеральных штатов, члены собрания нотаблей назначались королем, что теоретически должно было бы сделать их более сговорчивыми. Правда, исторический опыт показывал: когда речь заходит о необходимости поступиться собственной выгодой, воспротивиться могут даже назначенные королем лица. В 1627 году собрание нотаблей не захотело принять план финансовой реформы, внесенный всесильным кардиналом Ришелье, и с тех пор больше не созывалось. Но выбор у Калонна был невелик: либо продираться сквозь процедурные тернии парламентской регистрации, либо попытаться обеспечить максимально лояльный состав собрания нотаблей и договариваться уже с ними.

Отбор нотаблей велся тщательно. Однако, поскольку в такое собрание традиционно привлекали наиболее богатых и влиятельных людей каждого из трех сословий, туда вошли как раз те, кому предстояло больше остальных пострадать от ликвидации налоговых привилегий. От первого сословия пригласили высших иерархов церкви, от второго – членов наиболее родовитых фамилий, от третьего – верхушку судейской аристократии. Неудивительно, что открывшееся 22 февраля 1787 года в Версале собрание нотаблей встретило план Калонна в штыки. Правда, времена по сравнению с периодом реформы Машо д’Арнувиля изменились, и открыто защищать привилегии теперь уже никто не решался, учитывая негативное отношение к ним общественного мнения. Не оспаривая сам принцип фискального равенства, участники собрания возражали против нового налога из-за того, что его предлагалось взимать в натуральной форме. А еще они требовали финансового отчета правительства и созыва Генеральных штатов.

День шел за днем, а нотабли, вместо того чтобы утвердить реформу, для чего их, собственно, и собрали, проводили время в непрестанных спорах друг с другом и с правительством. Чтобы преодолеть столь откровенный саботаж, Калонн решил заручиться поддержкой общественного мнения, напрямую обратившись к населению. 30 марта королевская типография напечатала отдельной брошюрой его план реформ с комментарием, в котором говорилось о необходимости покончить с фискальными привилегиями, дабы облегчить налоговое бремя народа. Текст подлежал всенародному оглашению принятым тогда способом: приходские кюре во всех церквях Франции должны были зачитать его после проповеди.

Действия Калонна вызвали взрыв возмущения нотаблей. Вынеся внутренний раздор в верхах на суд широкой общественности, министр нарушил устоявшийся порядок взаимоотношений между правительством и аристократией, все конфликты между которыми традиционно считались своего рода «семейными ссорами» и решались в узком кругу избранных. Даже популярный среди просвещенной элиты маркиз Лафайет, ранее воевавший добровольцем на стороне американских колонистов против англичан, осудил действия Калонна как подстрекательство. Под давлением придворных кругов Людовик XVI счел за благо отправить 8 апреля 1787 года Калонна в отставку.

Попытка Ломени де Бриенна

Вместо Калонна король поставил во главе правительства одного из главных его критиков – председателя собрания нотаблей, архиепископа Тулузы Этьена Шарля де Ломени де Бриенна. Выходец из старинного дворянского рода, Ломени де Бриенн избрал в юности духовную карьеру и теперь, в свои шестьдесят лет, принадлежал к числу высших иерархов католической церкви Франции. Это, впрочем, ничуть не мешало ему дружить с философами Просвещения и быть сторонником веротерпимости. Не принимая предложенный Калонном план преобразований, Ломени де Бриенн тем не менее прекрасно понимал, что фискальная система государства нуждается в серьезной модернизации. Отказавшись от идеи натурального налога, вызывавшей наибольшую критику, он предложил собранию нотаблей одобрить всесословный поземельный налог в денежной форме. Нотабли новый налог не приняли, сослались на свою некомпетентность и посоветовали королю созвать Генеральные штаты, после чего и были распущены.

Ломени де Бриенну не оставалось ничего иного, как идти со своим реформаторским проектом в Парижский парламент. Тот, разумеется, отклонил закон о едином поземельном налоге, предполагавший ликвидацию фискальных привилегий первых двух сословий, и тоже посоветовал монарху созвать Генеральные штаты. Чтобы сломить сопротивление судейской аристократии, правительство назначило на 6 августа 1787 года заседание парламента с участием Людовика XVI. В присутствии короля, как мы знаем, любой акт подлежал регистрации без возражений. В ответ парламент принял постановление, которым заранее дезавуировал всякую регистрацию, произведенную под давлением. Его поддержали провинциальные парламенты и прочие суды разных инстанций.

Ломени де Бриенн вынужден был прибегнуть к жесткому и ранее не раз опробованному средству, которое прежде позволяло преодолеть сопротивление судейских. В ночь с 14 на 15 августа Парижский парламент был сослан в Труа. Прежде такое помогало. Лишившись в глуши привычной обстановки своих роскошных особняков и столичных развлечений, советники парламента, тяготясь скромностью провинциального быта, быстро впадали в тоску. Продолжительная ссылка обычно делала их более покладистыми. Увы, теперь власть не могла ждать, так как на нее неумолимо надвигался финансовый кризис. Ссыльные же члены парламента, ощущая мощную поддержку со стороны общественного мнения, превозносившего их как «борцов против тирании министров», проявляли чудеса стойкости. В результате месяц спустя Ломени де Бриенн вынужден был вернуть парламент в столицу, получив от него в обмен ряд уступок по частным вопросам. От закона о всесословном поземельном налоге правительству пришлось отказаться.

Реформа Ламуаньона

Это был тупик. Спасти монархию от надвигающегося банкротства могла только реформа по перераспределению налогов. Однако в рамках существующей правовой процедуры не имелось никакой возможности провести такую реформу без согласия парламентов. Людовику XVI оставалось только сожалеть о своем безрассудном отказе от плодов «революции Мопу» и об опрометчивом восстановлении парламентов. Это побудило короля попытаться второй раз войти в ту же реку. По его распоряжению Кретьен-Франсуа де Ламуаньон, отвечавший в правительстве за вопросы юстиции, начал подготовку реформы, способной подорвать позиции парламентов.

8 мая 1788 года Парижский парламент в присутствии короля, то есть без возражений, вынужден был зарегистрировать подготовленные Ламуаньоном законы, согласно которым деятельность всех парламентов приостанавливалась на неопределенное время, их состав сокращался, а бóльшая часть полномочий передавалась 47 новым окружным судам. Право регистрации отныне получал только вновь учреждаемый Пленарный суд, куда вошли наиболее сговорчивые советники Парижского парламента, верхушка аристократии и высшие церковные иерархи.

Если в Париже регистрация законов Ламуаньона прошла относительно гладко, то в провинции они встретили ожесточенное сопротивление. Между тем законы могли вступить в силу только после регистрации их во всех 12 провинциальных парламентах. А вот с этим вышла незадача. Парламенты не только отказывались регистрировать эти акты и засыпали короля протестами, но и провоцировали антиправительственные выступления, инициаторами которых, как правило, выступали служащие судов. Во многих местах оппозиционное движение активно поддерживалось дворянством, которое было раздражено тем, что реформа ограничила юрисдикцию сеньориальных трибуналов. В Бретани солидарность с парламентом выразило также и духовенство. Ситуацию усугублял экономический кризис, который подогревал социальную напряженность и тем самым способствовал вовлечению в протесты все более широких слоев населения.

«День черепиц»

Наиболее драматичный оборот события приняли в Гренобле. Служащие парламента Дофинэ (советники, адвокаты, прокуроры, клерки, секретари, писцы и прочие), а также члены их семей составляли в этом городе значительную часть его 20-тысячного населения. Остальные горожане зарабатывали себе на хлеб, обслуживая самих судейских и участников тяжб, приезжавших сюда со всей провинции. Неудивительно, что законы Ламуаньона, которые местный парламент все же зарегистрировал под угрозой применения к нему военной силы, вызвали в Гренобле широкое недовольство. Прекращение работы парламента означало исчезновение источника доходов для слишком многих семей. 12 мая муниципалитет Гренобля осудил использование военной силы против судейских, а 20 мая городские власти и советники парламента выступили с совместным заявлением о незаконности произошедшего. Узнав о протесте, Ломени де Бриенн распорядился сослать непокорных судейских в их сельские имения.

7 июня начались первые высылки. Была суббота, рыночный день. Вышедший за покупками народ заполнил узкие улочки города, стесненного кольцом крепостных стен. Недовольство горожан уже было изрядно подогрето ходившей по рукам антиправительственной брошюрой, которую накануне анонимно выпустил молодой адвокат парламента Антуан Барнав. Известие же о высылке членов парламента и вовсе стало той искрой, что вызвала взрыв. Лавки немедленно закрылись. Возбужденные жители блокировали городские ворота, чтобы не позволить судейским уехать. Тех советников парламента, кто уже сел в кареты, горожане заставили вернуться домой, внесли следом их вещи и распрягли лошадей. Женщины ударили в набат. Не понимая, что случилось, крестьяне из соседних деревень поспешили по сигналу бедствия в город, где влились в толпу, охваченную мятежными настроениями. Группа восставших попыталась прорваться во дворец губернатора. В стычке с охранявшими здание солдатами одного из мятежников ранили штыком. Вид крови разъярил бунтовщиков, которые принялась забрасывать солдат камнями и черепицей с крыш, из-за чего эти события и вошли в историю как «День черепиц». Атаке также подверглись находившиеся в городе военные патрули. Многие из солдат получили серьезные ранения, в том числе сержант Жан-Батист Бернадот, будущий наполеоновский маршал и король Швеции. Защищаясь, военные открыли огонь, убив и ранив нескольких бунтовщиков. Видя, что дело зашло слишком далеко, представители городской власти попытались успокоить толпу, но сами подверглись побоям и оскорблениям.

Опасаясь дальнейшего обострения ситуации, командующий гарнизоном отвел солдат в казармы и отложил высылку судейских. Ликующие горожане силой препроводили последних в здание парламента, заставив облачиться там в мантии и занять свои привычные места. После этого на рыночной площади начался стихийный народный праздник. Ярость сменилась буйным весельем. Жители Гренобля пустились в пляс, распевая: «Да здравствует наш дорогой парламент! Боже, храни короля! Черт побери Бриенна и Ламуаньона!»

Пять дней спустя опальные судейские все же потихоньку сами покинули город и добровольно отправились к месту ссылки – в свои загородные дома. Однако уже 21 июля представители всех трех сословий Дофинэ, по инициативе молодых адвокатов Жана Жозефа Мунье и все того же неугомонного Барнава, собрались неподалеку от Гренобля в замке Визиль. Там они объявили о восстановлении давно закрытых Штатов провинции Дофинэ – старого сословно-представительного органа, который, однако, теперь должен был строиться на принципиально иной основе, чем ранее. Третье сословие отныне получало право иметь там столько же депутатов, сколько первые два вместе взятые. Голосование решено было производить индивидуально: один человек – один голос.

Поражение министров-реформаторов

Хотя в других городах до таких эксцессов, как гренобльский «День черепиц», дело не дошло, судейские везде так или иначе оказывали сопротивление правительственным инициативам. Акты неповиновения центральным властям стали повседневностью. Ломени де Бриенн попытался сбить волну оппозиционных настроений, призвав всех желающих открыто высказывать свои соображения относительно будущего созыва Генеральных штатов. Это, по сути, означало признание свободы слова. Однако антиправительственные волнения продолжались по всей стране. Брожение проникло даже в армию.

Министрам пришлось признать свое поражение. 8 августа реформу Ламуаньона отменили. Было объявлено, что 1 мая 1789 года соберутся Генеральные штаты, созыва которых требовали и собрание нотаблей, и парламенты, и пресса. Вместе с тем, поскольку решение финансового вопроса так и не было найдено, монархия 15 августа приостановила платежи по государственному долгу. Сегодня такой шаг назвали бы техническим дефолтом. Расписавшись в неспособности исправить ситуацию, Ломени де Бриенн 25 августа ушел в отставку, а 14 сентября его примеру последовал Ламуаньон.

Прислушиваясь к общественному мнению, Людовик XVI назначил популярного Неккера новым главой правительства. Широкая публика, и особенно держатели государственных ценных бумаг, с одобрением восприняли возвращение во власть «финансового гения», не подозревая, что на самом деле бюджетный кризис во многом был делом именно его рук.

Спор об организации Генеральных штатов

Впрочем, общественное мнение уже мало интересовалось чехардой министров: оно переключилось на предстоявший созыв Генеральных штатов. Вопрос о порядке их работы расколол антиправительственную оппозицию. Парижский парламент, восстановивший в сентябре 1788 года свои позиции, заявил, что организация Генеральных штатов должна быть такой же, как в 1614 году, когда их созывали в последний раз. Тогда все сословия имели поровну депутатов, а голосование проходило по принципу «одно сословие – один голос». Другие парламенты поддержали точку зрения Парижского, так же поступило и большинство дворян. Тем самым лидеры аристократической оппозиции открыто признали, что пытались ограничить власть монарха исключительно ради усиления собственного влияния и упрочения своих привилегий. Эгоистические устремления аристократии вошли в противоречие с популярной в обществе идеей удвоить число представителей третьего сословия по сравнению с двумя первыми и ввести индивидуальное голосование, как было сделано в недавно восстановленных Штатах Дофинэ. Удвоить число депутатов третьего сословия предлагал и Неккер.

Парламенты и лидеры аристократической оппозиции, выступив за традиционную форму деятельности Генеральных штатов, в одночасье утратили былую популярность. С осени 1788 года лидерство в оппозиционном движении перешло к просвещенной элите. Это внесословное, политически активное меньшинство исповедовало идеалы Просвещения – принципы народного суверенитета, естественных прав человека, ответственности властей перед народом, установления политических и гражданских свобод, секуляризации общественной жизни и т. д. Именно просвещенная элита и дала Революции ее главных лидеров.

Эта новая оппозиция, отличная от прежней, аристократической, получила у современников название «патриотической партии». Ее неформальным координирующим центром стал так называемый Комитет тридцати, куда вошла целая плеяда ярких личностей, которые сыграют в Революции ведущие роли. «Герой Старого и Нового света», маркиз Лафайет, как уже отмечалось, завоевал огромную популярность, сражаясь добровольцем на стороне американских колонистов против Англии. Аббат Эммануэль Жозеф Сийес к тому времени уже проявил себя способным публицистом. Бонвиван и любимец либеральных салонов, епископ города Отён Шарль Морис Талейран был хорошо известен в свете как вольнодумец и тонкий политик. Советник Парижского парламента Адриен Дюпор проявил себя одним из наиболее активных противников правительства в борьбе судейской корпорации против министров.

Однако даже в столь ярком созвездии талантов фигура Оноре Габриэля Рикетти, графа де Мирабо, выделялась своей неординарностью и скандальной репутацией. Сын известного философа Просвещения, маркиза де Мирабо, молодой граф по воле отца был отправлен в тюрьму за безнравственное поведение. Однако в заключении он соблазнил жену коменданта замка, в котором был заточен, и бежал с ней за границу. Схваченный полицейскими агентами и возвращенный во Францию, Мирабо был приговорен к смерти «за похищение чужой супруги». Впрочем, до казни дело не дошло, и граф отделался тремя с лишним годами тюремного заключения. За это время он написал ряд сочинений – политических, художественных и эротических. Выйдя на свободу, Мирабо провел ряд громких судебных процессов против аристократического семейства своей жены, продемонстрировав в ходе них великолепный дар оратора. Затем, по заданию французского правительства, он выполнял секретную миссию в Пруссии. И, наконец, проявив себя талантливым и плодовитым публицистом, Мирабо оказался одним из немногих, кто еще в 1786 году осмелился пойти против течения и подверг критике финансовую политику Неккера, находившегося тогда на пике популярности.

Каждый из членов Комитета тридцати был плотно интегрирован в те или иные социальные сети – литературные, академические, масонские, светские, которые пронизывали общество Старого порядка и объединяли приверженцев новых, просветительских ценностей. Комитет использовал все эти связи для того, чтобы развернуть агитацию в поддержку требования удвоить представительство третьего сословия и ввести индивидуальное голосование депутатов.

Активную роль в организации этой памфлетной кампании играло также окружение герцога Филиппа Орлеанского. Этот принц крови имел одно из самых больших состояний во Франции. Принадлежность к правящей династии и богатство обеспечивали ему достаточно высокую степень независимости, чем он и пользовался, открыто фрондируя по отношению к короне. При Людовике XV герцог вслух порицал «революцию Мопу», за что был сослан в свое поместье. При Людовике XVI он в собрании нотаблей обрушился с критикой на Калонна и ратовал за созыв Генеральных штатов, за что опять отправился в ссылку. С 1771 года Филипп Орлеанский возглавлял «Великий Восток» – конфедерацию масонских лож Франции. Кроме того, вокруг него всегда в поисках заработка крутились многочисленные журналисты и памфлетисты. Через масонские ложи и прессу он мог исподволь оказывать серьезное влияние на общественное мнение. Осенью 1788 года «Орлеанская клика», как недруги обычно называли его окружение, активно агитировала в пользу организации Генеральных штатов на новых принципах.

Для решения вопроса о порядке работы Генеральных штатов король в ноябре 1788 года вновь созвал собрание нотаблей. На сей раз их поведение диаметральным образом отличалось от того, что имело место полутора годами ранее. Некогда смелые критики правительства теперь приутихли, почувствовав реальную угрозу своему прежнему привилегированному положению. В конце концов, подавляющее большинство участников собрания смиренно попросило монарха сохранить сословные привилегии и традиционную форму организации Штатов.

Тем не менее Людовик XVI поддался уговорам Неккера и согласился пойти навстречу общественному мнению, которое активно подогревалось агитацией «патриотической партии». 27 декабря 1788 года было объявлено, что третье сословие в Генеральных штатах получит двойное представительство. Однако, сказав «а», король не решился сказать «б», а именно сразу же оговорить и порядок голосования в Генеральных штатах. В итоге непроясненным остался важнейший вопрос о том, останется ли все как раньше («одно сословие – один голос»), или же восторжествуют новые веяния («один депутат – один голос»). Выбранный монархом третий вариант оказался наихудшим из возможных: Людовик вообще никак не оговорил будущий порядок голосования, оставив принятие этого решения на потом. Тем самым он, сам того не ведая, заложил мину замедленного действия под весь институт Генеральных штатов – мину, взрыв которой позже приведет не только к их ликвидации, но и к множеству других далеко идущих и заранее никем не предвиденных последствий.

«День лямок»

Избирательная кампания в январе – апреле 1789 года проходила в беспокойной обстановке. Низы города и деревни, страдая от экономического кризиса и растущей дороговизны, находились в возбужденном состоянии. В разных местах то и дело вспыхивали голодные бунты. При этом беднякам, плохо разбиравшимся в сути разногласий между «аристократами» (сторонниками Старого порядка) и «патриотами» (приверженцами реформ), достаточно было любого малозначительного повода, чтобы выплеснуть недовольство на представителей верхов вне зависимости от того, к какой «партии» те принадлежали. Враждующие же элиты старались (тогда еще только эпизодически) направить гнев низов на своих политических противников. В данном отношении весьма показательны события в Бретани конца января 1789 года.

26 января в Ренне, столице провинции, состоялась манифестация наемных работников, занятых физическим трудом, – слуг, носильщиков портшезов[1], водоносов, грузчиков и других. Многие из них, работая, использовали для переноски тяжестей широкие кожаные ремни, из-за чего последующие события были названы потом «Днем лямок». Причиной протеста стала растущая дороговизна хлеба – основной пищи бедняков. Перед собравшимися выступил некий консьерж, заявивший, что снизить цены мешает конфликт в провинциальных Штатах между депутатами от дворянства, коих поддерживает парламент, и депутатами от третьего сословия, на чьей стороне муниципалитет. С криками «Да здравствует дворянство!» манифестанты направилась к парламенту, чтобы выразить ему свою поддержку. Сидевшие в близлежащем кафе студенты-юристы, сторонники «патриотической партии», враждебно встретили протестующих, полагая (возможно, небезосновательно), что на тех повлияли дворяне-«аристократы». Ссора переросла в стычку, и мускулистые работяги намяли бока задиристым школярам. На другой день те, взяв сабли и пистолеты, собрались вновь, вынашивая планы отмщения. От намерений молодые «патриоты» быстро перешли к действиям, после того как к ним прибежал окровавленный ремесленник-красильщик, тоже «патриот», крича, что его пырнул ножом в руку лакей дворянина. Главный студенческий заводила Жан-Виктор Моро повел школяров разбираться с дворянами. Моро уже восьмой год никак не мог закончить образование, но во всем, что не касалось учебы, пользовался большим авторитетом среди студентов. В будущем Революция сделает из него знаменитого генерала.

К возбужденным школярам по пути примкнули и другие горожане: кто-то из них симпатизировал «патриотической партии», кто-то просто не любил дворян с их привилегиями. Когда Моро постучался в двери монастыря кордельеров, за которой заседали депутаты провинциальных Штатов от дворянства, позади него уже теснилась толпа в несколько сот человек. Ничего хорошего дворянам этот визит не сулил, но у них тоже имелось оружие. Как только дверь открылась, с обеих сторон грянули выстрелы. Сомкнув ряды, дворяне, возглавляемые маркизом де ла Руёри, боевым офицером и героем войны в Северной Америке, со шпагами в руках ринулись сквозь толпу. В их числе был и Франсуа-Рене де Шатобриан, в будущем знаменитый писатель и политик, а тогда еще совсем молодой человек. В позднейших мемуарах он весьма красочно опишет этот отчаянный прорыв: «Народ встретил нас улюлюканьем, градом камней, ударами железных палок и пистолетными выстрелами. Мы пробились сквозь окружавшую нас человеческую массу. Нескольких дворян ранили, их хватали, рвали, награждали синяками и ушибами». В свалке погибли два дворянина и молодой мясник. Тем не менее прорыв увенчался успехом.

На другой день стычки возобновились. Военный комендант города тщетно призывал враждующие стороны сложить оружие. Однако, когда в город прибыли четыре сотни студентов из Нанта, чья репутация была еще хуже, чем у их реннских собратьев, дворяне почли за благо замириться. Вместе с тем они поклялись, что не отправят своих депутатов в Генеральные штаты до тех пор, пока те не будут организованы традиционным образом. Это была политическая ошибка. Дворянство Бретани, таким образом, оставалось без депутатов в общенациональном представительном органе, добровольно уступив парламентскую трибуну своим противникам.

«Аристократический заговор»

«Патриотическая партия» тоже пыталась сыграть на социальном недовольстве и направить его против правительства и старых элит. В январе 1789 года вышел в свет и немедленно получил широчайшую известность памфлет члена Комитета тридцати, аббата Сийеса, «Что такое третье сословие?». На вынесенный в заголовок вопрос автор отвечал: «Всё!» – и далее продолжал: «А чем оно до сих пор было? – Ничем! – А чего оно требует? – Стать хоть чем-то». Несмотря на, казалось бы, скромные претензии, Сийес фактически противопоставил дворян всей остальной нации, отказав им в праве считаться ее частью. Подхватив и развив эту идею, публицистика «патриотов» принялась формировать в общественном сознании образ врага – аристократии, якобы виновной во всех бедах народа и плетущей против него заговор.

Идея «аристократического заговора» витала над избирательными собраниями третьего сословия. Она служила универсальным объяснением для всего чего угодно: дороговизны («аристократы морят народ голодом»), выступлений крестьян и плебса против имущей части третьего же сословия («аристократы натравливают народ на патриотов»), нерешительности короля в проведении реформ («аристократы морочат ему голову») и т. д. и т. п. Идея заговора не требовала доказательств и воспринималась как самоочевидная. Вот, к примеру, зарисовка с избирательного собрания в парижском дистрикте Сен-Рок, сделанная современником – Жаком Демишелем, служившим тогда гувернером у юного барона Григория Строганова: «Один из собравшихся заявил, что он уверен в существовании заговора, участники которого намерены добиться отставки Неккера, и предложил вынести постановление от имени коммуны Парижа, умоляя короля сохранить столь дорогого нации министра. Он предложил также сообщить об этом постановлении всем дистриктам города. Об этом заговоре известили депутацию от дворянства, так же как и о вынесенном по данному поводу постановлении». Характерно, что никто даже не попросил у гражданина каких-либо доказательств, – одного только «он уверен» оказалось достаточно, чтобы перейти к практическим действиям.

Благодаря точно такой же уверенности провинциальный адвокат Максимилиан Робеспьер выиграл выборы в городе Аррасе и стал депутатом Генеральных штатов. До того времени он являлся достаточно ординарным представителем просвещенной элиты, который, как все, читал модных философов, обсуждал с друзьями их идеи, а порой и сам выносил свои сочинения на суд местного литературного общества. От многих других его отличало, пожалуй, только гипертрофированное честолюбие – ощущение себя непризнанным гением. Ухаживая за женщинами, он отправлял им в любовных письмах тексты своих многословных и тяжеловесных выступлений в суде, очевидно полагая подобную демонстрацию собственных достоинств наиболее надежным средством завоевать сердце дамы. И это в галантный век, высоко ценивший искусство легкой и остроумной светской беседы! Надо ли удивляться, что с женщинами ему не везло? Не удалось ему снискать и литературных лавров. Да и в профессии адвоката он проявил себя не более чем крепким середняком. Следуй Робеспьер и далее своим обычным путем, ему, конечно, не достался бы первый приз в том состязании честолюбий, в которое вылились многоступенчатые выборы в Генеральные штаты. На всех промежуточных финишах он находился лишь в середине проходившей на следующий уровень группы. Однако перед решающим этапом Робеспьер объявил в печати о существовании антинародного заговора, с которым, дескать, только он и знает, как справиться. Сработало. Робеспьер получил «первый приз» – депутатский мандат – и отправился в столицу бороться с «заговором» в масштабах всей страны.

«Дело Ревельона»

Чем дальше страна погружалась в эпоху перемен, тем больше нарастали экономические трудности. Множество одновременных локальных конфликтов политического характера серьезно ослабили государство, и оно уже не могло выполнять свои социальные и регулирующие функции как прежде. В условиях экономического кризиса это особенно болезненно сказывалось на малоимущих. В марте голодные бунты произошли в Реймсе, Марселе и Эксе. Однако апогеем подобных выступлений в период Предреволюции стали парижские события 27–29 апреля 1789 года, известные как «дело Ревельона».

Жан-Батист Ревельон владел обойной мануфактурой в Сент-Антуанском предместье. Успешный предприниматель, он использовал новые технологии, дружил с изобретателями и учеными. Из произведенной на его предприятии бумаги братья Монгольфье склеили свой первый воздушный шар и в благодарность позднее назвали «Ревельоном» монгольфьер, предназначенный для первого пилотируемого полета. За успешную работу мануфактуре Ревельона присвоили статус королевской, наградив целым рядом сопутствующих привилегий. Благодаря им, он смог установить рабочим достаточно высокое жалование, компенсировать за свой счет их вынужденные из-за кризиса простои и платить их семьям пособия по утрате кормильца. Неудивительно, что столь прогрессивного во всех отношениях человека избиратели от третьего сословия сделали одним из 300 парижских выборщиков, которым предстояло избрать в столице 20 депутатов Генеральных штатов. С этого-то и начались его злоключения.

Порядок выборов каждая из французских провинций определяла самостоятельно. В Париже правом голоса обладали мужчины не моложе 25 лет, имевшие здесь постоянное место жительства и платившие в год не менее 6 ливров подушного налога. А значит, огромное множество безработных, наводнивших парижские предместья в поисках заработка, осталось вне избирательного процесса. По свидетельству современников, они толпились у церквей, где шло голосование, и спрашивали у выходящих: «Занимаются ли нами? Думают ли о том, чтобы понизить цену на хлеб? Мы голодаем».

Их беды и в самом деле не остались без внимания. Прогрессивный предприниматель и филантроп Ревельон 23 апреля заявил на собрании выборщиков своего дистрикта, что при такой дороговизне рабочему невозможно прожить на дневной заработок в 15 су. Его возмущение разделил еще один прогрессивный предприниматель и филантроп – владелец фабрики по производству селитры Анрио. Лучше бы они этого не делали.

Дневной заработок в 15 су считался нищенским. При дороговизне тех дней прожить на него действительно было невозможно. Своим рабочим Ревельон, несмотря на кризис, платил в три с лишним раза больше. Однако кто-то что-то не расслышал или не понял. Возможно, стоявшим у дверей церкви вообще было плохо слышно то, что говорится внутри. Но в тот же день по Парижу пополз слух, что донельзя обнаглевшие богачи Ревельон и Анрио предлагают снизить заработки рабочих до 15 су в день.

Два дня ушло на то, чтобы это известие из уст в уста разошлось по рабочим предместьям и те хорошенько «прогрелись». 27 апреля возмущение выплеснулось на улицы. Собравшаяся у Бастилии трехтысячная толпа (позднее следствие установило, что в ней не было ни одного рабочего с фабрики самого Ревельона) направилась к Ратуше с возгласами: «Смерть богачам! Смерть аристократам! Смерть спекулянтам! Утопить чертовых попов!» Собственно, к Ревельону и Анрио можно было отнести лишь первое требование. Хлебом ни тот ни другой не спекулировали. «Аристократы» же и «чертовы попы» для них обоих, принадлежавших по своим взглядам скорее к «патриотической партии», и вовсе являлись политическими оппонентами. Однако беднота в нюансах политической жизни не разбиралась. На Королевской площади манифестанты зачитали «приговор», осудив «именем третьего сословия» Ревельона и Анрио на смерть. На Гревской площади чучела обоих были вздернуты на виселицы. Вернувшись в Сент-Антуанское предместье, толпа направилась к дому Ревельона. Встретив здесь солдат, она повернула к особняку Анрио, который разгромила самым беспощадным образом. Вся внутренняя обстановка была выброшена из окон и сожжена. Сам Анрио остался жив только потому, что бежал с семьей в Венсенский замок и укрылся в его донжоне.

Утром 28 апреля бунт возобновился. На сей раз дом Ревельона не спасли даже защищавшие его солдаты. Этот особняк тоже подвергся тотальному разгрому с сожжением или разграблением всего имущества. Фабриканту и его семье пришлось укрыться в Бастилии. Для усмирения разбушевавшейся не на шутку толпы власти направили войска, которым восставшие оказали ожесточенное сопротивление. Двенадцать солдат были убиты, несколько десятков ранены. Точное число убитых мятежников установить не удалось: по разным оценкам, оно колебалось от нескольких десятков до нескольких сотен. 29 апреля были осуждены и повешены два бунтовщика, найденные мертвецки пьяными в разоренном доме Ревельона. Власти объявили их зачинщиками беспорядков.

Бунт в Сент-Антуанском предместье, случившийся всего за неделю до открытия Генеральных штатов, стал своего рода предостережением для элит, занятых борьбой друг с другом и не слишком обращавших внимание на происходившее в низах. Между тем «дело Ревельона» показало, что суровые мужчины в длинных брюках и темных блузах из грубой ткани – так выглядел тогда городской плебс – имели свою собственную повестку дня, далекую от той, которую ему предлагали просвещенные «патриоты» в шелковых чулках и бархатных камзолах. Однако этот сигнал услышан не был.

Глава 3

Учредительное собрание

От Генеральных штатов к Национальному собранию

Генеральные штаты начали свою работу в Версале 5 мая 1789 года. В общей сложности в них входило 1165 депутатов. Благодаря решению короля удвоить число представителей третьего сословия, последнее имело половину мест, а два привилегированных сословия – только по четверти. Тем не менее даже после этого Генеральные штаты оставались органом не общенационального, а сословного представительства, что и определяло их весьма специфический состав.

Хотя общее число священнослужителей во Франции не превышало 0,5 % населения, в Генеральных штатах их представители занимали 25 % мест. Еще бóльшую долю депутатского корпуса составляли дворяне, причем их оказалось довольно много и среди представителей третьего сословия. К примеру, граф Мирабо, не добившись депутатского мандата от дворянства своей провинции, стал депутатом от третьего сословия. Если в целом по Франции дворяне составляли менее 2 % ее жителей, то в Генеральных штатах им принадлежала треть мест. В третьем сословии, да и в населении Франции вообще, подавляющее большинство приходилось на долю крестьян. Однако их среди депутатов не было. Половину мест представителей третьего сословия занимали владельцы должностей в судебных и финансовых учреждениях и чуть больше четверти – близкие к ним по своему статусу и интересам лица свободных профессий, в основном адвокаты.

Больше всего впечатляет диспропорция в представительстве между обитателями города и деревни. В сельской местности проживало 82–85 % всех французов, однако 75 % депутатов являлись горожанами. Иначе говоря, состав Генеральных штатов никоим образом не отражал реальную структуру французского общества. Это было собрание представителей городских элит страны. Однако именно ему предстояло принимать решения, обязательные для всех французов. Указанное обстоятельство таило в себе потенциальную опасность того, что политически активное меньшинство, представленное в органах власти, будет навязывать непредставленному в них большинству наиболее оптимальную для себя модель общественного переустройства.

Впрочем, внутри самих Генеральных штатов также имелось политически активное меньшинство. «Патриотическая партия» приняла в выборах самое деятельное участие. Комитет тридцати и аналогичные ассоциации в провинции энергично помогали своим единомышленникам, издавали памфлеты в их поддержку, разрабатывали образцы наказов, принимавшихся затем на собраниях избирателей. В результате практически все ведущие деятели антиправительственной оппозиции получили депутатские мандаты.

В самом начале работы Генеральных штатов большинство депутатов не помышляло о конфронтации с правительством и было настроено на конструктивное взаимодействие с ним, тем более что наказы избирателей не требовали от созванного органа слишком радикальных мер. Однако нерешенность вопроса о порядке голосования сразу же напомнила о себе, едва лишь речь зашла о том, как проверять полномочия депутатов. Представители третьего сословия потребовали, чтобы это происходило на общем заседании, что исключало деление на палаты по сословиям и предполагало индивидуальное голосование. Представители же привилегированных сословий, напротив, настаивали на проведении этой процедуры раздельно, по палатам, что было бы равносильно возвращению к традиционному порядку голосования по сословиям.

Ни одна из сторон не хотела уступать, и споры по сугубо техническому, казалось бы, вопросу – как именно проверять полномочия депутатов – растянулись более чем на месяц. Вот тут бы и сказать свое веское слово главе государства, чтобы немедленно, раз и навсегда разрешить спор, но Людовик XVI не умел ставить государственные интересы выше личных чувств, как делали по-настоящему великие монархи. Так, его теща, императрица Мария-Терезия, рожая будущую королеву Франции Марию-Антуанетту, продолжала работать с документами даже после начала схваток и прервалась лишь на полчаса, чтобы произвести дочь на свет. Людовик XVI был бесконечно далек от подобного самоотречения и не умел отвлекаться от семейных забот ради государственных проблем. После открытия Генеральных штатов он пустил все дела на самотек и занимался только своим старшим сыном, безнадежно больным и угасавшим буквально на глазах. Когда 4 июня ребенок умер, Людовик и вовсе впал в глубокую депрессию. Его не интересовал разгоравшийся в Генеральных штатах конфликт между сословиями, а тот между тем приобретал все большую остроту.

Среди депутатов третьего сословия тон задавали две региональные группы, которые, исходя из своего локального опыта, предложили два принципиально разных подхода к решению возникшей проблемы. Представители провинции Дофине, где все три сословия ранее сумели договориться в замке Визиль о восстановлении провинциальных штатов на новой основе, ратовали за поиск компромисса. Напротив, представители Бретани, где ранее борьба между дворянством и третьим сословием вылилась в вооруженное противоборство, предлагали наиболее решительный способ действий и в Генеральных штатах: они советовали объявить депутатов третьего сословия единственно легитимными представителями нации. Тем самым духовенство и дворянство вообще оказались бы отстранены от принятия решений.

Невмешательство короля и бескомпромиссная позиция привилегированных сословий привели к тому, что среди депутатов от третьего сословия возобладала точка зрения бретонцев. Большое значение имело и то, что радикально настроенные депутаты из Бретани были хорошо организованы. Прибыв в Версаль, они еще за неделю до начала работы Генеральных штатов создали Бретонский клуб, на заседаниях которого договаривались о своих дальнейших действиях и согласовывали их с теми депутатами, которые пользовались наибольшим влиянием среди представителей третьего сословия. В первые недели заседаний таковыми стали люди, уже проявившие себя в период Предреволюции: адвокаты из Гренобля Мунье и Барнав, аббат Сийес и, конечно же, граф Мирабо, который, благодаря своему мощному голосу и выдающемуся ораторскому дару, задавал тон дискуссиям.

Основную массу депутатов третьего сословия составляли люди, не чуждые идеям Просвещения, критически относившиеся к отдельным аспектам Старого порядка и выражавшие эмоциональную поддержку переменам, не вникая глубоко в суть политических проблем. Большинство из них охотно шло за теми лидерами, которые от имени «патриотической партии» определяли практическую повестку дня. Механизм манипулирования аморфной депутатской массой описал в своих мемуарах видный деятель Революции аббат Анри Жан-Батист Грегуар, рассказывая о заседании Бретонского клуба накануне одного из важных голосований: «“Каким образом, – спросил кто-то, – желание 12–15 лиц может определить поведение двенадцати сотен депутатов?” Ему ответили, что безличные обороты обладают магической силой. Мы скажем: “Вот что должен сделать двор, а среди патриотов уже условлено принять такие-то меры”… Условлено может предполагать и четыреста человек, и десять. Уловка удалась». Перед каждым из решающих заседаний лидеры третьего сословия проводили подобную «сверку часов», определяя цели, к которым необходимо вести пассивное большинство, абстрактно желавшее перемен.

10 июня депутаты третьего сословия заявили, что поскольку они представляют всю нацию, то готовы начать проверку полномочий самостоятельно. День спустя к ним присоединились трое священников, а потом и еще полтора десятка. Приходские кюре обычно являлись выходцами из третьего сословия, хорошо знали нужды рядовых прихожан и были достаточно восприимчивыми к оппозиционным настроениям.

17 июня палата третьего сословия провозгласила себя Национальным собранием, то есть представительным органом всей нации. Многим депутатам столь радикальное решение далось нелегко. Однако, как свидетельствует Мунье, в ходе заседания члены Бретонского клуба циркулировали по залу, оказывая давление на колеблющихся. Немаловажное значение имело и влияние зрителей. На заседания Генеральных штатов допускали всех желающих, и трибуны были заполнены публикой, настроенной, как правило, довольно радикально. К ней-то и апеллировало «патриотическое» меньшинство, побуждая оскорблять и запугивать сторонников компромисса с двумя первыми сословиями. Еще одной формой морального давления стало распространение накануне решающего голосования списков «плохих депутатов». Найдя себя в таком списке, человек не слишком решительный предпочитал присоединиться к большинству, доказывая, что он совсем даже не «плохой». Все эти способы манипуляции и устрашения, считает Мунье, собственно, и привели к тому, что число депутатов, выступавших вместе с ним против провозглашения себя Национальным собранием, таяло буквально на глазах: если 16 июня таковых насчитывалось две сотни, то на момент голосования – не более 90.

Решение объявить о создании Национального собрания принималось прежде всего из тактических соображений – чтобы оказать давление на депутатов первых двух сословий. Однако оно неожиданно для самих инициаторов этого шага вызвало гораздо более серьезные последствия, нежели изначально предполагалось. Провозглашение нации носителем верховного суверенитета подорвало правовые основы абсолютной монархии, где высшей властью – суверенитетом – мог обладать только король.

Появление Учредительного собрания

Первое время после провозглашения Национального собрания казалось, что третье сословие добилось именно той цели, ради которой и предпринимались столь решительные действия. Не желая противопоставлять себя нации в лице новообразованного Собрания, большинство депутатов от духовенства решили присоединиться к нему. Того же потребовали в своей палате и либерально настроенные дворяне, составлявшие примерно треть представителей второго сословия. Однако большинство дворян и верхушка духовенства не хотели уступать и обратились к королю с просьбой вмешаться и разрешить спор. Людовик XVI, подавленный смертью сына, вяло согласился. Однако те меры, на которые удалось его подвигнуть, не только не исправили ситуацию, но и невольно способствовали дальнейшей эскалации событий.

Для разрешения конфликта между сословиями было решено провести королевское заседание – то есть заседание с участием Людовика XVI. Как уже отмечалось, правовая традиция Старого порядка предполагала, что воля монарха, оглашенная в его присутствии, подлежит безоговорочному исполнению. Для подготовки к столь торжественному событию зал Собрания временно закрыли, но предупредить об этом представителей третьего сословия не сочли нужным. В результате те, придя утром 20 июня на «место работы», нашли двери запертыми. Не понимая сути происходящего, они сразу же подумали о худшем, увидев в этом первый шаг к разгону Собрания. Идея «аристократического заговора», возникшая еще в ходе избирательной кампании, продолжала витать в воздухе.

Пошел дождь. Промокшие и раздраженные «представители нации» побрели искать укрытие, достаточно просторное для того, чтобы вместить несколько сотен человек. Таковым стал расположенный неподалеку зал для игры в мяч. Там-то они и дали торжественную клятву на случай возможной попытки своего роспуска: ни за что не расходиться до тех пор, пока не установят правильную конституцию (устройство) государства, закрепленную соответствующим законом. Таким образом, накануне важнейшего для себя события власть неосторожными действиями не только вызвала у депутатов подозрения относительно своих намерений, но и невольно подтолкнула их к символическому акту, упрочившему узы корпоративной солидарности и решимость к сопротивлению.

23 июня состоялось королевское заседание. На нем Людовик XVI огласил программу реформ. Он высказался за ликвидацию налоговых привилегий первых двух сословий, чего министры короля упорно добивались еще со времен Машо д’Арнувиля, признал право Генеральных штатов на утверждение налогов и подтвердил свободу слова, которая де-факто уже была дарована в августе 1788 года. Одновременно монарх в ультимативном тоне велел депутатам заседать по сословиям и пригрозил им в случае неповиновения роспуском.

В момент открытия Генеральных штатов такую программу преобразований, скорее всего, встретили бы на ура, а установление королем традиционного порядка голосования едва ли столкнулось бы с серьезным сопротивлением тогда еще разрозненных и почти не знакомых друг с другом представителей третьего сословия. Однако теперь, когда последние за полтора месяца дебатов достаточно хорошо узнали друг друга, обрели лидеров и успели оценить эффективность поддержки со стороны трибун, одного лишь брошенного мимоходом королевского распоряжения было явно недостаточно для того, чтобы самопровозглашенное Национальное собрание безропотно ему подчинилось. Поэтому после ухода Людовика XVI депутаты третьего сословия просто проигнорировали его приказ.

Столкнувшись с актом открытого неповиновения, монарх был обязан предпринять какие-то решительные действия, дабы показать, что произнесенные им слова не пустой звук. Но Людовик XVI вновь погрузился в апатию и не ответил на брошенный ему вызов, тем самым по умолчанию приняв свое поражение. Власть, как вода, утекала у него сквозь пальцы. На другой день к третьему сословию присоединилось духовенство, затем – либеральные дворяне с герцогом Орлеанским во главе. И, наконец, Людовик XVI сам попросил оставшихся ему верными депутатов последовать за остальными. Вобрав в себя весь депутатский корпус Генеральных штатов, Национальное собрание 9 июля объявило себя Учредительным, то есть учреждающим конституцию.

Как видим, превращение традиционного института Генеральных штатов в Учредительное собрание носило сугубо ситуативный характер. Депутаты от третьего сословия руководствовались не каким-либо заранее продуманным планом и тем более не философской концепцией, а исключительно логикой текущей политической борьбы с представителями привилегированных сословий. Двигаясь шаг за шагом, они пытались нащупать для себя пределы возможного, пока, наконец, не обнаружили, что правительство пребывает в параличе, а потому можно безнаказанно присвоить себе его полномочия.

Бунт 14 июля

И все же, в отличие от монарха, его окружение так легко сдаваться не собиралось: оно предприняло новую попытку подтолкнуть короля к решительным действиям, чтобы переломить неуклонно ухудшавшуюся ситуацию. 11 июля под нажимом королевы и своих братьев Людовик XVI уволил Неккера как виновника всех проблем, возникших после созыва Генеральных штатов.

12 июля об отставке Неккера узнали в Париже. Обычно замена одного министра другим проходила достаточно рутинно. Подобная прерогатива безоговорочно принадлежала королю, и тот за время своего правления неоднократно пользовался ею. Однако на сей раз такой шаг был предпринят в слишком неблагоприятной ситуации, а потому повлек за собой тяжкие и непредвиденные последствия. В обществе Неккер пользовался – не слишком, правда, заслуженно, как мы знаем, – репутацией настоящего финансового гения, и отстранение его не понравилось держателям государственных ценных бумаг. Городские верхи испугались, что приближается банкротство монархии, и заволновались. Им было что терять.

У городских низов имелся собственный повод для недовольства. Зерно, собранное в предыдущем, и так весьма неблагоприятном, году, подходило к концу и цены на хлеб в преддверии нового урожая неуклонно росли. В те дни юный русский граф Павел Строганов писал отцу из Парижа: «Мы здесь имеем весьма дождливое время, что заставляет опасаться великого голода, который уже причинил во многих городах бунты. Теперь в Париже премножество войск собраны, чтобы от возмущения удерживать народ, который везде ужасно беден».

Впрочем, общественное мнение самого Парижа связывало появление войск в столице и ее окрестностях не столько с угрозой голодного бунта, сколько с возможным роспуском Национального собрания. По городу ходили самые фантастические слухи об аристократическом заговоре против «патриотов» и о намерении двора уморить столицу голодом.

Настоящей фабрикой слухов стал сад Пале-Рояль, примыкавший к одноименному дворцу герцога Орлеанского. Сюда, на частную территорию, вход полиции был воспрещен, и самозваные ораторы беспрепятственно могли здесь с утра до вечера разогревать публику зажигательными речами в нескольких кафе. Около полудня 12 июля один из них, тогда еще никому не известный журналист Камил Демулен, призвал народ вооружаться. Стихийные манифестации буржуа дефилировали по улицам с бюстами Неккера и герцога Орлеанского. Последний и был одним из вдохновителей той подстрекательской агитации, что велась в его саду с его же ведома и одобрения.

Ни король, ни новое правительство никак не реагировали на происходившее в столице, и военный комендант Иль-де-Франса и Парижа барон Безанваль на свой страх и риск приказал Королевскому полку немецкой кавалерии выдвинуться на площадь Людовика XV (ныне площадь Согласия). Выбор пал именно на иностранный полк, поскольку дисциплина во французской гвардии находилась к тому моменту на крайне низком уровне: попавшие под влияние антиправительственной агитации солдаты уже не раз отказывались повиноваться офицерам. Это очень возмущало находившегося тогда в Париже 18-летнего князя Дмитрия Голицына, который писал об одном из таких случаев своему гувернеру: «Солдаты разных полков отказались выступить, заявив, что они пошли в армию, чтобы сражаться против противника, а не против сограждан. Поэтому я думаю, что, окажись там случайно король, они с подобным прекраснодушием бросили бы его в опасности. Я уверяю вас, что они должны почитать себя счастливыми, что я не являюсь их полковником здесь, поскольку я истребил бы свой полк, если бы он не повиновался мне, и я сказал бы солдатам: вы пришли в армию, чтобы делать то, что вам прикажут, а не рассуждать. Я слишком разгорячился, но я говорю как военный и, возможно, как иностранец».

Однако отправка Безанвалем в центр Парижа немецкой кавалерии без четкой постановки задачи, а только в качестве демонстрации силы, оказалась далеко не лучшей идеей и лишь привела публику в раздражение, которое выплеснулось на ничем еще не успевших провиниться солдат. С террасы сада Тюильри их принялись оскорблять и забрасывать различными предметами. Командовавший полком принц Ламбеск, утратив терпение, приказал подчиненным разогнать толпу в Тюильри, нанося саблями удары плашмя. Приказ был выполнен, в результате чего несколько человек оказались помяты, в том числе почтенный старик, оказавшийся на пути коня самого Ламбеска. Молва, однако, тут же объявила, что принц лично зарубил саблей несчастного. К вечеру Безанвалю пришлось отозвать с площади Людовика XV немецкую кавалерию, которую к тому времени стали обстреливать еще и солдаты французской гвардии, покинувшие свои казармы.

Продемонстрированная властями беспомощность и преувеличенные слухи о якобы произошедшем в ходе инцидента в саду Тюильри кровопролитии подтолкнули бунтовщиков к более радикальным действиям. В ночь на 13 июля были сожжены таможенные заставы на въездах в Париж и разграблен монастырь Сен-Лазар. Анархия все больше охватывала столицу. Усиливались панические настроения: горожане боялись и введения в город войск, и бесчинства маргинальных элементов. Утром в Ратуше собрались выборщики (избиратели второй ступени) во главе с Жаком Флесселем, купеческим прево Парижа (аналог должности мэра). Они постановили учредить фактически новый муниципалитет – Постоянный комитет – и городскую милицию (ополчение), чтобы поддерживать порядок на улицах, а в случае необходимости – защитить парижан от королевской армии.

Милиция нуждалась в оружии, и вечером делегация Постоянного комитета посетила Дом инвалидов, попросив коменданта замка – а им был маркиз де Сомбрёй – выдать ружья и пушки. Старый служака, участвовавший еще мальчишкой в войне за Австрийское наследство, ответил именно так, как ответил бы на его месте любой кадровый офицер любой армии – отказал. Если военные начнут раздавать оружие всем желающим по первому требованию, ни армия, ни государство долго не просуществуют.

Однако правительство в течение всего этого дня и последующей ночи никак не обозначило своего отношения к происходившему в Париже. Размещенные на Марсовом поле войска так и не дождались из Версаля приказов ни от короля, ни от военного министра – 70-летнего герцога де Брольи – и чувствовали себя покинутыми. Фактически вся ответственность за принятие решений легла на плечи барона Безанваля, который менее всего был готов к такой ноше. Боевой офицер в далекой молодости, он давно уже превратился в утомленного жизнью куртизана, озабоченного лишь поиском благоволения монаршей четы. К тому же, находясь последнее время в немилости у королевы, он избегал каких-либо резких действий, способных осложнить его положение при дворе. Между тем сложившаяся в Париже ситуация требовала от него таких же решительных шагов, которые в схожих обстоятельствах шесть лет спустя предпримет генерал Бонапарт, расстреляв повстанцев картечью. Но Безанваль не был Бонапартом. Утром 14 июля, когда толпы парижан, требуя оружия, окружили Дом инвалидов, он не только не пришел на помощь его гарнизону, но и увел свои войска из Парижа, бросив на произвол судьбы солдат, охранявших расположенные в городе военные объекты. Не получив поддержки, гарнизон Дома инвалидов не стал сопротивляться и позволил осаждавшим захватить 40 тысяч ружей и 20 пушек. Однако пороха не хватало, и повстанцы отправились за ним в Бастилию.

Построенная в XIV веке, крепость Бастилия составляла когда-то важную часть укреплений Парижа, а затем использовалась как политическая тюрьма. Но к 1789 году она лишилась обеих этих функций. Пятью годами ранее правительство даже приняло решение о ее сносе, но в казне не нашлось на это денег. Теперь там находился небольшой гарнизон из 82 ветеранов и 32 швейцарских гвардейцев, охранявших военные склады и 7 узников, осужденных по уголовным статьям. Во главе гарнизона стоял маркиз Делонэ. Человек сугубо мирный, он всю жизнь занимал лишь административные посты и не имел боевого опыта. Тем не менее, выбирая между капитуляцией и долгом, он выбрал второе. Любезно приняв делегацию из Ратуши, Делонэ отказался отдать порох, обещав, однако, не стрелять в вооруженную толпу, окружившую Бастилию. Действительно, если бы пушки крепости открыли огонь, они бы напрочь смели не только нестройные ряды мятежников, но и добрую половину Сент-Антуанского предместья.

Последующие делегации Постоянного комитета получили столь же вежливый, но твердый отказ. Долгие переговоры истощили терпение осаждавших. Наиболее предприимчивые из них разбили цепи, удерживавшие подъемный мост, он опустился, и толпа по нему хлынула во внешний двор крепости. Солдаты гарнизона отреагировали именно так, как уставы всех армий мира предписывают реагировать в случае несанкционированного проникновения на охраняемый объект: сделали предупреждение и открыли огонь. Около ста человек погибли, несколько десятков получили ранения.

Начался так называемый штурм Бастилии, выражавшийся в беспорядочном обстреле ее каменных стен из ружей. Только с прибытием солдат французской гвардии и пяти пушек из Дома инвалидов действия повстанцев приобрели более или менее организованный характер.

Штурм Бастилии в общей сложности длился около шести часов. Все это время комендант тщетно ждал от правительства подкреплений или хотя бы приказа о том, что делать дальше: сдаться или оказать полноценное сопротивление. Избегая большего кровопролития, Делонэ так и не применил артиллерию. Наконец, в 17 часов он согласился сложить оружие в обмен на обещание осаждавших сохранить жизнь защитникам Бастилии. Однако, как только толпа ворвалась в крепость, шестерых ветеранов линчевали на месте. Коменданта повели было в Ратушу, но, так и не доведя туда, зарезали по пути. Голову его надели на пику и стали носить по городу. На другой пике подняли голову купеческого прево Флесселя, которого убили, обнаружив у Делонэ его записку с просьбой продержаться до вечера в надежде на подход подкреплений.

В самом по себе взятии Бастилии не было ничего экстраординарного. Парижане и раньше, восстав против властей – во времена Католической лиги 1589 года и Фронды 1649 года, захватывали Бастилию, когда она действительно была укрепленным замком и политической тюрьмой. Беспрецедентной оказалась реакция властей на то, что произошло 14 июля 1789 года. Людовик XVI не только отозвал войска из окрестностей столицы и вернул Неккера в правительство, но и три дня спустя посетил парижскую Ратушу. Считается, что именно там он принял от членов Постоянного комитета красно-голубую кокарду – символ восставшего Парижа, добавив к ней белый цвет Бурбонов, – так появилось трехцветное знамя Французской революции. Этим, казалось бы, примирительным жестом король фактически санкционировал убийство людей, единственная вина которых состояла в исполнении своего государственного и воинского долга. Отныне никто из государственных служащих не мог быть уверен в своей безопасности. Продемонстрировав полную неспособность сохранить общественный порядок, монархия вступила в период неуклонно ускорявшегося распада.

Так достаточно локальное по своему значению событие – захват толпой, искавшей порох, старого замка, гарнизон которого толком не сопротивлялся, – оказалось тем камушком, что повлек за собой неудержимую лавину. Просвещенная элита тут же постаралась использовать падение Бастилии в своих целях, придав ему символический смысл. Стихийный бунт городского плебса, возбужденного дороговизной и пугающими слухами, стал трактоваться как осознанный порыв французского народа, который якобы во имя обещанной Учредительным собранием свободы взял штурмом ненавистную политическую темницу и твердыню деспотизма. До сих пор в официальном дискурсе Французской республики все тогда произошедшее объясняется именно подобным образом.

История Фулона и Бертье

События 14 июля положили начало «муниципальной революции» – повсеместной смене старых городских властей новыми. Прежних магистратов изгоняли, а на их место приходили революционные активисты-«патриоты». Пример подал Париж. Созданный в Ратуше комитет выборщиков провозгласил себя коммуной (муниципалитетом). Мэром избрали ученого-астронома, одного из лидеров «патриотов» в Национальном собрании, Жана Сильвена Байи, а командующим национальной гвардией (городским ополчением) – маркиза Лафайета. Вслед за столицей революционные муниципалитеты и национальная гвардия появились также в других городах.

Но действительно ли просвещенная элита, неожиданно для себя оказавшаяся у власти (пока только в локальном масштабе), пользовалась осознанной поддержкой низов и направляла их действия? Или, повышая ставки в своей партии против элит Старого порядка, она лишь успешно делала вид, что возглавляет движение народа?

В данном отношении весьма показательна история бывшего министра Жозефа Франсуа Фулона и его зятя, высокопоставленного администратора Бертье де Савиньи. В течение нескольких дней Фулон входил в новое правительство, назначенное королем после отставки Неккера. Когда последний был восстановлен в должности, Фулон уехал в свое загородное поместье. Но вскоре туда добрался слух, запущенный в окружении герцога Орлеанского, о якобы брошенной Фулоном фразе: «Если у народа нет хлеба, пусть ест сено». Либеральный герцог не стеснялся в средствах, стремясь скомпрометировать прежнюю администрацию и расчистить своим людям путь к власти. Однако в наэлектризованной атмосфере тех дней слова убивали не хуже пуль.

22 июля крестьяне и слуги «арестовали» 74-летнего Фулона в его доме и босого потащили в Париж на веревке. По пути его заставляли жевать сено, стегали по лицу крапивой. Стояла жара. Страдавшего от жажды Фулона напоили уксусом. В столице измученного старика без суда вздернули на фонарь в присутствии высших должностных лиц города – Байи и Лафайета. Веревка оборвалась, и тогда Фулону просто отрезали голову. Затем настала очередь Бертье де Савиньи, которого тоже притащили в Париж из его загородного поместья. Ему фабрика слухов Пале-Рояля приписала намерение помешать поставкам хлеба и уморить Париж голодом. Повесили и его, после чего толпа еще долго развлекалась, изощренно глумясь над телами обоих.

О том, сколь ужасным было это зрелище, мы можем судить по письму из Парижа гувернера Мишеля Оливье графине Голицыной:

Одна новость весьма огорчит Вас, мадам. Речь идет о смерти госпожи де Фонтет, которая была похоронена три или четыре дня назад. Говорят, что, оправившись после родов, она пошла к своей модистке, но, выходя от нее и собираясь сесть в карету, увидела изуродованный труп господина Фулона, который чернь волочила по улицам. Она была так напугана, что, вернувшись домой, слегла и с того времени все чахла, пока не умерла.

Можно только догадываться, с какими чувствами взирали на этот народный «суд» Байи и Лафайет, люди просвещенные и, как тогда было принято говорить, цивилизованные. Они не хотели смерти тех, с кем не раз встречались в светских салонах и кто, как они прекрасно понимали, стал жертвой политической клеветы. Но ни тот ни другой не смогли помешать народной стихии. Узнав о пролитой в Париже крови, депутаты Учредительного собрания тоже содрогнулись, и лишь Барнав попытался сделать хорошую мину при плохой игре, высокомерно бросив коллегам: «А так ли была чиста эта кровь?»

Не решилась привлечь убийц к ответу и центральная власть, хотя жертвой расправы стали два представителя высшего эшелона администрации, один из которых всего неделю назад входил в правительство. Но после того, как король несколькими днями ранее фактически капитулировал перед мятежным Парижем, на смерть еще двух человек предпочли просто закрыть глаза.

Известия о случившемся разошлись далеко за пределы Франции. Находившийся тогда в Швейцарии Николай Карамзин рассказывает в «Письмах русского путешественника»: «Я завтракал ныне у г. Левада с двумя французскими маркизами, приехавшими из Парижа. Они сообщили мне весьма худое понятие о парижских дамах, сказав, что некоторые из них, видя нагой труп несчастного дю Фулона, терзаемый на улице бешеным народом, восклицали: “Как же он был нежен и бел!” И маркизы рассказывали об этом с таким чистосердечным смехом!!! У меня сердце поворотилось».

Кровавые эксцессы 14 июля и последующих дней остались безнаказанными, что свидетельствовало о деградации и бессилии власти. Русский посланник Иван Симолин, докладывая в Петербург о происходившем тогда в Париже, вынес французской монархии печальный диагноз: «Надо рассматривать Францию при решении стоящих перед нами в данный момент вопросов как несуществующую».

Новая «жакерия»

В самой Франции весть о парижских событиях и о том, что прежней власти фактически больше нет и теперь «все можно», побудила низы, страдавшие от безработицы и дороговизны, к попыткам улучшить свое положение за счет более обеспеченных сограждан. В ряде провинций прокатилась волна разграблений крестьянами замков и поместий. Такой поворот событий воспринимался современниками как нечто совершенно из ряда вон выходящее. Ничего подобного Франция не знала со времен средневековой «жакерии».

Разумеется, между дворянами-землевладельцами и крестьянами существовало немало противоречий. За свои земельные держания крестьяне вносили владельцу земли – сеньору – определенные платежи и исполняли некоторые повинности. Все это в совокупности составляло так называемый сеньориальный комплекс. Однако к концу XVIII века сеньориальные платежи во многих местах уже фактически превратились в обычную земельную ренту. Общий их объем, как правило, составлял от 10 до 20 % чистого (за вычетом производственных издержек) дохода. Естественно, в такого рода рентных отношениях арендатор всегда заинтересован понизить плату, арендодатель, напротив, стремится ее повысить, что создает почву для противоречий между ними. Тем не менее во Франции Старого порядка с ее развитой правовой культурой подобные конфликты между крестьянами и сеньорами решались обычно в судах.

Гораздо большее недовольство у селян вызывали различного рода традиционные сеньориальные привилегии, экономически не столь значимые, но психологически весьма раздражающие. К их числу, например, относились имевшиеся у дворян привилегии держать крольчатник и голубятню, а также исключительное право охотиться в лесах. Крестьяне же не могли убивать дичь, принадлежавшую исключительно сеньору, – кроликов, голубей и оленей, даже если та приходила кормиться на их поля.

Раздражали также те повинности, что напоминали о когда-то существовавшей личной зависимости части крестьян от сеньоров. Так, согласно праву «мертвой руки», дети умершего селянина для вступления в наследство должны были сделать определенный – порой вполне реальный, порой чисто символический – взнос в пользу сеньора. Сохранение этих и других подобных повинностей создавало известную напряженность в отношениях между крестьянами и дворянами – напряженность не настолько значительную, чтобы вылиться в какие-либо насильственные акты при обычном порядке вещей, но все же достаточно ощутимую, чтобы подвигнуть крестьян на применение силы в ситуации вакуума власти, порождавшего ощущение безнаказанности. А поскольку в июле 1789 года сложилась именно такая обстановка, погромы замков приобрели массовый характер. Непременным атрибутом подобных нападений стало уничтожение сеньориальных архивов, в которых хранились документы о крестьянских повинностях. В ряде случаев пострадали и сами сеньоры.

Показательно, что крестьяне громили дворянские имения, не считаясь с политическими симпатиями их владельцев. «Патриоты» страдали от рук бунтовщиков так же, как «аристократы», поскольку неграмотные селяне не вникали в идеологические разногласия между элитами. Неудивительно, что в подавлении этих выступлений наряду с правительственными войсками участвовала и национальная гвардия «патриотических» муниципалитетов.

«Великий страх»

Вспыхнувшая во Франции новая «жакерия» оказалась для XVIII столетия чем-то настолько необычным, что и объяснения ей давались не менее экзотические. По провинциям, как огонь по сухой траве, побежали слухи о появившихся неизвестно откуда огромных шайках разбойников. Известия о них провоцировали массовую панику, доводя до коллективного психоза целые деревни и города даже там, куда «жакерия» не добралась. В приграничных районах опасались вдобавок нападения неприятеля из-за рубежа: в Бретани ждали атаки англичан с моря, в Дофине – вторжения пьемонтских войск, а в прилегающих к Пиренеям районах – нападения испанской армии. Конкретные поводы для страха могли быть разными, но он неизменно был массовым. В немалой степени подобному эффекту способствовало распространявшееся повсюду ощущение безвластия: старых муниципалитетов уже не было, а новые еще только формировались. Люди чувствовали себя беззащитными. В конце июля этот «Великий страх», как назовут его позднее историки, охватил бóльшую часть страны. Вот что, к примеру, рассказывал в письме другу о событиях 30–31 июля 1789 года в городке Риом местный почтмейстер Габриэль Дюбрёль:

Около пяти часов [вечера] прибыл нарочный от мэра и кюре города Монтэгю с предупреждением, что по соседству с Монлюсоном появился значительный отряд разбойников, что отряд этот произвел погром в городе Гере, а перед тем разрушил город Сутрени. ‹…› Известие это моментально распространилось и повергло в страшную тревогу всех наших сограждан. По улицам забегали люди, женщины подняли плач. И вот уже слышится голос, что этот отряд состоит из 15 тысяч человек. ‹…› Испуг возрастает; с городской башни и с церкви св. Амабля раздается набат. Люди вооружаются чем попало и спешат в ратушу. На Вербную площадь привезены семь пушек, и уже все готово, чтобы палить из них. ‹…› Отдано распоряжение, чтобы в каждом окне горел свет и чтобы все неизвестные были арестованы. Жители баррикадируются у себя в домах. Наступившая ночь усиливает волнения и тревогу. ‹…› Утром, около четырех часов, несколько человек, взобравшись на башню Борегар, приняли встающий над землей туман за облако пыли, поднятой передвижением разбойников, и начали кричать, что вот они уже тут, явились. Набат гудит, и никто не сомневается, что действительно пришли разбойники. Те, кто было лег в постель, вскакивают; к Львиному фонтану тащат пушки; вооруженные люди толпами устремляются к предместью Айа, готовясь к стойкой защите. ‹…› К вечеру страхи улеглись. Население убедилось, что тревога не имела других оснований, кроме появления в наших краях нескольких человек, убежавших из тюрем Парижа и Лиона и других мест.

Аналогичные пароксизмы массовой паники, граничившей с безумием, пережили и многие другие городки и деревни Франции. Люди ощущали, что старый, привычный, мир рушится, будущее же пугало неизвестностью.

«Ночь чудес»

Сведения о «жакерии» и о «великом страхе» стекались в Учредительное собрание со всех концов Франции. Депутаты, провозгласившие себя новой властью, должны были реагировать. 3 августа на заседании Бретонского клуба герцог д’Эгийон, просвещенный аристократ двадцати семи лет, предложил умиротворить мятежных селян путем отказа дворян от сеньориальных прав. Если учесть, что такую мысль высказал один из крупнейших землевладельцев и сеньоров королевства, то прозвучала она весьма весомо и нашла поддержку у лидеров «патриотической партии».

День спустя почин в реализации этой идеи положил еще один член Бретонского клуба – виконт де Ноай, тридцати трех лет. Молодые легче расставались с прошлым. Опыт жизни при Старом порядке был у них относительно невелик, и они не так остро испытывали эмоциональную связь с ним, как люди старшего возраста. Вечером 4 августа де Ноай поднялся на трибуну Учредительного собрания и предложил для успокоения бунтовщиков ликвидировать сословные привилегии. Следом выступил д’Эгийон, призвав ввести равное для всех налогообложение и отменить – за выкуп – сеньориальные права. Затем к трибуне потянулись и другие представители светской и духовной аристократии. В порыве великодушия они отказывались от исключительного права на охоту, сеньориальных судов, церковной десятины, провинциальных и муниципальных привилегий и т. д. Это удивительное заседание, вошедшее в историю как «Ночь чудес», закончилось под утро присвоением Людовику XVI титула «Восстановитель французской свободы».

Единственным оратором, чьи слова тем вечером прозвучали диссонансом общему настроению, оказался известный философ, журналист и экономист эпохи Просвещения, 50-летний Дюпон де Немур. Неоднократно выступая до Революции с критикой прежней, несправедливой системы налогообложения, он на сей раз, однако, заявил, что с мятежами лучше бороться не уступками, а строгим применением власти. Впрочем, его призыв не встретил понимания у коллег.

Следующая неделя, с 5 по 11 августа, ушла на то, чтобы отлить декларативные призывы «Ночи чудес» в четкую форму нормативных актов. Согласно принятым в те дни декретам, сеньориальные повинности, которые являлись наследием личной зависимости – барщина и право «мертвой руки», а также исключительные права охоты и содержания голубятен, отменялись безвозмездно. Остальные повинности ликвидировались за выкуп. Также отмене подлежали все сословные и местные привилегии, продажа должностей, сословные ограничения на доступ к военной и гражданской службе. Комплекс всех этих мер подорвал социальную основу Старого порядка.

Декларация прав человека и гражданина

Подведя таким образом итог «Ночи чудес», депутаты Учредительного собрания переключились на составление программного документа, который должен был предварять будущую конституцию и содержать те основополагающие принципы, на которых ее предстояло построить. Принять подобный акт Мунье предложил еще в начале июля. По аналогии с американской Декларацией независимости этот текст тоже решено было назвать декларацией – Декларацией прав человека и гражданина. Неудивительно, что первым свой проект такого документа подготовил Лафайет, хорошо знакомый с американским опытом. Однако затем июльские события отвлекли Учредительное собрание от подготовки Декларации, и только 12 августа оно вновь вернулось к ней, сформировав специальный комитет для выработки окончательного текста на основе всех поступивших к тому времени проектов.

С 20 по 26 августа Собрание статью за статьей – всего 17 – приняло Декларацию прав человека и гражданина, которая провозглашала верховный суверенитет нации, естественные и неотъемлемые права каждого на личную свободу, собственность, безопасность и сопротивление гнету, утверждала презумпцию невиновности, свободу слова и совести. Декларацией также устанавливалось равенство граждан перед законом и объявлялось о ликвидации всех наследственных и сословных отличий, дворянских титулов, цехов и корпораций, торговли должностями.

Принятием Декларации прав человека и гражданина Учредительное собрание закрепило ликвидацию социального базиса Старого порядка, начатую декретами 5–11 августа 1789 года. Неудивительно, что король отказался ее санкционировать, как, впрочем, и августовские декреты.

«Левые» и «правые»

Отказ короля утвердить решения Учредительного собрания побудил депутатов задуматься над тем, какие пределы королевской прерогативы следует установить в будущей конституции. Станет ли королевское вето означать абсолютный запрет на принятый Национальным собранием закон или только отсрочку на его вступление в действие? Между депутатами развернулись острые дебаты на сей счет. К числу сторонников абсолютного вето принадлежали даже некоторые влиятельные фигуры «патриотической партии», например Мунье. Тем не менее большинство пошло за сторонниками отлагательного вето, которое и было закреплено за королем.

Вместе с тем данная дискуссия имела еще одно последствие. Именно в ходе нее возникла та пара понятий, что обозначают сегодня противоположные края политического спектра и составляют неотъемлемую часть политического лексикона наших дней, а именно «левые» и «правые». При обсуждении вопроса о вето короля постепенно произошло пространственное разделение депутатов по политическим пристрастиям: сторонники Декларации прав и отлагательного вето стали садиться по левую сторону от председателя, а их оппоненты и, соответственно, сторонники абсолютного вето – по правую.

У историков нет однозначного объяснения того, почему сложилось именно так. Возможно, это произошло потому, что правую сторону традиционно занимало духовенство, значительная часть которого, включая высших иерархов церкви, принадлежала к числу сторонников короля. Позднее некоторые из депутатов, составлявших в Собрании правое меньшинство, вспоминали, что они старались держаться ближе друг к другу, чтобы избежать психологического давления со стороны революционно настроенного большинства, которому они подвергались, находясь в окружении своих политических противников.

В сентябре 1789 года деление Собрания на два крыла окончательно оформилось, после чего уже и пресса стала использовать понятия «правая сторона» и «левая сторона» как собирательные названия двух противоборствующих политических «партий». В декабре же эти понятия – «правая» и «левая» – и вовсе приобрели то обобщенное значение, в котором их до сих пор применяют во Франции без связи с местоположением в зале заседаний.

Поход парижан на Версаль

Пока в Собрании спорили о принципах и правах, парижан гораздо больше занимал вопрос хлеба насущного. Пока на рынок не поступило зерно нового урожая, цены на хлеб достигли максимальных величин. В обычные времена власть, стремясь не допускать чрезмерного роста дороговизны, проводила политику сдерживания роста цен и при дефиците товара выбрасывала на рынок зерно из государственных запасов. Но теперь правительство, очутившееся на грани банкротства и почти парализованное нараставшим хаосом, не имело ни средств, ни возможностей для эффективного вмешательства в экономику. Объявленный Неккером государственный заем фактически провалился: вместо запланированных 30 млн ливров в казну поступило лишь 2,5 млн. В результате не сдерживаемые ничем цены на хлеб достигли к началу октября запредельных величин.

К тому же резко выросла безработица. Июльские события напугали аристократов, и многие из них отправились за границу. Пример подал младший брат короля, граф д’Артуа, эмигрировавший одним из первых. В результате оттока из страны аристократии спрос на предметы роскоши катастрофически упал. Владельцам ремесленных мастерских пришлось увольнять работников, семьи которых в условиях дороговизны оказались на грани голода. Плохо скрываемое недовольство клокотало в очередях бедноты у продовольственных лавок.

Это недовольство усердно подогревала «патриотическая партия», используя различные каналы воздействия на общественное мнение. Отняв во время июльского хаоса у короля долю власти, «патриоты» надеялись в условиях новой нестабильности забрать оставшееся. Фабрика слухов Пале-Рояля с завидной регулярностью производила на свет «новости», одна страшнее другой: грядет переворот; Собрание будет распущено; аристократы уморят народ голодом и т. д. и т. п. Окружение герцога Орлеанского распространяло подобные «сведения» через торговок «чрева Парижа» – гигантского продовольственного рынка в центре столицы. Те, в свою очередь, охотно делились пугающими слухами со своими покупателями.

Другим инструментом воздействия на умы стала в те дни освобожденная от цензуры пресса. Недостатка в кадрах для нее не было. Задолго до начала Революции множество молодых людей со всей Франции, умевших более или менее складно излагать свои мысли на бумаге и мечтавших посвятить себя литературе, ехали в Париж искать себе место под солнцем. Их вдохновлял пример великих философов Просвещения, которым литературные таланты позволили подняться по социальной лестнице настолько высоко, что даже коронованные особы считали для себя честью переписываться с этими сыновьями ремесленников и мелких чиновников. Однако неофитов, как правило, ожидало горькое разочарование: книжный рынок был недостаточно развит, чтобы обеспечить новым авторам хотя бы прожиточный минимум, а меценатов и мест в академиях на всех не хватало. Неудачники пополняли собой литературное дно. Вольтер в свое время писал о них: «Число тех, кого погубила эта страсть [к литературной карьере], чудовищно. Они становятся неспособны к любому полезному труду. ‹…› Они живут рифмами и надеждами и умирают в нищете».

Эта маргинальная среда, представителей которой современники называли собирательным именем «руссо сточных канав» (les rousseau des ruisseaux), дышала завистью к преуспевшим коллегам, ненавистью к существовавшим общественным порядкам и злобой на весь мир. Они выживали, продавая свое перо всем желающим, сочиняли политические пасквили, порнографию, утопические прожекты, а нередко и доносы на своих собратьев по ремеслу. Дарованная в 1788 году свобода прессы открыла перед ними безграничное поле деятельности. Многие «руссо сточных канав» нашли свое призвание в революционной журналистике.

Так, Элизе Лустало, несостоявшийся адвокат, ранее зарабатывавший на хлеб литературной поденщиной, начал в июле 1789 года издавать еженедельник «Революции Парижа», тираж которого быстро достиг гигантских размеров в 200 тысяч экземпляров, а Жак-Пьер Бриссо, талантливый публицист и незадачливый предприниматель, полицейский информатор и секретарь герцога Орлеанского, основал летом 1789 года газету «Французский патриот», которая тоже быстро завоевала широкую популярность.

Однако даже среди всех тех экстравагантных персонажей, что составили цвет революционной журналистики, своей особенно причудливой биографией выделялся Жан-Поль Марат. Выходец из Швейцарии, он разнообразными уловками пытался добиться признания среди французских ученых, не останавливаясь перед фальсификацией результатов физических опытов, но в конце концов был решительно отвергнут научным сообществом Франции. Не удалось ему отличиться и на философском поприще. Хотя его сочинение «О человеке», вышедшее в 1776 году, и обратило на себя внимание Вольтера и Дидро, первый, однако, назвал автора сего труда арлекином, второй – чудаком. К началу Революции Марат прочно обосновался на литературном дне Парижа, сочиняя памфлеты и подрабатывая врачебной практикой. Находясь, как и другие «руссо сточных канав», под негласным надзором полиции, он заслужил в полицейском досье следующую характеристику: «Смелый шарлатан. ‹…› У него умерли многие больные, но он имеет докторский диплом, который ему купили». Революция принесла ему желанную славу: в сентябре 1789 года Марат основал газету «Друг народа», которая быстро снискала себе известность свирепым радикализмом и жесткой критикой всех институтов власти, включая новый муниципалитет Парижа и само Учредительное собрание.

В течение всего сентября революционные газеты нагнетали страхи, муссируя тему «аристократического заговора». А уже в первые дни октября революционные журналисты как большую сенсацию преподнесли «известие» о том, что офицеры прибывшего охранять Версаль Фландрского полка на своем банкете якобы демонстративно топтали трехцветные кокарды. Эта, как сегодня известно, чистой воды выдумка была рассчитана на то, чтобы возбудить средние слои, читавшие прессу и симпатизировавшие Учредительному собранию. Малограмотным же беднякам предлагалась иная, более актуальная для них мотивация к действию: с августа в парижских низах начали обсуждать идею о том, чтобы идти в Версаль и добиться от короля снижения цен. Сегодня подобное предложение выглядит странным: как монарх мог повлиять на цены, определявшиеся законом спроса и предложения? Однако в то время оно таковым отнюдь не казалось. Мировосприятие низов общества, даже в городах, тогда еще во многом определялось традиционным сознанием с его верой в чудесное и магическое. Относительно незадолго до описываемых событий, в 1775 году, во время массовых беспорядков, тоже вызванных дороговизной и получивших название «мучной войны», городской плебс, желая снизить цены на хлеб, изымал из пекарен муку и… бросал ее в реку. Теперь они столь же «логично» полагали, что король по своему желанию способен мановением руки понизить цены.

Многие современники, а следом за ними многие историки считали, что начавшиеся 5 октября события целенаправленно готовились революционными элитами, которые исподволь «разогревали» массы. Однако неопровержимых доказательств тому никто не привел. Если такая подготовка втайне и велась, то она не оставила после себя каких-либо материальных следов. Как по образующейся на поверхности воды пене мы можем догадываться о существовании глубинного течения, так и тут: нарастающая волна слухов и нагнетание истерии в революционной печати позволяют предполагать наличие осознанных действий со стороны определенных политических сил, заинтересованных в дестабилизации обстановки. Но лишь предполагать!

Утром 5 октября сотни женщин из Сент-Антуанского предместья и «чрева Парижа» отправились в Версаль жаловаться королю на дороговизну. Есть свидетельства современников о том, что в толпе якобы видели и переодетых в женское платье мужчин из окружения герцога Орлеанского, однако ни подтвердить, ни опровергнуть это утверждение сегодня, увы, невозможно.

В Париже после ухода женщин ударил набат, извещая о сборе национальной гвардии. Ее составляли преимущественно люди среднего класса, на которых и были рассчитаны сочинения революционных журналистов. Национальные гвардейцы потребовали у своего командующего Лафайета тоже вести их на Версаль, чтобы прояснить ситуацию с Фландрским полком, допустившим оскорбление революционных символов. Не имея возможности удержать своих подчиненных, Лафайет отправился в Версаль с 15 тысячами национальных гвардейцев, вооруженных ружьями и пушками. Их сопровождала толпа гражданских лиц.

Тем временем женщины добрались до королевской резиденции. Только что вернувшийся с охоты Людовик XVI доброжелательно принял их представительниц, высказал им утешительные слова и обещал скорое снижение цен. Действительно, новый урожай был уже на подходе. После посещения монарха часть просительниц сразу же отправилась обратно. Однако большинство осталось в Версале. Возможно, кто-то посоветовал им поступить именно так.

Следом за женщинами к королю пришла делегация Учредительного собрания с Мунье во главе. Депутаты принялись объяснять Людовику, что на самом деле народ недоволен его отказом санкционировать августовские декреты и Декларацию прав человека и гражданина. Король поверил им и утвердил все эти акты. Похоже, больше всего ему хотелось, чтобы толпа незваных гостей как можно скорее покинула его резиденцию.

Между тем к ночи в Версаль подтянулась и национальная гвардия Лафайета. Прибывшие с нею представители парижского муниципалитета потребовали у короля покинуть Версаль и перебраться с семьей в Париж. Ставки, таким образом, поднимались. Людовик обещал дать ответ на следующий день. В ожидании этого вся масса народа – женщины, национальные гвардейцы, сопровождавшая их толпа – расположилась табором у стен дворца.

Ночью какие-то люди из вновь прибывших проникли внутрь дворца (говорили, что кто-то из придворных открыл им дверь), прошли к спальне Марии-Антуанетты и попытались ворваться туда. Два дворянина, дежурившие у дверей, встретили нападавших со шпагами в руках и ценой своих жизней задержали, позволив королеве спастись бегством.

Утром 6 октября, когда невыспавшийся король с супругой и сыном вышли в сопровождении Лафайета на балкон, то увидели на пиках головы двух защитников королевы. Сама же толпа угрюмо рокотала: «В Париж! В Париж!» И Людовик опять сдался. Предпочитая плыть по течению и не осмеливаясь искать защиты у верных ему войск, он со всей семьей под конвоем национальной гвардии и в окружении многотысячной толпы покинул Версаль. Вернуться туда ему уже не удастся.

События 5–6 октября положили конец сосуществованию двух суверенных центров власти – абсолютного монарха и Учредительного собрания. Формально король по-прежнему считался первым должностным лицом государства, но фактически он отныне стал пленником Собрания.

Впрочем, парижские бедняки, женщины и мужчины, составлявшие значительную часть сопровождавшей короля процессии, не думали о столь высоких материях, а рассматривали происходившее исключительно в свете своей борьбы за хлеб насущный. «Мы везем пекаря, пекариху и пекаренка», – радостно восклицали они.

«Партии»

Вслед за королем Учредительное собрание тоже переехало в Париж, где разместилось поблизости от новой королевской резиденции. Людовик с семьей поселился во дворце Тюильри, а Собрание заняло Манеж в примыкавшем к дворцу парке Тюильри. Там депутаты и продолжили свою работу над конституцией.

Именно их деятельность и определяла суть революционных перемен во Франции. Революция – это ведь не спонтанные или даже организованные вспышки насилия, которые можно определить как бунт. Революция представляет собой смену неправовым путем одного политического или социального строя другим. Иначе говоря, подобная смена всегда происходит в нарушение существующих на данный момент норм права. Однако парадокс любой революции состоит в том, что, попирая прежние правовые институты, она должна немедленно создать новые, чтобы обеспечить сохранность и функционирование установленного в результате нее нового строя. Как раз этим и занимались в последующие два года депутаты Учредительного собрания. Хотя аграрные волнения и городские беспорядки продолжали время от времени вспыхивать в разных частях страны, они не оказывали определяющего влияния на деятельность новых законотворцев, сосредоточивших осенью 1789 года в своих руках всю государственную власть.

К тому моменту в Собрании уже достаточно четко обозначилось деление депутатов на ряд политических групп («партий»).

Роялистами называли тех, кто противился какому бы то ни было ограничению королевских прерогатив. Удивительно, но самыми активными защитниками трона оказались не представители родовой аристократии, а люди не слишком высокого происхождения. Пожалуй, лучшим оратором «правой» стал аббат Жан-Сифрен Мори, сын бедного сапожника, сделавший успешную карьеру в церкви благодаря незаурядным интеллектуальным способностям и литературному таланту. Другой блестящий оратор роялистов, кавалерийский офицер Жак Антуан Мари Казалес, хотя и принадлежал к дворянам, не имел древней родословной: титул получил только его дед. Служа до Революции в провинциальном гарнизоне, Казалес не мог похвастаться ничем, кроме репутации картежника и записного волокиты. Однако в Учредительном собрании его дремавшие таланты раскрылись в полной мере, и он проявил себя великолепным полемистом. Впрочем, даже будучи депутатом, он оставался офицером, готовым сражаться за короля не только словом, но и оружием. Трижды его парламентские перепалки с лидерами «патриотов» выливались в дуэли – с д’Эгийоном, Александром Ламетом и Барнавом, и все три раза Казалес был ранен. Но это не охладило его пыл. «Благоразумие и умеренность – удел посредственностей», – бросил он как-то мадам де Сталь, дочери Неккера.

Монархисты, самым ярким из которых был уже не раз упоминавшийся Мунье, еще весной и летом 1789 года принадлежали к числу сторонников реформ и добивались ограничения королевской власти. Они поддержали декреты 5–11 августа и Декларацию прав человека и гражданина, однако в ходе дальнейшей работы над конституцией выступили за абсолютное вето короля и двухпалатный парламент по образцу английского. В результате и они оказались на правом фланге депутатского корпуса. Однако роялисты доверия к ним не испытывали, а многие бывшие соратники по антиправительственной оппозиции и вовсе презирали. В среде депутатов Учредительного собрания монархистов называли уничижительным неологизмом «монаршьены» (monarchiens), составленным из слов monarch (монарх) и chiens (собаки). События 5–6 октября стали для этой «партии» моментом истины. Еще вечером 5 октября Мунье во главе делегации депутатов убеждал испуганного короля санкционировать августовские декреты и Декларацию прав, а уже поутру, узнав о ночном нападении на королеву и убийстве ее защитников, он проникся таким отвращением к происходящему, что вскоре покинул не только Собрание, но и страну, влившись в неуклонно расширявшиеся ряды эмиграции. Остальные монархисты, оставшиеся в Собрании, сблизились с роялистами.

Конституционалисты – таким достаточно условным термином обозначали всех сторонников конституции, призванной обеспечить радикальный разрыв со Старым порядком и формирование нового, основанного на ценностях Просвещения. Сами они продолжали называть себя «патриотами». Конституционалисты составляли в Учредительном собрании большинство. Их бесспорным лидером был харизматичный Мирабо. Его высочайший авторитет и популярность вызывали плохо скрываемую ревность у Лафайета, Талейрана, Сийеса и других видных деятелей «левой». Триумвират же молодых политиков в составе Барнава, Дюпора и Шарля Ламета (в Собрании также заседали его братья Александр и Теодор) и вовсе пытался превзойти по своему влиянию Мирабо за счет радикализма выдвигаемых ими требований.

На самом же левом фланге Собрания находился адвокат из Арраса Максимилиан Робеспьер. Он был единственным из всех депутатов, кто не вошел ни в один из парламентских комитетов, где велась практическая работа над конституцией и новым законодательством. Таким образом он обеспечил себе абсолютную свободу для критики «несовершенства» всего того, что делалось его коллегами. Правда, в самом Собрании к нему мало прислушивались, а точнее, зачастую просто не слышали: акустика в Манеже оставляла желать лучшего, и тихий голос Робеспьера обычно тонул в шуме зала. Времена, когда его появление на трибуне будет встречать мертвая тишина, придут позднее.

«Левое» большинство, как правило, более или менее консолидированно голосовало за реформы, предлагаемые его лидерами. Однако между ключевыми фигурами конституционалистов постоянно шла скрытая борьба за влияние. Мирабо и Лафайет, каждый из которых имел свою клиентелу среди депутатов, активно интриговали друг против друга. Триумвират боролся против обоих. Робеспьер же критиковал едва ли не все меры, принимавшиеся его либеральными коллегами, что порой сближало его с крайне «правыми».

Эта борьба честолюбий осложняла реформаторские усилия конституционалистов, а порой побуждала их принимать меры, имевшие роковые последствия. Так, когда возникла реальная возможность назначения Мирабо министром, что, объективно говоря, существенно облегчило бы проведение либеральных преобразований, другие «левые» лидеры взревновали и, демагогически взывая к бескорыстию, провели декрет о запрете депутатам входить в правительство. Мирабо ничего не оставалось, как попытаться неформальным образом влиять на политику исполнительной власти. Он вступил в тайную переписку с королем, которая продолжалась до самой смерти Мирабо, скоропостижно скончавшегося от перитонита 2 апреля 1791 года.

Политическая деятельность депутатов не ограничивалась стенами Собрания. Значительную часть свободного от заседаний времени они проводили в светских салонах и политических клубах, где в кругу единомышленников обсуждали вопросы политики и определяли парламентскую стратегию.

После переезда Учредительного собрания в Париж «Бретонский клуб» закрылся. На смену ему пришло «Общество друзей конституции», имевшее гораздо более открытый характер и принимавшее в свои ряды уже не одних только депутатов, но и всех желающих. Этот политический клуб разместился на улице Сент-Оноре в бывшем монастыре св. Якова, отчего и стал называться Якобинским.

Секуляризация церковных имуществ

Между тем финансовый кризис не только никуда не исчез, но и продолжал углубляться, поскольку, пользуясь неразберихой в государственном управлении, значительная часть населения просто перестала платить налоги. Доходы государства катастрофически падали. Держатели же ценных бумаг, среди которых немалую долю составляли представители новой, революционной элиты, не собирались расставаться с вложенными средствами.

2 ноября 1789 года по предложению Талейрана Учредительное собрание передало все церковные земли в распоряжение государства, то есть фактически национализировало их. Эти «национальные имущества» были выставлены на продажу и стали обеспечением новых бумажных денег – ассигнатов, выпущенных в оборот для покрытия государственных расходов. Подобные меры, как и вышедший 13 февраля 1790 года декрет о роспуске религиозных орденов, не связанных с образованием и благотворительностью, вполне вписывались в характерную для эпохи Просвещения тенденцию ограничить социальную роль церкви и не являли собой чего-то экстраординарного.

К тому времени аналогичные реформы в рамках политики просвещенного абсолютизма уже провели в своих государствах австрийский император Иосиф II и российская императрица Екатерина II. Однако и первый, и особенно вторая делали это крайне осторожно, что позволило им избежать широкого общественного недовольства. Во Франции же, страдавшей от кризиса государственных финансов и от последствий неблагоприятной экономической конъюнктуры, эти поспешные преобразования в религиозной сфере оказались довольно болезненными. Они подорвали систему церковной благотворительности в тот самый момент, когда в ней нуждалась значительная часть населения. Впрочем, общественное недовольство пока еще только копилось и не выплескивалось наружу. Своего апогея противоречия между революционным государством и церковью достигнут чуть позже.

Новый политический порядок

Решив посредством национализации церковных земель проблему финансового кризиса или, по крайней мере, убедив себя и сограждан в том, что теперь она непременно будет решена, Учредительное собрание вплотную приступило к разработке нового государственного устройства Франции. В его основу был положен принцип разделения властей: законодательная власть закреплялась за Национальным собранием, исполнительная – за монархом. Король больше не мог объявлять войну и заключать мир, но сохранял за собой право назначать министров и послов, командовать армией, руководить администрацией.

Хотя все граждане провозглашались равными перед законом, независимо от происхождения и вероисповедания, они на основании имущественного ценза делились на активных и пассивных. Активные – мужчины от 25 лет и старше, которые платили прямой налог в размере трехдневной заработной платы и не находились в услужении, – получали право избирать должностных лиц и служить в национальной гвардии. Пассивные теоретически могли избираться в органы власти, но иными политическими правами не обладали.

Отменялись все формы государственной регламентации в экономике – цеха, корпорации, монополии и т. д. Ликвидировались таможни на границах различных областей внутри страны. Вместо многочисленных прежних налогов вводились три новых: на земельную собственность, движимое имущество и торгово-промышленную деятельность.

Новое административное деление страны упростило и унифицировало систему местной администрации. Вместо прежних провинций с различными нормами обычного права и исторически сложившимися административными институтами были созданы 83 департамента, примерно равных по численности населения. Размеры департамента определялись таким образом, чтобы из любого его конца гражданин в течение дня мог пешком дойти до административного центра. Все власти, кроме высшего должностного лица в государстве – короля, становились выборными.

14 июля 1790 года в Париже на Марсовом поле состоялся грандиозный праздник Федерации. Депутации национальных гвардейцев – а стало быть, активных граждан от всех департаментов – принесли торжественную клятву верности «нации, закону и королю». Тем самым все провинции Французского королевства, объединенные в разное время и разными путями, весьма несхожие между собой по истории и культуре, символически подтверждали свою добровольную принадлежность к единой и неделимой нации.

Впрочем, очень скоро энтузиазм праздника Федерации сменился многочисленными политическими и социальными конфликтами. Семена одного из наиболее опасных Учредительное собрание посеяло еще за месяц до клятвы на Марсовом поле. Всходов пришлось ждать недолго.

Переустройство церкви

12 июня 1790 года Национальное собрание приняло декрет о гражданском устройстве церкви. Прежняя иерархия духовенства упразднялась, сохранялись только должности приходских кюре и епископов, которые впредь должны были получать за исполнение своих обязанностей плату от государства. Более того, те и другие отныне должны были избираться гражданами всех вероисповеданий, то есть не только католиками, но также протестантами, иудеями и даже атеистами! Новый порядок назначения священнослужителей нарушал условия конкордата 1516 года между папой и королем Франции, а потому не был принят ни римским первосвященником, ни большинством епископата.

Недовольство многих рядовых прихожан вызвало сокращение числа диоцезов и собственно приходов. Количество диоцезов отныне должно было совпадать с числом департаментов, приходы укрупнялись. Однако логичная на словах рационализация оказалась весьма болезненной на практике. Наличие в городе епископской кафедры повышало его статус и служило предметом гордости жителей, закрытие же ее било по их самолюбию. Еще негативнее воспринималась паствой ликвидация сотен приходских церквей в сельской местности, где они обычно являлись центрами притяжения, вокруг которых вращался весь деревенский мир. Более того, из-за увеличения размеров приходов стали множиться случаи опоздания кюре со святыми дарами к умирающим, а уход в мир иной без последнего причастия лишал надежды на посмертное спасение души и потому считался огромной бедой.

Однако главным камнем преткновения в преобразовании церкви стало введение для священнослужителей обязанности приносить гражданскую присягу после избрания на должность. Это требование входило в непримиримое противоречие с представлениями значительной части духовенства об апостольском служении, согласно которым в вопросах веры и совести священнослужитель ответственен только перед Церковью и Богом.

Разумеется, папа не одобрил новое устройство церкви во Франции. Принятие в подобной ситуации гражданской присяги означало, что священнослужитель делает выбор в пользу светской власти перед духовной. К примеру, сельский кюре Жозеф Эрбер из деревушки Майе на предъявленное ему требование принести гражданскую присягу с достоинством ответил: «Я как гражданин государства всегда отдавал кесарю то, что принадлежит кесарю, но я не откажу Богу в том, что принадлежит Богу». И таких, как он, не пожелавших подчиниться, насчитывались тысячи. В первые месяцы 1791 года французское духовенство раскололось практически пополам – на согласившихся присягнуть и отказавшихся от присяги. Если в городах и центральных регионах страны преобладали первые, то в регионах доминирования традиционной культуры число неприсягнувших порой превышало 90 %. На смену им были выбраны под контролем властей 80 новых епископов и 20 тысяч кюре.

Хотя декрет Учредительного собрания от 7 мая 1791 года предписывал терпимо относиться к неприсягнувшим кюре и не воспрещал им отправлять свои обязанности в специально отведенных для этого храмах, местные администрации по своей инициативе развернули агрессивную кампанию по изгнанию таковых из приходов. Ускоренная замена неприсягнувших присягнувшими спровоцировала многочисленные волнения крестьян, выступавших в защиту прежних священников. Дело доходило до стычек с национальной гвардией, которая состояла из горожан и приходила для утверждения новых порядков в сельскую местность, как на оккупированную территорию, сея произвол и насилие.

Конфликт вокруг гражданской присяги духовенства дал выход спровоцированному реформами церкви общественному недовольству там, где его потенциал был особенно силен. В сельской глубинке, к примеру, на западе Франции крестьяне сплошь и рядом враждебно относились к конституционным кюре, называя их чужаками. Такому священнику нередко приходилось служить мессу в пустой церкви, его сад разоряли, собаку убивали, а в двери дома стреляли из ружья.

Напротив, авторитет неприсягнувшего духовенства неуклонно рос по мере того, как оно подвергалось ограничениям, а затем и преследованиям со стороны властей. Действие вызвало противодействие, и чем сильнее власти давили на сельский мир, пытаясь утвердить конституционное духовенство, тем более упорным оказывалось сопротивление крестьян.

Кипящий котел

Противоречия религиозные накладывались на противоречия социальные, постепенно образуя гремучую смесь. Со второй половины 1790 года экономическая ситуация стала ухудшаться еще быстрее. Чрезмерный выпуск ассигнатов спровоцировал всплеск инфляции, а рост дороговизны еще больше возбуждал сельские и городские низы.

Помимо того, у крестьян имелся собственный повод для недовольства. Хотя августовские декреты 1789 года предусматривали отмену части сеньориальных повинностей за выкуп, крестьяне почти повсеместно перестали платить сеньорам вообще. Попытки же последних принудительно взимать недоимки провоцировали новые вспышки «жакерии». Крестьяне жгли замки и возводили в деревнях виселицы, угрожая вздернуть на них тех, кто станет платить ренты. На подавление подобных выступлений революционные власти направляли войска и национальную гвардию из близлежащих городов. Восставшие оказывали им упорное сопротивление. В декабре 1790 года крестьяне графства Керси, собрав 4-тысячную «армию», даже захватили город Гурдон, где разграбили монастырь и дома многих буржуа. В январе 1791 года солдаты и национальные гвардейцы Бретани несколько раз открывали ружейный и артиллерийский огонь по толпам бунтующих селян. В августе 1791 года до пяти тысяч вооруженных крестьян четыре часа штурмовали город Сутеррен в Центральном массиве, пока не были разбиты силами его национальной гвардии. Подобные очаги гражданской войны то и дело возникали в разных частях страны.

Любопытно, что и месяцы спустя после начала Революции нападавшие на замки крестьяне по-прежнему не обращали внимания на политические пристрастия их владельцев. Они явно не видели или не считали существенными различия между приверженцами Старого порядка и теми, кто провозгласил себя «защитниками народа». Это наглядно показывало, что революционная элита настолько далека от реального народа, что ей не остается ничего иного, как винить во всем «аристократов» с их мнимыми происками. Так, 22 февраля 1790 года Робеспьер говорил в Учредительном собрании: «В Аженуа подожгли замки, принадлежащие господам д’Эгийону и Шарлю де Ламету. Достаточно назвать два этих имени, чтобы догадаться, кто ввел народ в заблуждение и направил его факелы против имений его самых горячих защитников». Ответ напрашивался сам собой: разумеется, виноваты были «аристократы».

Интригами «аристократов» революционная элита объясняла также и растущую социальную активность городских низов. Объединенные в компаньонажи подмастерья все более настойчиво требовали у своих хозяев повышения жалования, а у муниципальных администраций – мер против торговцев, задирающих цены на хлеб. В ответ хозяева мастерских призывали новые власти проявить строгость по отношению к «бандитам» (brigands), смеющим выдвигать такие требования. Парижский муниципалитет откликнулся на их призыв и 4 мая 1791 года запретил все собрания рабочих.

Пожелания плебса не находили понимания и в Учредительном собрании. Конституционалистское большинство разделяло либеральные идеи физиократов эпохи Просвещения и предпочитало, чтобы экономика управлялась исключительно законами рынка. 14 июня 1791 года оно приняло «закон Ле Шапелье», названный по имени его автора и запрещавший как стачки, так и профессиональные объединения.

За стенами Учредительного собрания это недовольство плебса активно пыталась использовать радикальная часть революционной элиты. Новые политические лидеры, выдвинувшиеся в ходе Революции и не представленные в депутатском корпусе, резко критиковали его за недостаточную решительность и провозглашали радикальные, порой откровенно популистские лозунги, стремясь заручиться поддержкой масс. В Париже центром притяжения для такого рода деятелей стал Клуб кордельеров, возникший в Латинском квартале. Его членами были «левые» журналисты Марат, Демулен, Жак-Рене Эбер, молодой адвокат Жорж Дантон и другие революционные активисты локального масштаба.

Бегство короля

Людовик XVI, формально считавшийся главой исполнительной власти, жил в Тюильри фактически на положении пленника. 17 апреля 1791 года, когда он с семьей собрался по своему обыкновению уехать на пасху в пригородный дворец Сен-Клу, у Тюильри немедленно образовалась толпа народа, не позволившая ему это сделать. Короля заподозрили в желании сбежать, и даже Лафайет с мэром Байи не смогли убедить собравшихся в обратном. Людовику не оставалось ничего иного, как подчиниться, что он и сделал, печально заметив: «Удивительно, что, дав нации свободу, я теперь сам не свободен».

Пока был жив Мирабо, король еще мог питать какие-то надежды на скорое изменение ситуации, которая его совершенно не устраивала. Мирабо, как уже говорилось, поддерживал с ним тайную переписку и пытался упрочить конституционную монархию. Однако после скоропостижной смерти трибуна надеяться королю было уже не на что. И Людовик решился, наконец, вырваться из потока увлекавших его за собой событий, дав согласие на побег, подготовленный верными ему людьми. Предполагалось, что, тайно покинув Париж, он с семьей переберется в приграничную крепость Монмеди под защиту преданных трону войск, возглавляемых маркизом де Буйе. Для этого путешествия заранее была изготовлена большая удобная карета и получены паспорта на имя русской подданной баронессы Корф с сопровождающими лицами. Роль баронессы играла воспитательница королевских детей маркиза де Турзель. Король же числился интендантом баронессы, а королева – гувернанткой ее детей.

20 июня около полуночи, когда закончилась предусмотренная дворцовым этикетом церемония отхода монарха ко сну, Людовик XVI, Мария-Антуанетта, сестра короля Елизавета, королевские дети и их воспитательница тайно покинули дворец и в скромном городском экипаже, которым управляли верные им люди, выбрались из столицы. Там они пересели в большую карету и продолжили путь уже со всеми удобствами.

Утром 21 июня исчезновение королевской семьи было обнаружено. Хотя Людовик оставил в своих покоях рукописную декларацию, где объяснял отъезд правом конституционного монарха на свободное перемещение по стране, депутаты Учредительного собрания скрыли этот документ от широкой общественности и объявили, что король похищен. Власти разослали во все стороны курьеров с приказом задержать его, если он где-либо вдруг объявится.

В тот же день, 21 июня, около 20 часов Жан-Батист Друэ, почтмейстер городка Сен-Мену, опознал короля в пассажире проезжавшей кареты и по приказу своего муниципалитета поскакал в местечко Варенн, расположенное далее по дороге, чтобы там организовать задержание венценосных беглецов.

Королевская карета по пути сломалась, из-за чего прибыла в Варенн с большим опозданием. К своему удивлению, Людовик не обнаружил на месте кавалерийского отряда, который ему должен был прислать маркиз де Буйе. Незадолго до прибытия кареты командир этих кавалеристов, прождавший впустую несколько часов, увел их, решив, что замысел потерпел неудачу. Путешественники остановились в Варенне на несколько минут, пытаясь выяснить у местного сеньора, куда делись военные, и промедление это оказалось роковым. Примчавшийся следом Друэ поднял местные власти. Ударили в набат. Национальная гвардия перекрыла дорогу. Беглецов вынудили покинуть карету и пройти в бакалейную лавку. В Париж отправили гонца с известием о том, что король задержан.

Однако, прежде чем из столицы пришло распоряжение о дальнейших действиях, 22 июня около 6 утра в Варенн прибыл еще один отряд гусар, отправленный маркизом де Буйе. Командир попросил у короля разрешения атаковать толпу, чтобы расчистить беглецам путь. Людовик отказался, в очередной раз убоявшись предпринять решительный шаг. Драгоценное время было упущено. Два часа спустя из Парижа приехали представители революционных властей и повезли королевское семейство под конвоем обратно в столицу. На протяжении всего пути кавалькаду молча провожали взглядами тысячи крестьян и горожан, вышедших к дороге посмотреть на плененного монарха.

Брат короля, граф Прованский, оказался более удачливым. Он в тот же день, что и Людовик XVI, бежал из Парижа по другой дороге и без приключений добрался до границы Австрийских Нидерландов.

Вареннский кризис

Известие о бегстве Людовика XVI вызвало всплеск антимонархических настроений в «левой» части политического спектра Франции. Если до того ни один сколько-нибудь влиятельный политик не считал возможным высказываться в пользу республики, то теперь «левая» печать стала активно муссировать эту тему. Клуб кордельеров и вовсе потребовал отдать короля под суд.

Однако в Учредительном собрании депутаты-конституционалисты взяли короля под защиту, заявив, что он был похищен. Они не хотели углублять кризис и ставить под угрозу плоды своей работы над конституцией. Такая позиция привела к расколу Якобинского клуба. Если изначально тон в нем задавали именно депутаты, то со временем благодаря тому, что членом клуба мог стать практически любой «патриот», заручившийся соответствующими рекомендациями, среди якобинцев выдвинулись новые лидеры, значительно более радикальные, чем парламентарии. Политические настроения большинства членов клуба, не принадлежавших к депутатскому корпусу, оказались значительно «левее», чем у законодателей. Вареннский кризис высветил кардинальные противоречия между теми и другими. В результате умеренные политики покинули Якобинский клуб, чтобы образовать новый – в бывшем монастыре фельянов. Соответственно их впредь стали называть фельянами. Однако, как показали дальнейшие события, своим исходом из Якобинского клуба умеренные совершили крупную политическую ошибку. Они тем самым добровольно уступили своим оппонентам узнаваемый политический бренд и замкнутую на Якобинский клуб сеть филиалов – провинциальных революционных обществ, ранее объявивших себя братскими по отношению к якобинцам. Получив в свои руки столь мощное оружие, новоявленные республиканцы использовали его для формирования общественного мнения по всей стране в выгодном для себя ключе. Клуб же фельянов так и останется всего лишь кружком единомышленников.

После того, как Учредительное собрание 15 июля объявило монарха невиновным в побеге и возложило всю ответственность за происшедшее на его окружение, Клуб кордельеров призвал граждан провести 17 июля на Марсовом поле сбор подписей под петицией с требованием об отречении короля. Городские власти манифестацию запретили. Тем не менее в назначенный день на поле собралась возбужденная толпа. Правда, лидеров самих кордельеров в ней не было: спровоцировав массовое выступление, они предпочли держаться от него на безопасном расстоянии.

Случайно под трибунами, построенными для праздника Федерации, кто-то заметил двух бродяг. Их сочли агентами пресловутого «аристократического заговора» и линчевали на месте. Узнав о пролившейся на Марсовом поле крови, туда направился мэр Парижа Байи в сопровождении генерала Лафайета с отрядом национальной гвардии. Мэр нес развернутый красный флаг, что означало провозглашение военного положения и готовность к применению чрезвычайных мер. Однако в ответ на требование разойтись из толпы полетели камни. Национальные гвардейцы открыли беспорядочный огонь, убив, по разным сведениям, от 12 до 50 человек. Собравшиеся на поле бросились врассыпную.

Вслед за этим власти произвели аресты некоторых «левых» активистов и запретили ряд наиболее радикальных газет. Клуб кордельеров временно закрыли. Марат и Дантон бежали в Англию.

Конец Учредительного собрания

Избавившись от «левой» внепарламентской оппозиции, Учредительное собрание поспешило закончить работу над конституцией и 3 сентября 1791 года наконец утвердило ее полный текст. 14 сентября король одобрил основной закон и присягнул на верность ему. В тот же день Учредительное собрание приняло декрет о политической амнистии, провозгласив Революцию завершенной. 30 сентября Собрание закрылось.

Однако объявить об окончании Революции оказалось гораздо легче, чем действительно положить ей конец. Тем более что авторы конституции сами лишили себя наиболее эффективной возможности обеспечить сохранение установленного ими порядка. За четыре месяца до своего роспуска они, поддавшись на демагогический призыв Робеспьера продемонстрировать бескорыстие, постановили, что ни один из них не будет избран в следующее Национальное собрание – Законодательное. В результате ни для кого из новой генерации депутатов конституция не являлась собственноручным творением, результатом двух лет упорного труда. Напротив, большинству из них она будет казаться лишь досадной помехой в перекройке страны по своему разумению – конечно же, более высокому, чем у предшественников. А это означало, что спрос на революционные методы преобразований никуда не исчез.

Глава 4

Конец монархии

Законодательное собрание

1 октября 1791 года Законодательное собрание приступило к работе.

В отличие от Генеральных штатов, ставших Учредительным собранием и вобравших в себя наиболее ярких представителей элит Старого порядка – как традиционной, так и новой, просвещенной, в Законодательном собрании заметных фигур оказалось крайне мало. Среди немногих исключений можно выделить маркиза Николя де Кондорсе. Знаменитый своими трудами по математике и биографиями исторических деятелей, он к началу Революции занимал одновременно посты секретаря в Академии наук и во Французской академии. Друг великих философов Просвещения – Вольтера и Даламбера, Кондорсе в 1774–1776 годах активно помогал Тюрго в его реформаторской политике. Революцию он сразу поддержал: в июле 1789 года вошел в состав парижского муниципалитета, а в дни Вареннского кризиса решительно высказался за переход к республиканской форме правления. Неудивительно, что в Законодательном собрании он сразу же приобрел весомый авторитет.

Однако подавляющее большинство членов нового депутатского корпуса не обладало опытом законотворчества и государственной деятельности. Это были в основном местные политические активисты, проявившие себя уже в ходе Революции деятельным участием в разрушении Старого порядка.

Всего избрали 745 депутатов. Правое крыло Собрания составили фельяны. Их насчитывалось до 260. Будучи сторонниками конституционной монархии, они, как и бывшие депутаты Учредительного собрания, полагали, что с принятием Конституции 1791 года Революция должна закончиться.

На левом фланге Собрания расположились депутаты-республиканцы, число которых первое время не превышало 130. Многие из них состояли в Якобинском клубе. В их рядах очень быстро выделились две группы. Лидером первой, более многочисленной, стал парижский журналист Бриссо. Сын трактирщика, он за свои 37 лет испробовал разные способы пробиться наверх. С карьерой юриста у него не заладилось, с изучением естественных наук – тоже, и тогда Бриссо решил испытать себя на литературном поприще. У него оказалось легкое перо, и его первые сочинения привлекли к себе благосклонное внимание Вольтера и Даламбера. Однако в конечном счете избранная Бриссо стезя привела его не к богатству, а на литературное дно Парижа, в круг таких же невезучих, как и он, «руссо сточных канав». Тем не менее рук он не опускал, брался за любую работу. Не брезговал, кстати, и сочинением пасквилей, из-за чего четыре месяца провел в Бастилии. В связи с разными оказиями Бриссо побывал в Англии, Швейцарии и даже в Северной Америке, а во Франции постепенно обзавелся широкими и полезными связями. Год 1789-й он встретил в должности секретаря герцога Орлеанского. Уже в первые месяцы Революции Бриссо приобрел широкую известность как издатель радикальной газеты «Французский патриот». В дни Вареннского кризиса он одним из первых развернул агитацию за установление республики и стал автором той самой декларации с требованием об отречении короля, подписание которой вызвало кровавый инцидент на Марсовом поле 17 июля 1791 года. В Законодательном собрании Бриссо стал центром притяжения для провинциальных республиканцев, образовавших вокруг него группу бриссотинцев. Среди них особой активностью выделялись депутаты из богатого торгового города Бордо – центра департамента Жиронда, из-за чего группу бриссотинцев позднее стали также называть жирондистами. Эта «партия» включала в себя целое созвездие блестящих ораторов, наиболее видными из которых стали бордоские адвокаты Пьер Виктюрньен Верньо и Маргерит-Эли Гаде. Вне стен собрания жирондисты получили поддержку со стороны коммуны Парижа, после того как в ноябре 1791 года выборы мэра выиграл адвокат Жером Петион, бывший депутат Учредительного собрания и друг Бриссо, с большим преимуществом победивший Лафайета.

Вторая, гораздо меньшая по численности группа республиканцев, не примкнувших к жирондистам, заняла в амфитеатре Собрания самые верхние скамьи на левой стороне – «Гору», из-за чего получила прозвище «монтаньяры» (горцы). Именно с Горы исходили наиболее радикальные предложения, с которыми чаще других выступали три провинциальных депутата: бывший бургундский архивист Клод Базир, монах-расстрига из Блуа Франсуа Шабо и бывший адвокат из Меца Антуан Мерлен (его называли Мерленом из Тионвиля, чтобы не путать с Мерленом из Дуэ, депутатом Учредительного собрания). Прибыв в Париж, все трое записались в Клуб кордельеров и выступали в Собрании его рупором.

К «левому» крылу принадлежали также еще несколько депутатов, державшихся в стороне и от жирондистов, и от кордельерского трио. Среди них отметим Лазара Карно и Жоржа Кутона. Карно, военный инженер, служа в Аррасе, входил в местную просвещенную элиту, центром притяжения для которой было литературное общество «Розати», где оттачивал свое перо и Максимилиан Робеспьер. Активно поддержав Революцию с первых ее дней, Карно на выборах в Законодательное собрание получил от земляков депутатский мандат.

История Кутона более трагична. Потомственный юрист, он работал в Клермон-Ферране адвокатом и занимал видный пост в масонской ложе. С началом Революции он выступил одним из инициаторов создания «патриотического» клуба и вошел в состав муниципалитета города. Однако с молодых лет Кутон страдал хроническим заболеванием (предположительно туберкулезом костей), из-за чего у него к 1790 году начали отниматься ноги. Обладая железной волей и недюжинной энергией, он продолжил свою политическую карьеру, невзирая на болезнь. Однако, когда его избрали депутатом Законодательного собрания, Кутон уже едва передвигался на костылях.

Подавляющее большинство членов Собрания не примыкало на постоянной основе ни к одной из «партий». Они составляли центр, который одни уважительно называли «Равниной», противопоставляя эксцентричной Горе, а другие презрительно именовали «Болотом» из-за неопределенности политической позиции: сидевшие здесь депутаты поддерживали то одно крыло, то другое.

Восстание рабов в Сан-Доминго

Едва приступив к работе, Законодательное собрание столкнулось с множеством трудностей, часть из которых имела одну и ту же общую причину – восстание чернокожих рабов в Сан-Доминго.

К началу Революции французская колония Сан-Доминго на острове Эспаньола (ныне Гаити) в Карибском море считалась «всемирной сахарницей» – главным производителем сахара и кофе в мире. Именно она составляла одну из вершин того «атлантического треугольника», торговля в котором быстро преумножала богатство Французского королевства. В основе этого богатства лежал рабский труд. Более полумиллиона чернокожих невольников, число которых ежегодно росло за счет новых многотысячных поступлений из Африки, трудились на плантациях, не обладая ни малейшими правами и считаясь движимой собственностью своих хозяев. Рабы подвергались безудержной эксплуатации, а любое их неповиновение жестоко подавлялось: например, хищение или порча рабом хозяйского имущества карались смертью.

Естественно, что отношения между черными невольниками и их хозяевами были весьма напряженными. Однако, помимо этого основного конфликта, колониальное общество было пронизано и другими противоречиями. Местное белое население – креолы – очень хотело избавиться от опеки присылаемой из метрополии администрации и самостоятельно управлять колонией. Впрочем, и само сообщество белых островитян не отличалось единством, а делилось на «больших белых» (богатые плантаторы и негоцианты) и «малых белых» (наемные работники), где богатые презирали бедных, которые, в свою очередь, богатым завидовали и от души их ненавидели. Свободные же негры и мулаты не любили как белых, так и друг друга, а к рабам относились свысока. Для того чтобы взорвать всю эту гремучую смесь взаимной ненависти и недовольства, требовалась только искра.

В начале Революции «большие белые», опираясь на принятый 8 марта 1790 года по предложению Барнава декрет Учредительного собрания о самоуправлении колоний, попытались установить в Сан-Доминго свою власть, автономную от метрополии. Для этого они избрали местное законодательное Собрание, которое приняло конституцию колонии. Однако черные и цветные свободные граждане политических прав не получили, а потому поддержали королевскую администрацию Сан-Доминго в ее борьбе с белыми сторонниками Собрания. Разгоравшееся противоборство постепенно становилось все более кровавым, временами оборачиваясь настоящими вспышками гражданской войны.

15 мая 1791 года Учредительное собрание в Париже постановило, что цветные свободные граждане, родившиеся от свободных же родителей, имеют равные права с белыми. Однако белые колонисты Сан-Доминго отказались выполнять этот декрет. В ответ свободные черные и мулаты, стремясь защитить предоставленные им права, взялись за оружие.

Пока свободные граждане всех цветов кожи спорили о возможности равноправия цветных, в движение пришла ранее инертная масса рабов. 14 августа 1791 года они во множестве собрались на тайную церемонию культа вуду в лесу Кайман. Жрец Дутти Букман, могучий негр, работавший кучером у одного из плантаторов, обратился к участникам собрания с призывом к восстанию. Те ответили согласием и в знак верности общему делу причастились кровью забитой там же черной свиньи.

В ночь на 23 августа взбунтовались рабы сразу пяти плантаций. Они перебили семьи своих хозяев и сожгли их дома. В последующие две недели огню были преданы уже сотни плантаций, а больше тысячи белых, включая стариков и детей, встретили страшную смерть: бывшие рабы сажали их на кол, прибивали гвоздями к дверям, пилили заживо, а белых женщин перед убийством подвергали изощренному насилию.

Против восставших выступили все свободные колонисты, независимо от цвета кожи. Освободившиеся рабы не имели ни малейших навыков военного дела и сначала постоянно терпели неудачи, но быстро учились, – и на их стороне было огромное численное преимущество. Хотя вождь инсургентов Букман погиб в одном из первых же боев, его место заняли другие чернокожие предводители. Восстание продолжалось, захватывая все новые территории. В итоге оно выльется в кровавую войну всех против всех, в которой белые, цветные, свободные чернокожие и бывшие рабы будут 13 лет сражаться друг против друга, пока, наконец, белое и цветное население Сан-Доминго не будет вырезано практически полностью. Тогда-то на месте прежде процветавшей колонии освободившиеся рабы и учредят собственное государство Гаити, до сих пор остающееся одним из самых бедных и неблагополучных в мире.

Бурная осень

Осенью 1791 года события в далеком, казалось бы, Сан-Доминго болезненно отозвались во Франции, вызвав нехватку колониальных продуктов, входивших в рацион многих горожан. Цены на сахар и кофе, производимые в этой колонии и оказавшиеся теперь в дефиците, резко пошли вверх, потянув за собой и цены на другие продовольственные товары. В городах вновь то и дело стали вспыхивать голодные бунты плебса, недовольного дороговизной.

Трудности со снабжением городов усугубила новая волна «жакерии», накрывшая сельские районы Франции. Движение началось еще летом 1791 года, однако после того, как Законодательное собрание подтвердило обязанность крестьян платить выкуп сеньорам за отмену поземельных повинностей, масштаб беспорядков многократно увеличился. Недовольные селяне разоряли замки, а порой расправлялись и с их хозяевами. Особенно громкую огласку получил инцидент с сеньором Полеймьё в департаменте Эн. Взбунтовавшиеся крестьяне не только разгромили его замок, но и убили самого сеньора. Его тело бросили в огонь, а затем… частично съели. Узнав об этом, депутаты Законодательного собрания уже привычно ужаснулись, но никого не наказали, так как убийцы попали под ранее объявленную амнистию. Марат же и вовсе похвалил в своей газете крестьян-каннибалов: мол, поделом сеньору. «Другу народа», похоже, вообще нравилось все то, что у других вызывало ужас и отвращение, – например, жестокие расправы восставших рабов Сан-Доминго над белыми колонистами.

Помимо общенациональных причин, массовые волнения в разных частях страны имели еще и свои, сугубо локальные. Так, в западных департаментах и на юге, в Севеннах, где позиции традиционной культуры были особенно сильны, крестьяне активно выступали против церковной реформы и гонений на неприсягнувших священников.

Наиболее же мощный резонанс осенью 1791 года получили трагические события в Авиньоне. Ранее эта область принадлежала римскому папе, хотя и была окружена со всех сторон французской территорией. 18 августа 1791 года собрание местных «патриотов» проголосовало за присоединение Авиньона к Франции. Участников собрания никто не выбирал, и они никого, кроме себя, не представляли, однако вооруженное и хорошо организованное меньшинство способно навязать свою волю безоружному и аморфному большинству. 21 августа «патриоты» силой изгнали прежний муниципалитет и учредили свой, революционный. Новые власти назначили военным комендантом Матьё Жува Журдана, личность весьма примечательную. Сын парижского ремесленника, он за свои 45 лет побывал и мясником, и солдатом, и бандитом, получил до Революции смертный приговор за уголовные преступления, но сумел выкрутиться. В июле 1789 года он стал «героем взятия Бастилии». Лично отрезав голову коменданту крепости, маркизу Делоне, Журдан заслужил прозвище Головорез и с гордостью его носил. Участвовал он и в кровавом инциденте в Версале ночью с 5 на 6 октября 1789 года, после чего покинул Париж и перебрался в Авиньон.

14 сентября, перед самым своим роспуском, Учредительное собрание приняло решение об аннексии Авиньона в соответствии с «желанием его народа». Впрочем, муниципалитет города не стал дожидаться прибытия из Парижа представителей центральной власти и по своей инициативе приступил к «революционным» мерам, а именно к изъятию ценностей из церквей. Это очень не понравилось населению. Оно отличалось большой набожностью, что для бывших подданных папы было совсем не удивительно. По городу поползли зловещие слухи о творимых революционерами святотатствах. 16 октября в Авиньоне начались массовые волнения. Пытавшийся успокоить горожан чиновник революционного муниципалитета Лекюйе был растерзан толпой. Журдан-Головорез прибыл с отрядом национальной гвардии на место преступления, когда собравшиеся уже почти рассеялись. Похватав без разбора тех, кого он счел виновным в смерти Лекюйе, в том числе женщин и стариков, Журдан отправил их в тюрьму папского дворца. Этим же вечером задержанных отдали на расправу молодым «патриотам» – 16-летнему сыну Лекюйе и его друзьям. Те всю ночь напролет, подкрепляя свои силы алкоголем, мучили и убивали пленников в башне Гласьер, выбрасывая трупы в ров. Заодно они прикончили и тех арестантов, которые находились в камерах по другим делам. Всего погибли 62 человека.

Известие о резне в Гласьер наделало много шума в Париже. Законодательное собрание ее осудило и постановило провести расследование. Марат же, напротив, и на этот раз с восторгом приветствовал «акт правосудия, который пришлось совершить авиньонским патриотам». В ходе расследования некоторых из убийц задержали, и какое-то время они провели под арестом, но уже в марте 1792 года их всех освободили от ответственности по очередной амнистии.

Эмиграция и контрреволюция

С первых же дней Революции те, кто не смог ее принять, начали покидать страну. Считается, что всего за революционное десятилетие за границу выехали около миллиона человек. Несмотря на то что революционная пропаганда неизменно изображала эмигрантов как дворян, готовых с оружием в руках сражаться за Старый порядок, или как бежавшее из страны неприсягнувшее духовенство, это было совершенно не так.

Значительная часть выехавших в те годы за рубеж спасалась от экономических неурядиц и страха перед революционным насилием. Они не собирались ни с кем сражаться, а лишь пытались обеспечить себе средства к существованию. Какая-то часть отправилась за океан – в Соединенные Штаты и Канаду, но большинство разъехалось по странам Европы, включая Россию. Позднее многие из них вернутся во Францию: кто-то еще во время Революции, кто-то уже при Наполеоне, а кто-то и вовсе после Реставрации. Подавляющее большинство эмигрантов принадлежало к третьему сословию, 25 % – к духовенству и лишь 17 % – к дворянству. Правда, в их числе оказались самые знатные семьи королевства, включая принцев крови. Поначалу отъезд за рубеж не представлял каких-либо сложностей: до второй половины 1791 года во Франции еще сохранялась свобода передвижения, а преступлением выезд за границу стали считать только в 1792 году.

Вместе с тем определенная часть эмигрантов все же не просто негативно относилась к Революции, но и готова была сражаться против нее с оружием в руках. Самой большой сложностью для ее противников как внутри страны, так и за рубежом было отсутствие единого лидера. Очень быстро стало понятно, что сам Людовик XVI сопротивление революционным преобразованиям не возглавит. Во-первых, король не подходил для этого по характеру: он не был харизматической личностью, способной быстро реагировать на вызовы времени и находить нестандартные решения. Во-вторых, он старался избегать прямых конфликтов со своими подданными, предпочитая компромиссы. К этому его побуждала история Английской революции, которую Людовик XVI хорошо знал. «Я не хочу, чтобы из-за меня погиб хотя бы один человек», – сказал он в июле 1789 года.

Такая позиция короля представляла для роялистов огромную проблему. Подписывая один за другим декреты Учредительного собрания, Людовик XVI за два года разрушил тот фундамент, на котором покоилась тысячелетняя французская монархия. Из короля Франции и Наварры он превратился в короля французов, причем не только по воле Бога, но и в силу принятых Учредительным собранием законов. Конституция 1791 года, признавая его особу священной и неприкосновенной, предусматривала возможность отречения короля от престола и замену наследника трона. Складывалась совершенно беспрецедентная ситуация: монарх раз за разом покорно соглашался с нарушением «нерушимых» законов французской монархии.

Неудивительно, что очень быстро противники Революции начали возлагать свои надежды на других лидеров роялистского движения. В ночь на 17 июля 1789 года, всего через несколько дней после взятия Бастилии, в эмиграцию отправился младший брат короля – Шарль-Филипп, граф д’Артуа. Он имел репутацию человека поверхностного и беззаботного, не пользовался популярностью в народе и никогда особенно не интересовался политикой. Накануне Революции он поддерживал реформаторский курс Калонна, но твердо стоял на том, что все должно ограничиться только реформой финансовой сферы. Его негативное отношение к Неккеру и нежелание согласиться с притязаниями третьего сословия в Генеральных штатах снискали ему славу консерватора и верного сторонника Старого порядка.

Граф д’Артуа нашел убежище у родителей жены в Турине. Именно его двор был в 1789–1791 годах центром контрреволюции. С ним находились в постоянном контакте другие выехавшие за границу принцы крови, а роль министра здесь с 1790 года исполнял Калонн, который пользовался у графа д’Артуа большим уважением. Однако объединившимся вокруг младшего брата короля эмигрантам не хватало ни авторитета, ни средств, ни политической воли: Людовик XVI отказывался дать им какие-либо официальные полномочия и крайне скептически воспринимал их деятельность, которая навлекала подозрения революционных властей и на него самого, ухудшая его и без того непростое положение в столице.

Именно здесь коренилась одна из причин того, почему ни на одном из направлений политическая деятельность графа д’Артуа и его окружения не увенчалась успехом. Роялисты предпринимали самые активные усилия, желая вернуть Людовику XVI свободу. Было составлено немало проектов того, как королевской семье покинуть Париж. Однако король выбрал другой план, закончившийся Варенном. Пытались роялисты и взбунтовать провинции. В 1790 году вспыхивали мятежи в Ниме, Монтобане, Тулузе – тех городах, где сохранялось противостояние протестантов и католиков. Бунтовал Лион и другие города в долине Роны. В Пуату, Эльзасе, Франш-Конте, Провансе – везде действовали роялистские агенты. Был разработан план по организации в декабре 1790 года всеобщего восстания с центром в Лионе, куда прибыли бы и принцы, и Людовик XVI, но король не поддержал его, сочтя слишком опасным. Когда граф д’Артуа, решив обойтись без согласия брата, собрался сам отправиться на территорию Франции, Людовик XVI обратился к королю Сардинии с просьбой не позволить принцам совершить такую ошибку и удержать их – если придется, даже силой. А после принятия Конституции 1791 года Людовик XVI и вовсе повелел всем эмигрантам вернуться на родину.

Поссорившись с сардинским двором, граф д’Артуа и его окружение перебрались в Швейцарию, но и власти кантонов не захотели видеть их на своих землях. В конце концов к середине 1791 года двор младшего брата короля обосновался на территории южной Германии, в городке Кобленц, где сливаются Рейн и Мозель.

Состоявшийся в июне 1791 года отъезд за границу второго брата Людовика XVI, графа Прованского, придал новые силы противникам Революции. Воссоединившись с младшим братом, принц поселился в замке под Кобленцем. 10 сентября 1791 года оба публично обратились к Людовику XVI с просьбой не подписывать новую конституцию, «которую отвергает его сердце, которая идет вразрез с его собственными интересами и интересами его народа, а также с обязанностями короля». 11 сентября к этому посланию присоединились другие принцы крови: принц Конде, герцог де Бурбон и герцог Энгиенский. Людовик XVI ответил столь же публично: по его словам, народ терпел лишения лишь в ожидании конституции, и ее едва ли уместно менять сразу после принятия.

И сам монарх, и его братья вели при этом двойную игру. Людовик XVI стремился заверить революционеров в своей лояльности: на людях и он, и королева не раз обвиняли графа Прованского и графа д’Артуа в предательстве и самоуправстве. В то же время и король, и королева не меньше принцев мечтали о том, чтобы вмешательство иностранных держав положило конец Революции и восстановило власть французского монарха в полном объеме.

Все это происходило на первом и втором плане. Но был еще третий план. Людовик XVI опасался, что братья смогут развить за границей такую бурную деятельность, которая вызовет со стороны революционеров непредсказуемую реакцию, – что, собственно, вскоре и произошло. Братья же чувствовали себя связанными по рукам и ногам, поскольку король не объявил никого из них ни регентом, ни наместником королевства – такой титул в прошлом иногда давался одному из членов королевской семьи вместе с властью, практически равной королевской. Есть, правда, версия, согласно которой Людовик XVI все же переправил братьям документ, наделявший их соответствующими полномочиями, но те сами не пускали его в ход, опасаясь за жизнь короля. Как бы то ни было, в глазах европейских государей братья французского короля не представляли никого, кроме самих себя, тем более что революционеры лишили графа Прованского права на потенциальное регентство, поскольку тот отказался вернуться в страну.

«Армия» эмигрантов

К осени 1791 года на восточной границе Франции были сформированы несколько вооруженных соединений из покинувших Францию дворян, многие из которых служили до Революции в королевской армии и имели опыт участия в боевых действиях. Из них самым известным, хотя изначально и не самым многочисленным, была так называемая армия Конде.

Возглавлял ее престарелый Луи-Жозеф де Бурбон, восьмой принц Конде. Один из самых знатных аристократов страны, потомок Людовика Святого и Великого Конде, знаменитого полководца Людовика XIV, крестник короля и королевы Франции, он с трех с половиной лет занимал должность Главного распорядителя королевского двора – одну из самых важных придворных должностей. Прославившись отвагой на полях сражений Семилетней войны, Конде лучше, чем кто бы то ни было, подходил на роль предводителя вооруженных отрядов эмигрантов.

Однако его армию счесть таковой можно было лишь с очень большой натяжкой. Она не имела в достаточном количестве ни оружия, ни снаряжения и на деле не представляла собой сколько-нибудь реальной военной силы. Шатобриан впоследствии вспоминал:

Армия принцев состояла из дворян, поделенных по провинциям и служивших в качестве простых солдат: дворянство возвращалось к своим истокам и к истокам монархии в то самое время, когда близился конец и этого дворянства, и этой монархии, так старик возвращается в детство. ‹…› Армия обычно состоит из солдат примерно одинакового возраста, одного роста и схожей силы. Наша была совсем иной, беспорядочным объединением людей зрелых, стариков и спустившихся с голубятни детей, говоривших на нормандском, бретонском, пикардийском, овернском, гасконском, провансальском, лангедокском наречиях. Отец служил рядом с сыном, тесть – с зятем, дядя – с племянником, брат – с братом, кузен – с кузеном. В этом ополчении, каким бы смешным оно ни казалось, было нечто трогательное и достойное уважения, поскольку люди руководствовались искренними убеждениями; оно выглядело так же, как древняя монархия, и давало возможность в последний раз взглянуть на тот мир, которого уж более нет. Я видел старых дворян, с суровыми лицами, седых, в потрепанной одежде, с мешком за спиной, с ружьем над плечом, еле идущих, опираясь на палку, а под руку их поддерживал один из их сыновей. ‹…› Все это бедное войско, не получавшее ни су от принцев, воевало за свой счет, в то время как декреты продолжали его разорять и отправлять в застенки наших жен и матерей…

Подобное военное соединение играло в основном чисто символическую роль, олицетворяя собою идеал «истинно королевской» армии, альтернативной той, что осталась во Франции и «предала» своего короля. Точно так же эмигрантский двор графа Прованского символизировал альтернативу находившемуся «в плену» двору Людовика XVI. Однако, несмотря на свой во многом символический характер, исходящая из Кобленца «угроза» дала повод для воинственной революционной риторики, приведшей в конце концов к настоящей войне.

Европа и Революция

Осенью 1791 года международная обстановка стала быстро ухудшаться. В первые два года Французской революции иностранные государи относились к ней достаточно безразлично: никто в Европе, включая родственника Людовика XVI Карла IV Испанского и братьев Марии-Антуанетты императоров Священной Римской империи Иосифа II (правил до февраля 1790) и Леопольда II (правил до марта 1792), даже не задумывался о том, чтобы воевать ради короля и королевы Франции. Значение Революции видели лишь в том, что из-за нее ослабленная внутренними неурядицами страна надолго выбыла из числа ведущих участников европейской политики. Русский посол во Франции граф Иван Симолин писал в ноябре 1789 года из Парижа: «Возможно, что в течение нескольких лет Франция не будет иметь никакого значения в политическом равновесии Европы». Сделанное 22 мая 1790 года торжественное заявление Учредительного собрания о том, что «французская нация отказывается от ведения каких-либо завоевательных войн и не станет обращать свои вооруженные силы против свободы какого-либо народа», казалось, убедительно свидетельствовало о превращении бывшей великой державы в статиста мировой политики.

Особенно этому радовались правящие круги Великобритании: не приложив ни малейших усилий, они избавлялись от своего главного конкурента в колониальной экспансии. И хотя в 1790 году опытный английский политик и мыслитель Эдмунд Бёрк в памфлете «Размышления о революции во Франции», ставшем классикой идеологии консерватизма, предупредил, что развернувшиеся по другую сторону Ла-Манша события касаются всех стран и последствия их придется расхлебывать всем миром, к нему в тот момент не прислушались. Пруссию ослабление Франции, являвшейся союзницей Австрии, вполне устраивало. Что касается самой Австрии, то хотя она и обещала, что в случае агрессии Франция получит отпор от коалиции «государей, объединенных ради поддержания общественного спокойствия, безопасности и чести их корон», но на деле и она в бой не рвалась: война обошлась бы дорого, а выгоды сулила незначительные. И если Леопольд II в июне 1791 г. обратился к Марии-Антуанетте с многообещающим заявлением: «Что же касается ваших дел, я могу лишь повторить вам то, что уже писал королю: все, что мне принадлежит, ваше: деньги, войска – словом, все», то лишь потому, что получил ошибочные сведения об успешном бегстве королевской четы из Парижа.

И только осенью 1791 года в европейских столицах забеспокоились. Аннексия Авиньона показала, что, хотя революционная Франция на словах отказалась от завоеваний, на деле для ее интервенции в любую соседнюю страну вполне достаточно того, чтобы какая-то часть населения таковой обратилась к французам за помощью.

Кроме того, у австрийского монарха, являвшегося также императором Священной Римской империи, имелся отдельный повод для недовольства. В свое время Эльзас вошел в состав Франции на том условии, что на его территорию по-прежнему будет распространяться юрисдикция имперского права. Это условие было прописано в международных договорах, заключенных Францией. Однако Учредительное собрание его нарушило, распространив действие декретов от 5–11 августа 1789 года на владения немецких князей в Эльзасе, что не могло не вызвать напряженности в отношениях с императором.

И, наконец, царствующих особ крайне возмутило то, что в ходе Вареннского кризиса с королем и членами его семьи обходились как с пленниками. Промолчать они уже не могли, и 25 августа 1791 года император Леопольд II и прусский король Фридрих-Вильгельм II встретились в саксонском замке Пильниц, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Сам по себе факт подобной встречи стал наглядным свидетельством того, что Французская революция повлекла за собой радикальные сдвиги в системе международных отношений. На протяжении всего XVIII столетия Австрия и Пруссия находились в непримиримом соперничестве и всего лишь двумя годами ранее едва не оказались вовлечены в очередной конфликт. В новой же политической реальности, созданной французскими событиями, былым противникам пришлось пойти на сближение. В конференции королей также приняли участие лидеры французской роялистской эмиграции: младший брат короля граф д’Артуа, бывший министр Калонн и бывший командующий армией маркиз Буйе. 27 августа два монарха подписали Пильницкую декларацию, где подчеркнули, что положение, в которое поставлен король Франции, касается всех государей Европы. Исходя из этого, они призвали остальных монархов применить все необходимые средства для упрочения власти Людовика XVI и ради «блага французов». В завершение декларации сообщалось, что войска обоих государей получили приказ быть готовыми к действию.

Крайне туманный текст Пильницкого заявления не предполагал никаких конкретных обязательств и представлял собой скорее декларацию о намерениях. Вместе с тем угрожающий тон документа позволил французской революционной пропаганде использовать его для нагнетания военной истерии. Другим подобным жупелом была уже упомянутая «армия» Конде.

Революция продолжается

В отличие от своих предшественников – депутатов Учредительного собрания, которые полагали, что Революция закончена, члены Законодательного собрания так не считали и уже на первых заседаниях, посвященных процедурным вопросам, продемонстрировали конфронтационный настрой. Кутон, к примеру, предложил упростить порядок приветствия короля: по его мнению, при появлении монарха депутатам следовало встать и снять шляпы, но затем они могли сесть, как и он. Обращаться к монарху надо было не «сир» и не «ваше величество», а просто – «король французов».

Главными объектами нападок «левых» депутатов стали неприсягнувшие священники, эмигранты и монархи соседних государств. Республиканцы усердно раздували тему «аристократического заговора». Его, утверждали они, плетут эмигранты при поддержке иностранных деспотов, а их агентом внутри Франции выступает неконституционное духовенство. Нагнетая панические настроения, республиканское меньшинство Собрания сумело заручиться поддержкой аморфного большинства депутатов Болота.

7 октября 1791 года Кутон потребовал принять меры против неприсягнувших священников. 9 октября бордоский адвокат и жирондист Арман Жансоне обвинил их в подстрекательстве крестьян запада Франции к волнениям. 20 октября Бриссо обрушился с нападками на эмигрантов и приютивших их немецких князей.

9 ноября Собрание по предложению Бриссо приняло закон, угрожавший конфискацией имущества тем эмигрантам, кто в течение двух месяцев не вернется на родину. 29 ноября был принят другой закон, запретивший неприсягнувшим кюре вести церковные службы. Согласно этому акту, любой такой священник, оказавшийся на территории, охваченной массовыми беспорядками, мог получить, даже лично не участвуя в них, два года тюрьмы. Людовик XVI воспользовался своим конституционным правом вето и отклонил оба акта, вызвав бурю возмущения со стороны «левых» депутатов и прессы.

Впрочем, позиция короля не стала для «левых» неожиданностью. Возглавляемые Бриссо республиканцы для того и начали кампанию против неконституционного духовенства и эмигрантов, чтобы спровоцировать конфликт Собрания с королем, вынуждая монарха публично показать, что на самом деле он не примирился с Революцией. Той же цели служили и воинственные речи Бриссо с угрозами соседним государям. Лидер жирондистов полагал, что король не захочет воевать с ними и в какой-то момент открыто выступит против войны, еще больше скомпрометировав себя. Целью Бриссо и жирондистов было прежде всего установление республики. Провозглашаемая ими опасность войны, в реальность которой они, судя по их частной переписке, сами не слишком верили, позволяла дискредитировать монарха в глазах общественного мнения, выставив его «предателем нации». 30 декабря 1791 года, выступая в Якобинском клубе, Бриссо откровенно заявил: «Признаюсь, господа, я опасаюсь лишь одного – что нас не предадут. Нам нужны великие измены!»

Именно в ожидании «великих измен» жирондисты месяцем раньше, 27 ноября, побудили Собрание предъявить немецким князьям, и прежде всего курфюрсту Трира, ультиматум с требованием рассеять «сборища» французских эмигрантов, обосновавшихся на их территории. Очевидно, Бриссо и его сторонники рассчитывали, что король наложит на это решение вето и раскроет тем самым свою «предательскую» сущность.

Однако все пошло совсем не так, как планировали бриссотинцы. Людовик XVI не попался в расставленную ловушку пацифизма и утвердил ультиматум 14 декабря. Король и его окружение тоже сделали выбор в пользу войны, рассчитывая, что иностранные войска помогут им подавить революционное движение и восстановить абсолютную монархию. Поддержал курс на войну и генерал Лафайет, хотя совсем по другим причинам. Он рассчитывал, что, возглавив армию, сможет защитить конституционную монархию от посягательств республиканцев. Результатом его временного союза с роялистами стало назначение в декабре 1791 года графа Нарбонна, близкого к Лафайету, на пост военного министра. Нарбонн немедленно начал подготовку к войне, сформировав на границах три армии для вторжения на территорию будущего неприятеля.

В отличие от Лафайета и его сторонников, большинство фельянов выступало против войны, опасаясь, что она дестабилизирует общество и тем самым погубит с таким трудом созданную конституцию. Однако раскол в рядах «партии», вызванный действиями Лафайета, практически парализовал активность фельянов. Ни в Собрании, ни за его стенами они не смогли оказать сколько-нибудь убедительного сопротивления сползанию страны к войне.

Среди «левых» также не было единства мнений. Робеспьер и Марат выражали несогласие с Бриссо, предлагая сосредоточиться на борьбе с внутренним, а не внешним врагом. Война, считали они, повысит в обществе роль военных и создаст условия для того, чтобы один из завоевавших популярность генералов узурпировал власть. Зимой 1791–1792 годов продолжительные перепалки между Робеспьером и Бриссо не раз сотрясали стены Якобинского клуба. В конечном счете Бриссо своими призывами к «крестовому походу во имя свободы» сумел увлечь за собой большинство якобинцев, чем вызвал к себе глубочайшую ненависть оставшегося в меньшинстве Робеспьера.

Противники войны могли еще надеяться на то, что осторожность и благоразумие императора Леопольда II все же не позволят довести дело до открытого столкновения. Опасаясь за жизнь своей сестры, французской королевы Марии-Антуанетты, император не хотел обострять ситуацию и рекомендовал курфюрсту Трира выполнить требования, предъявленные ему Законодательным собранием. Дипломатической нотой от 21 декабря Леопольд II известил французскую сторону о согласии распустить «сборища» эмигрантов. Казалось бы, столь явная уступка лишила Собрание какого бы то ни было предлога для дальнейшего обострения ситуации, но «левые» решили поднять ставки еще выше. 25 января 1792 года по их инициативе Собрание предложило королю потребовать у императора формального отказа от Пильницкой декларации.

Однако своими дерзкими демаршами французские революционеры добились лишь того, что император ускорил заключение военного союза с Пруссией. Впервые после войны за Испанское наследство Франция столкнулась с единым фронтом враждебных ей германских государств. А вскоре сменился и сам император: 1 марта 1792 года Леопольд II скоропостижно скончался, и на престол взошел его сын Франц II, гораздо менее склонный к компромиссам. На все французские дипломатические ноты последовал решительный отказ.

Между тем и во французском правительстве произошли перемены. 8 марта был отправлен в отставку Нарбонн, попытавшийся было учить короля, кого тот еще должен включить в кабинет министров. Вслед за ним под давлением Собрания сложили свои полномочия и другие министры, не столь воинственные, как он. На их место король назначил сторонников жирондистов – настоящий «кабинет войны».

Министром внутренних дел стал Жан-Мари Ролан де Ла Платьер, опытный экономист, ранее служивший инспектором мануфактур в Лионе. Искренний республиканец и член Клуба якобинцев, он был человеком не слишком далеким и не слишком инициативным, находясь под сильным влиянием своей жены, умной и обаятельной Манон Ролан, которую просто обожал. Она держала популярный светский салон, где депутаты-жирондисты обычно и обсуждали свои политические планы, в чем мадам Ролан принимала самое деятельное участие.

Пост министра финансов занял пожилой женевский эмигрант Этьен Клавьер. Покинув десятью годами ранее свою родину по политическим мотивам как сторонник демократической партии, он заработал во Франции солидное состояние, играя на бирже. Еще до Революции он оказывал покровительство Бриссо, привлекая того к участию в своих операциях. Теперь же Бриссо ответил ему взаимностью, поддержав кандидатуру Клавьера на министерский пост.

Наиболее колоритной личностью в новом кабинете, бесспорно, оказался Шарль Франсуа Дюмурье, занявший кресло министра иностранных дел. За свои 53 года жизни он многое успел, идя рискованной стезей записного авантюриста, коими столь изобиловал век Просвещения. Внук актера из труппы Мольера и сын военного, Дюмурье в юности избрал военную карьеру и хорошо проявил себя в годы Семилетней войны, заслужив высшую государственную награду Франции эпохи Старого порядка – крест Святого Людовика. Оставшись после войны не у дел, Дюмурье принялся ловить удачу в хитросплетениях международной политики, поочередно предлагая и оказывая услуги правительствам разных стран. И все-таки война его привлекала гораздо больше. Дюмурье успешно участвовал в покорении Францией Корсики, а затем, отправленный с секретной миссией в Польшу как военный советник Барской конфедерации, сошелся в бою с самим Суворовым, потерпев в результате сокрушительное поражение. После этого Дюмурье выполнял новые секретные задания в Европе, которые привели его… в Бастилию за растрату казенных средств. Впрочем, ловкач сумел выпутаться и на этот раз. Революцию он встретил уже на посту коменданта замка в городе Кан. Когда в июле 1789 года жители Кана, прослышав о взятии парижанами Бастилии, решили взять штурмом замок и у себя в городе, Дюмурье не стал подражать маркизу Делоне, а нацепил трехцветную кокарду и объявил себя «патриотом». Затем он и вовсе перебрался в Париж, где обзавелся полезными связями в революционных кругах. Это в конечном счете и принесло ему министерский пост в том самом правительстве, которому, во исполнение надежд короля, предстояло начать войну.

Людовик XVI и его окружение хотели войны по-настоящему, в отличие от «левых», которые первое время скорее спекулировали на военной угрозе, нежели собирались воевать на деле. Новые министры должны были помочь королю эту войну развязать. Тем самым он смог бы переложить на «левых» ответственность за ее начало. Задача эта была не из сложных: стоявшие за спиной только что назначенного правительства депутаты-жирондисты ранее сделали столько воинственных заявлений, что, получив отпор со стороны неуступчивого Франца II, уже не могли отступить без ущерба для своей революционной репутации.

20 апреля 1792 года Законодательное собрание подавляющим большинством голосов проголосовало за объявление войны Францу II. Несогласие высказали только Базир, Мерлен из Тионвиля и два депутата-фельяна.

Кризис нарастает

На первый взгляд, у французов к началу военных действий на руках имелись все козыри. Три подготовленные Нарбонном армии обладали по меньшей мере двукратным численным превосходством над противостоявшими им силами австрийцев и возглавлялись опытными военачальниками.

Командующий Северной армией, маршал Франции Рошамбо, имел славу победителя англичан в Войне за независимость североамериканских колоний. Именно его экспедиционный корпус при содействии отрядов Джорджа Вашингтона заставил капитулировать английскую армию в Йорктауне, решив тем самым исход войны.

Во главе Рейнской армии стоял Николя Люкнер. Уроженец Баварии, он за свои 70 лет успел послужить не только родине, но также Соединенным провинциям и Ганноверу. Прославился же он как прекрасный военачальник на Семилетней войне в составе прусских войск Фридриха II. Однако сразу после той войны он перешел на французскую службу и безупречно нес ее в течение почти тридцати лет, за что и удостоился маршальского звания. Именно ему Руже де Лиль посвятил свою «Песню Рейнской армии», которая вошла в историю под именем «Марсельезы».

Командование Центральной армией доверили генералу Лафайету.

Впрочем, объявить войну оказалось проще, чем ее вести. Революция разложила французскую армию. Солдаты не доверяли офицерам и генералам. Субординация соблюдалась из рук вон плохо: командиры не имели никакой уверенности в том, что подчиненные выполнят их приказы. Боевой дух и моральное состояние французских войск находились в плачевном состоянии. И все же Дюмурье, игравший в правительстве главную роль, требовал немедленного наступления, полагая, что, как только французские войска вступят на территорию Австрийских Нидерландов (Бельгии), местные жители немедленно восстанут против императора.

Планы эти оказались утопией. Проблемы начались с первых же дней. Уже 28 апреля, когда дивизия генерала Бирона, тоже героя войны в Северной Америке, наткнулась под Монсом на передовые австрийские части, французские солдаты при первых же выстрелах бросились наутек с криком «Нас предали!» и бежали без остановки до Валансьена. На следующий день под Турне ситуация повторилась с еще более тяжкими последствиями. Войска генерала Диллона, еще одного героя войны с Англией, при встрече с австрийцами не только побежали до самого Лилля, крича о предательстве, но и по пути ранили своего генерала. В Лилле они выместили страх и ярость на встретившемся им полковнике инженерных войск. Его повесили на стене, а затем разрубили тело на части. Прибывшего следом раненного Диллона солдаты закололи штыками, после чего бросили в костер.

Военные неудачи усилили разброд и шатание во французском обществе. Законодательное собрание постановило наказать убийц генерала Диллона, но Робеспьер и кордельеры потребовали их оправдания. Командующие армиями и Дюмурье так и не смогли договориться между собой относительно военных планов, и в мае 1792 года Рошамбо сложил свои полномочия. На фронте наступление французов заглохло, практически не начавшись. Австрийцы и пришедшие к ним на помощь пруссаки беспрепятственно наращивали силы, готовясь перехватить военную инициативу. Бельгийцы же так и не восстали, обманув надежды французских революционеров.

Чтобы отвлечь внимание общества от плачевной ситуации на фронте, революционеры вновь начали охоту на внутренних врагов. 27 мая 1792 года Законодательное собрание по предложению министра Ролана, поддержанного жирондистами, приняло новый закон против неприсягнувших священников. Отныне их предписывалось высылать в Гвиану – южноамериканскую колонию Франции, которую за губительный климат называли «сухой гильотиной», – или сажать в тюрьму, если того потребуют двадцать активных граждан. А уже 8 июня Собрание постановило создать под Парижем лагерь для 20 тысяч федератов – национальных гвардейцев из разных департаментов, которые должны были прибыть в столицу для празднования годовщины 14 июля. Жирондисты планировали использовать их как военную силу в борьбе против монархии. Король наложил вето на оба закона и отправил жирондистское правительство в отставку, назначив новыми министрами фельянов.

18 июня в Собрании было зачитано присланное из армии письмо Лафайета, в котором тот приветствовал отставку министров и обрушился с нападками на воцарившуюся в Париже «власть клубов», подменивших собою закон. Он призвал также к укреплению конституционного порядка и, соответственно, власти конституционного монарха. Выступление Лафайета вызвало взрыв негодования у республиканцев всех мастей, развернувших в печати кампанию с обвинением его в подготовке военного переворота.

20 июня революционные активисты парижских секций (районов) организовали манифестацию в честь годовщины Клятвы в зале для игры в мяч. Вывести на улицы им удалось немногих: восемь тысяч для более чем полумиллионного Парижа были каплей в море. Однако в ограниченном пространстве они создавали ощущение огромной толпы. Таким пространством сначала стало Законодательное собрание, заседавшее в Манеже Тюильри, после посещения которого манифестация направилась в королевскую резиденцию Тюильри. Охрана сопротивления не оказала, и толпа ворвалась во дворец. Людовик XVI вышел к манифестантам, чтобы предотвратить эксцессы, и оказался в их плотном окружении. Они несколько часов удерживали его, в грубой форме требуя вернуть к власти жирондистов и снять вето с законов. Обычно робкий и неуверенный, когда речь шла о принятии решений, король умел проявить упорство, когда его пытались к чему-либо принудить вопреки его воле. За эти несколько часов он позволил, чтобы парижанки надели ему на голову красный фригийский колпак, ставший во время Революции символом свободы, и выпил с ними вина за благополучие нации, но отказа от вето им у него вырвать так и не удалось. Наконец прибывший в Тюильри мэр Парижа Петион сумел вызволить монарха из рук его не слишком любезных подданных.

Конец монархии

Пока король препирался с Собранием, а командующие армиями Лафайет и Люкнер пытались договориться со сменявшими друг друга военными министрами о плане дальнейших действий, Австрия и Пруссия завершили подготовку кампании, сосредоточив у границ Франции силы, которые не уступали по численности французским, но значительно превосходили их по своим боевым качествам и моральному настрою.

Во главе союзной армии встал герцог Брауншвейгский, считавшийся тогда одним из лучших полководцев Западной Европы. Еще молодым человеком он снискал себе громкую славу в годы Семилетней войны, сражаясь в рядах прусской армии. В 1787 году он командовал прусскими войсками, вторгшимися в Соединенные провинции, где провел молниеносную и, по мнению современников, образцовую кампанию. Его репутация была столь высока, что, готовясь к войне с Австрией, военный министр Нарбонн тайно направил к нему генерала Кюстина, чтобы уговорить знаменитого военачальника возглавить французскую армию, но герцог не согласился. Теперь же именно ему и предстояло руководить вторжением во Францию.

Между тем в Париже «партии» продолжали борьбу за власть. 28 июня в столицу из армии примчался генерал Лафайет. Он выступил в Собрании, потребовав привлечь к ответственности тех, кто 20 июня ворвался в королевскую резиденцию, а также их вдохновителей – клубистов-якобинцев. Фельяны и Равнина встретили речь знаменитого генерала аплодисментами, а попытка жирондистов вынести ему порицание провалилась. Однако каких-либо реальных последствий этот демарш не имел, так как Лафайету пришлось вернуться к своим войскам, после чего его противники «слева» снова перехватили инициативу. Более того, столь впечатляющее появление Лафайета в столице побудило два соперничавших крыла Якобинского клуба – приверженцев Бриссо и Робеспьера – объединиться против той общей угрозы, которую для них представляли сторонники конституционной монархии, стоявшие во главе армии.

С начала июля объединившиеся якобинцы взяли уверенный курс на свержение королевской власти. Идеологическое обоснование их действий в Собрании обеспечили ораторы-жирондисты Бриссо и Верньо, обвинявшие короля в измене и призывавшие «нанести удар по Тюильри». У якобинцев о том же говорил Робеспьер, у кордельеров – кордельерское трио.

11 июля Собрание заявило о том, что «Отечество в опасности». Это означало, что в национальную гвардию призываются все мужчины, способные держать в руках оружие. Если раньше служба там была уделом лишь активных граждан, имевших постоянное занятие и способных обеспечить себя формой и огнестрельным оружием, то теперь ряды национальной гвардии оказались открыты для всех без исключения. Тем, у кого не было денег на ружья, выдавались пики.

В обход королевского запрета Собрание пригласило национальных гвардейцев из провинции прибыть со своим оружием в столицу для празднования дня Федерации 14 июля. Со всей Франции в Париж двинулись отряды федератов. После праздника им было предложено отправиться на фронт, однако они не торопились это делать, требуя сначала низложить короля. К тому же призывали и активисты наиболее радикально настроенных секций Парижа. 29 июля в Якобинском клубе Робеспьер тоже заявил о необходимости свергнуть монарха и созвать Национальный конвент для пересмотра Конституции.

Тем временем герцог Брауншвейгский перед началом наступления союзных армий обратился 25 июля к парижанам с манифестом, выдержанном в резком и угрожающем тоне. Он обещал разрушить французскую столицу и покарать ее жителей, если королю будет причинен вред. Однако его угрозы вызвали именно те последствия, которые должны были предотвратить.

О манифесте герцога Брауншвейгского в Париже узнали 3 августа. В тот же вечер представители столичных секций приняли решение о низложении короля. В ночь с 9 на 10 августа уполномоченные от ряда секций Парижа собрались в Ратуше и, отстранив законно избранный муниципалитет, создали самозваную повстанческую Коммуну. Мэр Петион сообщил Собранию, что «народ теперь сам осуществляет свой суверенитет», и фактически сложил с себя ответственность за происходящее. В полночь ударил набат, подав сигнал к началу восстания.

Королевскую резиденцию Тюильри охраняли около тысячи швейцарских гвардейцев, примерно три сотни дворян-добровольцев и несколько рот национальной гвардии. Руководил всеми командующий национальной гвардией Парижа маркиз Антуан Галио Манда. Бывший офицер, почти сорок лет прослуживший в гвардии короля, он и на новом посту сохранил преданность государю и готов был защищать его до последней капли крови. Получив ночью вызов из мэрии и еще не зная, что власть там теперь принадлежит инсургентам, маркиз отправился в Ратушу, где был убит мятежной толпой. Защитники Тюильри остались без предводителя. Новым командующим национальной гвардией Коммуна назначила предпринимателя-пивовара Антуана Жозефа Сантера, сторонника восстания.

В 5 часов утра Людовик XVI провел смотр своих войск. Результаты не обнадеживали. Если швейцарцы и дворяне приветствовали его возгласами «Да здравствует король!», то многие из национальных гвардейцев предпочли выкрикнуть «Да здравствует нация!» и даже «Долой предателя!». Сразу после смотра часть национальных гвардейцев покинула Тюильри и присоединилась к мятежу.

Приближенные короля предложили ему не рисковать собой и пройти с семьей через сад в Манеж Тюильри, где заседало Законодательное собрание. Людовик XVI, немного поколебавшись, последовал этому совету, хотя Мария-Антуанетта убеждала мужа остаться с защитниками дворца. В Собрании король попросил убежища для себя и своей семьи.

Рано утром повстанцы – национальная гвардия и федераты – пошли на штурм королевской резиденции, но были с большими потерями отброшены огнем ее защитников. Депутаты Собрания предложили Людовику отдать приказ гарнизону Тюильри сложить оружие. Король написал соответствующую записку, ее передали защитникам дворца, и они подчинились. После этого большинство находившихся в Тюильри людей, включая слуг, были растерзаны ворвавшимися во дворец повстанцами, обозленными кровопролитной осадой.

После победы восстания Коммуна принудила Законодательное собрание объявить Людовика XVI отстраненным от власти и принять 11 августа закон о выборах в Национальный конвент – представительный орган, созываемый для принятия новой конституции.

Глава 5

Жирондисты и монтаньяры

Эхо событий 10 августа

Восстание 10 августа 1792 года покончило с монархией, но не с двоевластием. Однако если ранее имело место соперничество конституционных властей – законодательной (Собрание) и исполнительной (король), то теперь ему на смену пришло уже не регулируемое никакими законами состязание между центрами реальной силы. На обломках порушенной 10 августа Конституции в Париже утвердилась власть самозваной Коммуны. Причем последняя, опираясь на вооруженную силу, отнюдь не ограничивалась управлением одной лишь столицей, а весьма активно вмешивалась в юрисдикцию еще недавно почти всемогущего Законодательного собрания, производя, не считаясь с ним, аресты тех, кого комитет надзора Коммуны счел подозрительными, закрывая по своему усмотрению газеты и производя набор в армию.

Законодательное собрание сопротивлялось претензиям Коммуны присвоить себе фактически диктаторские полномочия и в качестве противовеса ей назначило Исполнительный совет – новое правительство, куда вошли те самые, близкие к жирондистам министры, которых король 13 июня отправил в отставку. Среди них не было разве что Дюмурье, который сменил во главе Северной армии снятого с этого поста Лафайета. К прежним министрам добавили новых. В частности, одного из наиболее влиятельных деятелей Коммуны, бывшего адвоката Жоржа Дантона, поставили руководить юстицией. Этот революционный активист Латинского квартала и член Клуба кордельеров в предшествующие месяцы проявил себя не только блестящим оратором, но и прекрасным организатором, умевшим подчинять себе людей. На сцену национальной политики выходили, таким образом, новые действующие лица.

Напротив, многих ведущих деятелей начального периода Революции события 10 августа от нее оттолкнули. Покинули Францию автор церковной реформы Талейран, инициатор «ночи чудес» д’Эгийон, лидеры монархистов Жерар Лалли-Толандаль и Пьер-Виктор Малуэ, а также целый ряд других «людей 1789 года». Оказался под арестом, но все же сумел выскользнуть из страны бывший член триумвирата конституционалистов Шарль Ламет. А вот его брату Александру и отстраненному от командования армией Лафайету не удалось добраться до Англии: по пути они угодили в плен к австрийцам и следующие пять лет провели в их тюрьмах. Еще один лидер монархистов, граф Клермон-Тоннер, и вовсе был убит 10 августа мятежниками.

Впрочем, если, эмигрируя, «отцы» Революции выражали пассивное несогласие с состоявшимся 10 августа попранием Конституции, то среди простого люда – того самого народа, от имени которого просвещенная элита и вершила революционные преобразования, – нашлись весьма активные защитники свергнутой монархии. 15 августа в местечке Сент-Уан-де-Туа бывшей провинции Мэн крестьяне во время рекрутского набора в революционную армию взбунтовались, заявив: «Мы готовы сражаться только за короля и папу». Восставших возглавил бывший контрабандист Жан Котро, известный как Жан Шуан (chouan – «сова» на местном диалекте). Обратив в бегство отряд местных «патриотов», бунтовщики ушли в леса, откуда развернули настоящую партизанскую войну против революционных властей. Прозвище «шуан» вскоре станет общим названием для партизан-роялистов не только Мэна, но и Бретани, Нормандии и Окситании, где в те же августовские дни антиправительственное народное движение также начиналось с ряда стихийных и разрозненных выступлений.

Аналогичные события происходили и в бывшей провинции Пуату. 19 августа 1792 года в местечке Монкутан крестьяне разгромили дом члена местной администрации. Историки спорят об их мотивах, поскольку сами бунтовщики в тот момент свои намерения не прояснили. Однако, согласно позднейшим свидетельствам современников, копившееся с начала церковной реформы недовольство выплеснулось наружу именно после получения известий о событиях 10 августа в Париже. Причем заметим, что гнев крестьян был тогда направлен скорее против материальных символов власти, чем против людей, с нею связанных. Ни один из «патриотов» в ходе беспорядков физически не пострадал.

Ощущая недостаточность своих организационных навыков, бунтовщики обратились к местному сеньору-дворянину, попросив его возглавить движение. Уже под его началом они совершили 21 августа новый набег на Монкутан, где еще раз разгромили дом все того же члена администрации, а также жилища других революционных активистов. 22 августа восстание приобрело еще более широкий размах. По набату в местечко Серизе пришли более шести тысяч селян из сорока окрестных приходов. Они направились в Шатийон, административный центр дистрикта, и разгромили там государственные учреждения, выбросив на улицу и спалив всю официальную переписку. Потом крестьянская армия двинулась к укрепленному городку Брессюир, в котором располагался небольшой гарнизон регулярных войск. Солдаты отбросили повстанцев ружейным и артиллерийским огнем, нанеся им значительные потери. Предпринятая крестьянами на другой день попытка нового штурма также не увенчалась успехом. 24 августа на помощь гарнизону Брессюира подтянулись отряды национальной гвардии из соседних городов. Слабо вооруженные и недостаточно организованные крестьяне, несмотря на отчаянное сопротивление, были разбиты и разбежались по своим деревням. Преследуя их, «патриоты» устроили настоящую бойню. Убивали не только бунтовщиков, но даже женщин и детей. Национальные гвардейцы отрезали жертвам уши и носы, а затем носили эти «трофеи» вместо кокард. Известия о случившемся под Брессюиром распространялись из уст в уста по округе, обрастая все новыми пугающими подробностями. Шок от этой расправы станет одной из причин того, почему вспыхнувшее в том же регионе полгода спустя Вандейское восстание сразу же приобретет крайне ожесточенный характер.

В Сан-Доминго, охваченном гражданской войной, защитниками короля тоже провозгласили себя самые обездоленные – бывшие чернокожие рабы.

Сентябрьские убийства

Между тем армия герцога Брауншвейгского 19 августа перешла границу и двинулась к французской столице. 21 августа пруссаки подошли к крепости Лонгви. Хорошо вооруженный гарнизон не испытывал недостатка в припасах, для того чтобы выдержать долгую осаду. Однако жители города не захотели подвергаться ее превратностям. После нескольких часов беспорядочной бомбардировки крепости, в ходе которой погибли 14 горожан и были разрушены два дома и сарай с сеном, население в ультимативной форме потребовало у коменданта капитуляции. Перед угрозой бунта ему не оставалось ничего другого, как подчиниться и 23 августа сложить оружие.

В тот же день австрийцы осадили Тионвиль. Помощи городу ждать было неоткуда, и казалось, он падет со дня на день. Правда, гарнизон во главе с генералом Феликсом Вимпфеном так не считал и оказал неприятелю упорное сопротивление. Вимпфену было не впервой попадать в опасные передряги. Участвуя в военных кампаниях на Корсике и в Войне за независимость североамериканских колоний, он бывал в разных переделках, но выходил из них с достоинством – и теперь духом тоже не падал. Когда вражеское командование предложило ему миллион франков за сдачу крепости, Вимпфен с издевкой ответил: «Не забудьте только зарегистрировать эту дарственную у нотариуса». В Тионвиле же он организовал чрезвычайно активную оборону, следуя принципу «лучшая защита – нападение» и выматывая противника постоянными вылазками.

Продолжая свой марш на Париж, герцог Брауншвейгский 30 августа осадил крепость Верден, последнюю на дороге к французской столице, от которой пруссаков отделяло теперь лишь чуть более 200 километров.

Стекавшиеся со всех концов в Париж известия о продвижении неприятеля и о роялистских восстаниях в провинции порождали в городе панические настроения, которые активно подогревались революционной прессой. Марат в те одни обращался к читателям:

Славный день 10 августа 1792 года может стать решающим для триумфа свободы, если вы сумеете использовать свои преимущества. ‹…› Трепещите поддаться голосу ложного сострадания, после того как вы пролили свою кровь, чтобы спасти отечество от пропасти, трепещите стать жертвами тайных происков врагов, трепещите, чтобы в ночной тиши жестокие солдаты не схватили вас с вашего ложа и не бросили в темницы, где вы будете предаваться отчаянию, пока вас не уничтожат на эшафоте.

Я повторяю вам: бойтесь реакции, ваши враги вас не пощадят, если козыри окажутся у них. Никакого отдыха! Вы безнадежно погибли, если не поторопитесь уничтожить развращенных членов муниципалитета, департамента, всех мировых судей-антипатриотов и наиболее зараженных членов Национального собрания. ‹…› Никто не питает большего омерзения к пролитию крови, чем я, но, чтобы помешать пролитию потоков, я настаиваю на пролитии нескольких ее капель. Чтобы привести в соответствие человеческие обязанности с заботой об общественной безопасности, я предлагаю вам казнить каждого десятого из контрреволюционных мировых судей, членов муниципалитета, департамента и Национального собрания. Если вы отступите, подумайте, что кровь, пролитая сегодня, окажется бесполезной и что вы ничего не совершили для свободы.

Активно циркулировали слухи о предательстве и об аристократическом заговоре. И хотя, как правило, такие сведения оказывались ложными, это отнюдь не означало, что никаких заговоров вообще не существовало. 2 сентября к министру юстиции Дантону пришел врач Валантен Шевтель, член Клуба кордельеров. Он сообщил о создании на западе Франции разветвленной подпольной организации дворян-роялистов «Бретонская ассоциация». Ее сформировал знаменитый герой войны против англичан в Северной Америке маркиз де ла Руёри, проявивший как мы видели, завидное хладнокровие еще в ходе январских событий 1789 года в Ренне, названных «Днем лямок». В сентябре 1792 года положение революционного правительства было настолько шатким, что Дантон даже не решился дать ход полученным от Шевтеля сведениям и ограничился отправкой с ним секретного письма к Руёри, просто предложив тому поддержать новую власть.

Впрочем, сам Дантон паническим настроениям не поддавался и решительно воспротивился предложению министра внутренних дел Ролана эвакуировать правительство и Собрание из Парижа – подальше от наступающих неприятельских войск и… от повстанческой Коммуны. В этом Дантона поддержали Петион, Верньо и Кондорсе (о чем, вероятно, в дальнейшем не раз пожалели). Однако они сделали это отнюдь не потому, что согласились с претензиями самопровозглашенной Коммуны на абсолютную власть, а потому, что намеревались нейтрализовать ее более радикальным способом. 30 августа в Ратуше узнали, что Собрание готовит декрет о роспуске Коммуны.

31 августа и 1 сентября с протестами против этого шага выступили такие влиятельные члены Коммуны, как Робеспьер, памфлетист Пьер-Луи Манюэль и журналист Жан-Ламбер Тальен. Рост напряженности в отношениях между конкурирующими центрами революционной власти еще больше усиливал тревожные предчувствия, царившие в городе.

2 сентября в Париж пришла весть о начавшейся осаде Вердена. Принесший это известие гонец также сообщил, что крепость вряд ли продержится более двух дней. Других укрепленных пунктов на пути герцога Брауншвейгского к французской столице не было. Коммуна приказала бить в набат и выпустила обращение «К оружию, граждане, враг у ворот!». Дантон, выступая в Законодательном собрании, призвал к чрезвычайным мерам по мобилизации общества на отпор врагу, закончив свою речь призывом: «Смелость! Только смелость! Ничего, кроме смелости!» Город охватило лихорадочное возбуждение. Перспектива скорого ухода мужчин на фронт обострила коллективные страхи, активно подогреваемые революционной прессой. Она пророчествовала, что, едва лишь парижане отправятся сражаться с врагом, как сотни арестованных Коммуной контрреволюционеров выйдут из тюрем и перережут семьи «патриотов». В накаленной обстановке тех дней достаточно было самого незначительного повода, чтобы вызывать вспышку массового психоза и неконтролируемой агрессии.

2 сентября около 14 часов конвой федератов вез в каретах через Латинский квартал группу арестантов, направляясь в тюрьму Аббатства. Это были 24 неприсягнувших священника – малая толика из нескольких сотен представителей неконституционного духовенства, которых после 10 августа принялись хватать по всей стране и без предъявления обвинений свозить в Париж. В тот день конвоиры и враждебно настроенные прохожие подвергали задержанных словесным и физическим оскорблениям. Защищаясь, один кюре нечаянно ударил обидчика тростью. Этого оказалось достаточно, чтобы по прибытии в Аббатство конвоиры потребовали у руководства той секции, где располагалась тюрьма, немедленно предать арестованных суду. Тут же был создан импровизированный трибунал. Он вынес девятнадцати священникам смертные приговоры, сразу приведенные в исполнение.

Почувствовав вкус крови, толпа двинулась к монастырю кармелитов, где под арестом находились десятки представителей неприсягнувшего духовенства. Здесь самозваный трибунал приговорил к смерти 115 человек, которых затем убили пиками и саблями в монастырском саду. Далее настал черед тюрем Консьержери и Гран Шатле. Там расправа над заключенными продолжалась всю ночь, причем некоторых из них перед смертью подвергали изощренным пыткам. Убивали не только тех, кто был задержан как политически подозрительный, но зачастую и тех, кто оказался в тюрьме за бытовые преступления и даже за долги. К примеру, девушка-цветочница из Пале-Рояля, до смерти замученная в Консьержери пришедшими туда с толпой женщинами, находилась под арестом за то, что из ревности порезала лицо своему любовнику – национальному гвардейцу. Перебили в тюрьмах и тех солдат-швейцарцев, кому удалось выжить во время резни, последовавшей за падением Тюильри 10 августа.

Под утро 3 сентября добровольные палачи перешли в тюрьму Ла Форс, где бойня продолжилась с не меньшей интенсивностью. Особенно современников потрясла смерть подруги королевы, принцессы Ламбаль, подвергнутой жесточайшему сексуальному надругательству, которое продолжалось и после того, как женщина уже была мертва. Голову принцессы, надетую на пику, убийцы отнесли в замок Тампль, чтобы показать заточенной там Марии-Антуанетте.

Далее волна расправ над заключенными покатилась по другим тюрьмам Парижа. В первой половине дня 3 сентября она вернулась туда, откуда началась, – в тюрьму Аббатства. Теперь перед самозваным трибуналом предстали и остальные узники темницы. «Разбирательство» с ними длилось несколько часов в присутствии многочисленных зрителей. Жители близлежащих домов принесли скамейки, вино и закуски, чтобы наблюдать за «представлением» со всеми удобствами. Признанных виновными убивали на месте. Некоторые из заключенных – те, кто чем-либо понравился толпе, – были «оправданы» и отпущены. Позднее рассказывали, что юная дочь маркиза де Сомбрёй, бывшего коменданта Дома инвалидов, спасла жизнь отцу, выпив по требованию зрителей стакан человеческой крови.

4 сентября, когда тюрьмы были опустошены, несколько сот тех, кто еще не насытился убийствами, ворвались в приют Сальпетриер, куда, помимо прочих, отправляли на исправление проституток. Этих женщин убийцы подвергли изощренному насилию, после чего умертвили.

Всего в Париже нашли свою погибель более 1300 заключенных. Резня разворачивалась при откровенном попустительстве Коммуны и полной неспособности Законодательного собрания помешать происходящему. Вслед за Парижем такие же массовые расправы прокатились и по ряду других городов.

Национальный Конвент

День 2 сентября 1792 года был отмечен во Франции началом не только сентябрьских убийств, но и выборов в Национальный Конвент, которые продолжались до 19 сентября. Правом голоса обладали все французы мужского пола, достигшие 21 года, отвечавшие годичному цензу оседлости и обеспечивавшие себя своим трудом. Впрочем, слуги голосовать не могли ни при каких условиях, то есть говорить о всеобщих выборах отнюдь не приходится. Однако даже из тех, кто имел право голоса, воспользовались им менее 12 %.

В Париже выборы осуществлялись открытым голосованием и под строгим контролем Якобинского клуба. Надо ли удивляться, что первым в депутаты здесь избрали Робеспьера, вторым – Дантона. Остальные представители столицы также имели весьма радикальные взгляды. В провинции голосование тоже нередко носило открытый характер и производилось под надзором революционных обществ, которые по своему произволу немедленно отстраняли от выборов тех, кого сочли подозрительными. Рабочие, ремесленники и крестьяне в большинстве своем воздержались от участия в голосовании, а наибольшую активность проявили горожане среднего и высокого достатка.

Неудивительно, что по своему социальному составу новый депутатский корпус оказался преимущественно буржуазным – в том смысле, какой в это слово вкладывали во Франции XVIII века, – иначе говоря, он состоял из представителей верхов городского населения. Из 749 его членов 500 являлись юристами, лицами свободных профессий и государственными служащими. Рабочих среди депутатов было только двое. Треть избранных представителей уже имела опыт работы в Учредительном и Законодательном собраниях.

Свои заседания в бывшей королевской резиденции Тюильри Национальный Конвент открыл 20 сентября 1792 года. Ведущая роль в нем принадлежала республиканцам. Однако они были далеко не монолитны, а делились на группировки («партии»), между которыми развернулась острая борьба практически по всем вопросам внутренней и внешней политики.

Жирондисты (примерно 140 человек), составлявшие «левую» в Законодательном собрании, вынужденно уступили в Конвенте эту сторону своим более радикальным оппонентам, переместившись на места справа и приняв на себя все сопутствующие негативные коннотации. В их рядах находились такие крупные политические фигуры, как Бриссо, Верньо, Гаде, Петион, Жансоне, Кондорсе и другие. Они в значительной степени опирались на провинциальные элиты больших торговых городов Юга, которые были недовольны диктатом Парижа и влиянием его Коммуны на общегосударственные дела. Считая, что с провозглашением Республики миссия Революции выполнена, жирондисты выступали за строгое соблюдение правовых норм, отвергали чрезвычайные меры, мотивируемые «революционной необходимостью», и резко осуждали сентябрьские убийства, требуя привлечь виновных к ответу.

Их оппоненты – «партия» монтаньяров – сначала насчитывали в своих рядах чуть более 110 человек, но со временем увеличили свою численность примерно до 150. Они-то и заняли левую сторону зала. Монтаньяры представляли собой пестрый конгломерат людей с разными социальными и экономическими взглядами, объединенных, однако, приверженностью к радикальным политическим методам. Ничем не отличаясь по социальному составу от жирондистов, они тем не менее в борьбе с оппонентами охотно апеллировали к плебсу и в случае необходимости искали поддержки у Коммуны.

Важным инструментом влияния на общественное мнение монтаньярам служил Якобинский клуб, куда входили многие из них. За три года, прошедшие после его основания, он не только сохранил, но и расширил связи с аналогичными «народными обществами» в других городах, образовавшими социальную сеть, по которой революционные импульсы из Парижа достаточно быстро распространялись во все концы страны.

Лидерами монтаньяров были Робеспьер, Дантон и Марат. Кроме того, в эту группу входили такие уже известные к тому времени деятели Революции, как Демулен, Кутон, Шабо, Базир, оба Мерлена – из Дуэ и Тионвиля, бывший герцог Орлеанский, взявший себе имя Филипп Эгалите (égalité – «равенство»), и другие. Очень быстро на первый план в этой «партии» выдвинулся и молодой юрист из Пикардии Луи-Антуан Сен-Жюст.

Между двумя враждующими группами располагалось Болото, или Равнина, – более или менее пассивное большинство примерно из 500 депутатов, поддерживавшее то монтаньяров, то жирондистов.

«Канонада при Вальми»

В тот же самый день, 20 сентября 1792 года, когда начал свою работу Конвент, на фронте произошли важные перемены.

Добившись 2 сентября капитуляции Вердена, герцог Брауншвейгский двинулся напрямую к Парижу. Однако по пути ему предстояло форсировать теснины Аргонского плато – цепи холмов, покрытых густым лесом. Здесь заняла оборону Северная армия Дюмурье, прикрывшая проход к французской столице. Не надеясь противостоять неприятелю в одиночку, Дюмурье призвал к себе на подмогу Рейнскую армию, которой после отстранения Люкнера командовал генерал Франсуа-Кристоф Келлерман. Этот 57-летний военачальник имел большой боевой опыт, который приобрел участвуя еще юношей в Семилетней войне, а затем воюя против русских войск в Польше на стороне Барской конфедерации. Получив депешу от Дюмурье, Келлерман двинулся к нему на помощь и прибыл к самому началу решающего сражения.

Герцог Брауншвейгский, найдя незащищенный проход через лес, обошел Дюмурье с севера, но возле деревни Вальми прусский авангард рано утром 20 сентября натолкнулся на части Келлермана, успевшие занять здесь оборону. Началась артиллерийская перестрелка. К удивлению немцев, французы, в отличие от предыдущих боев кампании, проявили стойкость и не побежали, как обычно делали, с первыми же выстрелами. Келлерман под артиллерийским огнем лично воодушевлял солдат, а они, подбадривая себя криком «Да здравствует нация!», изо всех сил старались держать строй, несмотря на потери от вражеских ядер. Пруссаки же, построившись в штурмовые колонны, весь день маневрировали, но до атаки дело у них не дошло.

Вечером, так и не начав наступления, герцог Брауншвейгский отвел свои войска. Мотивы его решения до сих пор неясны. Согласно одной из версий, его подкупил Дантон, передав герцогу драгоценности французской королевы, несколькими днями ранее пропавшие из Парижа. По другой версии, Келлерману удалось повлиять на герцога через свои масонские связи. Предлагались и другие объяснения неожиданного отхода пруссаков, но ни одно из них не признано бесспорным. Несмотря на скромный военный итог (французы потеряли 300 человек, пруссаки – 180), «канонада при Вальми» получила большое политическое значение как первая в этой войне победа войск революционной Франции.

Более того, простояв неделю после сражения в укрепленном лагере, герцог Брауншвейгский вынужден был отдать приказ о стратегическом отступлении, поскольку его войска стали ежедневно нести тяжелые потери от вспыхнувшей дизентерии. Болезнь выполнила за французских генералов их работу.

Битвы в Конвенте

21 сентября Конвент упразднил монархию, а 22 сентября провозгласил Республику. То и другое жирондисты и монтаньяры сделали в полном единодушии. Однако идиллия продолжалась не более трех дней. После того как в Париж пришло известие о победе при Вальми и об отступлении армии герцога Брауншвейгского, борьба с внешней угрозой отошла на второй план, и «партии» сцепились в схватке за власть.

Изначально позиции жирондистов выглядели предпочтительнее. Правительство перешло под их полный контроль, когда Дантон, избранный депутатом, сложил с себя министерские полномочия. Жирондистам удалось также поставить своих людей на ключевые позиции в парламентских комитетах. Имена их лидеров, целый год игравших ведущие роли в Законодательном собрании, были на слуху у прибывших из регионов депутатов. И, напротив, большинство провинциалов негативно относились к чрезмерным амбициям Коммуны Парижа и к связанным с нею представителям столицы, составлявшим ядро «партии» монтаньяров.

23 сентября жирондисты развернули наступление против своих оппонентов. День за днем в течение полутора месяцев их блистательные ораторы требовали привлечь к ответственности Робеспьера и Марата за стремление к диктатуре, Дантона – за растрату средств на посту министра юстиции, комитет надзора Коммуны – за поощрение сентябрьских убийств. Монтаньяры оправдывались, время от времени огрызаясь встречными обвинениями. Поскольку в конечном счете они сумели достаточно убедительно опровергнуть практически все из того, что им инкриминировалось, к ноябрю симпатии большинства депутатов уже не столь безраздельно принадлежали жирондистам, как в самом начале работы Конвента.

Неудачно для жирондистов складывались дела и вне парламента. К октябрю они проиграли борьбу за Якобинский клуб и вынуждены были покинуть его. Тем самым они, как и фельяны годом ранее, уступили конкурентам мощнейший инструмент воздействия на общественное мнение. Салон мадам Ролан, где они впредь предпочитали обсуждать свои планы, конечно же, не мог сравниться по влиянию со знаменитым на всю страну политическим клубом, опиравшимся на сеть аффилированных с ним революционных обществ.

Не оправдались и надежды жирондистов на прошедшие в октябре и ноябре перевыборы Коммуны Парижа. Ее новый состав по своему радикализму практически не уступал предыдущему.

Победная осень

Пока «партии» выясняли между собой отношения в Конвенте, солдаты, офицеры и генералы новорожденной Республики, воодушевленные нечаянным успехом при Вальми, продолжали выполнять свою работу на фронтах. Причем делали они это все более эффективно.

В сентябре 1792 года, понадеявшись на скорую победу Австрии и Пруссии, в войну вступил король Сардинии (Пьемонта). И, как выяснилось, напрасно. Пьемонтская армия оказалась совершенно не готова к военным действиям, и части генерала Анн-Пьера де Монтескью к 23 сентября без единого выстрела полностью оккупировали Савойю. 29 сентября столь же бескровно была захвачена Ницца, после того как французская Средиземноморская эскадра встала на рейде, угрожая бомбардировкой города. Теперь уже пьемонтские войска бежали при одном только приближении неприятеля, как весной того же года поступали французы.

В те же дни на самом севере австрийская армия, наступавшая из Австрийских Нидерландов, осадила Лилль. Силы неприятеля были недостаточны для того, чтобы штурмом взять мощную Лилльскую цитадель, возведенную почти за сто лет до того гением военной инженерии Себастьяном де Вобаном. Не хватило солдат у них и для полной блокады крепости. Поэтому австрийский командующий решил принудить гарнизон к капитуляции путем массированной бомбардировки. Она началась 29 сентября и велась денно и нощно на протяжении семи суток. Всего по крепости было выпущено более 100 тысяч бомб и ядер, но ее защитники не сдали своих позиций. Ничего не добившись, неприятель 8 октября вынужден был снять осаду, что стало еще одной важной победой французов.

Отступление герцога Брауншвейгского спасло от осады и гарнизон Тионвиля, отбивавшийся от австрийцев с конца августа. Под командованием генерала Вимпфена защитники города своими неожиданными и дерзкими вылазками постоянно держали неприятеля в напряжении, так и не позволив ему подготовиться к штурму. Узнав об отходе основных сил пруссаков на восток, австрийцы 16 октября сняли осаду.

Преследуя отступающих пруссаков, генерал Келлерман 16 октября вступил в Верден, а 21 октября – в Лонгви. В тот же день войска Рейнской армии, которыми командовал Адам-Филипп Кюстин, герой Семилетней войны и войны в Северной Америке, с наскока взяли одну из сильнейших крепостей Германии – Майнц. Похоже, поймав удачу при Вальми, французы уже не хотели ее отпускать. И той осенью это им удавалось в полной мере.

Апофеозом кампании стало сражение близ бельгийской деревушки Жемапп. Его дал австрийцам Дюмурье, который, отправив Келлермана преследовать герцога Брауншвейгского, решил воспользоваться благоприятным моментом для вторжения в Австрийские Нидерланды. 6 ноября 1792 года его войска натолкнулись на австрийский корпус эрцгерцога Альберта Саксен-Тешенского. Австрийцы имели в три раза меньше людей и в два раза меньше орудий, чем французы, но занимали хорошо укрепленные позиции на холмистой гряде возле деревни Жемапп. Слабо дисциплинированная и плохо обученная, но исполненная революционного энтузиазма, французская армия весь день атаковала австрийцев по всему фронту, неся большие потери. В конце концов исход сражения подтвердил хорошо известное в ту эпоху правило: «Бог на стороне больших батальонов». Подавляющее численное преимущество французов сыграло решающую роль, и выбитые со своих позиций австрийцы были вынуждены отступить. Результатом этой победы стал захват 7 ноября Монса, 14 ноября – Брюсселя, а там и всех Австрийских Нидерландов.

Суд над королем

Гром побед революционного оружия прозвучал для французского короля погребальным звоном. Вопрос о дальнейшей судьбе Людовика время от времени поднимался с самого начала работы Конвента, но так и не переходил в практическую плоскость, отчасти из-за опасения ответной реакции европейских монархов, отчасти из-за того, что жаждавшие крови короля монтаньяры сами были вынуждены отбиваться от нападок политических оппонентов.

С переходом французских армий в наступление по всем фронтам возможная реакция других монархов на репрессии по отношению к свергнутому королю уже не казалась столь пугающей, как в момент приближения герцога Брауншвейгского к Парижу. Да и монтаньяры к началу ноября успешно отразили многочисленные выпады жирондистов и приготовились к контратаке. Она началась с постановки в повестку дня Конвента вопроса о судьбе короля.

7 ноября 1792 года бывший тулузский адвокат, затем депутат Законодательного собрания, а теперь и Конвента, Жан-Батист Майль выступил по поручению комитета по законодательству с докладом о правовой стороне возможного суда над Людовиком XVI. Вопрос этот был отнюдь не прост, так как по Конституции 1791 года, которая считалась действующей до принятия новой, личность короля оставалась неприкосновенной. Чтобы все-таки доказать его подсудность, докладчику пришлось прибегнуть к самой изощренной казуистике. По его утверждению, нация – единственный обладатель суверенитета – 10 августа вернула себе права на верховную власть, отменив ею же принятую ранее Конституцию. Таким образом, докладчик разрешил сложную юридическую коллизию посредством весьма смелого допущения: произошедшее 10 августа делалось по воле всей нации. Дальнейшие выводы напрашивались сами собой: раз нация отменила Конституцию, то король утрачивает неприкосновенность и теперь подсуден, как и любой другой гражданин. Тем не менее он хоть и бывший, но все же король, а потому судить его может не какой-либо трибунал, но только вся нация целиком. Полномочным же представителем нации является Конвент, стало быть, ему и судить короля.

13 ноября депутаты начали прения по этому вопросу. Лидеры жирондистов воздержались от непосредственного участия в дискуссии, но близкие к ним депутаты доказывали, что при отсутствии соответствующего закона никакой процесс над свергнутым монархом не будет легитимным с правовой точки зрения; политически же такой суд вообще нецелесообразен и даже опасен для Революции.

Однако все эти аргументы были опрокинуты энергичным выступлением тогда еще почти никому не известного 25-летнего пикардийского депутата Луи-Антуана Сен-Жюста. Несмотря на свой юный возраст, молодой человек имел довольно богатое прошлое. В 19 лет он за кражу из материнского дома оказался в исправительном заведении, где провел полгода. В 20 лет дебютировал на литературном поприще, опубликовав порнографическую поэму. С началом Революции он стал ее горячим приверженцем и политическим активистом, что в 1792 году позволило ему избраться депутатом Конвента. Там Сен-Жюст проявил себя способным оратором. Весьма начитанный, он легко оперировал отсылками к трудам философов Просвещения, что придавало его парламентским речам доктринальную фундаментальность. Вот и в своем первом выступлении он уверенно опроверг аргумент, касавшийся нелегитимности возможного суда над королем, заявив, что, поскольку Людовик XVI является врагом нации, с ним надо просто расправиться по законам военного времени.

Впрочем, выступившему затем Франсуа Бюзо удалось увести Конвент в сторону от столь соблазнительного в своей простоте решения. В Учредительном собрании Бюзо, вместе с Петионом и Робеспьером, принадлежал к числу наиболее радикальных депутатов. Теперь же он сидел на скамьях жирондистов и вместе с ними пытался воспрепятствовать началу процесса, который неизбежно привел бы к осуждению короля и последующему обострению внутри- и внешнеполитического положения Республики. Чтобы охладить пыл монтаньяров, Бюзо предложил отдать под суд не только Людовика, но и всех Бурбонов скопом. А это уже был камень в огород Филиппа Эгалите, бывшего герцога Орлеанского, примкнувшего в Конвенте к монтаньярам. Дискуссия вспыхнула с новой силой.

Но уже день 20 ноября оказался решающим в споре о том, судить ли низвергнутого монарха или же нет. К министру внутренних дел Ролану пришел его друг, архитектор Эртье, и сообщил, что накануне некий слесарь Гамен рассказал ему о существовании в Тюильри потайного сейфа, который полугодом ранее этот Гамен собственноручно установил по заказу Людовика XVI. Прямодушный, но не слишком дальновидный Ролан немедленно поспешил с обоими информаторами во дворец, где достал из указанного тайника груду бумаг и передал их в Конвент. Это был весьма опрометчивый шаг. Осуществив изъятие без соблюдения процессуальных норм, Ролан дал своим политическим оппонентам повод обвинить его в том, что он якобы перед сдачей находки в Конвент изъял из конфискованного неудобные для себя и своих единомышленников документы. Впрочем, и переданных им бумаг оказалось более чем достаточно, чтобы погубить все усилия его друзей-жирондистов по недопущению процесса. В тайнике, в частности, находилась переписка Людовика с деятелями роялистской эмиграции, что позволяло говорить о королевской измене. Суд над монархом стал неизбежностью.

3 декабря депутаты большинством голосов постановили предать короля суду, хотя Робеспьер и уговаривал их сразу казнить бывшего монарха в качестве «акта общественного спасения». Роль трибунала взял на себя сам Конвент. 6 декабря депутаты, по предложению Марата, приняли решение о том, что голосование на процессе будет открытым и поименным.

10 декабря начался суд над Людовиком XVI, или, как называли его в официальных документах процесса, Луи Капетом. На следующий день с перечнем предъявляемых королю обвинений выступил председатель Конвента (обладатель этой должности сменялся каждые пятнадцать дней), депутат от Тулузы Бертран Барер. Опытный и хорошо эрудированный адвокат, обладавший изысканными манерами и отточенным еще до Революции красноречием, он уже успел побывать депутатом Учредительного собрания, где поддерживал добрые отношения со всеми лидерами «патриотической партии». Состоял Барер и в Якобинском клубе, откуда, правда, в 1791 году перешел к фельянам, хотя вскоре передумал и вернулся к якобинцам. В Конвенте он сидел на Равнине, поддерживая при голосовании то жирондистов, то монтаньяров. Оглашенные им обвинения звучали не слишком оригинально. Королю инкриминировали все те вето, которые тот накладывал на декреты Учредительного и Законодательного собраний (как будто это не было его конституционным правом); попытку разогнать Учредительное собрание 20 июня 1789 года (в тот день, когда состоялась Клятва в зале для игры в мяч); секретную переписку с Мирабо, которую обнаружили в тайнике и сочли доказательством подкупа трибуна; отъезд из Парижа в июне 1791 года, как если бы речь шла о бегстве из тюрьмы; приказ о расстреле толпы на Марсовом поле 17 июля 1791 года, как будто после возвращения из Варенна король еще мог кому-то что-то приказывать; молчаливое (!) одобрение Пильницкой декларации и т. д. и т. п. – всего 33 пункта. Наиболее пугающим выглядело обвинение в связях во время войны с вражескими державами через посредничество эмигрантов.

Впрочем, у короля была прекрасная защита. Его адвокатами на суде согласились стать едва ли не лучшие юристы Франции. Старик Ламуаньон де Мальзерб был личностью в высшей степени незаурядной. Он ранее отличился не только на ниве правоведения как председатель одного из главных судов Парижа – Палаты косвенных сборов, но также на политическом поприще – как один из лидеров парламентской оппозиции реформе Мопу – и на научном – как выдающийся ботаник, принятый за свои исследования в Академию наук. Адвокаты Франсуа Дени Тронше и Ромэн Десез тоже были не только эрудированными правоведами, но и очень смелыми людьми, ибо понимали, что их согласие защищать короля бросит тень политических подозрений и на них самих.

Эта троица опытных юристов и одновременно отчаянных храбрецов камня на камне не оставила от выдвинутых против короля обвинений. Они доказали, что все, сделанное Людовиком XVI до принятия Конституции, полностью соответствовало существовавшим тогда правовым нормам. За вменяемые же ему в вину деяния, совершенные после утверждения Конституции, ответственность по закону должны нести министры. Что касается предполагаемых сношений короля во время войны с вражескими державами, то никаких убедительных доказательств тому обвинение не представило. Более того, защита подсудимого отметила, что сам по себе процесс совершенно незаконен, поскольку Конвент выступает одновременно и обвинителем, и судьей, что противоречит всем принципам правосудия.

Однако даже эта блестяще выстроенная линия защиты не могла ничего изменить в изначально принятом депутатами решении осудить монарха. Оправдать его они не могли, потому что если король невиновен, то в таком случае восстание 10 августа оказывалось антиконституционным бунтом, а его участники преступниками. Более того, созванный в результате этого восстания Конвент автоматически становился нелегитимным. Поэтому об оправдании Людовика не заговаривали даже жирондисты, не желавшие его смерти. Не ставя под сомнение «вину» монарха, они лишь изыскивали способы спасти ему жизнь.

Бриссо акцентировал внимание на тех негативных внешнеполитических последствиях, которые навлечет на Францию возможная казнь короля. Верньо призвал вынести решение о судьбе Людовика на всенародный плебисцит. Учитывая распространенное в обществе уважение к монархии – никакого другого государственного устройства французы до тех пор просто не знали, – подобный шаг мог бы спасти королю жизнь.

28 декабря Робеспьер выступил с большой речью, решительно возражая против обращения к народу. В качестве аргумента он, в частности, высказал важную мысль, которая во многом объясняет мироощущение и мотивацию действий просвещенной элиты в целом. Говоря о добродетели, под которой Робеспьер понимал набор нравственных качеств и мировоззренческих принципов, присущих истинным революционерам, к коим, конечно, в первую очередь относил себя, он заявил: «Добродетель всегда была в меньшинстве на земле. Не будь этого, земля не была бы заселена тиранами и рабами». Иными словами, лидер монтаньяров открыто признавал, что такие «борцы за народ», как он сам и его сподвижники, составляют в обществе явное меньшинство, а их взгляды этим самым народом отнюдь не разделяются. Потому-то Робеспьер и считал недопустимым выносить решение судьбы короля на всенародное голосование.

4 января 1793 года против обращения к народу вдруг высказался и Барер. Его пространное выступление произвело большое впечатление на значительную часть депутатов Болота. Если Робеспьер представлялся им опасным радикалом, то Барер был для них своим.

15 января 1793 года началось поименное голосование депутатов по двум вопросам: «Виновен ли Луи Капет в заговоре против общественной свободы и покушениях на общую безопасность государства, да или нет?» и «Должен ли приговор Конвента Луи Капету ратифицироваться народом, да или нет?». Голосование происходило под жесточайшим психологическим давлением со стороны трибун. От несогласных с тем, что процесс принял явно обвинительный уклон, требовалось немалое мужество, чтобы вслух высказать свою позицию. Таких, однако, среди депутатов нашлось немало, хотя они и не составляли большинства.

По первому вопросу существенных разногласий не было. Из 718 присутствовавших 673 просто сказали «да», 10 воздержались, 3 не ответили на поставленный вопрос, а 32 вместо четкого ответа сделали разного рода заявления. Бывший корсиканский адвокат Кристоф Саличети высказался так: «Как гражданин я говорю да, как судья – нет». Схожим способом выразили свое несогласие с большинством и некоторые другие депутаты. Например, конституционный епископ Клод Фоше, близкий к жирондистам, заявил: «Как гражданин и законодатель я говорю да, а как судья я ничего не скажу, ибо некомпетентен».

По второму вопросу расхождений оказалось больше. Из 721 присутствовавших 286 человек проголосовало за обращение к народу, 423 против этого, 12 воздержались. Хотя большинство жирондистов и сказали «да», некоторые из их «партии», видимо, все же дрогнули и проголосовали вместе с монтаньярами – «нет», как, например, Кондорсе.

На следующий день, 16 января, депутатам предстояло ответить на один-единственный вопрос: «Какому наказанию следует подвергнуть Луи?» Однако после голосования первого же депутата вопросов стало два. Тот самый Майль, доклад которого, собственно, и положил начало всей судебной эпопее, заявил: «В соответствии со своим предыдущим голосованием я высказываюсь за смертную казнь для Луи. Но хочу сделать одно замечание. Если большинство тоже выберет смерть, то, считаю, Национальному Конвенту следовало бы подумать над тем, чтó с точки зрения политики более выгодно и полезно: ускорить или отсрочить момент казни?» В ходе заседания еще ряд депутатов поддержал предложенную Майлем оговорку. Так в повестке появился еще один вопрос, по которому членам Конвента предстояло выразить свое мнение: «Следует ли отложить приведение в исполнение приговора Луи Капету?»

При голосовании о том, какого наказания достоин свергнутый король, из 726 присутствовавших 361 четко и ясно высказался за смертную казнь, в том числе несколько жирондистов. 26, включая самого Майля, сделали это с озвученной им оговоркой, в том числе жирондисты Верньо, Бюзо, Гаде и Петион. 44 хотя и высказались за смертную казнь, но подчеркнули необходимость ее отсрочки, как это сделал, скажем, Бриссо, рекомендовавший отложить казнь до тех пор, пока Конституция не будет принята и ратифицирована народом. 5 человек воздержались. 290 предложили другие виды наказания. Например, Кондорсе потребовал для Людовика «самой суровой кары, какая только есть в уголовном кодексе, помимо смертной казни». Бывший член повстанческой Коммуны Парижа Манюэль и вовсе предложил отправить короля в «заключение где-то вне Парижа, а затем выслать из страны», после чего покинул Конвент, прислав на следующий день извещение о своей отставке.

Очевидно, что исход голосования во многом был предопределен теми условиями, в которых оно проходило. Можно с большой долей вероятности предположить, что при тайном голосовании все те, кто не поддерживал однозначно смертную казнь, скорее всего, проголосовали бы против нее.

И, наконец, 19 января депутаты выразили свое мнение о возможности отсрочки. Из 702 присутствовавших 310 поддержали это предложение, 380 отклонили, 10 воздержались, 2 проголосовали с условиями.

В отличие от жирондистов, мнения которых постоянно расходились, монтаньяры, включая Филиппа Эгалите, кровного родственника короля, дружно проголосовали за смертную казнь без обращения к народу и отсрочки.

На другой день, 20 января, депутат-монтаньяр Луи-Мишель Лепелетье де Сен-Фаржо, представитель влиятельной фамилии судейской аристократии, зашел после заседания в один из ресторанов Пале-Рояля поужинать. К нему приблизился незнакомец и спросил: «Ты ли тот негодяй Лепелетье, что голосовал за смерть короля?» – «Я поступил по совести, а твое какое дело?» – ответил депутат. «Получи награду», – с этими словами незнакомец пронзил монтаньяра саблей. Бывший гвардеец короля Парис (так звали незнакомца), горя местью, искал в тот день кого-то из «цареубийц», проголосовавших за смерть монарха, и Лепелетье просто не повезло попасться ему на глаза.

Тем же вечером в последний раз отужинал и приговоренный к смерти Людовик XVI. Перед тем как забыться коротким сном, он навсегда простился с семьей. Утром 21 января 1793 года король взошел на эшафот, установленный на площади Революции. Робкий, слабовольный и нерешительный на протяжении всей своей жизни, он встретил смерть с большим мужеством и достоинством. Перед казнью Людовик обратился к народу: «Я умираю невиновным во всех тех преступлениях, что мне приписали. Я прощаю своих убийц. Молю Бога, чтобы кровь, которую вы сейчас прольете, никогда не пала на Францию». Ударили барабаны, и последующие его слова уже никто не расслышал.

В 10 часов 22 минуты нож гильотины отсек королю голову.

«Король умер, да здравствует Король!»

Казнь Людовика XVI потрясла роялистов, грезивших о восстановлении монархии. Перед смертью король написал:

Я завещаю своему сыну, если его постигнет несчастье стать королем, подумать о том, что он должен посвятить всего себя счастью всех своих сограждан, что он должен забыть о ненависти и злобе, а в особенности обо всем, что имеет отношение к несчастью и страданиям, которые я претерпеваю; что он сможет принести счастье народу лишь тогда, когда он будет править согласно законам; но в то же время [не стоит забывать], что король лишь тогда может заставить их уважать и творить добро, когда и то и другое он хранит в своем сердце.

У роялистов не возникало вопроса, кто должен стать следующим королем: согласно фундаментальным законам французской монархии, престол передавался по праву первородства и по мужской линии. Таким образом, хотя в стране с сентября 1792 года существовала Республика, с точки зрения роялистов королем становился сын Людовика XVI – Луи-Шарль, родившийся в 1785 году.

Ребенок отличался живым воображением, рос очень впечатлительным и нервным. После свержения монархии его вместе с отцом, матерью, тетей (сестрой короля Елизаветой) и старшей сестрой Марией-Терезой поместили в замок Тампль, находившийся в старом парижском квартале Марэ. Заключенных тщательно охраняли, Коммуна Парижа назначила 144 комиссара, которые должны были дежурить в Тампле по четыре человека 24 часа в сутки.

В этих условиях провозглашение Луи-Шарля Людовиком XVII в значительной степени было и оставалось формальностью. Однако роялисты так не считали. Принц Конде, объявляя о его воцарении, использовал традиционную формулу: «Король умер, да здравствует Король!» Позднее имя нового короля появится на роялистских знаменах и монетах, в документах и прокламациях. Это заставляло депутатов Конвента постоянно помнить о судьбе королевской семьи. В марте 1793 года Робеспьер предложил отдать Марию-Антуанетту под суд, ее сына оставить в тюрьме, а всех остальных родственников короля выслать из Франции, но депутаты его не поддержали.

Безусловно, находясь в тюрьме, Людовик XVII мог быть лишь символом роялистского сопротивления, что ставило вопрос о регенте, который координировал бы действия роялистов внутри страны и за ее пределами. Эту роль сразу же взял на себя граф Прованский. Уже 28 января 1793 года он опубликовал декларацию, известив о вступлении на престол своего племянника, Людовика XVII, и объявив себя регентом по праву рождения и в соответствии с фундаментальными законами королевства. Королеву же он назвал царственной матерью и опекуншей. Граф д’Артуа был провозглашен наместником королевства. Беря на себя обязательство способствовать освобождению членов королевской семьи, граф Прованский обещал «восстановление французов всех сословий в их законных правах, равно как и в правах пользования их захваченной и узурпированной собственностью; суровое и показательное наказание преступлений; восстановление законов и мира».

Впрочем, реальных возможностей выполнить все эти обещания у него в тот момент не было. Оставалось только надеяться на помощь других европейских держав, которые Французская республика одну за другой успешно превращала в своих врагов.

Первая антифранцузская коалиция

Казнь Людовика XVI вызвала широчайший резонанс во всем мире и резко обострила отношения революционной Франции с подавляющим большинством европейских государств. Это, впрочем, не значит, что до того такие отношения отличались безмятежностью. Соседей Франции уже не один месяц тревожила ее агрессивная политика. Торжественно провозглашенный Учредительным собранием отказ от завоеваний на деле обернулся аннексией Авиньона, который то же самое Собрание и осуществило. А Конвент даже на словах не обещал соседям мира и спокойствия. Эйфория от побед осени 1792 года побудила депутатов принять ряд решений, которые не могли не напугать соседей Республики.

16 ноября 1792 года правительство Франции заявило об открытии коммерческого судоходства по реке Шельда, запрещенного еще Вестфальским миром 1648 года. Тем самым молодая Республика наглядно продемонстрировала, что не считает себя связанной нормами международного права, которых ранее придерживалась монархия.

19 ноября был принят довольно краткий по содержанию, но чрезвычайно важный по последствиям декрет, в котором говорилось: «Национальный Конвент от имени французской нации объявляет, что обеспечит братское отношение и помощь всем народам, которые захотят обрести свободу, и поручает исполнительной власти дать приказ всем генералам оказывать этим народам помощь и защищать граждан, которые пострадали или могут пострадать за дело свободы». Поскольку декрет был принят в ответ на просьбу о помощи со стороны революционеров из нейтрального Цвайбрюккенского герцогства, механизм его применения был вполне очевиден. Теперь достаточно было какой-нибудь группе революционных активистов «от имени народа» той или иной страны обратиться к Французской республике за содействием в «обретении свободы», чтобы за этим последовало французское военное вторжение.

27 ноября 1792 года Конвент принял решение об аннексии Савойи «по желанию» ее жителей. Тем, кого смущало столь откровенное нарушение принятых норм международного права, угрожавшее сделать войну бесконечной, представивший декрет депутат Грегуар доходчиво объяснил, что прежние правила на революционную Францию не распространяются: «Жребий брошен, мы отдались на волю судьбы, все правительства – наши враги, все народы – наши друзья».

15 декабря 1792 года Конвент принял декрет «О действиях французских генералов в странах, оккупированных армиями Республики». Военачальникам предписывалось ликвидировать на подобных территориях все местные органы власти и действующие институты права, сеньориальные повинности и прежние налоги. Политическими правами в зоне оккупации следовало наделять только тех граждан, кто присягнул «свободе и равенству» и отказался от своих былых «привилегий и прерогатив». Собственность прежних правителей и их приближенных секвестрировалась. Вместо старых властей учреждалась временная администрация из местных жителей, для братания с которой Конвент обязался немедленно прислать своих комиссаров. Им, помимо братания, поручалось также изыскивать в оккупированных областях ресурсы для содержания французских армий. В перспективе временную администрацию оккупированной страны предполагалось заменить «свободным и народным» правительством, но задача такового не менялась: ему предстояло содействовать комиссарам Конвента в поиске и в изъятии необходимых французам ресурсов. Те народы, которых такие «свобода и равенство» не привлекали, декрет предлагал считать врагами французской нации.

Если отвлечься от декларативного флера декрета, то без труда обнаруживается его суть: стратегической целью Французской республики провозглашался повсеместный экспорт революции вооруженным путем. Причем новые порядки в соседних странах предполагалось устанавливать не ради блага их жителей, мнения которых никто и не спрашивал – «или ты это принимаешь, или ты враг», – а чтобы облегчить Франции выкачивание ресурсов с оккупированных территорий.

Неудивительно, что претензии Французской республики на подобное «освобождение» других народов не нашли у тех понимания и благодарности. Безоговорочную поддержку французским войскам и оккупационным властям оказывал лишь узкий слой городского населения, занятого преимущественно интеллектуальной деятельностью и зачарованного абстрактными идеалами Просвещения, то есть фактически та же самая просвещенная элита. Именно из ее числа набирался персонал марионеточных органов власти, служивших ширмой для деятельности присланных Конвентом комиссаров.

Народ же как таковой – крестьяне и городской плебс – в большинстве своем воспринимал оккупантов враждебно. 2 декабря 1792 года жители занятого французами Франкфурта-на-Майне принялись активно помогать штурмовавшим город войскам герцога Брауншвейгского, чтобы поскорее изгнать непрошенных «освободителей». В Ницце против французов развернулось настоящее партизанское движение, большинство участников которого – их называли «барбе» – составляли крестьяне. В декабре 1792 года антифранцузские манифестации прокатились по Бельгии. В Риме 13 января 1793 года в ходе волнений городского плебса был убит дипломатический представитель Франции.

Впрочем, несмотря на подобное сопротивление, Конвент продолжал твердо придерживаться принятой им внешнеполитической линии. 31 января 1793 года он утвердил декрет об аннексии Ниццы.

Всех этих действий Республики было более чем достаточно, для того чтобы настроить против нее другие европейские государства. Казнь же короля оттолкнула от нее даже тех, кто еще надеялся вернуть Францию в рамки международного права. Правительства, при которых еще оставались французские дипломатические представители (в Санкт-Петербурге, к примеру, такового уже год как не было), выдали им паспорта на выезд. Сначала это сделали в Лондоне, где раньше других узнали о смерти Людовика XVI. В ответ Конвент 1 февраля 1793 года объявил войну Великобритании и Соединенным провинциям Нидерландов. А после высылки французского поверенного из Мадрида члены Конвента 7 марта проголосовали и за объявление войны Испании. «Одним врагом для Франции больше – одной победой больше для свободы», – самоуверенно заявил Барер, представляя коллегам проект соответствующего декрета.

Противникам Французской республики не пришлось прилагать больших усилий для формирования между собой альянса. Она сама загоняла другие страны в антифранцузскую коалицию – первую из семи, с которыми ей придется иметь дело на протяжении ближайших двадцати двух лет.

За что воевали державы коалиции?

Одобрение Людовиком XVI Конституции 1791 года открывало простор для различных политических комбинаций, абсолютно немыслимых при Старом порядке. Прежде всего это был шанс посадить на французский престол не законного короля, а либо либерального французского принца (например, герцога Орлеанского), либо принца иностранного, обеспечив тем самым влияние держав коалиции на будущую политику Франции. Назывались и конкретные кандидаты, в частности второй сын Георга III Фридрих Август, герцог Йоркский – полководец, сражавшийся с французами во Фландрии. Его восхождение на французский престол в теории могло бы разрушить Первую антифранцузскую коалицию, сделав союзниками Франции Англию, Голландию и ряд германских государств. Другим кандидатом был Фридрих Генрих Людвиг Гогенцоллерн – младший брат Фридриха II, также известный полководец, симпатизировавший Франции и французскому образу жизни.

Другим вариантом стало изменение формы правления. Премьер-министр Великобритании Уильям Питт-младший однажды даже заявил, что война ведется вовсе не для того, чтобы навязать французскому народу монархию. Англичане прямо выступали за то, чтобы полномочия французского короля были ограничены. Более того, они настаивали на том, чтобы суть этих ограничений определял не только сам монарх, но и собранные в той или иной форме представители народа.

Французская революция создала для европейских держав и другие возможности, которыми они не замедлили воспользоваться. Когда еще в 1790 году посланец графа д’Артуа беседовал с герцогом Брауншвейгским, тот сказал, что «за определенные уступки на границах Франции он немедленно придет на помощь королю». Когда Людовик XVI стал вести в начале 1792 года переговоры о вооруженном вмешательстве Пруссии во французские дела, Фридрих-Вильгельм II сразу же заявил, что хочет в качестве компенсации герцогства Юлих и Берг, владельцу которых предполагалось выделить возмещение за счет Эльзаса.

На Эльзас заглядывалась и Австрия, причем у нее был для этого даже законный повод. Те дворяне, чьи сеньориальные права были отменены в Эльзасе и Лотарингии, наотрез отказывались договариваться с Францией и принимать от нее материальную компенсацию, заявляя, что, поскольку их права были гарантированы договорами, подписанными императором и ратифицированными имперским Рейхстагом, то с ними и нужно обсуждать отмену этих прав. Хотя, по сути, как считали эти дворяне, грубейшее нарушение упомянутых договоров лишило Францию прав на эти территории.

И это были не просто разговоры и планы. Когда австрийские войска войдут в Эльзас, их командующий выпустит прокламацию, содержащую следующие слова: «Посмотрите на другие народы Германии, и вы увидите, сколь рады они снова назвать вас братьями. Воссоединитесь же с ними. Среди вас нет никого, я уверен, кто откажется от счастья быть немцем». Из различных свидетельств современников видно, что австрийцы поглядывали также на Лотарингию, Франш-Конте, отдельные города Фландрии, тем более что Франция фактически сама создала прецедент, присоединив к себе Авиньон и ряд других территорий.

У Великобритании не было с Францией общих границ, но англичане всячески намекали, что тоже ожидают компенсации за неспровоцированную агрессию – на сей раз в колониях. Им к тому же хотелось, чтобы те огромные деньги, которые они тратили на поддержку роялистского движения, позволили бы поставить точку в долгом морском соперничестве обеих держав.

В таком ракурсе становится более понятным весьма странное, на первый взгляд, отношение союзников к армиям эмигрантов. Противники Республики недоумевали, отчего державы коалиции даже не пытаются объединить с ними свои усилия. Как писал современник, солдатам армии Конде – «элите нации» – создавали «тысячи препятствий, запретили им даже малейшую демонстрацию вооруженной силы, парализовали все их действия, и ответ на все их послания, призывающие поторопиться, был один и тот же: “Погодите, выждите”».

Вандейская весна

Республике с возникновением новых фронтов потребовались новые войска, поскольку уже имевшиеся быстро сокращались из-за потерь, массового дезертирства и оттока добровольцев, которые, отслужив одну кампанию, сочли свой долг исполненным и покинули ряды армии. В результате 23 февраля 1793 года Конвенту пришлось объявить о дополнительном наборе на воинскую службу 300 тысяч человек. Власти устанавливали цифры призыва для каждой административной единицы, после чего все проживавшие на ее территории холостые и вдовые бездетные мужчины от 18 до 40 лет выбирали или определяли жребием, кому идти служить. Люди имущие могли нанять себе заместителей.

Принудительный набор в армию вызвал всплеск недовольства среди крестьян, особенно в тех регионах, где ситуация в предшествующие месяцы и без того была накалена конфликтами вокруг церковной реформы и репрессиями против неприсягнувших священников. Разрозненные крестьянские бунты вспыхивали в Бретани, Нормандии, Французской Фландрии, Эльзасе. Однако повсюду они были быстро и жестоко подавлены размещенными в тех областях многочисленными воинскими контингентами. Эльзас и Фландрия фактически являлись прифронтовой зоной, а в Нормандии и Бретани находились войска, защищавшие побережье от возможной английской высадки.

Иначе дела обстояли в Пуату и Анжу, где вооруженные силы Республики были представлены лишь национальной гвардией больших и малых городов. Здесь разрозненные и стихийные народные бунты, не встречая серьезного сопротивления, вылились во всеобщее восстание, которое затем, по мере ужесточения репрессий со стороны центральных властей, превратилось в настоящую гражданскую войну. Название департамента Вандея, оказавшегося в центре этих событий, прогремело на всю Францию и стало именем нарицательным. Именно здесь развернулось самое массовое и долгосрочное народное движение периода Французской революции – направленное, однако, против Революции.

Первые искры вспыхнули с началом призыва. 3–4 марта 1793 года крестьянская молодежь устроила волнения в Шоле, шумно выражая нежелание служить. Появившийся военный патруль разоружили, а двух офицеров в стычке ранили. В ответ городская национальная гвардия, привыкшая не церемониться с «деревенщиной», открыла по толпе огонь на поражение. С десяток человек были убиты и ранены, остальные разбежались по деревням, где начали активно вооружаться, отбирая оружие у местных «патриотов». Департамент забурлил. Власти то и дело получали известия о все новых мятежных «сборищах», возникавших в разных местах.

На 12 марта в местечке Сен-Флорантен была назначена жеребьевка для призывников из одноименного дистрикта. Городок заполнили до шестисот крестьян, вооруженных чем попало. Они потребовали у местных властей отменить жеребьевку и выдать им полноценное оружие. Администрация отказалась и уже привычно бросила против селян национальных гвардейцев. Тех было вчетверо меньше, но они имели две пушки. Словесная перепалка между противоборствующими сторонами вылилась в беспорядочный обмен выстрелами. Появились первые убитые. Комендант приказал стрелять в бунтовщиков из орудий. Это было уже слишком. Взревев от ярости, толпа ринулась вперед и смяла городских, обратив их в бегство. Одержав первую победу, мятежники разгромили административные здания, спалили архивы, разграбили дома «патриотов» и устроили праздник. Лафеты захваченных пушек сожгли. Никто не собирался воевать всерьез.

13 марта крестьяне попросили возглавить их каретника Жака Кателино, человека весьма уважаемого в округе за довольно хорошее для сельского жителя образование, полученное у приходского священника, и за набожность. Сам Кателино призыву в армию не подлежал, так как имел пятерых детей, однако согласился на просьбу земляков. При этом он, по свидетельству одного из современников, сразу же сказал бунтовщикам: «Мы пропали, если останемся здесь. Республика опустошит наш край. Нет такого возмездия, которое она не обрушила бы на нас из-за происшедшего. Надо подниматься и сегодня же начинать войну». Не теряя времени, Кателино повел крестьян на штурм соседнего замка Жаллэ, занятого солдатами. Стремительной атакой замок был захвачен. Найденную там пушку Кателино не дал уничтожить, а, назвав ее «Миссионер», предложил использовать самим. Случай для этого подвернулся в тот же день, когда отряд Кателино столкнулся в местечке Шемийе с двумя сотнями национальных гвардейцев. В кровопролитном бою Кателино получил ранение в голову, но опять одержал победу. Тем временем другой отряд крестьян, которым командовал бывший солдат и лесничий Жан-Николя Стоффле, выбил республиканцев из соседнего Везена.

Бунт, как лесной пожар, перекидывался с одной деревни на другую. 14 марта повстанцев насчитывалось уже несколько тысяч, когда они под командой Кателино, Стоффле и других крестьянских вожаков двинулись на Шоле. Местный комендант, маркиз де Бове, аристократ на службе Революции, самонадеянно решил, что нескольких залпов, как обычно, окажется достаточно, чтобы бунтовщики разбежались, и вывел навстречу противнику свой отряд солдат и национальных гвардейцев. Однако у восставших теперь тоже была артиллерия. Под ее огнем ряды «синих», как в просторечии называли республиканские войска, смешались, а переход вооруженных пиками и косами крестьян в рукопашную довершил разгром.

19 марта отправленная из Ла-Рошели карательная экспедиция в составе 2200 военнослужащих линейных войск и национальной гвардии попала в окружение у Пон-Шаро и была полностью разгромлена.

С расширением движения крестьяне обратились к местным дворянам за помощью, предлагая им обратить свои военные познания на пользу народу и принять командование над отрядами повстанцев. Так во главе бунтовщиков встали дворянин Морис Жозеф д’Эльбе, имевший опыт службы в саксонской и французской армиях, маркиз Шарль де Боншан, ранее участвовавший в Войне за независимость североамериканских колоний, маркиз де Лескюр, окончивший в свое время знаменитую Военную школу Парижа, и граф Анри Ларошжаклен, успевший, несмотря на свой юный – 20-летний – возраст, послужить в кавалерии. На западе «военной Вандеи», как стали называть охваченный восстанием регион, безоговорочным авторитетом среди повстанцев пользовался бывший морской офицер Франсуа Атанас Шарет де ла Контри, получивший большой боевой опыт за годы службы на флоте. Этим вандейским генералам и их офицерам пришлось немало поработать над превращением многотысячных крестьянских толп в более или менее организованную военную силу. Число дворян в рядах повстанцев постепенно росло. В Вандею, чтобы сражаться с республиканцами, ехали участники бывшей «Бретонской ассоциации» маркиза де ла Руёри (сам он, скрываясь от республиканцев, в январе 1793 года простудился и умер) и даже эмигранты из-за границы.

С первых же дней Вандейское восстание приняло характер религиозной войны. Символом движения в целом и персональным талисманом каждого повстанца стало красное Сердце Иисуса. Неприсягнувшие кюре служили молебны перед каждым сражением, а если оно заканчивалось победой, то и после него. Нередко священники шли в атаку вместе со своей паствой. Вандейцы отличались в бою храбростью и презрением к смерти. Вместе с тем, не имея военной выучки и навыков дисциплины, они могли легко впасть в замешательство, а порой и в панику. Чтобы находиться в постоянном контакте с подчиненными и таким образом сохранять их управляемость, предводителям повстанцев приходилось быть в первых рядах, чем и были обусловлены большие потери командного состава инсургентов.

Кроме того, крестьяне не любили удаляться от родных деревень, а когда им это приходилось делать, спешили вернуться обратно. Порой после захвата у республиканцев какого-либо города, офицеры-дворяне несколько дней спустя обнаруживали, что, кроме них самих, в гарнизоне никого не осталось: в отсутствие неприятеля личный состав просто разошелся по своим деревням.

Из-за отсутствия дисциплины победа порой могла обернуться поражением. Так, 23 марта на западе Вандеи крестьяне смелой атакой захватили город Порник. Они прекрасно провели этот бой и вечером принялись праздновать победу. Однако ночью небольшой отряд республиканцев снял часовых и ворвался в город, выбив оттуда захваченных врасплох инсургентов с большими потерями. Кроме того, в плену оказалось от 200 до 300 крестьян, которые на другой день были расстреляны республиканцами.

Этот случай получил трагическое продолжение. Узнав об устроенной в Порнике расправе, повстанцы учредили в городке Машкуль некое подобие трибунала с бывшим чиновником Рене Сушу во главе. В последующие три недели по приговорам Сушу были казнены до 150 «патриотов» – должностных лиц местной администрации, политических активистов, национальных гвардейцев и членов их семей. Когда «синие» в конце апреля 1793 года отбили Машкуль, республиканская пропаганда, многократно приумножив число погибших, активно использовала этот эпизод для компрометации восстания в глазах общественного мнения.

Начатое в апреле по приказу Конвента наступление «синих» привело к новой череде поражений республиканских армий и отступлению их за пределы «военной Вандеи». Неудачи регулярной армии Республики, не сумевшей справиться с восставшими крестьянами, вызвали в Париже настоящий шок и еще больше обострили политическую борьбу между «партиями».

Контрреволюция и антиреволюция

Восстание в Вандее поставило перед современниками и до сих пор ставит перед историками чрезвычайно важный и сложный вопрос: почему народ, от имени которого вершилась Революция, выступил против нее с оружием в руках? От того, как на него ответить, напрямую зависит и понимание сути самой Французской революции.

Впрочем, республиканцам некогда было задумываться – им приходилось действовать, и действовать быстро. Поэтому они определили вандейское движение как контрреволюцию: мол, дворяне и неприсягнувшие священники, мечтающие о восстановлении Старого порядка, обманули темных и доверчивых селян, заставив их действовать вопреки собственным интересам. В тот момент подобного объяснения оказалось вполне достаточно для обоснования жестких репрессивных мер против повстанцев. Однако сегодняшних историков такая трактовка никоим образом не устраивает, поскольку само определение «контрреволюция» сейчас не выглядит столь очевидным, каким его представляла революционная пропаганда.

«Контрреволюция» – слово очень молодое. Оно появилось во французском языке только в 1790 году и сразу же приобрело широкое распространение, хотя было и оставалось чрезвычайно многозначным. Контрреволюционер – это человек, который выступает против Революции. Но что понимать под Революцией?

В 1891 году известный французский политик Жорж Клемансо, считавший себя наследником революционных идеалов XVIII века, произнес звонкую фразу, с тех пор часто цитируемую, но, увы, ничего не объясняющую: «Революция – это единый блок, от которого ничего нельзя отнять». Для того, кто знаком с фактическим материалом, очевидно, что в действительности дело обстояло гораздо сложнее. Различные социальные группы – крестьяне, буржуа, городской плебс, либеральные и консервативные дворяне, церковные иерархи и приходские кюре – стремились в ходе Французской революции к разным целям, причем у каждой политической группировки имелось свое, более или менее отчетливое, видение будущего.

К тому же сами современники, в отличие от Клемансо, не рассматривали череду событий революционного десятилетия как единое целое. Для них это, скорее, была цепь революций: революция 1789 года разрушила Старый порядок, революция 10 августа 1792 года покончила с монархией, революция 31 мая 1793 года привела к власти монтаньяров, и т. д. и т. п. Причем каждую из этих «революций» совершали преимущественно уже не те люди, что предыдущую. Между депутатами-конституционалистами Учредительного собрания и монтаньярами в Конвенте общего было немного. Зачастую те, кто устраивал очередную «революцию», ставили своей целью отстранение от власти тех, кто совершал предыдущую.

По мере углубления Революции многие из тех, кто стоял у ее истоков и способствовал превращению Франции в конституционную монархию, перешли в оппозицию и покинули страну, а порой и лишились жизни. Революционера образца 1789 года в 1792 году уже легко могли счесть контрреволюционером. Скажем, Мунье, один из лидеров монаршьенов, 5 октября 1789 года убедил Людовика XVI подписать Декларацию прав человека и гражданина, а уже 6 октября при виде кровавого продолжения событий разочаровался в Революции и уехал за границу, ничуть не изменив при этом своим взглядам. Считать ли его контрреволюционером? Или, например, был ли таковым его соратник граф Клермон-Тоннера, один из «отцов» Конституции 1791 года, который пытался затем спасти Людовика XVI и был убит толпой 10 августа 1792 года?

В годы Революции ярлык контрреволюционера навешивали чрезвычайно легко, постоянно используя его в политической борьбе. Даже всех тех, кто свергал монархию, голосовал за казнь короля, сражался на фронтах с врагами Республики, при случае могли обвинить в контрреволюции и желании восстановить монархию. Но становились ли они от этого контрреволюционерами? Трудно назвать таковым, к примеру, Филиппа Эгалите, бывшего герцога Орлеанского, голосовавшего вместе с монтаньярами в Конвенте за казнь Людовика XVI и тем не менее обвиненного позднее в «заговоре против единства и неделимости Республики».

Во время Революции не верили никому: иностранных шпионов искали даже среди депутатов и высших должностных лиц государства. В речах законодателей, прессе и приговорах судов постоянно муссировалась тема контрреволюционных заговоров. И это была не просто всеобщая паранойя, страх перед внутренними и внешними врагами. Политические пристрастия быстро менялись: революционеры легко превращались в контрреволюционеров, а отдельные депутаты Национального Конвента и республиканские генералы, задумываясь о своем будущем, подчас вступали в переговоры с роялистами о восстановлении королевской власти и о своей награде за содействие этому.

К концу революционного десятилетия термин «контрреволюция», казалось, устоялся. В 1798 году Луи-Себастьян Мерсье, известный литератор и бывший депутат Национального Конвента, писал: «“Контрреволюция”. Новое слово, появившееся сразу же за словом “революция”. Оно означает переворот, который, если удастся, возродит прах последнего из наших тиранов, того феникса, что назвали бы “королем”». Иными словами, контрреволюцией было предложено считать возвращение к монархии.

Однако устроит ли нас сегодня такое объяснение? Можно ли просто сказать, что контрреволюционером следует назвать того, кто боролся за короля? Едва ли, учитывая, сколь непоследовательной и неопределенной была позиция самого монарха в ходе революционных событий. Как мы помним, Людовик XVI, надев трехцветную кокарду, простил убийц, проливших кровь государственных людей в июле 1789 года, а в сентябре 1791 года принес клятву верности Конституции, то есть вел себя как настоящий сторонник Революции. Парадокс ситуации состоял в том, что до самого свержения монархии за сохранение королевской власти выступали как революционеры, так и контрреволюционеры.

Впрочем, даже если сузить круг контрреволюционеров до тех, кто стремился к восстановлению королевской власти после ее свержения, все равно придется иметь дело с огромным разнообразием людей, мнений и явлений. Революция длилась десять лет, и с каждым годом нарастала усталость от непрестанных экономических трудностей, политических кризисов, войн и репрессий. Росла инфляция, разваливались промышленность и торговля, в городах не хватало продовольствия. «Мы без правительства, без религии, без доверия, без финансов, без наук, без талантов, без сельского хозяйства, без торговли, без промышленности; мы без хлеба», – писал один из современников.

Все это вызывало разочарование не только у широких слоев населения Франции, но и у тех, кто находился у власти. Многие желали скорейшего окончания Революции, а поскольку Республика не приносила желанных мира и стабильности, начинали мечтать о восстановлении монархии. Возникала иллюзия, что при королевской власти все если и не были счастливы, то по крайней мере оставались живы и сыты. Однако, оценивая раздававшиеся на парижских улицах возгласы «Да здравствует король!» или «Дайте нам короля и кусок хлеба!», никак нельзя утверждать, что они принадлежали убежденным сторонникам монархии, ясно понимавшим, что именно им принесет возвращение короля.

Возвращаясь к вандейским крестьянам, мы никоим образом не можем сказать, что они хотели восстановления Старого порядка как такового. Повстанцы не предлагали, к примеру, вернуть прежние сеньориальные повинности. Их приверженность монархии также нуждается в оговорках. Да, они назвались Католической и королевской армией, но заметим, что детонатором восстания стало отнюдь не известие о казни Людовика XVI, а рекрутский набор, разрушавший привычный для них жизненный уклад, и без того уже ранее жестоко пострадавший из-за церковной реформы. Именно восстановления своего традиционного образа жизни восставшие крестьяне желали в первую очередь. А поскольку в предложенной революционерами дихотомии – Революция (=Республика) против контрреволюции (=монархии) – третьего не было дано, крестьяне, боровшиеся против изменений, привнесенных в их жизнь Революцией, вынужденно становились сторонниками монархии. По свидетельству генерала Жан-Батиста Клебера, воевавшего против вандейцев, некоторые из них даже говорили ему: «Верните нам наших добрых священников, и мы вам оставим короля».

Практически в каждом департаменте Франции имелась своя маленькая «вандея», ибо крестьяне повсюду бунтовали против нарушения революционными властями их традиционного уклада жизни, хотя в большинстве регионов такие выступления жестоко подавлялись уже в зародыше. В современной мировой историографии для таких сугубо народных движений предложено использовать термин «антиреволюция». Тем самым их отделяют от деятельности прежних элит, направленной на восстановление в том или ином виде Старого порядка, то есть от собственно контрреволюции. Однако деление это условно, поскольку разные противники революционных властей нередко объединяли свои усилия в борьбе против них, независимо от того, какими именно целями в этой борьбе руководствовались.

Измены и поражения

Весной 1793 года ухудшилось положение и на внешних фронтах. Всего за несколько недель Республика утратила большую часть достижений предшествующей победоносной осени. Впрочем, изначально ничто, казалось бы, не предвещало неприятностей, и Конвент продолжал придерживаться той же политической линии, что и в предыдущие месяцы.

1 марта 1793 года депутаты приняли решение об аннексии Бельгии. Население этой страны не желало поглощения ее Францией, а потому оккупационные власти не решились созвать там какой-либо общенациональный представительный орган, пусть даже под своим контролем, а ограничились проведением ряда локальных собраний «патриотов», где были приняты соответствующие обращения к французскому правительству. 17 марта с просьбой о присоединении к Франции обратились местные якобинцы немецкого города Майнц, занятого армией Кюстина. 23 марта, по просьбе местных же революционных активистов, швейцарская область Порантрю была включена в состав Французской республики как департамент Мон-Террибль.

Однако вся эта череда аннексий носила во многом инерционный характер и отражала желание депутатов Конвента поскорее «переварить» плоды осенних побед, пока военная ситуация не изменилась в худшую сторону. Основания ждать подобного развития событий у французских властей имелись. Массовый отток добровольцев из рядов армии, о котором уже упоминалось ранее, привел вместе с потерями и дезертирством к ее сокращению накануне весенней кампании почти вдвое.

Впрочем, с возобновлением военных действий французские генералы попытались удержать инициативу. После объявления Францией войны Соединенным Провинциям Дюмурье с левым крылом Северной армии 16 февраля перешел границу между Бельгией и Голландией и начал продвигаться вглубь голландской территории. Южнее войска генерала Франсиско Миранды, известного к тому времени уже всей Европе борца за независимость Испанской Америки, поступившего на французскую службу, осадили 21 февраля Маастрихт. Первые три недели французское наступление успешно развивалось. Дюмурье захватил за это время голландские крепости: Бреду, Грейтреденберг и форт Клюндерт. От Роттердама его отделяло менее 40 километров.

Французские генералы действовали так уверенно и самонадеянно, как будто другого противника, чем тот, что укрывается за крепостными стенами, у них и не было. Но он был. На правом берегу реки Рур, западнее Кёльна, сосредоточилась австрийская армия под командованием опытного военачальника принца Кобурга. Получив боевое крещение еще во время Семилетней войны, принц в дальнейшем прославился громкими победами над турками, которые одержал вместе с Суворовым. Теперь ему предстояло применить свой богатый боевой опыт в войне с французами.

1 марта 1793 года австрийцы форсировали Рур и на левом берегу, под Альденхофеном, нанесли жестокое поражение французским частям, прикрывавшим с востока войска Миранды под Маастрихтом. Решающую кавалерийскую атаку в этом сражении возглавил 22-летний брат императора, эрцгерцог Карл. Удар Кобурга смешал французам все карты. Миранде пришлось снять осаду с Маастрихта и отступить. Дюмурье остановил свое продвижение в Голландии и, оставив находившиеся там части, помчался на юг, чтобы собрать разбросанные по Бельгии войска и попытаться переломить ситуацию генеральным сражением. Его не слишком дисциплинированная и слабо обученная армия могла надеяться на удачу только в атаке, когда всплеск энтузиазма иногда способен решить исход боя. Продолжительного же отступления в поисках наилучшей позиции для битвы войска Дюмурье просто не выдержали бы. Кроме того, быстрый успех нужен был этому генералу и по сугубо политическим соображениям. У победы множество отцов, а поражение – всегда сирота. В Конвенте все громче звучали голоса тех, кто хотел свалить вину за поражение под Альденхофеном исключительно на Дюмурье. Тот, в свою очередь, написал 12 марта дерзкое письмо Конвенту, объявив виновниками неудачи парламентские комитеты, занятые военными делами. Письмо вызвало у депутатов взрыв негодования. Барер даже потребовал отдать главнокомандующего под суд. Чтобы сохранить голову, Дюмурье надо было только побеждать, и как можно скорее.

Решающее сражение состоялось 18 марта под Неервинденом. Дюмурье предпринял наступление восемью колоннами по всему фронту. Правое крыло и центр французской армии, атакуя позиции австрийцев в лоб, ничего не добились. Небольшого численного преимущества французов оказалось недостаточно для того, чтобы повторить успех Жемаппа, где оно было многократным. Но здесь части Дюмурье хотя бы сохранили свои позиции. На левом же фланге войска Миранды, тоже утомленные бесплодными атаками, были неожиданно контратакованы и обращены в паническое бегство кавалерией эрцгерцога Карла. Узнав об этом, Дюмурье приказал своей армии отступать.

Отведя войска к Брюсселю, он 23 марта вступил в тайные переговоры с Кобургом, сообщив ему, что хочет повернуть армию против Конвента и восстановить монархию. В подтверждение искренности своих намерений он приказал сдать неприятелю Бреду, Грейтреденберг и Антверпен. 30 марта к Дюмурье прибыли четыре комиссара Конвента и военный министр Пьер Риэль де Бёрнонвиль, боевой генерал, ранее участвовавший в сражениях при Вальми и Жемаппе. Они привезли приказ об отрешении главнокомандующего от должности и его аресте. Однако Дюмурье сам арестовал всех пятерых и 1 апреля передал австрийцам. После этого он попытался поднять армию против революционного правительства, но солдаты и офицеры не поддержали его. Потерпев неудачу в задуманном, Дюмурье бежал к австрийцам вместе со своим ближайшим окружением, включая герцога Шартрского, сына Филиппа Эгалите.

Измена главнокомандующего деморализовала французские войска, и под возобновившимся натиском австрийцев они оставили Бельгию, утратив все завоевания осени 1792 года. В столице же весть о предательстве Дюмурье прозвучала гонгом к началу решающего раунда борьбы между жирондистами и монтаньярами.

Падение жирондистов

Еще до того, как тревожные известия с внешних фронтов и из Вандеи достигли Парижа, в столице Франции уже было неспокойно. Революция вызвала затяжной кризис в экономике. Производство падало. Безработица росла. Ассигнаты быстро обесценивались. Цены ползли верх. Городские низы оказались на грани голода. Работники физического труда – суровые мужчины в коротких куртках-карманьолах и длинных брюках, из-за чего их называли санкюлотами, то есть «не имеющими culotte», поскольку в отличие от буржуа они не носили чулки и короткие панталоны, называемые этим именем, – всё внимательнее начинали прислушиваться к радикальным агитаторам, прозванным «бешеными». Так именовали ряд маргинальных представителей просвещенной элиты, пытавшихся говорить от имени плебса. Конституционный священник Жак Ру, его соратники Жан Франсуа Варле, Теофил Леклерк, Клэр Лакомб были выходцами из средних слоев города. Однако, ссылаясь на интересы бедноты, они отчасти предлагали вернуться к государственному регулированию торговли, применявшемуся при Старом порядке для предотвращения слишком больших перепадов цен, отчасти шли еще дальше, предлагая репрессировать спекулянтов, а заодно и всех подозрительных.

24–26 февраля 1793 года в Париже произошли массовые беспорядки. Толпы бедняков громили и грабили бакалейные лавки, вынуждая торговцев продавать товары первой необходимости по фиксированным и доступным для народа ценам. Считается, что немаловажным фактором, побудившим плебс к подобного рода действиям, стала агитация «бешеных».

Пришедшие в начале марта новости о наступлении принца Кобурга заставили вспомнить о летних страхах предыдущего года, когда Париж, обмирая от ужаса, ждал прихода герцога Брауншвейгского. Революционные активисты поспешили воспользоваться смятением горожан и 9–10 марта попытались поднять их на восстание, призывая расправиться с «торговцами-спекулянтами» и теми депутатами, кто во время суда хотел спасти короля от казни. Однако ни большинство секций Парижа, ни влиятельный Якобинский клуб этого призыва не поддержали. Зачинщикам удалось собрать лишь три сотни сторонников, из-за чего все ограничилось лишь разгромом редакций двух жирондистских газет.

Однако подобное движение оживило воспоминания о том всплеске ярости низов, что полугодом ранее вылился в сентябрьские убийства. Чтобы предотвратить повторение чего-то подобного, депутаты поспешили утвердить монополию государства на применение насилия к политическим противникам. 10 марта 1793 года, по предложению Дантона, Конвент учредил чрезвычайный уголовный суд для рассмотрения дел такого рода в рамках ускоренной процедуры. В дальнейшем этот суд получит название Революционного трибунала.

Шедшие в те дни чередой известия о поражениях армий Республики в Бельгии, на Рейне и в Вандее способствовали дальнейшему нагнетанию обстановки. Новость же об измене Дюмурье и вовсе произвела эффект разорвавшейся бомбы. Жирондисты и монтаньяры принялись наперебой обвинять друг друга в потакании генералу-предателю. Сторонникам Горы это удалось лучше, и они смогли несколько ослабить позиции своих оппонентов. Когда 5 апреля 1793 года Конвент по инициативе Барера учредил Комитет общественного спасения – орган управления внешней и внутренней политикой в сложившейся чрезвычайной ситуации, в его составе не оказалось ни одного жирондиста. Из девяти членов Комитета двое (Дантон и Жан-Франсуа Делакруа) принадлежали к монтаньярам, семеро – к Равнине.

Правда, жирондисты сумели отыграться на другом направлении. После бегства герцога Шартрского вместе с Дюмурье к австрийцам Конвент 7 апреля принял декрет об аресте остававшихся на свободе членов семьи Бурбонов, включая Филиппа Эгалите. На сей раз монтаньяры не стали защищать своего коллегу, чтобы вместе с ним не скомпрометировать и себя самих.

Развивая этот успех, жирондисты 12 апреля провели декрет о предании суду Революционного трибунала самого Марата. Неделей ранее этот лидер монтаньяров, председательствуя в Якобинском клубе, подписал призыв якобинцев к аффилированным обществам добиваться в первичных собраниях избирателей отзыва «апеллянтов» – депутатов, призывавших в ходе суда над королем апеллировать к мнению народа и таким образом пытавшихся спасти жизнь Людовику. В ходе поименного голосования 226 депутатов поддержали обвинение против Марата, 93 высказались против, 47 воздержались. Неблагоприятный для монтаньяров исход голосования отчасти стал результатом того, что многие депутаты этой «партии» ранее отбыли в миссии для проведения на местах набора в армию 300 тысяч рекрутов.

Оказавшись под столь мощным прессом оппонентов, монтаньяры обратились за помощью к своим союзникам «слева» – Коммуне Парижа и секционным активистам. 15 апреля представители секций и муниципалитета подали петицию с критикой 22 ведущих жирондистов. Петиционеры предложили Конвенту довести их мнение до сведения избирателей в провинции, чтобы те сами отозвали «недостойных» представителей.

В действительности же жирондисты с их курсом на стабилизацию обстановки имели на местах достаточно широкую поддержку. Радикальные элементы, на которые стремилась опираться Гора, составляли повсюду относительно небольшое меньшинство. Однако это меньшинство было чрезвычайно активным и умело действовать консолидированно. В столице же оно и вовсе держало в своих руках основные рычаги управления: Коммуну, национальную гвардию, руководство секциями и… Революционный трибунал. Последнее выяснилось 24 апреля, когда трибунал после сугубо формального допроса полностью оправдал Марата. Толпа с триумфом внесла трибуна на руках обратно в Конвент.

Пытаясь успокоить санкюлотов, чья протестная активность во многом провоцировалась неуклонным ухудшением экономической ситуации и непрестанным ростом дороговизны, Конвент 4 мая принял декрет о максимуме – ограничении цен на хлеб. Тем самым было выполнено одно из главных требований «бешеных».

Во второй половине мая жирондисты развернули наступление на Коммуну, стремясь лишить Гору ее наиболее сильного союзника. 18 мая Гаде при поддержке коллег по «партии» убедил Конвент создать комиссию для расследования действий Коммуны, направленных против общественного спокойствия. Новый орган получил название «Комиссия двенадцати». В ее состав вошли только жирондисты и умеренные депутаты.

Уже 24 мая Комиссия двенадцати постановила арестовать за подстрекательские призывы журналиста Жака Рене Эбера, являвшегося также заместителем прокурора Коммуны. Это был весьма примечательный персонаж. Сын ювелира, он предпочел отцовскому ремеслу изучение юриспруденции, но затем бросил и ее, пустившись в погоню за призрачной славой литератора. Перед Революцией Эбер в полной мере вкусил все «прелести» пребывания на литературном дне, пока, наконец, не получил место контролера контрамарок в театре. Революция открыла для него поприще политической журналистики, на котором он быстро преуспел. Его газета «Папаша Дюшен», обсуждавшая политические проблемы псевдонародным, грубым языком, приобрела большую популярность. Именно за статьи в ней Комиссия двенадцати и постановила арестовать автора. Тем же вечером аналогичное решение приняли и в отношении Варле, одного из лидеров «бешеных».

25 мая Коммуна выразила Конвенту протест и потребовала освобождения Эбера. Председателем в Конвенте в тот день был Максимен Инар, провансальский предприниматель, один из наиболее активных жирондистов. В ответ на ремонстрацию Коммуны он не нашел ничего лучшего, как угрожающе заявить, что если та попробует покуситься на национальное представительство, то Париж будет уничтожен без следа. А ведь не прошло еще и года с тех пор, как аналогичная угроза со стороны герцога Брауншвейгского привела к самым трагическим последствиям. Таковых и теперь не пришлось долго ждать.

Слова Инара вызвали широчайшее возмущение парижан. 26 мая прошла уличная манифестация в защиту Эбера. 27 мая Марат потребовал в Конвенте упразднить Комиссию двенадцати как врага свободы. Заседание, вылившееся в шумное и скандальное выяснение отношений между «партиями», затянулось. Уже глубокой ночью, когда уставшие жирондисты разошлись по домам, монтаньяры убедили Равнину проголосовать за предложенный Делакруа декрет: Комиссия двенадцати ликвидировалась, арестованные ею активисты освобождались.

На следующий день, 28 мая, жирондисты потребовали отмены незаконного, по их мнению, декрета о роспуске Комиссии двенадцати. Им удалось добиться постановки вопроса на поименное голосование, в результате которого комиссия была восстановлена. В тот же день секции при поддержке монтаньяров начали готовить восстание. 30 мая появился руководящий центр движения – Комитет девяти, куда вошли секционные активисты. Наиболее известным из них был все тот же Варле.

31 мая парижане проснулись от звуков набата в половине четвертого утра. Плохо соображая спросонья, люди высыпали из домов. Назначенный Комитетом девяти новый главнокомандующий национальной гвардии, бывший налоговый клерк Франсуа Анрио, приказал барабанщикам бить сбор. Видя десятки тысяч национальных гвардейцев, заполнивших улицы города, к руководству восстанием присоединилась и Коммуна. В конце концов отряды национальной гвардии окружили Конвент и направили на него орудия. Представители Коммуны потребовали роспуска Комиссии двенадцати и предания суду 22 жирондистов. Однако депутатам удалось успокоить народ, основная масса которого плохо понимала причину всего этого переполоха, и дело ограничилось ликвидацией Комиссии двенадцати.

Гора родила мышь. Разочарование в таком исходе восстания испытывали и монтаньяры, и Коммуна, и секционные активисты. Весь день 1 июня столичные власти продолжали держать национальную гвардию под ружьем, пока вожди движения договаривались между собой о дальнейших действиях. К вечеру повстанческий комитет приказал арестовать Клавьера и Ролана. Последнего дома не оказалось, поэтому арестовали его жену. Анрио получил от комитета задание опять выводить поутру батальоны национальной гвардии.

2 июня все повторилось. Барабаны ударили сбор, колонны национальной гвардии проторенной дорогой двинулись к Конвенту и опять осадили его, взяв национальное представительство под прицел артиллерийских орудий. Петиционеры Коммуны потребовали арестовать депутатов-жирондистов. Толпа, заполнившая зал заседаний, оказывала давление на депутатов, выступавших в прениях. Национальные гвардейцы блокировали выходы. Депутаты возмутились: «Конвент несвободен!» Барер предложил коллегам выйти на улицу, дабы убедиться, что никто не хочет чинить насилие над национальным представительством. Но дальше сада народных представителей не выпустили. Анрио отдал приказ: «Канониры, к орудиям!» Члены Конвента, опустив головы и пряча друг от друга глаза, чувствуя свою беспомощность перед столь откровенным насилием, поплелись обратно в зал. Кутон не покидал своего места, так как к этому времени ноги у него уже окончательно отнялись из-за болезни и ходить он просто не мог. Однако, когда вернувшиеся депутаты расселись по местам, он с язвительной улыбкой нанес решающий удар: «Теперь же, когда вы признаете, что свободны в принятии решений, я требую уже не просто обвинительного акта против 22 изобличенных депутатов, но, учитывая, что общественное мнение решительно высказалось против них, я предлагаю арестовать их…» Верньо в сердцах воскликнул: «Кутон жаждет, дайте ему стакан крови!» Но воля депутатов Болота уже была сломлена, и они покорно проголосовали вместе с Горой за декрет об аресте 29 жирондистов. Власть в Конвенте перешла к монтаньярам.

Глава 6

Диктатура монтаньяров

«Федералистский мятеж»

Приняв под внешним нажимом решение об аресте жирондистов, Конвент не слишком заботился о его строгом выполнении. Изгнанные депутаты отправились по домам, каждый в сопровождении всего одного жандарма. Охраняли их под домашним арестом чисто символически, и уже на другой день двенадцать из них покинули в Париж, отправившись в департаменты искать защиты у избирателей. В последующие дни еще восемь изгнанников из Конвента последовали подобному примеру. 6 июня с протестом против посягательства на права национального представительства, которое произошло 31 мая – 2 июня, выступили 75 из остававшихся в Конвенте депутатов. Вслед за тем некоторые из них тоже покинули Париж и поехали в провинцию жаловаться избирателям.

И жалобы эти были услышаны. Весть о том, что избранные в департаментах представители народа лишились в столице депутатских мандатов только потому, что того захотела парижская толпа, вызвала у провинциальных элит взрыв негодования. Прибыв на места, изгнанные из Конвента депутаты своими рассказами еще больше подлили масла в огонь. После того как Бюзо приехал к себе в департамент Эр (Нормандия) и сообщил о произошедшем в Париже, местные власти уже 7 июня постановили начать формирование вооруженных отрядов для борьбы со столичными радикалами. Два дня спустя такое же решение принял соседний департамент Кальвадос. Находившихся там двух комиссаров Конвента арестовали. В последующие дни к восстанию присоединились и бретонские департаменты. И вот уже в Кане началось формирование объединенной армии для похода на Париж и восстановления попранных прав национального представительства. Во главе нее встал герой обороны Тионвиля генерал Вимпфен, а должность начальника штаба занял генерал Жозеф-Женевьев граф де Пюизе, потомственный военный, в недавнем прошлом депутат-конституционалист Учредительного собрания.

На юге против Парижа 7 июня восстал Бордо, столица Жиронды, что, впрочем, было неудивительно, так как представлявшие этот департамент депутаты оказались в числе изгнанных. Здесь также принялись создавать вооруженные отряды для отпора столичным радикалам. Комиссаров Конвента, приехавших из столицы с разъяснениями, развернули и отправили обратно. В последующие недели восстание перекинулось и на другие департаменты юга. В июле в нем уже участвовали такие крупные города, как Марсель, Тулуза, Ним и Тулон.

Лион, второй по величине город Франции, не протестовал против изгнания депутатов-жирондистов лишь потому, что к тому моменту он уже и так находился в конфронтации с революционными радикалами. Местные якобинцы, возглавляемые бывшим купеческим приказчиком Мари Жозефом Шалье, ранее явочным порядком захватили контроль над муниципалитетом и так измучили лионцев своим произволом, что те 29 мая 1793 года подняли бунт и свергли узурпаторов. Новые органы городского управления дали в Париж знать, что не хотят ссориться с Конвентом, но подчинившие себе Конвент монтаньяры, заступившись за Шалье, предпочли добрую ссору с Лионом худому миру. Пришлось тогда и лионцам собирать войска для защиты себя от столицы. Оборону города возглавил опытный боевой офицер Луи Франсуа Перрен де Преси, еще юношей сражавшийся в Семилетней войне, а позднее участвовавший в кампании по завоеванию Корсики. Его роялистские взгляды, правда, шли вразрез с республиканскими убеждениями мятежных городских властей, но у тех особого выбора не было.

Хотя поднявшееся в провинции протестное движение было направлено не против Конвента как такового, а против нарушения его же прав парижскими активистами, захватившие власть монтаньяры поспешили обвинить инсургентов в посягательстве на «единство и неделимость Республики». Официальная пропаганда назвала все происходившее «федералистским мятежом». Позднее это не слишком точное определение перекочевало в историографию. По традиции историки используют его и теперь – надо же как-то называть эти события, – отмечая, однако, что и монтаньяры, и их оппоненты едва ли не в равной степени настаивали на централизации власти.

Упрочение позиций монтаньяров

Власть, полученную фактически в результате государственного переворота, монтаньяры старались закрепить за собой посредством ряда популярных мер. Уже 3 июня Конвент принял декрет о распродаже конфискованных у эмигрантов земель небольшими участками с рассрочкой на десять лет, что открывало путь к приобретению национальных имуществ даже не слишком богатым людям – тем, кто не имел свободных средств для покупки крупных владений. Декретом от 8 июня увеличивались оклады государственных служащих, что должно было обеспечить новым лидерам Конвента их поддержку. 10 июня депутаты проголосовали за декрет о равном разделе общинных земель между членами общин. И наконец, декрет от 17 июля окончательно похоронил сеньориальный комплекс, объявив о полной и безвозмездной отмене всех сеньориальных повинностей.

Возглавляемый монтаньярами Конвент не стал тянуть и с подготовкой новой конституции, ради чего он, собственно, и был созван. Если над предыдущей Конституцией 1791 года Учредительное собрание коллективно работало в течение двух лет, то новую конституцию молодой адвокат Мари-Жан Эро де Сешель написал с посильной помощью нескольких коллег примерно за десять дней. Выходец из влиятельного рода судейской аристократии, он с первых дней поддержал Революцию и даже числился среди участников штурма Бастилии. В Законодательном собрании он проявил себя республиканцем, а в Конвенте примкнул к монтаньярам, доверившим ему столь ответственную миссию. И он с ней успешно справился, уже 10 июня представив проект основного закона коллегам. Две недели ушли на обсуждение и доработку, и 24 июня Конституция 1793 года была принята в окончательном виде.

Согласно ей, республикой должно было управлять однопалатное собрание, избираемое прямым голосованием всех граждан мужского пола, достигших 21 года. Наряду с учреждением представительного органа предполагалось введение элементов прямой демократии: любой принятый Собранием законодательный акт подлежал утверждению еще и всенародным голосованием, если того потребует 1/10 избирательных собраний более чем в половине департаментов. Подобная процедура участия каждого гражданина в законотворчестве должна была понравиться массам своим демократизмом, но едва ли была применима на практике, учитывая несовершенство существовавших тогда средств сообщения.

Самая демократичная конституция той эпохи утверждалась также наиболее демократичным путем – на референдуме. За ее принятие высказались чуть более 1,8 миллиона избирателей из 7 миллионов, против – чуть менее 18 тысяч. Остальные воздержались от участия в голосовании, а стало быть, и в этом случае последнее слово оказалось за активным меньшинством. Впрочем, монтаньяры – творцы Конституции – отнюдь не собирались сразу же вводить ее в действие, поскольку в таком случае Конвент подлежал немедленному роспуску. Они объявили, что введение основного закона откладывается до «мирного времени».

Принятие демократической конституции представляло собой всего лишь показной жест. На деле монтаньяры укрепляли чрезвычайные органы власти и усиливали репрессивное законодательство. Летом 1793 года состав Комитета общественного спасения обновился. Дантон его покинул, зато 5 июня туда на постоянной основе вошли близкие друзья и верные сподвижники Робеспьера – Сен-Жюст и Кутон. 23 июля к ним присоединился и сам Робеспьер. Этот «робеспьеристский триумвират» и будет играть ведущую роль в управлении Республикой на протяжении последующего года.

Становление режима революционного правления, который советские историки назовут «якобинской диктатурой», происходило не по какому-то плану, а во многом спонтанно – под влиянием сиюминутных обстоятельств и внешних факторов. Одним из важнейших среди них было давление плебса, материальное положение которого по-прежнему оставалось трудным. Так, введенные 27 июля 1793 года жесткие меры против скупщиков и спекулянтов, включая применение к ним смертной казни, стали ответом на требования все тех же «бешеных».

Слезы «федералистов»

Лето 1793 года выдалось для Республики крайне сложным: ей пришлось одновременно иметь дело и с «федералистским мятежом», и с роялистскими восстаниями, и с наступлением коалиции на внешних фронтах. Проще всего оказалось справиться с протестами, поднявшимися в департаментах из-за лишения жирондистов депутатских мандатов. Ранее уже отмечалось, что Конвент, хотя и назывался «национальным», в действительности представлял лишь крошечное меньшинство французской нации. Это определялось и крайне малым числом избирателей, принимавших участие в выборах, и его сугубо буржуазным (в понимании того времени) составом. По сути, этот орган был представителем лишь узкого слоя просвещенной элиты. Именно ее в основном и взбудоражило нарушение прав Конвента парижскими активистами. Но эти имущие и просвещенные люди больше предпочитали говорить, чем действовать, протестовать, чем воевать. Соответственно, и число тех из них, кто готов был лично идти в Париж восстанавливать справедливость с оружием в руках, оказалось до смешного мало: даже в больших городах и целых департаментах оно составляло от нескольких сотен до полутора тысяч. Централизованному государству с армией в полмиллиона человек не представляло большого труда справиться с ними.

По всей Нормандии и Бретани генералу Вимпфену, при его невероятной энергии, не удалось наскрести больше трех тысяч человек. Сыновья обеспеченных горожан были прекрасно экипированы, но не обстреляны и не обучены. Эта «армия» и выступила на Париж под командованием графа де Пюизе. 13 июля отряд остановился в нормандском замке Брекур. В то время как командир расположился по соседству в собственном поместье, в замке новоиспеченные солдаты взяли штурмом винный погреб, сломили сопротивление пробок и нанесли содержимому бутылок непоправимый урон. Их приятное времяпровождение нарушил гром пушечного выстрела: отряд национальной гвардии из соседнего городка Вернон вступил с ними в бой. Впрочем, едва начавшись, бой тут же и закончился, так как отряд де Пюизе пустился в паническое бегство. Современники назовут это происшествие «битвой без слез», ибо ни один человек в ней не погиб. Зато «федералистский мятеж» в северных департаментах после этого стал быстро сходить на нет. Республиканцы, практически не встречая сопротивления, восстановили контроль над ними. Генерал Вимпфен ушел в подполье и вернулся на военную службу лишь при Наполеоне. Граф де Пюизе бежал в Бретань и стал одним из наиболее активных вождей движения шуанов.

И все же в результате похода бретонско-нормандских «федералистов» на столицу один человек 13 июля действительно расстался с жизнью. Правда, произошло это в самом Париже. Когда накануне выступления отряда графа де Пюизе в поход на столицу генерал Вимпфен и приехавшие в город Кан депутаты-жирондисты проводили смотр новобранцев, среди зрителей находилась юная девушка, которую увиденное погрузило в глубокую печаль. Она понимала, что безусые юнцы в военной форме, собравшиеся воевать с правительством, обречены. А поскольку она была праправнучкой великого поэта и драматурга Пьера Корнеля и воспитывалась на республиканских традициях античности, то решила ради спасения этих молодых парней пожертвовать собой – и ценой собственной жизни уничтожить главного зачинщика гражданской войны, каковым считала Марата. Девушку звали Мария Анна-Шарлотта де Корде д’Армон. Пока воинство графа де Пюизе маршировало к столице, Шарлотта Корде добралась до Парижа дилижансом и 13 июля ножом заколола Марата в его собственном доме. Своей жизнью она действительно пожертвовала, взойдя через четыре дня на эшафот, но гражданскую войну не остановила. Напротив, узнав, что она прибыла из Кана, где в тот момент находились несколько влиятельных жирондистов, монтаньяры обвинили изгнанных депутатов в заговоре и постановили арестовать тех из них, кто еще оставался на свободе. По странному совпадению, в тот же самый день, 17 июля, когда умерла Шарлотта Корде, скатилась с плеч и голова «лионского Марата» Шалье, которого лионский суд приговорил к смерти. Революционная пропаганда причислит его вместе с Лепелетье де Сен-Фаржо и собственно Маратом к лику «мучеников за свободу».

На юге борцы против нарушений прав Конвента оказали республиканской армии не многим более упорное сопротивление, чем на севере. Войска Жан-Франсуа Карто, солдатского сына, сделавшего во время Революции головокружительную карьеру, поднявшую его из нижних чинов до звания генерала, а потому истово преданного Республике, прошли сквозь мятежные департаменты, как нож сквозь масло, легко преодолевая сопротивление инсургентов. 13 июля они вступили в Пон-Сент-Эспри, 25 июля – в Авиньон, 25 августа – в Марсель. Следующим на очереди был Тулон, но горожане, не надеясь своими силами противостоять республиканской армии, сдали 27 августа город и стоявшую там эскадру англичанам. Подошедшим к Тулону частям Карто не оставалось ничего иного, как начать осаду.

Более стойко держался Лион. 10 августа его осадила Альпийская армия генерала Келлермана, героя Вальми. Регулярные части республиканцев были усилены батальонами национальной гвардии из соседних департаментов, благодаря чему их превосходство в живой силе и артиллерии оказалось неоспоримым. Однако осажденные под руководством Преси продолжали оказывать правительственным войскам самое упорное сопротивление.

Вандейское лето

Гораздо труднее «синим» приходилось в Вандее. Здесь они имели дело не с несколькими сотнями городских мальчиков из хороших семей, увлеченных абстрактными идеями Просвещения и записавшихся в отряды «федералистов», а с десятками тысяч суровых, привыкших к тяготам жизни крестьян, воевавших за свою веру, семьи и землю. После отражения апрельского наступления республиканских войск и фактически полного их изгнания с территории «военной Вандеи» предводители восстания реорганизовали свои силы, которые 30 апреля официально назвали Католической и королевской армией.

В мае вандейцы сами перешли в наступление. Захватив Брессюир, они атаковали и вынудили капитулировать в Туаре республиканские войска с генералом Пьером Кетино во главе. Последний, накануне Революции всего лишь отставной солдат, принадлежал к той категории военных, кто в революционной армии за считаные месяцы поднялся по карьерной лестнице с самого низа до генеральских высот, не успев, однако, обрести сколько-нибудь достаточный опыт для командования крупными соединениями. В плену он находился недолго: вандейцы отпустили и его самого, и подчиненных ему солдат под честное слово больше не воевать с ними. Но революционные власти оказались не столь снисходительны и отправили Кетино в тюрьму, едва лишь он появился на их территории.

В ходе дальнейшего наступления вандейцев наглядно проявились характерные слабости их армии: чем дальше они уходили от родных деревень, тем быстрее таяли их ряды, поскольку многие крестьяне возвращались домой. Однако когда республиканцы, отбросив «белых» (так стали называть повстанцев) и преследуя их, вторгались на территорию «военной Вандеи», то немедленно получали отпор от вернувшихся под свои знамена крестьян.

9 июня около 30 тысяч вандейцев взяли штурмом Сомюр, большой город на Луаре, разгромив войска генералов Жака Франсуа Мену и Луи Александра Бертье (будущего наполеоновского маршала). В плен попали 11 тысяч «синих», которые вновь были отпущены под обещание больше не воевать. Из тюрьмы повстанцы также освободили невезучего генерала Кетино. Ему предложили примкнуть к движению, но он вновь предпочел вернуться к своим, где тут же был повторно арестован, а через девять месяцев казнен. В Сомюре вожди «белых» выбрали своего главнокомандующего – генералиссимуса, которым стал выходец из народа Кателино.

Затем основные силы вандейской армии двинулись вдоль Луары к Нанту, куда с юга должен был подвести свои отряды и Шарет. Захват этого города позволил бы установить беспрепятственное сообщение между Вандеей и Бретанью, где ширилось движение шуанов. Внутри города республиканцы были разделены между собой на враждующие «партии» сторонников жирондистов и приверженцев монтаньяров, однако с приближением крестьянской армии на время забыли о противоречиях и стали сообща готовиться к обороне. 28–29 июня «белые» пошли на штурм. «Синие» отчаянно сопротивлялись, нанося противнику большой урон. В какой-то момент Кателино лично возглавил атаку, и под его непосредственным командованием повстанцы ворвались в город, завязав уличные бои. Однако полученное главнокомандующим смертельное ранение повергло крестьян в смятение, и они оставили город. Нант устоял.

От повторного штурма «белые» были вынуждены отказаться, когда узнали, что у них в тылу республиканский отряд генерала Франсуа-Жозефа Вестермана вторгся на территорию самой Вандеи и захватил ее временную столицу Шатийон. Бывший кавалерист, а затем жандарм, Вестерман выдвинулся во время Революции благодаря отчаянной смелости и хладнокровной жестокости. Во время восстания 10 августа 1792 года он одним из первых ворвался в Тюильри, а затем с упоением участвовал в резне сдавшихся швейцарских гвардейцев. Находясь при Дюмурье в Северной армии, Вестерман беззастенчиво грабил бельгийцев, за что получил порицание даже от Марата. Теперь же он бесчинствовал в Вандее. Вернувшаяся из-под Нанта армия «белых» раздавила отряд Вестермана, как скорлупу ореха, однако сам генерал на горе вандейцам спасся.

До конца лета бои в Вандее продолжались по прежнему сценарию: все попытки д’Эльбе, нового генералиссимуса Католической и королевской армии, повести ее в наступление за пределы провинции влекли за собой быстрое сокращение рядов повстанцев и неудачи, зато всякое вторжение «синих» в мятежный регион отражалось с большими потерями для наступающих. Чтобы склонить чашу весов в ту или иную сторону, требовалось какое-то вмешательство извне. И оно не заставило себя долго ждать.

На внешних фронтах

Лето 1793 года французские армии, воевавшие на внешних фронтах, встретили в крайне сложном положении. Утратив после поражения при Неервиндене и предательства Дюмурье всю Бельгию, Северная армия Республики вела на бельгийско-французской границе оборонительные бои против объединенных сил Австрии, Великобритании и Ганновера. Рейнская армия под натиском пруссаков была вынуждена отступить в Эльзас, после чего неприятель блокировал и осадил Майнц, обороняемый 24-тысячным французским гарнизоном.

В течение летних месяцев последовали новые неудачи республиканских войск. 12 июля, после трехмесячной осады, капитулировала крепость Конде, сдерживавшая продвижение армии коалиции из Бельгии вглубь Франции. 23 июля сдался и Майнц, правда, на самых почетных условиях: французские войска получили право уйти со всем оружием и снаряжением, обещав лишь не воевать против антифранцузской коалиции в течение года. Два дня спустя гарнизон в боевом строю и с развернутыми знаменами покинул крепость, отправившись… в Вандею. Переговорщики от коалиции не учли, что у Французской республики есть еще один опасный враг – вандейские крестьяне, и не включили в соглашение о капитуляции условие, запрещавшее сдавшимся воевать и против них. Так закаленная в боях Майнцская армия, как стали называть бывших защитников крепости, оказалась тем самым внешним фактором, который в Вандейской войне склонил чашу весов в пользу Республики.

Тем временем на восточном фронте французы продолжали терпеть все новые неудачи. 28 июля, после трехмесячной осады, капитулировал Валансьен. Гарнизон его проявил за это время чудеса храбрости, однако население города постоянно оказывало давление на военных, требуя скорейшей его сдачи. Далеко не все во Франции горели желанием погибать за Республику.

Движение в Париже 4–5 сентября

Впрочем, против Республики летом 1793 года, казалось, была даже погода. К тем проблемам экономики, что стали за время Революции хроническими, добавилась еще и засуха. Стояла такая жара, что реки обмелели, и многие водяные мельницы остановились из-за нехватки воды. Уже привычный дефицит продовольствия на рынках усугубился нехваткой муки. В конце августа 1793 года один из полицейских агентов доносил: «Вместо того чтобы идти на убыль, трудности с получением хлеба возрастают в такой степени, что это вызывает тревогу: некоторые смогли получить хлеб, только простояв в очереди у булочной семь часов, начиная с четырех утра».

Рабочие предместья Парижа вновь роптали из-за дороговизны, которая в августе, накануне нового урожая, стала особенно ощутимой. Дурные вести с внешних фронтов и из Вандеи усиливали общую нервозность. Разные «партии» и политические деятели пытались оседлать нараставшую волну недовольства столичного плебса и на ней подняться к вершинам власти.

«Бешеные», которые в те месяцы учредили две газеты, едва ли не ежедневно призывали к истреблению «заговорщиков» и прочих «врагов народа», якобы виновных в страданиях санкюлотов, к изъятию в пользу народа собственности преступников и установлению фиксированных цен на продовольствие. Эти примитивные, а потому понятные всем лозунги находили отклик в массах. В самом деле, если для улучшения жизни надо лишь убить какое-то количество внутренних «врагов», то почему бы не сделать это? На четвертом году Революции убийствами уже никого было не удивить. Ползли слухи о скором повторении прошлогодней сентябрьской резни.

С «бешеными» за влияние на плебс активно конкурировали деятели Коммуны. Эбер в своей газете «Папаша Дюшен» тоже призывал решительно расправиться со скупщиками-спекулянтами, реквизировать продовольствие у производителей и взять под жесткий контроль его распределение среди нуждающихся. О том же он говорил в Якобинском клубе и у кордельеров. Вместе с тем Коммуна охотно использовала имевшийся у нее административный ресурс, чтобы прижать конкурентов. Когда 18 августа одна из парижских секций выбрала Жака Ру, лидера «бешеных», своим председателем, его несколько дней спустя арестовали по приказу Коммуны. Правда, вскоре Ру отпустили, так и не предъявив обвинения, – но зато теперь все поняли, кто в столице хозяин. Одновременно деятели Коммуны критиковали и Конвент – за недостаточную решительность.

На тех же популярных среди плебса лозунгах расширения репрессий против «врагов Революции» и вмешательства государства в экономическую жизнь пытались играть и «левые» монтаньяры Жак Николя Бийо-Варенн и Жан-Мари Колло д’Эрбуа. Первый при Старом порядке служил адвокатом в Ла-Рошели, но с началом Революции обратил на себя внимание как политический публицист, специализировавшийся на борьбе с «аристократическими заговорами». Он вошел в повстанческую Коммуну 10 августа 1792 года, а в сентябре одобрил резню в тюрьмах. В Конвенте он также не слезал со своего конька, постоянно призывая к расправе с врагами Революции. Колло д’Эрбуа, бывший актер и драматург, тоже попал в Конвент через повстанческую Коммуну и радикализмом своих высказываний не уступал Бийо-Варенну. Оба они и провели 27 июля через Конвент декрет о борьбе со «скупщиками», установивший для тех смертную казнь, а для доносчиков на них – вознаграждение.

Мысль решить экономические и военные проблемы через усиление репрессий вообще пользовалась в августе 1793 года широкой популярностью среди революционеров всех оттенков и уровней. 30 августа Клод Руайе, кюре из Шалона-на-Соне, выступая в Якобинском клубе, произнес слова, которые у многих вертелись на языке и потому вызвали общее одобрение собравшихся: «Пусть террор будет поставлен в порядок дня. Это единственное средство разбудить народ и заставить его спасти самого себя». Заметим, что в представлении оратора – и тут он отнюдь не был оригинален – народ выступал прежде всего объектом революционного действия, а вовсе не его субъектом.

Лидеры Конвента, и в частности члены Комитета общественного спасения, также старались принимать во внимание доминирующие настроения, причем не на словах, а на деле, располагая для этого необходимыми рычагами власти. 23 августа 1793 года Конвент принял инициированный Барером декрет, где говорилось о том, что до изгнания врагов за пределы отечества все французы считаются пребывающими на военной службе, а все ресурсы страны поступают в распоряжение правительства. Благодаря тотальной мобилизации людских и материальных ресурсов революционное правительство получило все необходимое для активизации военно-организационной работы. В Комитете общественного спасения ею занимались Карно, Жан-Батист-Робер Ленде и Клод-Антуан Приёр (из Кот-д’Ор). Именно по их инициативе в короткий срок были созданы новые мануфактуры для производства оружия, боеприпасов и снаряжения, что позволило наладить снабжение войск всем необходимым.

28 августа в жертву принесли первого из «виновников поражений на фронтах». Сдачу Майнца поставили в вину генералу Кюстину, которого отправили на эшафот. Впрочем, и после его смерти дела не пошли на поправку. 2 сентября в Париже узнали о том, что жители Тулона сдали город англичанам. К недовольству материальными лишениями у санкюлотов добавился страх перед повсеместной изменой. Эмоции рвались наружу, и секционные активисты поспешили этим воспользоваться. Рано утром 4 сентября они отправились по мануфактурам и мастерским, призывая всех прекратить работу и выйти на улицы. Рабочих и подмастерьев не пришлось долго упрашивать. К 14 часам Гревская площадь перед Ратушей оказалась заполнена народом. Здесь же была составлена и подана в Коммуну петиция с требованием обеспечить нормальное снабжение жителей хлебом. Прокурор Коммуны Пьер Гаспар Шометт, в прошлом моряк и врач, а во время Революции член Клуба кордельеров, отправился с этой петицией в Конвент. Вернувшись, он сообщил, что депутаты обещали принять всеобщий максимум, то есть ограничить цены на все товары широкого потребления. Однако толпа продолжала волноваться, и Шометт обещал на следующий день лично возглавить делегацию в Конвент с требованием создать «революционную армию» – вооруженные отряды санкюлотов для изъятия у крестьян хлеба по твердой цене. Это был сильный ход: Коммуна переключила внимание протестующих с себя на Конвент и, не имея возможности удовлетворить требования плебса, сама возглавила движение. Эбер добавил, что Коммуна назавтра подготовит соответствующую петицию.

5 сентября делегация Коммуны в сопровождении относительно небольшого числа рабочих и нескольких «левых» якобинцев отправилась в Конвент, где потребовала принять меры по преодолению продовольственного кризиса. В устном выступлении Шометт высказался в пользу создания «революционной армии». Взявший следом слово Бийо-Варенн, пытаясь истолковать требования народа на свой лад, заявил о необходимости поставить Комитет общественного спасения под контроль особой наблюдательной комиссии и арестовать всех подозрительных. Впрочем, идею учреждения «революционной армии» он тоже поддержал. Затем Эбер представил свою петицию от имени Якобинского клуба и «48 секций Парижа». Там уже ничего не говорилось о тех требованиях по продовольственной политике, которые днем ранее, собственно, так взбудоражили санкюлотов, но зато предлагалось придать отрядам будущей «революционной армии» перевозные гильотины, поставить террор в порядок дня, провести чистку среди командного состава армии и предать суду жирондистов.

После этого настала очередь Конвента по-своему воплотить в жизнь «требования народа», что он и сделал, декретировав переход к террору, принятие максимума цен и заработной платы, создание «революционной армии» и реорганизацию Революционного трибунала, позволявшую ускорить его работу. А чтобы впредь секционные активисты меньше досаждали властям своими инициативами, количество заседаний секций, по предложению Дантона, ограничили двумя в неделю, установив выплаты тем, кто их посещает.

Представители просвещенной элиты словно соревновались между собой в том, кто лучше интерпретирует реальные требования плебса в соответствии с собственными политическими целями. Зато, когда подоспевшая к концу дневного заседания объединенная делегация от трех секций Сент-Антуанского предместья попыталась втолковать уставшим депутатам, что санкюлоты хотели совсем другого, нежели то, что от их имени было высказано людьми из Коммуны и Якобинского клуба, ее просто не стали слушать.

Революционное правление

Выступление плебса 4–5 сентября стало последним массовым движением в Париже периода диктатуры монтаньяров. Впредь правители Республики делали все возможное, чтобы ничего подобного не повторялось, ведь как знать, кто именно в следующий раз, каким образом и с каким результатом возьмется толковать на свой лад насущные требования плебса? По итогам же произошедшего Комитет общественного спасения и Конвент приняли целый ряд важных мер.

6 сентября Конвент включил в состав Комитета общественного спасения Бийо-Варенна и Колло д’Эрбуа. Члены Комитета предпочли поделиться властью с этими возмутителями спокойствия, чтобы никто больше не поднимал вопрос о наблюдательной комиссии, призванной встать над Комитетом. От других желающих оседлать волну народного протеста Комитет общественного спасения избавился более радикальным способом: 5 сентября по приказу этого органа лидер «бешеных» Жак Ру был арестован и отправлен в тюрьму, откуда уже не вышел. Варле также подвергся аресту, а после того, как его некоторое время спустя освободили, сделал «правильные» выводы и в большую политику уже не лез.

13 сентября Конвент постановил, что состав Комитета общей безопасности, курировавшего работу полиции и принимавшего решения об арестах, назначается отныне по представлению Комитета общественного спасения. То же правило распространялось и на другие комитеты Конвента. Это был важный шаг по пути централизации власти: Комитет общественного спасения отныне превращался в высший исполнительный орган, которому подчинялись все остальные.

17 сентября Конвент принял декрет о «подозрительных», по которому лишению свободы на неопределенный срок – «до заключения мира» – подлежали лица, которым местные власти отказали в свидетельстве о благонадежности, государственные служащие, отрешенные от своих должностей, родственники эмигрантов и т. д. и т. п. Согласно же уточняющему этот акт постановлению Коммуны Парижа, подозрительными следовало считать тех, кто, «ничего не сделав против свободы, равным образом ничего не сделали и в ее пользу». Иначе говоря, наказанию в виде отправки в тюрьму на неопределенное время подлежали не преступники, виновные в каких-либо правонарушениях, а лица, всего лишь вызвавшие сомнения в своей благонадежности у государственных должностных лиц или даже просто у членов местных революционных обществ. Такой декрет открывал практически безграничные возможности для произвола: отныне ни один человек не мог иметь гарантий от зачисления в «подозрительные». Всего же во Франции за последующие месяцы по этому закону будут арестованы до полумиллиона человек. Неизбирательный характер репрессий порождал в стране всеобщее чувство страха, которое позволяло находившемуся у власти небольшому, но сплоченному меньшинству управлять отнюдь не дружелюбно к нему настроенным большинством. Насаждение массового страха для достижения конкретных политических целей и составляет, собственно, сущность того явления, которое со времен Французской революции носит название «террор» (от франц. la terreur – «страх, ужас»).

29 сентября депутаты проголосовали за декрет о всеобщем максимуме, зафиксировавший цены на товары массового спроса и на жалование наемных работников. Эти меры были призваны ограничить рост дороговизны и хотя бы на время успокоить городской плебс. 10 октября Конвент, по предложению Сен-Жюста, принял декрет об установлении революционного правления – чрезвычайной формы власти, которую Робеспьер позже определит как «деспотизм свободы». Этим актом Конвент оформил свое право осуществлять исполнительную власть через комитеты. Хотя министерства сохранялись, за ними были оставлены лишь технические функции. Реальным же центром принятия политических решений, то есть подлинным правительством, становился Комитет общественного спасения. Вторым по значимости оказывался Комитет общей безопасности, ведавший полицией. На местах представителями центральной власти стали депутаты Конвента, отправленные в различные департаменты и в армии. Эти «проконсулы» обладали практически неограниченными полномочиями, подчинялись непосредственно Комитету общественного спасения, а по завершении миссии отчитывались перед Конвентом.

Таким образом, в течение первой половины осени закончилось юридическое оформление государственных институтов революционной диктатуры монтаньяров.

Перелом на фронтах

Война в составе коалиции имеет как преимущества, так и недостатки. Коалиция умножает силы воюющих, но одновременно множит и центры принятия решений. Если в июне – июле 1793 года победы антифранцузского альянса были во многом обусловлены тем, что концентрация его сил на французско-бельгийской границе обеспечила войскам союзников значительное численное преимущество, то в августе, после взятия Валансьена, когда казалось, что интернациональное воинство вот-вот двинется к Парижу, раздавив по пути остатки Северной армии французов, на первый план вышли издержки коалиции. Командующий объединенными силами англичан, гессенцев, ганноверцев и голландцев герцог Йоркский получил из Лондона приказ осадить и взять Дюнкерк. Захват порта обеспечил бы английской армии более короткую линию сообщения с метрополией, да и сам город, до XVII века принадлежавший Британии, оказался бы для нее совсем не лишним и после окончания текущей войны. Принц Кобург с оставшимися у него австрийскими войсками в одиночку уже не мог наступать на Париж и осадил крепость Ле-Кенуа. В итоге эгоизм союзников по коалиции спас Французскую республику.

11 августа Конвент назначил главнокомандующим Северной армией 54-летнего генерала Жана Николя Ушара, при Старом порядке отличившегося в кампаниях на Корсике, а с началом революционной войны успевшего повоевать в Мозельской армии под Майнцем. Комитет общественного спасения, где вопросами военной стратегии с середины августа стал заниматься профессионал – военный инженер Карно, приказал Ушару воспользоваться разделением сил союзников и атаковать герцога Йорка под Дюнкерком.

6 сентября войска Ушара, имея двукратное численное преимущество, перешли в наступление под Касселем против расположившегося здесь гессенско-ганноверского обсервационного корпуса и отбросили его к деревне Ондскот (Гоондшот), в 24 километрах от Дюнкерка. 8 сентября состоялось решающее сражение. Французы наступали по открытой, но сильно пересеченной каналами местности, а союзники упорно сопротивлялись. Когда первый натиск на деревню Ондскот был отбит, Ушар пал духом и запретил генералу Жан-Батисту Журдану, командовавшему центром армии, повторную атаку. Однако комиссар Конвента Пьер Дельбрель, бывший прокурор из Монтобана, настоял на отмене этого запрета и вместе с Журданом повел войска на штурм Ондскота. Кадровый офицер, 29-летний Журдан еще юношей воевал с англичанами в Северной Америке, а затем участвовал в сражениях при Жемаппе и Неервиндене. Он знал, как увлечь солдат за собой. Неприятель был опрокинут и в беспорядке отступил. Обрадовавшись нечаянной победе, Ушар все-таки не решился преследовать врага, и армия герцога Йорка беспрепятственно ушла из-под Дюнкерка, бросив лишь тяжелую артиллерию. Тем не менее, несмотря на свою незавершенность, то была первая за год победа французов над войсками коалиции, завершившая долгий период неудач.

Развивая успех, Ушар 12–13 сентября атаковал голландские войска под Мененом и также нанес им поражение. Однако уже 24 сентября он, по инициативе Робеспьера, был отстранен от командования и отдан под суд за то, что при Ондскоте слабо использовал результаты победы. Новым командующим Северной армией назначили Журдана.

Несмотря на успехи, достигнутые на северо-востоке, говорить о переходе стратегической инициативы в руки французов пока еще не приходилось. Войска на Рейне продолжали вести тяжелые и не слишком удачные бои против пруссаков.

В Вандее повстанцы 19 сентября при Торфу нанесли тяжелое поражение прославленной Майнцской армии. От полного разгрома «синих» спасли только мужество и хладнокровие их командира – генерала Жан-Батиста Клебера. Этот архитектор из Эльзаса в молодости прошел курс обучения в военной школе Мюнхена, затем семь лет служил в австрийской армии и потому знал военное дело не хуже строительного. При обороне Майнца он проявил себя отчаянным смельчаком, не раз устраивая со своим отрядом дерзкие вылазки, а после капитуляции крепости с такой же смелостью защищал Кюстина в Революционном трибунале. В сражении при Торфу Клебер получил ранение, но вместе с арьергардом сдерживал яростные атаки «белых» ровно столько, сколько потребовалось его потрепанным вандейцами войскам, чтобы выйти из-под удара.

Зато примерно в те же дни произошел перелом в осаде республиканцами мятежного Лиона. Раздраженный затянувшимися там военными действиями, Конвент отправил в Альпийскую армию Кутона. Этот изломанный болезнью калека обладал стальным характером. По пути он заехал в родной Клермон-Ферран, провел там мобилизацию национальной гвардии и прибыл к Лиону во главе многотысячной колонны своих земляков. Теперь у республиканцев имелось достаточно войск, чтобы замкнуть кольцо окружения и полностью пресечь подвоз продовольствия осажденным. В городе начался голод. Республиканская артиллерия приступила к бомбардировке жилых кварталов, выпустив по ним в общей сложности до 28 тысяч бомб. Власти Лиона решили вступить с Келлерманом в переговоры о капитуляции. 10 октября 1793 года город пал. Однако три тысячи его защитников с командующим Преси во главе решили прорываться к швейцарской границе, не надеясь на милосердие Конвента. Большинство из них погибло в бою. Оставшиеся рассеялись по лесам, пробираясь к границе в одиночку или малыми группами. Крестьяне-ополченцы с вилами, косами и цепами охотились за ними, как за дикими зверьми, убивая пойманных на месте. До Швейцарии добрались лишь около восьмидесяти человек, включая самого Преси.

Октябрь 1793 года для Республики выдался весьма удачным и на других фронтах. 15–16 октября Северная армия Журдана дала принцу Кобургу сражение при Ваттиньи, ставшее решающим для этой кампании. После того как в сентябре австрийцы взяли крепость Ле-Кенуа и осадили Мобёж, Журдан двинулся на выручку последнему. Задача считалась столь важной, что в Северную армию от Конвента приехал сам Карно. Узнав о приближении французов, Кобург развернул свои основные силы на плато Ваттиньи. Хотя австрийцы по численности уступали армии Журдана почти вдвое, их позиция была хорошо укреплена и насыщена артиллерией. В первый день, 15 октября, сражение шло с переменным успехом. На следующий день рано утром французская пехота и легкая артиллерия подошли под прикрытием утреннего тумана на максимально близкое расстояние к австрийским позициям и с первыми лучами солнца начали атаку. Обе стороны храбро сражались, но к вечеру стало понятно, что «Бог по-прежнему на стороне больших батальонов», и австрийцы потеряли большинство своих позиций. Кобургу пришлось отступить, сняв осаду с Мобёжа. Таким образом, кампания на северо-востоке, начавшаяся с больших неудач, завершилась после сражения при Ваттиньи к выгоде французов.

Два дня спустя, 17 октября 1793 года, республиканские войска под командованием Клебера в самой крупной битве Вандейской войны нанесли при Шоле тяжелое поражение Католической и королевской армии. Первый натиск «белых» заставил ряды республиканцев дрогнуть, и кое-где они начали даже отходить. Однако введенный в действие резерв переломил ситуацию. Позднее Клебер напишет об этом: «Мятежники сражались, как тигры, а наши солдаты – как львы». Повстанцы понесли большие потери. Генералиссимус д’Эльбе получил тяжелое ранение, а генерал Боншан – смертельное.

19 октября 80 тысяч вандейцев и членов их семей переправились в городке Сен-Флоран на правый берег Луары в надежде дойти до одного из нормандских портов, захватить его и либо получить там помощь от англичан, либо эвакуироваться на их кораблях из Франции. Перед уходом повстанцам предстояло решить судьбу пяти тысяч пленных республиканцев. Часть инсургентов хотела расправиться с ними в отместку за жестокости республиканских войск в отношении мирного населения, однако Боншан, умирая, настоял на их помиловании. Сам он скончался при переправе через Луару. Д’Эльбе нуждался в длительном лечении, и в походе за Луару Католическую и королевскую армию возглавил Ларошжаклен.

14 ноября вандейцы попытались взять штурмом нормандский порт Гранвиль, но после 28 часов сражения вынуждены были отступить. Вдали от своих домов крестьяне бились уже не с таким отчаянным упорством, как на родной земле. После неудачи они выразили недоверие командирам-дворянам и потребовали возвращения к своим очагам.

Обратный путь для «белых» оказался весьма тернист. Им приходилось пробиваться к Луаре с тяжелыми боями. По пути они заняли большой город Ле-Ман, который 12 декабря окружили и взяли штурмом войска 24-летнего генерала Франсуа-Северена Марсо, находившегося на фронтах этой войны с самого ее начала. Разгром инсургентов вылился в их истребление: погибли от 10 до 15 тысяч повстанцев и членов их семей, еще около 10 тысяч были захвачены в плен.

Свой последний бой на правом берегу Луары Католическая и королевская армия дала 22 декабря при Савене войскам генерала Клебера. Несмотря на то сопротивление, которое «белые» оказывали с упорством обреченных, они были окончательно разгромлены. Участвовавший в сражении генерал Вестерман, уже получивший к тому времени прозвище «вандейский мясник», так описал происшедшее в своем донесении Конвенту:

Вандеи больше нет… Она умерла от удара нашей сабли свободы вместе со своими женщинами и детьми. Я похоронил ее в болотах Савене. Следуя вашему приказу, я давил их детей копытами лошадей; я резал их женщин, по меньшей мере для того, чтобы они больше не могли родить бандитов. Меня нельзя упрекнуть в том, что я взял хоть одного пленного. Я истребил их всех. Дороги усыпаны трупами. Их так много, что в некоторых местах они высятся пирамидами…

На юге Франции войска Республики под занавес года тоже добились большого успеха: 19 декабря пал Тулон. При его захвате особо отличился командующий артиллерией осадной армии капитан Наполеон Бонапарт, немедленно произведенный за свои заслуги в бригадные генералы. Значительная часть жителей города, опасаясь мщения со стороны республиканских властей, эвакуировалась на английских кораблях.

Таким образом, к концу 1793 года все крупнейшие мятежи на территории Республики были подавлены, а внешний неприятель оттеснен за ее рубежи практически повсюду.

Начало Террора

Французская революция не только привнесла понятие «террор» в политический лексикон, но и дала образцово-показательный пример того, как пришедшее к власти меньшинство может управлять подавляющим большинством нации при помощи страха. Именно поэтому период с сентября 1793 по июль 1794 года в международной историографии определяется как «Террор» с заглавной буквы. Систематические репрессии проводились тогда не только для уничтожения реальных противников, но и для подавления воли к сопротивлению всех недовольных.

Пообещав 5 сентября 1793 года «поставить террор в порядок дня», монтаньяры не стали долго тянуть с выполнением своего намерения. 3 октября Бийо-Варенн предложил в Конвенте отдать королеву под суд Революционного трибунала. Два дня спустя соответствующий декрет был принят. Созданная Коммуной комиссия не нашла доказательств какой-либо реальной вины Марии-Антуанетты, поэтому было решено к обвинениям в излишних тратах, контактах с враждебными Франции государствами и пагубном влиянии на мужа добавить обвинение в кровосмесительной связи с собственным сыном. Малолетний Людовик XVII под давлением тюремщиков дал необходимые показания. Адвокаты королевы, назначенные судом, получили дело менее чем за сутки до начала процесса. Слушания начались утром 14 октября и продлились два дня. Председательствовал на суде земляк и друг Робеспьера, тоже бывший адвокат из Арраса, Мартиаль Эрман. Показания дали сорок свидетелей, и ни один из них не сказал ничего такого, что подтверждало хотя бы одно из обвинений. Королева, абсолютно седая в свои 37 лет, держалась с большим достоинством. Когда вызванный в качестве свидетеля Эбер, ссылаясь на опубликованный несколькими годами ранее пасквиль о ней, поднял тему инцеста, она с возмущением остановила его возгласом, обращенным к зрительницам: «Я взываю ко всем матерям!» Судья, заметив в аудитории сочувственный отклик на ее слова, прервал заседание. Когда после допроса всех свидетелей он спросил, что подсудимая может сказать в свое оправдание, королева ответила: «Еще вчера я не была знакома с этими людьми. Я не знала, что они скажут. Но никто из них не сообщил обо мне никаких конкретных фактов. В заключение замечу, что я была всего лишь женою Людовика XVI, и мне полагалось подчиняться его воле». 16 октября рано утром обвинитель произнес свою речь, адвокаты выступили со своими, после чего присяжные единогласно утвердили вердикт «виновна» – и в четыре утра процесс завершился. В 12:15 того же дня Мария-Антуанетта была казнена на площади Республики.

Следом настала очередь жирондистов. Суд над наиболее видными из них – на скамье подсудимых оказался сразу 21 человек – прошел 24–30 октября 1793 года в закрытом режиме: монтаньяры боялись, что речи блистательных ораторов и к тому же опытных юристов могут произвести слишком сильное впечатление на парижан. Их опасения и в самом деле быстро начали оправдываться. Бриссо, Верньо и другие подсудимые убедительно защищались, демонстрируя несостоятельность выдвинутых против них обвинений. Чтобы отнять у них эту возможность, Робеспьер уже во время процесса провел через Конвент декрет о том, что, если присяжные после трех дней прений получат «достаточное представление о деле», прения можно прекратить. Их и прекратили. Всех подсудимых Эрман и его коллеги приговорили к смерти. Один из осужденных закололся ножом при выходе из зала, остальным отрубили головы 31 октября.

Дальше Революционный трибунал работал без остановки. 2 ноября перед судом предстала революционная писательница Олимпия де Гуж, боровшаяся за равенство полов, – в наши дни ее почитают как одну из основоположниц феминизма. Ей поставили в вину опубликованный весной 1793 года памфлет с предложением провести референдум, на котором народ Франции сам бы определил, хочет он республику или конституционную монархию. За это женщине и вынесли смертный приговор, приведенный в исполнение 3 ноября.

С Филиппом Эгалите управились и вовсе за один день. Эрману не было смысла растягивать заседание, так как доказательств измены подсудимого – а именно она вменялась в вину – все равно не нашли. 6 ноября бывшего герцога Орлеанского и осудили, и казнили. Революция убила одного из тех, кто стоял у самых ее истоков.

8 ноября перед трибуналом предстала Манон Ролан, в светском салоне которой так любили собираться жирондисты. Теперь ей пришлось ответить за своего скрывшегося от ареста мужа, бывшего министра. Этот процесс занял меньше шести часов, а затем прямо из зала суда мадам Ролан отвезли на гильотину. Узнав через два дня из газеты о смерти горячо любимой жены, ее муж, прятавшийся у друзей в Руане, вышел на парижскую дорогу и закололся. Одним приговором революционное правосудие убило обоих супругов.

9 ноября начался суд над еще одним из «отцов» революции, бывшим мэром Парижа, астрономом Байи. Уйдя в 1791 году из политики, он мирно занимался научными штудиями в Мелёне, но летом 1793 года был арестован и доставлен в Париж. Там его привлекли в качестве свидетеля к процессу Марии-Антуанетты, но он не сказал ничего такого, что могло бы ей навредить. Возможно, именно потому его и решили обвинить в организации расстрела 17 июля 1791 года на Марсовом поле. Любопытно, что по горячим следам той спонтанно происшедшей трагедии никто даже из самых крайних революционеров не ставил случившееся в вину мэру. Процесс Байи занял целых два дня, хотя результат оказался тем же. 12 ноября 1793 года его привезли на «место преступления» – Марсово поле, где уже воздвигли эшафот. Заметив, что осужденный, на котором была лишь рубашка, дрожит под осенним ветром, кто-то из зрителей злорадно воскликнул: «Байи, ты дрожишь!» Но ученый спокойно ответил: «От холода, мой друг, только от холода». Это были его последние слова.

14 ноября 1793 года под ножом гильотины пала голова Манюэля, бывшего прокурора повстанческой Коммуны 10 августа, который во время суда над королем сложил свои полномочия депутата и ушел из политики. Однако политика сама пришла к нему, и за желание спасти жизнь монарха он заплатил своей собственной.

17 ноября казнили генерала Ушара, чья победа при Ондскоте показалась Конвенту недостаточно убедительной. Помимо него, в те дни лишились голов и еще несколько генералов, потерпевших неудачи на фронте и заставивших тем самым усомниться в своей верности Революции.

29 ноября пробил последний час еще одного «героя 89 года» – Барнава. Его письма королю были найдены в Тюильри после 10 августа 1792 года. И хотя это была всего лишь вполне легальная переписка с конституционным на тот момент монархом, в новой ситуации ее сочли изменой. В тот же день казнили и бывшего министра юстиции Дюпор-Дютертра. Его погубило само звание королевского министра.

А для графини Дюбарри роковым оказался статус бывшей королевской фаворитки. В юности эта красавица скрасила последние годы жизни Людовика XV. Теперь же она была арестована по письменному доносу своего чернокожего слуги Замора. Взяв Замора к себе еще мальчиком, графиня воспитала его и выучила грамоте, но, как оказалось, на свою же голову. 8 декабря 1793 года обезумевшую от страха пожилую женщину под руки втащили на эшафот.

Наряду с этими знаменитыми людьми в октябре – декабре 1793 года по приговорам Революционного трибунала потеряли свои головы и многие не столь известные граждане – общим числом 117 человек. Гильотина работала не переставая.

Несколько лет спустя, когда французы зададутся вопросом, как стал возможен у них в стране феномен государственного террора, оставшиеся к тому времени в живых инициаторы и соучастники массовых репрессий станут объяснять, что это была вынужденная мера, обусловленная потребностями военного времени. Их версия событий ляжет в основу «теории обстоятельств», которую вплоть до наших дней используют историки апологетического по отношению к Революции направления для оправдания террора. Однако еще в XIX веке французский историк Эдгар Кине не оставил от «теории обстоятельств» камня на камне, указав на то, что ни одна из военных побед Республики не стала прямым следствием революционных репрессий. Напротив, очередная вспышка террора всякий раз имела место лишь после того, как победа уже была достигнута. Наглядным примером тому служит судьба Лиона и Вандеи.

После того как республиканские войска вошли в Лион, Конвент 12 октября 1793 года принял после доклада Барера декрет о наказании мятежного города. Последний подлежал переименованию в «Освобожденную коммуну». Все богатые дома предписывалось снести, а на их руинах воздвигнуть колонну с надписью «Лион восстал против Республики, Лиона больше нет». Карать виновных «по законам военного времени» должны были специально созданные трибуналы. Однако Кутон, представлявший Конвент в Лионе, старался избежать широких репрессий и массового разрушения домов. По этой причине его отозвали в Париж, прислав на замену Колло д’Эрбуа и Жозефа Фуше, бывшего преподавателя коллежа, ставшего революционным активистом, а затем и депутатом Конвента. С их прибытием террор в Лионе быстро набрал обороты. За полтора месяца по приговорам «Военной комиссии», судившей захваченных с оружием в руках мятежников, было расстреляно 106 человек, по приговорам «Комиссии народного правосудия», занимавшейся всеми остальными, было гильотинировано 79 человек. Впрочем, даже такие темпы не устраивали Колло и Фуше, и вместо этих двух комиссий они учредили одну – Чрезвычайную. Ее возглавил генерал Пьер-Матье Парен. Бывший парижский писец и участник штурма Бастилии, он сделал во время Революции успешную карьеру на посту председателя военно-полевого суда (военной революционной комиссии) в Вандее. Под его руководством Чрезвычайная комиссия в Лионе немедленно развернула такую активную деятельность, что прежних способов умерщвления приговоренных оказалось недостаточно. Теперь их стали расстреливать из пушек картечью. Только 4 и 5 декабря таким образом жизни лишились до полутысячи человек. Всего же по приговорам Чрезвычайной комиссии были казнены 1684 человека.

В «военной Вандее» и граничивших с ней областях волна террора пошла на подъем после разгрома основных сил Католической и королевской армии. По всей территории, где ранее велись военные действия, республиканцы создавали военно-полевые суды (военные комиссии), десятками и сотнями приговаривавшие к смерти пленных вандейцев, значительную часть из которых составляли женщины.

Особенно широкий масштаб репрессии приобрели в Нанте, где всеми делами заправлял присланный Конвентом «проконсул» Жан-Батист Каррье, бывший мелкий судейский чиновник из Верхней Оверни. После того как он прибыл туда в начале октября, гильотина в Нанте заработала без передышки, отправив на тот свет 144 человека, заподозренных в поддержке «белых». После битвы при Савене в город были доставлены около девяти тысяч пленных вандейцев и членов их семей. Они содержались на бывших товарных складах и на грузовых судах в условиях крайней антисанитарии, которую местный врач Тома так позднее описал следствию:

Получив распоряжение военной комиссии засвидетельствовать беременность большого количества женщин, содержавшихся в помещении складов, я обнаружил там множество трупов; я видел там детей, бьющихся или утопленных в полных экскрементами лоханях. Я проходил по огромным помещениям; мое появление заставляло женщин трепетать: они не видели других мужчин, кроме палачей. ‹…› Я засвидетельствовал беременность тридцати из них; многие из них были беременны уже семь или восемь месяцев; через несколько дней я вернулся, чтобы вновь их осмотреть. ‹…› Я свидетельствую, и душа моя разрывается от горя: эти несчастные женщины были сброшены в реку! Эти картины мучительны, они поражают человечество; однако я должен дать суду самый точный отчет о том, что знаю.

Неудивительно, что в таких условиях среди заключенных началась эпидемия тифа, унесшая жизни примерно трех тысяч из них. Остальных по приказу Каррье уничтожили путем массовых утоплений в Луаре и расстрелов. Всего жертвами террора в Нанте стали приблизительно – точной статистики не велось – до 11 тысяч человек, включая, помимо вандейцев, также пленных шуанов, неприсягнувших священников и самих горожан.

Для наказания населения собственно «военной Вандеи» новый командующий республиканскими войсками в регионе генерал Луи-Мари Тюрро в январе 1794 года предложил Конвенту план превращения ранее мятежной территории в выжженную землю при помощи двадцати мобильных колонн. Генерал Клебер, несогласный с планом Тюрро, был отправлен из этой армии на другой театр военных действий. От имени Комитета общественного спасения Карно одобрил задуманное Тюрро, и тот привел свой план в исполнение. С января по май 1794 года «адские колонны», как назвали их современники, утюжили территорию Вандеи, уничтожая посевы, скот и целые деревни со всеми их жителями, включая стариков, женщин и детей. Нередко перед смертью людей жестоко пытали. В ряде мест наряду с «подозрительными» заодно убивали и местных «патриотов», как это, например, произошло в многострадальном Брессюире. По приблизительным подсчетам жертвами «адских колонн» стали до 50 тысяч мирных жителей. Всего же в результате гражданской войны и террора этот регион потерял от 200 до 300 тысяч человек. Причем наибольшие потери пришлись на период после поражения Католической и королевской армии.

Противоречия в революционном лагере

По мере ослабления внешней опасности имевшиеся внутри революционного лагеря глубокие противоречия становились все более заметными. Еще в сентябре – октябре 1793 года Робеспьер и его сторонники в полном согласии с «ультралевыми» руководителями Коммуны – Шометтом и Эбером – устранили с политической сцены «бешеных». А уже в ноябре робеспьеристы и эбертисты заняли диаметрально противоположные позиции по вопросу о том, как относиться к католической церкви.

5 октября 1793 года Конвент ввел в действие новый, революционный календарь вместо прежнего, грегорианского. Этим жестом лидеры Революции еще раз подчеркнули разрыв с монархическим прошлым, поскольку за новую точку отсчета дней и лет была взята дата провозглашения Французской республики. Кроме того, такой шаг лишал церковь, которая в восприятии просвещенной элиты неразрывно ассоциировалась со Старым порядком, той функции хранителя времени, которой она обладала на протяжении столетий. Из нового календаря исчезли не только все церковные праздники, но и воскресенье, так как недели были заменены декадами. Названия же новых месяцев привязали к природным явлениям, причем их отсчет начинался с осени: вандемьер – месяц сбора винограда, брюмер – месяц туманов, фример – месяц заморозков, нивоз – месяц снега, плювиоз – месяц дождя, вантоз – месяц ветров, жерминаль – месяц прорастания семян, флореаль – месяц цветения, прериаль – месяц лугов, мессидор – месяц жатвы, термидор – месяц жары, фрюктидор – месяц плодов. Каждый месяц насчитывал ровно тридцать дней. В конце года были предусмотрены пять, а в високосные годы шесть дополнительных дней – так называемые санкюлотиды.

Принятие нового календаря руководители Коммуны Парижа и близкие к ним «ультралевые» якобинцы использовали для начала дехристианизации – широкой кампании, нацеленной на устранение влияния христианства на общественную жизнь страны. Активное наступление на церковь и религию «проконсулы» из числа «ультралевых» развернули и на местах: Андре Дюмон в департаменте Сомма, Жозеф Лекиньо в департаменте Шаранта, Фуше в департаменте Ньевр.

Деятельность Фуше получила особенно широкую огласку. Он, под влиянием прокурора Коммуны Шометта, посетившего столицу департамента, город Невер, в сентябре 1793 года, запретил любую внешнюю демонстрацию приверженности католическому культу. Он приказал также всем священникам вступить в брак или взять к себе на содержание ребенка, либо старика. Церемония похорон была секуляризована, а на воротах кладбища помещена надпись: «Смерть – это вечный сон». Отправившись вместе с Колло д’Эрбуа карать Лион, Фуше и там продолжил политику вытеснения церкви из общественной жизни. Частью торжественной церемонии 10 ноября в память о «мученике за свободу» Шалье стало осквернение священных облачений, надетых на осла, а также богослужебных книг, привязанных к хвосту этого животного.

17 ноября 1793 года парижские «ультралевые» принудили конституционного епископа столицы Жан-Батиста Гобеля отречься от сана, что он публично и сделал, придя в Конвент в красном колпаке и сложив там свои инсигнии. В тот же день Коммуна объявила Нотр-Дам «храмом Разума» и устроила там праздник в честь этого нового «культа», фактически представлявшего собой апологию атеизма. В секциях революционные активисты также принялись закрывать католические храмы, принуждали священников к отречению от сана и глумились над христианскими святынями. 23 ноября Коммуна по предложению Шометта объявила о закрытии в столице всех католических храмов.

Однако большинство монтаньяров отнеслось к дехристианизации отрицательно, считая, что она напрасно будоражит религиозный в своей массе народ. 21 ноября, выступая в Якобинском клубе, Робеспьер призвал положить конец этой кампании. В своих последующих речах он объявил посягательства на религию происками контрреволюционеров, а сам атеизм – достоянием «аристократов». В борьбе против «ультралевых» Робеспьера активно поддержали в Якобинском клубе и Конвенте Дантон, а в печати – Демулен, только что основавший газету «Старый кордельер». Вместе они добились осуждения дехристианизации якобинцами, а уже 6 декабря и Конвент принял декрет, подтвердивший свободу культов.

Вместе с тем между Робеспьером и Дантоном, этими наиболее влиятельными лидерами монтаньяров, тоже возникли серьезные разногласия. С начала декабря 1793 года Дантон, Демулен (в «Старом кордельере»), Делакруа и еще ряд депутатов, получивших прозвище «снисходительных», развернули агитацию против продолжения террора в условиях победоносного наступления республиканских армий по всем фронтам. Однако призывы дантонистов к созданию «Комитета милосердия» и освобождению из тюрем тех, на ком вины нет, встретили жесткий отпор со стороны робеспьеристов. 25 декабря Робеспьер в Конвенте обрушился на «два чудовища», угрожавших, по его словам, революционному правительству: «крайность» (имелась в виду дехристианизация) и «умеренность». Не называя имен, он приравнял критику «снисходительными» террора к контрреволюции. Это было предупреждение. 7 января 1794 года Робеспьер добился от якобинцев осуждения вышедшего накануне номера «Старого кордельера». Это уже был предупредительный выстрел. А когда «снисходительные» не услышали и его, был произведен «выстрел на поражение»: 12 января правительственные Комитеты арестовали друга Дантона, депутата и драматурга Филипп-Франсуа-Назера Фабр д’Эглантина за коррупцию, допущенную в ходе ликвидации Французской Ост-Индской компании. На сей раз дантонисты сделали «правильные» выводы, и кампания за прекращение террора, обращенная изначально к правительственным Комитетам, сменила направление и вылилась в критику «крайностей» политики «ультралевых».

«Царство Добродетели»

Прекращение террора ни в коей мере не входило в планы Робеспьера. После того как основная угроза существованию Республики со стороны внешних и внутренних врагов была устранена, он и его окружение, обладая почти неограниченной властью, взяли курс на реализацию во Франции своих представлений об идеальном обществе. Оставалось лишь конкретизировать таковые. 14 декабря 1793 года Сен-Жюст, находившийся в миссии при армии, попросил Робеспьера привлечь внимание якобинцев «к фундаментальным принципам общественного блага», чтобы они позаботились о способах управления «свободным государством». О том же думал и сам Робеспьер. В уже упомянутом выступлении 25 декабря в Конвенте он заявил, что перед нацией стоит задача «прийти к торжеству принципов, на которых должно покоиться процветание общества».

5 февраля 1794 года Робеспьер представил Конвенту большой доклад, изложив свое видение социального идеала. Результатом Революции, считал он, должно стать «царство Добродетели» – общество нравственно совершенных людей, готовых безоговорочно жертвовать своими личными интересами ради общественных. Набор добродетелей «истинного республиканца» выводился чисто умозрительным путем на основе идеализированных представлений об античных государствах Спарты и раннего Рима. Согласно этой абстрактной модели, совершенный гражданин не имеет «лишних» потребностей, аскетичен, не обременен избытком знаний, не знает жалости ни к себе, ни к врагам, презирает чувственные наслаждения и готов безоговорочно жертвовать личными интересами во имя общественных.

Но кто мог соответствовать подобным требованиям? Чьи интересы отражал робеспьеристский проект совершенного общественного устройства? Увы, взятый в целом, этот умозрительный идеал не отвечал чаяниям ни одного значительного слоя французского общества. В реальной жизни находилось немного желающих следовать абстрактным нормам «естественной» морали, а потому едва ли не любое действие реального человека могло быть истолковано как их нарушение, что было чревато фатальными последствиями, ибо проступок в сфере нравственности приравнивался робеспьеристами к контрреволюционному деянию. «В системе французской революции то, что является безнравственным и неблагоразумным, то, что является развращающим, – все это контрреволюционно. Слабость, пороки, предрассудки – это путь королевской власти», – говорил Робеспьер.

Основным средством реализации своей этической утопии Робеспьер и его сторонники считали террор, при помощи которого надо очистить общество от всех нежелающих следовать требованиям добродетели. По убеждению Робеспьера, те, кто не разделял его стремления к «царству Добродетели», были «нравственно испорченными», порочными людьми, а значит, «контрреволюционерами», подлежавшими уничтожению. «Если движущей силой народного правления в период мира должны быть добродетели, – заявлял он, – то движущей силой народного правления в революционный период должны быть одновременно и добродетель, и террор».

Подобный подход не оставлял места для компромиссов. Любые политические расхождения в свете глобального противостояния добра и зла представали антагонистическими противоречиями, а потому единственным способом их разрешения могло стать только физическое устранение оппонента. Именно таким образом и были «сняты» разногласия между робеспьеристами и эбертистами, робеспьеристами и дантонистами.

Впрочем, первыми в атаку пошли сами «ультралевые» – эбертисты. К концу зимы 1793–1794 годов они оказались в довольно сложном положении. Всеобщий максимум, на принятии которого они настаивали полугодом ранее, дал лишь кратковременный эффект в снижении дороговизны, зато в долгосрочном плане оказал крайне негативное влияние на французскую экономику. Производителям было невыгодно продавать свою продукцию по фиксированным ценам, получая взамен постоянно дешевеющие из-за инфляции ассигнаты. В Париже ужесточился дефицит продовольствия. Недовольство населения нарастало, угрожая новым социальным взрывом. Политические «партии» пытались использовать ситуацию, ища поддержки у плебса. «Снисходительные» призывали к отмене максимума. Эбертисты настаивали на жестких мерах в отношении торговцев, которые, мол, и виноваты в возникших трудностях. Робеспьеристы не принимали ни ту ни другую сторону, балансируя между противоборствующими «партиями», но при этом постепенно ограничивая поле деятельности для обеих. Так, в январе – феврале «ультралевых» вытеснили из Якобинского клуба: теперь они могли собираться лишь в Клубе кордельеров. Именно здесь, обсуждая текущую экономическую и политическую ситуацию, они и говорили о необходимости нового народного восстания – вроде того, что произошло 2 июня 1793 года.

Наконец, на заседании 4 марта 1794 года, кордельеры перешли от слов к действию, правда, сугубо символическому – закрыли траурным покрывалом висевшую на стене Декларацию прав человека и гражданина, что на языке символов того времени означало: народ еще не обрел свои права. Единственным же путем к обретению прав считалось восстание. Для тех, кто этого не понял, отозванный из Нанта и участвовавший в роковом заседании депутат Каррье открытым текстом пояснил: необходимо «святое восстание». Присутствовавшим такие речи понравились. Они на все лады принялись обсуждать поступившее предложение, а под занавес уже и сам Эбер повторил тот же призыв. Вдоволь наговорившись за вечер и решив, что в ближайшее время им непременно нужно будет восстать, кордельеры разошлись по домам.

На следующий день наслушавшиеся с вечера зажигательных речей представители секции Марата, где собственно и находился Клуб кордельеров, пришли в Коммуну узнать о восстании поточнее. Там им дали строгое указание «не мутить воду» и возвращаться по домам. Сам прокурор Коммуны Шометт призвал секции к спокойствию. На этом «восстание» эбертистов и закончилось, хотя без последствий их демарш, естественно, остаться не мог.

6 марта Барер от имени Комитета общественного спасения обвинил в перебоях с продовольствием тех, кто натравливает народ на торговцев. Если никаких имен не назвали, то лишь потому, что Колло д’Эрбуа попросил дать ему шанс помирить «ультралевых», которым он симпатизировал, с Комитетами. Тем же вечером на заседании Клуба якобинцев Каррье путанно пояснил, что, говоря давеча у кордельеров о необходимости восстания, он имел в виду такую ситуацию, когда без восстания просто не обойтись, – но сейчас совсем не тот случай. И вообще сам он отнюдь не против Комитета общественного спасения.

7 марта Колло с депутацией якобинцев посетил Клуб кордельеров, где присутствовавшие сняли с Декларации прав траурное покрывало, порвали его и преподнесли гостям в знак примирения. Однако часть «ультралевых» все же продолжила агитацию в секциях против правительственных Комитетов. Теперь уже и Колло с Бийо-Варенном согласились принять меры по отношению к эбертистам. 12 марта Комитет общественного спасения одобрил пункты обвинения, и в ночь на 14 марта Эбер и его сторонники были арестованы. Каррье, однако, не тронули.

Суд над эбертистами прошел 21–24 марта. Обвинение произвело «амальгаму» – смешало в одном процессе людей, привлеченных по разным делам. К Эберу и его товарищам добавили живших в Париже и ранее арестованных революционных эмигрантов из других стран, благодаря чему стало возможным инкриминировать всем участие в «иностранном заговоре». На четвертый день процесса присяжные заявили, что им уже все понятно и можно заканчивать. Судья вынес подсудимым смертные приговоры, и тем же вечером их отвезли к гильотине на площади Революции. Парижане, привыкшие за месяцы Террора к зрелищу смерти, ходили на казни, как в театр, и, словно игру актеров, оценивали поведение приговоренных в последние минуты их жизни. Эбер зрителей разочаровал: он плакал, кричал и упирался, из-за чего его пришлось буквально тащить на эшафот. Для человека, столько раз за годы Революции требовавшего чужие жизни, такое поведение сочли недостойным – его освистали.

После устранения эбертистов их главные оппоненты – «снисходительные» – заметно активизировались. «Старый кордельер» призвал к скорейшему прекращению войны и террора, но по приказу Комитетов этот номер газеты был изъят, а ее типограф арестован. Затем «снисходительные» добились от Конвента решения об аресте одного из агентов Комитета общественного спасения, но Робеспьер и Кутон убедили депутатов отменить уже принятый декрет. Попытку Дантона в кулуарном порядке договориться с Робеспьером тот решительно отклонил и поддержал предложение Бийо-Варенна покончить со знаменитым и популярным трибуном. В ночь на 31 марта по приказу правительственных Комитетов Дантон, Демулен, Делакруа и Пьер Филиппо были арестованы. Утром близкие к Дантону депутаты попытались убедить коллег в том, чтобы они заслушали его в Конвенте лично, но этому помешало решительное вмешательство Робеспьера. А после выступления Сен-Жюста с обвинительным докладом возражать уже никто не посмел.

Процесс дантонистов состоялся 2–5 апреля 1794 года. Обвинение опять прибегло к «амальгаме», и на скамье подсудимых вместе с Дантоном, Демуленом, Делакруа и Филиппо оказались проходившие по делу Ост-Индской компании Фабр д’Эглантин и бывшие члены «кордельерского трио» Базир и Шабо, а также автор Конституции 1793 года Эро де Сешель, «вандейский мясник» Вестерман и еще несколько малоизвестных и сомнительных личностей. Им всем инкриминировали «коррупцию» и «измену». Дантон не только уверенно защищался, но и сам нападал на обвинителей. Его могучий голос, раздававшийся из открытых окон трибунала, собрал у здания толпу любопытствующих. Руководивший процессом Эрман растерялся. И тогда Сен-Жюст убедил Конвент принять декрет, по которому подсудимые, «оказывающие сопротивление или непочтение к правосудию», могут быть лишены слова. В соответствии с этим декретом, никому из обвиняемых не разрешили выступить. На четвертый день процесса их приговорили к смерти и отправили на площадь Революции.

На сей раз публика могла быть довольна: Дантон блестяще играл свою последнюю «роль». Если Демулен перед смертью плакал и вспоминал молодую жену, то Дантон держался уверенно и надменно. Проезжая по улице Сент-Оноре мимо дома Робеспьера, он прогремел своим могучим голосом: «Робеспьер, ты – следующий!» Последние же его слова были обращены к палачу: «Обязательно покажи мою голову народу, она это заслужила!»

Завершающий же акт этой драмы имел место 13 апреля, когда по горячим следам после процессов эбертистов и дантонистов были осуждены и казнены люди, так или иначе с ними связанные: вдовы Эбера и Демулена, прокурор Коммуны Шометт, отрекшийся от своего сана епископ Гобель и еще несколько человек, добавленных к ним в порядке «амальгамы».

Этими людьми число казненных той весной на площади Революции отнюдь не ограничивалось. Террор был в самом разгаре, и гильотина работала непрерывно. В частности, 22 апреля 1794 года был казнен вместе со своей дочерью, внучкой, ее мужем и двумя секретарями друг просветителей, ученый-ботаник и бывший защитник на процессе короля Ламуаньон де Мальзерб. Поднимаясь на эшафот, он споткнулся, после чего даже пошутил: «Плохая примета! Римлянин на моем месте вернулся бы домой».

8 мая на том же эшафоте расстался с жизнью великий химик Антуан Лоран Лавуазье. Рассказывали, что когда его ученик и депутат Конвента Антуан Франсуа де Фуркруа попросил судью спасти гениального ученого, то услышал в ответ: «Республике ученые не нужны». Даже если эти слова – легенда, они вполне точно отражают представления робеспьеристов о вожделенном «царстве Добродетели», где пользы от ученых не было бы. «Какое значение имеют для вас, законодатели, различные гипотезы, которыми ученые объясняют явления природы? – спрашивал Робеспьер депутатов Конвента. – Вы можете оставить все эти вопросы их вечным спорам. ‹…› В глазах законодателя все то, что полезно людям, и все то, что хорошо на практике, и есть истина».

Новые победы

Военная кампания 1794 года началась достаточно поздно – в апреле. Французские войска быстро достигли преимущества на юго-востоке, где вторглись в Пьемонт, и на юго-западе, успешно тесня испанцев в Русильоне. На восточном же фронте, где против неприятеля действовали три французские армии – Северная, Арденнская и Мозельская, военные действия шли с переменным успехом.

Лучше других складывались дела у Северной армии, которой командовал генерал Жан-Шарль Пишегрю. Выходец из крестьянской семьи, он получил хорошее образование в военной школе и некоторый боевой опыт в войне за независимость североамериканских колоний Англии. С начала революционной войны он находился на фронте и сделал успешную карьеру, поднявшись от командира батальона до командующего армией. У него в Северной армии были также отличные командиры дивизий – Жозеф Суам, профессиональный военный, во время Революции дошедший до генеральского звания, и Жан Моро, отличившийся, как мы видели, еще во время бурных событий 1788 года в Ренне, а с 1791 года находившийся на военной службе.

Хотя кампания началась для Северной армии не слишком удачно: австрийцы 30 апреля заняли крепость Ландресси, – уже 18 мая Суам и Моро, в отсутствие главнокомандующего, нанесли войскам коалиции чувствительное поражение при Туркуэне. Воспользовавшись тем, что принц Кобург разделил свою армию на шесть колонн, французские генералы, напротив, сконцентрировали свои войска и получили в нужном месте решающее численное преимущество. Однако союзники не позволили французам развить свой успех, и стороны до середины лета вели в основном бои местного значения.

Находившаяся на южном фланге Мозельская армия, которой в начале кампании командовал молодой генерал Луи-Лазар Гош, уже готова была перейти на территорию противника, когда ее главнокомандующего арестовали по надуманному обвинению и отправили в Париж дожидаться приговора Революционного трибунала. В результате армия вместо наступления протопталась на месте всю весну и начало лето, ограничиваясь локальными стычками с противником.

Наиболее драматичные события происходили на центральном участке фронта, где располагалась Арденнская армия. Перед ней стояла задача форсировать Самбру и взять важную австрийскую крепость Шарлеруа. Армией командовал генерал Луи Шарбонье, тоже прошедший за время Революции путь от солдата до генерала, но обладавший весьма скромными способностями военачальника. Впрочем, командовать ему толком все равно не приходилось. Принимая во внимание важность стоявшей перед армией задачи, представителем от Конвента туда прибыл сам Сен-Жюст. С юношеской самоуверенностью он счел себя полководцем, фактически отодвинув в сторону Шарбонье. В результате военные действия в мае здесь велись по одной и той же схеме: республиканские войска форсировали Самбру, пытаясь осадить Шарлеруа, но уже готовый к этому неприятель неизменно отбрасывал их с потерями обратно, после чего Сен-Жюст опять гнал армию форсировать реку.

После трех неудачных попыток Комитет общественного спасения перебросил сюда войска левого фланга Мозельской армии и войска правого фланга Северной армии. Мощную группировку, получившую чуть позже название Самбро-Маасской армии, возглавил победитель при Ваттиньи генерал Журдан. Под его командованием французы 12 июня опять форсировали Самбру. Одна дивизия приступила к осаде Шарлеруа, остальные для прикрытия расположились на близлежащих высотах дугой, имевшей длину до 30 километров. 16 июня армия союзников под командованием принца Оранского четырьмя колоннами атаковала французскую линию обороны, прорываясь на помощь крепости. Правый фланг и центр французов были выбиты с их позиций и в беспорядке отступили обратно за Самбру. Левый фланг под командой Клебера успешно держался, но затем следом за остальными тоже вернулся на западный берег. Принц Оранский, одержав уверенную победу и полагая, что теперь-то французы больше не вернутся, ушел от стен крепости.

Однако на левом берегу отступавшие французские войска опять встретил Сен-Жюст и приказал им в очередной раз форсировать реку. Делать было нечего – Журдан 18 июня повторил прежний маневр: перешел Самбру, осадил Шарлеруа и для прикрытия осады развернул армию на высотах возле деревни Флерюс. 25 июня после интенсивной бомбардировки комендант крепости, не зная, что к нему на помощь уже подходят основные силы союзников с самим принцем Кобургом, подписал капитуляцию.

26 июня Кобург прибыл с войсками на поле боя и, хотя они в полтора раза уступали по численности французам, немедленно начал концентрическую атаку французской оборонительной линии, тараня ее с разных сторон пятью колоннами по направлению к Шарлеруа. Первым же натиском все пять колонн сбили французов с занимаемых позиций. Лишь с большим трудом Журдан сумел нейтрализовать первоначальный успех неприятеля, введя в бой резервы. В частности, левый фланг французов спасла отправленная туда дивизия Клебера. О том, чем завершилось бы сражение, продолжай австрийцы наседать, можно лишь догадываться. Французы держались цепко, но силы их уже иссякали, когда Кобург узнал о состоявшейся ранее капитуляции Шарлеруа. Он прекратил наступление и увел войска. Успех в сражении при Флерюсе, несмотря на его относительность (обе стороны потеряли убитыми и ранеными примерно поровну), будет иметь далеко идущие военно-стратегические и политические последствия. Преследуя отступающего противника, Северная и Самбро-Маасская армии без боя займут Брюссель, a затем полностью вытеснят неприятеля из Бельгии и вернут потерянные в 1793 году крепости. Эта победа даст возможность французам обернуть весь ход кампании 1794 года в свою пользу.

Крах «царства Добродетели»

Прочное положение на фронтах и устранение политических конкурентов позволили робеспьеристам активизировать усилия по созданию совершенного, на их взгляд, общества. Могущество триумвирата достигло апогея. После разгрома «ультралевых» робеспьеристы взяли под полный контроль Коммуну Парижа и подчиненную ей национальную гвардию. Созданную весной 1794 года «общую полицию» поочередно возглавляли члены триумвирата. Во главе Революционного трибунала и среди присяжных тоже находились их люди. Казалось, «царство Добродетели» можно теперь строить беспрепятственно.

Важным шагом на пути к нему должно было стать введение новой религии – культа Верховного существа. По сути, он представлял собой сакрализацию республиканских добродетелей: обожествлялись обязанности гражданина перед государством. 7 мая 1794 года Конвент после доклада Робеспьера принял декрет, где сформулировал принципы новой религии и установил соответствующие праздники. Первый из них состоялся на следующий же день. Главным действующим лицом на нем, своего рода «первосвященником», выступил сам Робеспьер, поскольку в тот момент именно он являлся председателем Конвента. Однако, несмотря на пышно обставленное празднество, насаждаемая сверху квазирелигия не нашла отклика в народе.

Другой мерой по реализации робеспьеристского идеала стало ужесточение террора. 10 июня 1794 года (22 прериаля II года Республики) Кутон выступил в Конвенте с предложением принять новый декрет о Революционном трибунале, отменявший защиту подсудимых и прочие «излишние» формальности. Эта беспрецедентная мера преподносилась как средство очистить Республику от людей, не способных жить по законам добродетели: «Задержка в наказании врагов отечества не должна превышать времени, необходимого для установления их личности. Речь идет не столько о том, чтобы наказать их, сколько о том, чтобы уничтожить». Дефиниции «враги отечества» и «враги народа» обозначали не только политических противников, но имели гораздо более широкое, этическое толкование. Этот декрет, принятый при энергичной поддержке Робеспьера, а фактически продавленный им и Кутоном, несмотря на сопротивление ряда депутатов, легализовал уже практиковавшееся привлечение к ответственности за «моральные преступления». «Врагами народа», подлежавшими смертной казни, объявлялись, в частности, те, кто «пытается ввести народ в заблуждение и воспрепятствовать его просвещению, испортить нравы и развратить общественное сознание, повредить энергии и чистоте революционных и республиканских принципов».

Декрет от 22 прериаля открыл период «Великого террора», когда в Париже ежедневно гильотинировали от 30 до 60 человек. Всего же с 11 июня по 27 июля 1794 года в столице было казнено 1376 человек.

Однако подобная концентрация поистине диктаторской власти в руках Робеспьера и его сподвижников вызвала недовольство у слишком многих. В заговор против триумвирата вошли другие члены правительственных Комитетов, многие монтаньяры (Фуше, Тальен, Мерлен из Тионвиля и другие), а также депутаты Равнины. Робеспьеристы, зная о зреющей оппозиции, готовились нанести упреждающий удар. Однако их противники сделали это раньше. 27 июля (9 термидора II года), когда Сен-Жюст собрался выступить в Конвенте с обвинениями против Бийо-Варенна и Колло д’Эрбуа, выскочивший на трибуну Тальен не дал ему говорить, а другие депутаты обвинили робеспьеристов в тирании и приняли декрет об их аресте. Еще недавно всесильных триумвиров развезли по тюрьмам. Однако главнокомандующий парижской национальной гвардией Анрио освободил их и доставил в Ратушу. Здесь робеспьеристы попытались создать центр сопротивления Конвенту, но секции их не поддержали. Напротив, противники триумвиров собрали у Конвента национальную гвардию, которая двинулась на Ратушу и захватила ее. На другой день Робеспьер, Сен-Жюст, Кутон и их сторонники (всего 22 человека) были казнены по закону от 22 прериаля, который ранее сами же и провели. Мираж «царства Добродетели» рассеялся с гибелью его авторов.

Глава 7

Термидор

Термидор и термидорианцы

Переворот 9 термидора, который впоследствии будет восприниматься многими историками как контрреволюция, важнейший поворотный момент Французской революции или даже ее финал, летом 1794 года виделся совершенно иначе. Начать хотя бы с того, что это событие было принято называть «революцией». «31 мая революцию совершил народ, 9 термидора свою революцию совершил Национальный Конвент; Свобода в равной мере аплодирует обеим», – говорилось в обращении Конвента к гражданам страны.

Депутаты заявляли, что эта благотворная революция спасла Францию от тирании и деспотизма Робеспьера и его соратников. По их словам, Робеспьер фактически превратил себя в нового короля, сконцентрировав в своих руках всю власть и получив огромное влияние на народные общества. По Парижу даже намеренно распускались слухи о том, что Робеспьер сговорился с роялистами: он, дескать, готовился выпустить из тюрьмы сына Людовика XVI, жениться на его сестре и взойти на трон. Республиканцам же он и его соратники якобы готовили новую Варфоломеевскую ночь.

Неожиданно выяснилось, что у Робеспьера, который всего несколько дней назад казался всемогущим, совсем нет сторонников – кроме разве что казненных вместе с ним в следующие дни после переворота. Те, кто еще вчера его поддерживал, спешили от него отречься. Марк-Антуан Жюльен, выполнявший секретные поручения Робеспьера и считавший себя его близким другом, поспешил заявить, что давно уже вынашивал планы заколоть его кинжалом. Когда знаменитому художнику, депутату Конвента и члену Комитета общей безопасности монтаньяру Жаку-Луи Давиду коллеги напомнили, что тот обещал Робеспьеру в случае необходимости выпить вместе с ним, как Сократ, чашу цикуты, тот меланхолично заметил: «Я не единственный, кто заблуждался на его счет; многие граждане, как и я, полагали его добродетельным».

Так поступали далеко не все, но многие. Те, кто еще недавно стремился показать себя бóльшим якобинцем и монтаньяром, чем сам Робеспьер, изменили свое поведение буквально за несколько дней. Депутат Антуан Клер Тибодо до переворота приходил на заседания в куртке-карманьоле – одежде санкюлотов – и сидел на скамьях Горы; после смены власти он стал носить за поясом пистолеты и выступать за смертные приговоры бывшим монтаньярам. Едва ли кого-то удивит, что Тибодо, проживший 89 лет, нашел себе место и при Термидоре (председатель Конвента, член Комитета общественного спасения и Комитета общей безопасности), и при Директории (депутат Законодательного корпуса), и при Наполеоне I (префект и граф Империи), и при Наполеоне III (сенатор).

Процесс мгновенной смены политических взглядов отнюдь не ограничивался стенами Конвента. Подобно тому как раньше на заседаниях зачитывались шедшие со всей страны послания, поддерживавшие политику монтаньяров, теперь обращения местных властей и народных обществ – всего их было получено более семи сотен – прославляли новую революцию. «Благодаря вам, граждане представители [народа], поклявшиеся принести смерть тиранам, – говорилось в одном из них, – благодаря непрестанной бдительности отцов отечества, меч закона воздал должное Кромвелю и этим волкам в овечьей шкуре». Робеспьера называли «тигром, жаждущим крови», мошенником, пигмеем, негодяем и чудовищем; депутатов же именовали спасителями родины. Казалось, 9 термидора было устранено единственное препятствие на пути к грядущему царству свободы и теперь в стране наступит мир, а ожесточенная политическая борьба, не стихавшая с 1789 года, сменится полным единодушием. Однако все это было лишь иллюзией.

На следующий же день после переворота в Париже начались «чистки» и казни. Всего 10, 11 и 12 термидора гильотинировали около ста человек, включая тех, кто собрался ночью 9 термидора в Ратуше. Репрессии обрушились на всех, кого посчитали робеспьеристами (вскоре их начнут называть «охвостьем Робеспьера»), включая членов Конвента, Коммуны Парижа и Якобинского клуба. Впоследствии преследования распространились по всей стране – их жертвами стали, как тогда говорили, «террористы», то есть сторонники Террора. На заседаниях Конвента – с первых дней после переворота до последних дней его работы – то и дело слышались обвинения в адрес тех или иных депутатов, которым приходилось оправдываться, чтобы не быть арестованными.

Вместо робеспьеристского «триумвирата» к руководству страной пришли другие люди. Часть из них и при диктатуре монтаньяров входила в Комитет общественного спасения и Комитет общей безопасности, но не играла там ведущих ролей, как, например, Барер. Хотя его обычно упоминают среди организаторов переворота 9 термидора, он поддержал заговорщиков лишь после того, как стало понятно, что они берут верх; ходили даже слухи, что он шел на заседание Конвента, заготовив две речи: одну за Робеспьера, а другую против него. Так или иначе, именно Барера захотели выслушать депутаты, когда не дали говорить Робеспьеру, именно ему поручили выступить 10 термидора с речью, подводившей итоги переворота. Барер не стремился упразднять какие бы то ни было институты власти, созданные во времена диктатуры монтаньяров, полагая, что их нужно лишь очистить от сторонников Робеспьера и реорганизовать с той «мудростью, которая улучшает, не ослабляя и не разрушая». Иными словами, он предполагал использовать их и далее, но уже в интересах термидорианцев.

Другим активным участником заговора был Поль Баррас. Родившись в семье, принадлежавшей к древнему дворянскому роду, в 16 лет он поступил на военную службу, которая по большей части проходила в колониях. Выйдя в отставку в звании лейтенанта, Баррас приветствовал Революцию, занимал различные должности в провинциальной администрации и в 1792 году был избран в Конвент, где голосовал за казнь короля. Во времена диктатуры монтаньяров бóльшую часть времени он провел на юге, сражаясь с контрреволюцией в Марселе и Тулоне; там же он познакомился с молодым Наполеоном Бонапартом. Вернувшись в Париж в разгар Террора, Баррас осознал, что и сам попал в ряды подозрительных. Став одним из организаторов переворота, 9 термидора он возглавил подчинявшиеся Конвенту вооруженные силы. Несмотря на неоднократные обвинения в коррупции и казнокрадстве, при Термидоре Баррас становится членом Комитета общей безопасности, избирается председателем Конвента и возвращается на военную службу с присвоением звания бригадного генерала.

Эти два примера показывают, сколь разные люди входили в число тех, кого стало принято называть термидорианцами. Одни, как Барер, фактически выступали за сохранение диктатуры монтаньяров, но без Робеспьера, другие, как Баррас, давно уже стремились конвертировать свою власть во что-то более осязаемое и, главное, долговечное.

Тем не менее, несмотря на все старания историков поделить термидорианцев на «правых» и «левых», депутаты не составляли никаких политических группировок, не входили ни в какие «партии»: в каждый конкретный момент времени каждый сам решал, как ему голосовать и какой политической позиции придерживаться. Причем эта позиция могла с течением времени меняться, и меняться довольно быстро.

Термидорианцев объединяли три вещи. Во-первых, общее прошлое, которое включало в себя и эйфорию 1789 года, и страх 1793–1794 годов. Депутаты отлично знали: какое бы завораживающее действие ни разворачивалось на театральных подмостках, за кулисами часто льется кровь. Они всегда помнили, что рассчитывать можно только на самих себя, а друзья способны мгновенно превратиться во врагов. Многие из них побывали в провинции и видели, что принесла людям Революция. Во-вторых, инстинктивное желание выжить, понимание, что в любой момент каждый из них может быть исключен из Конвента и отдан под суд Революционного трибунала, что народная любовь недолговечна и никакие заслуги не спасают от эшафота. Так, Сийес на вопрос своего друга о том, что он делал при Терроре, ответил: «Я оставался жив». И наконец, в-третьих, осознание того, что Революцию, вознесшую их к вершинам власти в стране, так или иначе нужно заканчивать, поскольку она не гарантирует им ни безопасности, ни продолжения политической карьеры.

Реорганизация власти

Все термидорианцы считались республиканцами, но придерживались разных взглядов на дальнейшее развитие Первой республики. Никаких политических планов и проектов у них не было (да и когда бы они успели их выработать), однако очевидно, что изначально у них не было и намерения что-либо менять в существующей политической системе. Национальный Конвент и его комитеты по-прежнему обладали всей полнотой власти, всё так же по всей стране действовали многочисленные народные общества, Конституция 1793 года считалась отложенной до наступления всеобщего мира – ее никто не оспаривал, но никто и не торопился побыстрее ввести ее в действие. Члены Комитетов общественного спасения и общей безопасности продолжали руководить страной, только без Робеспьера и его соратников, – и их эта ситуация абсолютно устраивала. Когда 24 термидора Барер поставил вопрос о том, все ли члены Конвента хотят сохранить революционное правление, то, если верить отчету о заседании, все депутаты в едином порыве вскочили с мест, крича: «Да, да!» – и подбрасывая в воздух свои шляпы. За этим последовали бурные продолжительные аплодисменты.

Тем не менее сохранить структуру управления неизменной не удалось. Без Робеспьера и его соратников, без поддержки монтаньяров и Коммуны Парижа члены Комитетов не сумели удержать власть, поскольку их коллеги готовы были пойти на все, чтобы никто более не смог навязывать свою волю Конвенту. Это стало понятно, когда 11 термидора Барер предложил заменить трех казненных членов Комитета общественного спасения и тем самым спровоцировал дискуссию, которая, то затухая, то разгораясь, длилась до 7 фрюктидора (24 августа).

В итоге система революционного правительства была реорганизована. Полномочия комитетов упорядочили. Хотя Комитет общественного спасения и сохранил свое название (а его предлагали переименовать), его прерогативы, как и Комитета общей безопасности, были существенно сокращены. Отныне все комитеты Конвента должны были обновляться каждый месяц на четверть своего состава. При этом в первую очередь предстояло выбывать тем, кто занимал должность дольше всего, причем выбывшие члены Комитетов общественного спасения и общей безопасности не могли вернуться ни в один из них ранее чем через месяц. Запрещалось также состоять в двух комитетах одновременно.

Важность этого решения трудно переоценить. Не прошло и месяца после переворота, а на надеждах членов Комитета общественного спасения остаться у власти был поставлен крест. Первыми были исключены и, соответственно, лишились влияния те, кто более всего ассоциировался с диктатурой монтаньяров: Барер, Бийо-Варенн и Колло д’Эрбуа. В Комитете общей безопасности к ноябрю и вовсе не осталось никого из тех, кто входил в него при Робеспьере.

Предотвратить возврат в прошлое

28 фрюктидора II года (14 сентября 1794 года) депутат Эдм Пети, хирург, некогда близкий к жирондистам и славившийся тем, что высказывал свои мысли прямо и невзирая на лица, выступил в Конвенте и поставил перед коллегами следующий вопрос:

Возможно ли, чтобы свободная и щедрая нация, чтобы двадцатишестимиллионный народ, разбивший связывающие его четырнадцать веков оковы, чтобы народ, чьи таланты и гений поражали просвещенный им мир, чтобы народ, дерзко поставивший вопрос о счастье рода человеческого, провозгласивший Декларацию прав человека ‹…›, наконец, чтобы народ, победивший десять наций, сплотившихся против его свободы, возможно ли, чтобы такой народ при таких обстоятельствах согнулся бы под ярмом нескольких незначительных разбойников, которые только и знали, что лгать и душить?

Действительно, желание разобраться в событиях недавнего прошлого и как-то объяснить их становилось у депутатов все сильнее. Пети, никогда не любивший монтаньяров и чудом избежавший репрессий за то, что выступил против переворота 31 мая – 2 июня, предлагал «не отделять Робеспьера от его достойных последователей, без которых этот узколобый негодяй никогда не стал бы столь ужасен», и напоминал, что немало этих последователей состояло в народных обществах, аффилированных с Якобинским клубом.

Пети был далеко не единственным, кто поднимал подобные вопросы, но его речь особенно характерна, поскольку в ней обозначены главные пути, которыми шла политическая мысль эпохи Термидора: чтобы не допустить появления нового Робеспьера, нужно уничтожить те условия, которые породили «последнего тирана».

Одним из таких условий термидорианцам виделось неправильное понимание народного суверенитета, из-за которого небольшая часть народа – политические активисты секций или члены Якобинского клуба – присваивали себе право говорить от имени всей нации и даже прямо угрожали Национальному Конвенту, где заседали истинные представители народа. Опасность такого «народовластия» четко осознавали еще робеспьеристы, которых привело к власти народное восстание. Они начали ограничивать права Коммуны Парижа, поставив ее под контроль национальных властей, уже при них Якобинский клуб стал терять свое значение. Термидорианцы действовали в том же направлении. Прежде всего ограничили полномочия революционных комитетов, выдававших при диктатуре монтаньяров свидетельства о благонадежности и имевших право производить аресты. Их состав был обновлен, а это затрагивало десятки тысяч людей по всей стране и нередко ставило на местах вопрос о личной ответственности за проведение политики Террора.

Дошли руки и до столицы. В августе 1794 года Коммуна Парижа перестала существовать, город перешел под прямое управление национальных властей. Выдачу пособий, установленных санкюлотам за посещение заседаний секций, отменили, а сами секции были объединены по четыре. Таким образом, на весь город осталось только 12 революционных комитетов – так фактически появились первые парижские округа. Якобинский клуб после Термидора подвергся «чистке», а в ноябре 1794 года его окончательно закрыли. К тому времени или закрылись, или практически перестали функционировать и аффилированные с ним провинциальные клубы.

Завершение политики Террора

Другим фактором, позволявшим Робеспьеру диктовать свою волю Конвенту, депутаты считали Террор.

Террор был удобным инструментом для удержания власти (тем более что монтаньяры составляли меньшинство Национального Конвента, которое при других условиях едва ли смогло бы столь успешно манипулировать большинством), но именно он послужил одной из главных причин переворота 9 термидора. Это создавало для депутатов непростую проблему. Отказаться от Террора? Но как тогда бороться с контрреволюционерами, роялистами, всеми недовольными политикой Конвента? Сохранить Террор? Но как избавиться от страха за собственную жизнь, за жизни родных и близких?

Не в силах найти ответы на эти вопросы сразу, депутаты предпочли не решать их радикально: продолжать политику Террора, но пытаться избегать эксцессов и перегибов, а заодно и обеспечить собственную безопасность. Казни не прекращаются, а Закон о подозрительных остается в силе. Но одновременно лозунгом термидорианцев становится: «Поставить правосудие в порядок дня».

В первую очередь это означало освобождение для тех, кого в новых условиях считали невиновными. 18 термидора (5 августа) Конвент предписал Комитету общей безопасности выпустить на свободу всех лиц, не подпадающих под действие Закона о подозрительных – при расплывчатости этого закона декрет фактически позволял Комитету решать судьбы заключенных по собственному усмотрению. Всем заключенным или их родственникам должны были сообщить причины ареста. В провинции освобождения из тюрем отдавались на откуп комиссарам Конвента. «Здесь нет речи ни об амнистии, ни о милосердии, – пояснил Барер несколько дней спустя, – речь идет о правосудии, равном для всех правосудии». За пять дней, с 18 по 23 термидора, Комитет общей безопасности освободил 478 человек из почти 7000 заключенных парижских тюрем.

Проблема освобождения из тюрем оказалась очень острой, и дело не только в том, что противников робеспьеристов или подозреваемых в недостаточной лояльности монтаньярскому Конвенту нередко сменяли в заключении сторонники Робеспьера и те, кто наиболее активно проводил в жизнь политику монтаньяров. Гораздо опаснее было то, что волна освобождений привела к резкой поляризации общественного мнения: одни опасались реванша выпущенных из тюрем «аристократов», другие мечтали о мести тем, кто сажал людей при диктатуре монтаньяров. Из департаментов в Конвент и Якобинский клуб пошел непрерывный поток петиций. «Патриоты» жаловались на многочисленные притеснения, а сограждане в ответ именовали их казнокрадами и кровопийцами. Как только одни депутаты выступили за решение публиковать списки освобожденных, другие тут же провели декрет, требовавший предать гласности и имена отправивших их за решетку. Конвенту пришлось отменить оба декрета: депутаты испугались, что их реализация приведет к гражданской войне.

Освобождение из тюрем, хотели того сами депутаты или нет, с неизбежностью приводило к осуждению политики Террора и к постановке вопроса о том, кто несет за него ответственность. Отсюда оставался всего один шаг до обвинения тех, кто проводил в жизнь политику монтаньяров. Эти люди, особенно на местах, нередко воспринимались как виновные лишь потому, что были во власти. Понемногу процесс начал выходить из-под контроля: вскоре стало понятно, что полностью сохранить систему Террора, поставив ее на службу новому составу Комитетов, уже не удастся.

14 термидора (1 августа) без всякого обсуждения был отменен закон от 22 прериаля. Вслед за тем один из депутатов потребовал, чтобы Антуан Фукье-Тенвиль, общественный обвинитель Революционного трибунала, «отправился в ад искупать пролитую им кровь». Это также не вызвало никаких дискуссий, Фукье был арестован. На следующий день было принято решение об аресте депутата Жозефа Лебона, руководившего Террором в Аррасе; коллеги назвали его «палачом, служившим Робеспьеру». Особенно важным им казалось то, что он во всем подражал «триумвирам» – все делал «как Робеспьер и для Робеспьера». Позднее, в октябре, по итогам работы специальной комиссии и поименного голосования будет отправлен под суд Жан-Батист Каррье, свирепствовавший в Нанте.

Все трое не могли понять, в чем их обвиняют, ведь они выполняли – и весьма успешно – распоряжения того же самого Национального Конвента и его комитетов. «Я был орудием комитетов, я подчинялся, я лишь механизм, который приводили в действие», – скажет депутатам Фукье-Тенвиль. Суд над ним показал, что общественный обвинитель, наводивший ужас на своих жертв, – лишь мелкий бюрократ, изо всех сил стремившийся выслужиться перед теми, кто находился у власти. «Здесь виновно все, вплоть до колокольчика председателя!» – воскликнет Каррье, осознав после трехдневных попыток оправдаться, что коллеги твердо решили принести его в жертву. Все трое были приговорены к смерти и казнены.

Впрочем, проводимые термидорианцами репрессии были несравнимы с временами «Великого террора»; за исключением казненных сразу после переворота, на эшафот взошли лишь несколько депутатов и их единомышленников. Даже те, кто был арестован, – как Давид, изгнанный из Конвента в один день с Лебоном, – впоследствии оказались оправданы и вышли на свободу. Причина была проста: несмотря на постоянные обвинения друг друга и выяснения, кто больше выслуживался перед Робеспьером, депутаты Конвента отлично понимали, что, по сути, Каррье прав: все они несут коллективную ответственность за Террор. Тем, кто аплодировал робеспьеристам, зверствовал в провинции, голосовал за казнь короля, отправлял под суд своих коллег, совсем не хотелось обсуждать вопрос о личной ответственности за репрессии. «Количество палачей было практически равно количеству граждан», – скажет один из депутатов.

Тем не менее отмена закона от 22 прериаля подрывала основы самого существования Революционного трибунала. Его хотели распустить сразу после переворота, но тогда он был еще нужен, чтобы судить соратников Робеспьера. 11 термидора его работу решено было приостановить. И все же 23 термидора (10 августа) трибунал реорганизовали, его состав сократили, вновь предоставили обвиняемым право на защиту, полномочия самого трибунала существенно сузили: отныне его юрисдикции подлежала лишь бóльшая часть преступлений с контрреволюционными намерениями. Таким образом, трибунал во многом вернули к тому положению, в каком он находился до принятия закона от 22 прериаля. 8 нивоза (28 декабря) Революционный трибунал подвергся новой реорганизации: в частности, было принято решение каждые три месяца полностью обновлять его состав. До конца II года Республики трибунал вынесет 16 смертных приговоров, однако за тот же период 92 человека будут им оправданы. 12 прериаля III года Республики (31 мая 1795 года) Революционный трибунал будет окончательно упразднен – как слишком одиозное учреждение, а его полномочия будут переданы департаментским уголовным судам.

Амнистия или правосудие?

Прекращение политики Террора и осуждение его крайностей создавали новые возможности для национального примирения. Приговор «палачу Нанта» Каррье и арест командовавшего «адскими колоннами» генерала Тюрро (который, впрочем, будет полностью оправдан, а впоследствии и удостоится упоминания на Триумфальной арке в Париже) позволяли и заставляли пересмотреть даже отношение к участникам вандейского мятежа, который, как казалось еще недавно, угрожал самому существованию Республики. Декрет Конвента от 12 фримера III года (2 декабря 1794 года) обещал всеобщую амнистию тем вандейцам, кто в течение месяца сложит оружие и перейдет на сторону республиканцев. В развитие этого декрета впоследствии было принято решение немедленно освободить всех уже осужденных вандейцев и шуанов. Эта амнистия имела и конкретные политические последствия: в феврале – мае 1795 года вандейские военачальники подписали мир с Республикой.

Зимой 1794–1795 годов в Конвенте раздавались голоса и в пользу более широкой амнистии, однако дело не двигалось с места, пока, наконец, Франсуа-Луи Бурдон (из Уазы) – адвокат, близкий к монтаньярам «цареубийца», а затем активный термидорианец – не нашел правильные слова:

Настало время выпустить на свободу множество граждан, пострадавших при кровавом режиме… ‹…› На протяжении пятнадцати месяцев мы страдали от тирании, лучше организованной и наиболее отвратительной, чем когда бы то ни было. Нужно, чтобы те, кто еще дышит, те, кого оставил [в живых] Робеспьер, те, кто смог ускользнуть от разъяренных преследователей, предстали перед Комитетом по законодательству, который дарует им правосудие – при условии, что осужденные не виновны ни в грабежах, ни в преступлениях, караемых законом, ни в роялизме.

Его речь была встречена аплодисментами, и Конвент немедленно принял соответствующий декрет. Очевидно, однако, что это была амнистия «для своих», намеренно суженная; она способствовала восстановлению справедливости, но никак не национальному примирению.

Вместо амнистии участникам Революции решили дать шанс на непредвзятое разбирательство. 12 фрюктидора III года (29 августа 1795 года) в Конвенте почти незамеченным прошел декрет, который состоял всего из трех статей и требовал, чтобы все, кто находится в заключении по распоряжению кого бы то ни было, кроме полицейских чиновников, предстали перед этими чиновниками для принятия решения об их виновности. Это была попытка перенести все преследования в законную плоскость, отказавшись от недоказанных обвинений: однако вскоре депутаты поняли, что декрет позволяет избежать правосудия шуанам и другим врагам Республики, и сделали из него исключения для арестованных по решениям Комитетов общественного спасения и общей безопасности, а также комиссаров Конвента.

«Пробуждение народа»

При всей ограниченности этих декретов стало понятно, что возврата к Террору уже не будет. Постепенно уходил ужас перед непредсказуемыми репрессиями, люди переставали бояться за свою жизнь и жизни близких. В Конвенте то и дело разворачивались дискуссии, немыслимые при диктатуре монтаньяров, звучали слова: «Свобода печати или смерть!» Воцарившаяся свобода печати действительно не знала границ, роялистская направленность ряда изданий была едва завуалирована, несмотря на то что призывы к реставрации монархии по закону должны были сурово наказываться.

Уставшее от страха общество наслаждалось свободой. Исчезла необходимость соблюдать показную бедность и скрывать нажитое за годы Революции богатство. Появилась «золотая молодежь» – юноши из семей бывших дворян или верхушки третьего сословия, некоторые из которых побывали в тюрьме при монтаньярах или уклонялись от службы в армии. Играя ту же роль, какую совсем недавно играли санкюлоты предместий, «золотая молодежь» устанавливала свои порядки на парижских улицах, в кафе и театральных залах.

Своеобразным гимном эпохи вместо «Карманьолы» или «Марсельезы» становится повсеместно звучавшая песня с характерным названием «Пробуждение народа». В ней, в частности, были такие строфы:

Народ французский, равнодушно

Тебе ли видеть, чтя любовь,

Как, преступлению послушна,

Теперь повсюду льется кровь?

Тебе ли зреть без содроганья,

Как сонм убийц и палачей

Струит тлетворное дыханье

На всех живых в стране твоей!

Зачем же медлишь ты сегодня,

Самовластительный народ?

Низвергни в пекло преисподней

Всех тех, кто кровь людскую пьет.

Жрецам насилья – воздаянье!

Мы истребим их гнусный род.

Дели со мной негодованье,

Злодей пощады не найдет.

Всю ненависть и все презренье

Тому, кто нашей кровью пьян,

Кто носит в душах преступленье,

Кому один закон – тиран!

А вы, невинные, тенями

Сошедшие под вечный свод,

Спокойно спите – пред врагами

Отмщенье ужасом встает[2].

Приметой времени стало отторжение диктатуры монтаньяров и всего, что с ней было связано. В Париже устраивали «балы жертв», на которые собирались родственники казненных: в трауре, с коротко обрезанными сзади, как у приговоренных к гильотинированию, волосами, с красными лентами или нитями на шее. Из Пантеона вынесли тело Марата, его бюсты повсюду разбивали, а в столице дети бросили один из них в сточную канаву – под аплодисменты местных жителей и с криками: «Марат, вот твой Пантеон!»

Свобода вероисповедания

Религиозная проблема стала еще одной частью непростого наследства, доставшегося термидорианцам от монтаньяров. Времена дехристианизации прошли, однако после закрытия множества церквей, попыток ввести культ Верховного существа, борьбы с «фанатизмом» (как нередко называли тогда религию) статус священников и католической церкви в целом (не говоря уже о других церквях) оставался весьма неопределенным. Члены Конвента успели себя зарекомендовать как люди, не одобряющие атеизм, но поддерживающие антиклерикализм. И хотя еще 16 фримера (6 декабря 1793 года) по предложению Робеспьера был принят декрет, запрещавший препятствовать свободному отправлению культа, в условиях диктатуры монтаньяров он не работал: священники продолжали восприниматься как люди подозрительные, католическая религия казалась плохо совместимой с Республикой.

Год спустя эту тему вновь поднял аббат Грегуар. Известный в прошлом депутат Учредительного собрания, один из инициаторов присоединения первого сословия к третьему на этапе Клятвы в зале для игры в мяч, Грегуар принял Гражданское устройство духовенства и до избрания в Национальный Конвент успел побывать епископом. В Конвенте он активно участвовал в работе Комитета по народному образованию и прославился при Термидоре своими докладами о гибельности культурной политики монтаньяров.

1 нивоза III года Республики (21 декабря 1794 года) в длинной речи Грегуар призвал ради единства французского народа начать принимать законы, которые обеспечили бы французам мирное пользование свободой и закрепили бы равенство. Конвент аплодировал оратору ровно до тех пор, пока он не перешел к религиозным вопросам, используя ту же аргументацию, к которой прибегал некогда Локк: насилие не может воздействовать на умы, государство не вправе управлять мыслями. Намеренно сгущая краски, вспоминая Нерона и Карла IX, депутат призывал задуматься над тем, что свобода совести есть даже в деспотической Турции, но отсутствует в просвещенной Франции. «Народ, у которого нет свободы совести, скоро и вовсе останется без свободы!» – провозгласил он. Однако, как только Грегуар предложил обсудить, действительно ли, как считают многие, католицизм несовместим с Республикой, коллеги начали его перебивать. Предлагаемый им декрет о свободе совести так и не был принят, депутаты наотрез отказались обсуждать религиозные вопросы. «Быть хорошим мужем, хорошим сыном, хорошим отцом, хорошим гражданином – вот единственная религия республиканца», – заявил один из них.

Свобода вероисповедания была провозглашена лишь 3 вантоза (21 февраля 1795 года). В этот день Комитеты общественного спасения, общей безопасности и законодательства предложили компромисс, который оказался приемлемым для большинства депутатов. С одной стороны, свободу совести гарантировали Конституция и предпосланная ей Декларация прав человека и гражданина. Хотя Конституция в действие не была введена, ее одобрил народ, и декрет лишь фиксировал существующее положение дел. С другой стороны, церковь отделялась от государства: оно больше не платило жалование священникам, как это предусматривало Гражданское устройство духовенства в компенсацию за лишение служителей церкви десятины. Государство не предоставляло для богослужений никаких помещений; священникам запрещалось отправлять культ вне специально отведенных для этого мест и появляться в церковном облачении.

Таким образом, декрет фиксировал новое отношение к церкви: государство отказывалось от вмешательства в вопросы веры, а религия становилась частным делом граждан.

Экономические проблемы

Хотя историки нередко объясняют нестабильность и непопулярность режима экономической ситуацией во Франции, отнюдь не термидорианцы довели страну до катастрофы. Они унаследовали от предшественников пришедшую в упадок торговлю (особенно международную), инфляцию, разрушение многих хозяйственных связей, спекуляцию, голод. На момент переворота 9 термидора в обращении находилось семь с половиной миллиардов ассигнатов, и они обменивались на золото по курсу, составлявшему 31 % (то есть за ассигнат в 100 франков давали 31 франк), и на товары – примерно 39 %. К концу года ситуация ухудшилась: в обращении находилось уже восемь миллиардов ассигнатов, курс которых составлял 24 % при обмене на золото и 32 % при обмене на товары. Причем такая ситуация складывалась несмотря на введенное еще при монтаньярах государственное управление экономикой и сохранение всеобщего максимума.

В попытке справиться с накопившимися проблемами депутаты решили вернуться к экономическому либерализму и отказаться от регулирования экономики. Они надеялись, что благодаря этому хозяйственные связи начнут восстанавливаться и снабжение городов улучшится – уже на рыночной основе. В октябре – ноябре отменили монополию внешней торговли, а 4 нивоза III года (24 декабря 1794 года) был упразднен и максимум.

В долгосрочной перспективе эти меры были абсолютно правильными, разумными и даже неизбежными, однако в краткосрочной они привели к росту цен и к необходимости для государства платить за товары (в том числе и при снабжении армий) не по фиксированной, а по рыночной цене. В тяжелой экономической ситуации это неотвратимо влекло за собой дополнительную эмиссию. Курс ассигнатов рухнул до 3–5 %. К тому же эти меры запоздали: поскольку их приняли зимой, они не привели к резкому улучшению ситуации со снабжением городов продуктами питания. Хотя пик продовольственного кризиса был пройден в феврале – марте 1794 года, то есть еще при монтаньярах, зима 1794–1795 годов выдалась для горожан тяжелой. В Париже даже депутаты Конвента ходили в гости со своим хлебом. Весной очереди в булочные стояли с раннего утра, а иногда для наведения порядка приходилось обращаться к военным. Вскоре курс ассигнатов опустился ниже 1 %: бумажные деньги окончательно обесценились.

Жерминальское восстание

К весне 1795 года недовольство бедных парижан политикой термидорианцев достигло пика. Еще недавно санкюлотам внушали, что они – «соль земли», именно благодаря им была взята Бастилия, именно они свергли монархию. Они привыкли открыто высказывать недовольство, влиять на развитие Революции, диктовать свою волю национальному представительству. Казни монтаньяров, ликвидация Коммуны Парижа, закрытие Якобинского клуба убеждали их в том, что былые времена сами по себе не вернутся. Их раздражали пирующие нувориши, «золотая молодежь», показное богатство. Французские армии одерживали победы, а Конституция 1793 года так и не была введена в действие. К тому же возникла угроза исключения из Конвента тех монтаньяров, которые более всего ассоциировались с политикой Робеспьера, – бывших членов Комитета общественного спасения Барера, Бийо-Варенна и Колло д’Эрбуа, а также одного из самых влиятельных бывших членов Комитета общей безопасности – Марка-Гийома Вадье. Конвент создал специальную комиссию для рассмотрения предъявленных им обвинений, которая 12 вантоза III года (2 марта 1795 года) признала их виновными. В результате четыре депутата были отданы под суд.

Покупать хлеб и другие предметы первой необходимости было все тяжелее. Парижане считали, что урожай 1794 года вполне хорош, а вот недостаток хлеба в булочных и плохое его качество – следствие недальновидной политики отменившего максимум Конвента, его неспособности наладить снабжение, действий скупщиков и спекулянтов. Доходило до того, что во всем этом видели преднамеренные действия контрреволюционеров, вынуждающие народ поддержать противников Республики. В начале марта санкюлоты пытались донести свои требования до депутатов; на улицах говорили, что им надо бы напомнить слова из Евангелия: «Если вы настоящие представители народа, скажите, чтобы камни сии сделались хлебами».

12 жерминаля III года (1 апреля 1795 года) санкюлоты перешли в наступление. Выступая перед Конвентом, делегация одной из парижских секций обрисовала картину того, что Конвент еще не сделал:

Не клялись ли вы [Франции] сделать ее свободной, мирной и счастливой? Выполнили ли вы свои обещания? Вдохнули ли вы душу и жизнь в республиканскую конституцию? ‹…› Завершено ли наше гражданское и уголовное законодательство? Пользуемся ли мы этим кодексом, который ваше усердие наметило, но ваша мудрость еще не довела до совершенства?

Получалось, что не сделано или не завершено практически ничего. Атака была поддержана монтаньярами, заявившими, что правительство финансирует «золотую молодежь», а «правительственные комитеты, организовав голод, совершают контрреволюцию». «Я заявляю всей Франции, что вы тираны!» – бросил в лицо депутатам один из них.

За снабжение Парижа в Комитете общественного спасения отвечал в то время Франсуа-Антуан Буасси д’Англа. Адвокат, протестант, член Института[3], депутат от третьего сословия в Генеральных штатах, Буасси сначала был роялистом, потом восхвалял Конституцию 1791 года, а два года спустя льстил Робеспьеру. Работа его была столь неэффективна, что народ наградил его прозвищем «Буасси-голод» и подозревал в симпатиях к монархии. Впоследствии он сделает блестящую карьеру: при Наполеоне станет членом Трибуната и Сената, графом Империи, при Реставрации – пэром Франции. Иными словами, это был либерал, сформировавшийся при Старом порядке, человек Равнины при Конвенте, сумевший пригодиться всем политическим режимам реалист и конформист. Его политическая эволюция весьма характерна для термидорианцев: с начала Революции и до диктатуры монтаньяров «справа налево», а затем – «слева направо».

Поднявшись на трибуну, Буасси попытался доказать, что термидорианцы поставляют продовольствие в города куда лучше предшественников, однако договорить ему не дали: санкюлоты ряда парижских секций ворвались в зал заседаний Национального Конвента и потребовали наладить снабжение столицы хлебом, освободить из тюрем «патриотов» и ввести в действие Конституцию 1793 года.

Санкюлоты действовали по привычной схеме. «Вы видите перед собой людей 14 июля, 10 августа, а также 31 мая!» – заявил один из них, не сомневаясь, что и новое восстание будет успешным. Однако нерешительность монтаньяров дала возможность большинству Конвента обратиться за помощью к богатым секциям, которые подавили мятеж при поддержке «золотой молодежи» и небольшого количества военных под командованием Жана-Шарля Пишегрю. Выходец из крестьянской семьи, участник Войны за независимость США, он получил хорошее военное образование, дослужился до дивизионного генерала, одерживал победы во главе армий, считался завоевателем Голландии. Человек, на многое готовый ради удовлетворения своих амбиций, Пишегрю был известным боевым генералом, пользующимся в войсках популярностью.

Еще не оправившись от пережитого страха, Конвент проголосовал за депортацию в Гвиану бывших членов «великих комитетов» – Барера, Бийо-Варенна, Колло д’Эрбуа и Вадье – и за арест восьми монтаньяров. Несколько тысяч санкюлотов были разоружены, однако это лишь убедило недовольных, что мятеж нужно лучше готовить.

«Хлеба и демократической Конституции 1793 года!»

Прошло полтора месяца, и 1 прериаля (20 мая) восточные секции и предместья восстали вновь. На сей раз мятеж был значительно лучше организован. В выпущенной рано утром прокламации перечислялись претензии восставших: они требовали хлеба, роспуска временного революционного правительства, введения в действие Конституции 1793 года, замены и ареста всех членов правительственных комитетов как «виновных в оскорблении нации», освобождения из тюрем всех граждан, требовавших хлеба, созыва в течение 25 дней первичных собраний для избрания депутатов нового Законодательного корпуса и передачи Конвентом власти избранным законодателям к середине июля 1795 года. Основным лозунгом восстания стали слова: «Хлеба и демократической Конституции 1793 года!»

Тем не менее никакого единого органа для руководства восстанием мятежники создать так и не смогли. Их сил хватило лишь на то, чтобы захватить Конвент, убить одного из депутатов, пытавшихся остановить толпу, и насадить его голову на пику. Среди восставших было много женщин, обвинявших мужчин в трусости и призывавших их к более энергичным действиям. Высказывались всё новые и новые требования: арестовать эмигрантов, освободить «патриотов», вернуть исключенных депутатов-монтаньяров, создать в Париже орган городского самоуправления, провести обыски в домах, чтобы изъять спрятанное продовольствие, арестовать часть депутатов. Слышались крики «Да здравствует Гора! Да здравствуют якобинцы!» и оскорбления в адрес других депутатов.

О поддержке этих требований заявили и монтаньяры. Они предложили освободить тех арестованных со времен 9 термидора, против кого не было выдвинуто обвинений, вернуть оружие санкюлотам, выпустить депутатов, арестованных после 12 жерминаля, немедленно начать искать по домам муку, отозвать депутатов из миссий, потребовать отчета у правительственных комитетов и полностью их обновить, наложить арест на бумаги Комитета общей безопасности, отменить смертную казнь для всех, кроме эмигрантов и фальшивомонетчиков, арестовать журналистов, «отравляющих общественное мнение». Большинство из этих мер сразу же было одобрено Конвентом. Также монтаньярам показалось разумным не ограничиваться только Парижем, а «воззвать к угнетенным патриотам», разослав соответствующие обращения по департаментам и армиям.

Но и депутаты Конвента извлекли уроки из предыдущего восстания: пока толпа выкрикивала лозунги, а монтаньяры голосовали за декреты, власть успела организовать отпор. Восставшие были изгнаны из зала заседаний при помощи армии и жителей богатых западных секций, а предпринятая ими 2 прериаля еще одна попытка ворваться в Конвент и добиться своего уже не удалась.

Прериаль произвел на современников неизгладимое впечатление. «Вместо упорядоченной и смышленой толпы перед нашими глазами предстала жалкая картина воистину народной оргии», – не без грусти писал впоследствии один из монтаньяров. И это неудивительно. Среди прочего восстание показало, что, как и в сентябре 1793 года, народ и депутаты говорят на разных языках. Даже когда монтаньярам казалось, что они воплощают в жизнь требования мятежников, те не давали им говорить, крича: «Мы этого не хотим! Нам немедленно нужен хлеб! Уходите все прочь, мы сами создадим Конвент!»

Репрессии оказались куда более жесткими, чем за полтора месяца до того: были вынесены 36 смертных приговоров (включая 6 приговоров депутатам-монтаньярам) и 11 приговоров к депортации в колонии, окончательно разоружены предместья, реорганизована Национальная гвардия – с исключением из нее самых бедных.

Смерть Людовика XVII

Несмотря на постоянные контрреволюционные мятежи, к моменту падения диктатуры монтаньяров перспективы роялистского движения не были радужными. Надежды противников Революции на успехи антифранцузской коалиции таяли на глазах: после ряда побед на фронтах Республика перешла в наступление. Европейские державы не признавали полномочия принцев и вели свою игру, не спеша поддерживать восстановление монархии во Франции.

К тому же роялисты оказались лишены законного лидера: революционеры не выпускали из рук Людовика XVII. С начала июля 1793 года Луи-Шарль был разлучен с матерью и заточен в отдельном помещении: власти были чрезвычайно обеспокоены многочисленными заговорами, целью которых было освобождение мальчика из тюрьмы. Коммуна Парижа определила ему в воспитатели сапожника Антуана Симона, который должен был научить юного короля ненавидеть монархию и быть правильным якобинцем. Ходили слухи о том, что интерес к ребенку проявляли и Дантон, и Робеспьер, и те депутаты Конвента, которые участвовали в тайных переговорах о мире с державами антифранцузской коалиции. О судьбе родственников мальчик ничего не знал. Между тем, после того как на эшафот взошла Мария-Антуанетта, Елизавету Французскую – «сестру тирана», как тогда ее называли, – вначале планировали депортировать, но затем также отдали под суд Революционного трибунала и казнили 10 мая 1794 года.

Сразу же после Термидора Луи-Шарля посетил Баррас: малолетний король был слишком важным политическим козырем, чтобы им пренебречь. Подавив два народных восстания и избавившись от части монтаньяров, Конвент ликвидировал угрозу «слева». Однако не меньшую, если не большую, опасность для него представляла угроза «справа». Кроме конституционных монархистов и роялистов, не смирившихся с провозглашением Республики, за реставрацию монархии начали выступать и те, кто видел в возвращении королевской власти залог прекращения непрерывных пертурбаций, войн, голода, экономического кризиса. Эти люди стремились к смене режима не столько из-за политических убеждений, сколько из-за разочарования в Революции. Малолетство Людовика XVII, оставшегося без родителей, создавало множество возможностей, в том числе и для организации регентства из тех политиков, кто был готов гарантировать отказ от возврата к Старому порядку и сохранение части завоеваний Революции.

Однако 9 июня 1795 года с трибуны Конвента было объявлено, что Луи Капет, как официально называли мальчика, накануне скончался.

Эта смерть показалась современникам очень подозрительной. С одной стороны, она ставила крест на планах мирного перехода власти, с другой – решала множество проблем. В частности, и Австрия, и Испания в ходе мирных переговоров требовали передачи им детей Людовика XVI, ходили слухи о том, что мир с вандейскими генералами был заключен лишь с тем условием, что Людовика XVII освободят. Наконец, и странно составленное свидетельство о смерти, и резкие перемены во внешности и поведении мальчика в последний год заключения, и внезапная гибель нескольких лечивших его врачей вызывали подозрения, что ребенок в Тампле был подменен. Неслучайно впоследствии появится несколько десятков самозванцев, выдающих себя за спасшегося из рук тюремщиков Людовика XVII, а права одного из них даже будут в XIX веке признаны правительством Нидерландов.

Мир с Европой

Не прошло и двух лет с момента создания Первой антифранцузской коалиции, как стало понятно, что, несмотря на то что против Франции воевала половина Европы, победить Революцию не удалось. Еще при монтаньярах Республике удалось переломить ситуацию на фронтах. Кампания 1794 года оказалась для коалиции еще более неудачной: союзники потеряли часть германских земель, а также Бельгию и Голландию, где была провозглашена Батавская республика. Перспектива очередного раздела Польши вместе с Российской империей отвлекала от войны Пруссию и Австрию. Коалиция начала разваливаться.

5 апреля 1795 года в Базеле Пруссия подписала с Республикой сепаратный мир; граница между ними прошла по Рейну. Одновременно велись переговоры с Австрией, а премьер-министр Англии Уильям Питт-младший с трудом противостоял намерениям парламента навязать аналогичное соглашение Георгу III. 22 июля в том же Базеле был заключен мир с Испанией: он стал прологом к подписанному 18 августа 1796 года и направленному против Англии Сан-Ильдефонскому договору, по которому Франция и Испания становились союзниками. В ответ Англия согласилась субсидировать Австрию; обе страны по-прежнему оставались движущими силами коалиции.

Как только Первая антифранцузская коалиция стала терпеть поражения, ее правительства осознали, что Республика представляет для них самую непосредственную угрозу, а добиться реставрации монархии можно лишь одним способом: сделав ставку на победу роялистов внутри страны. В результате отношение к союзу с роялистами стало меняться – в частности, Англия согласилась предоставить свои корабли для высадки французского принца на территории Франции. Но шанс на ведение совместных действий был уже упущен.

Веронская декларация

Узнав о смерти племянника, граф Прованский, находившийся тогда в Вероне, немедленно объявил о своем восхождении на престол под именем Людовика XVIII и принял специальное обращение к своим мятежным подданным, вошедшее в историю под названием Веронской декларации. Поражения и развал Первой антифранцузской коалиции, рост промонархических настроений во Франции, восстания против Конвента – все это приводило Людовика XVIII к мысли о том, что необходимо в очередной раз кардинальным образом пересмотреть стратегию контрреволюционного движения, главой которого он отныне стал. Ставка на интервенцию не сыграла, а это означало, что французы должны добиться реставрации монархии самостоятельно. Для этого требовалось скоординировать деятельность всех антиреволюционных сил и привлечь на свою сторону общественное мнение.

Рассматривая Революцию как «поток катастроф», король возложил вину за то, что французы, «свергнув алтари бога и трон королей, сделались несчастными», на членов Учредительного собрания («неверных уполномоченных, предавших ваше доверие»), якобинцев и монтаньяров («подозрительных и свирепых тиранов»), а также депутатов Конвента после Термидора («соперничающую клику, в чьи руки перешел окровавленный скипетр, которая, чтобы захватить власть и пожать плоды своих преступлений, скрылась под маской умеренности»). Революция окончится тогда, объявлял новый король, когда французы сами «отвергнут господство коварных и жестоких узурпаторов, которые сулили счастье, но принесли лишь голод и смерть»; когда они вернутся к католической религии, «снискавшей Франции благословение небес»; когда восстановят ту форму правления, «которая на протяжении четырнадцати веков составляла славу Франции и отраду французов».

Эта форма правления была обрисована королем весьма расплывчато: в Декларации упоминалось лишь о фундаментальных законах французской монархии, о католической религии, о сословиях. При этом не было ни слова о парламентах, гарантировалось равенство всех перед законом, равный доступ к государственным должностям. Наконец, провозглашалась и всеобщая амнистия, на которую республиканцы все никак не могли решиться. Король писал:

Мы не только не видим преступлений в простых ошибках, но и сами преступления, вызванные этими ошибками, заслуживают в наших глазах прощения. Все французы, которые, отвергнув пагубные взгляды, припадут к подножию нашего трона, будут нами приняты; все французы, единственная вина которых состоит в том, что они позволили себя увлечь, найдут в нас не непоколебимого судию, а полного сочувствия отца.

Единственным исключением были объявлены «цареубийцы» – те, кто голосовал за казнь Людовика XVI. Поскольку графа Прованского еще до Революции обвиняли в том, что он пытался подорвать авторитет королевской семьи ради восхождения на престол, иначе поступить он просто не мог.

Отклики на этот документ, как во Франции, так и за ее пределами, показали, что Людовик XVIII, ориентируясь на доступную ему информацию, серьезно переоценивал степень готовности своих соотечественников к реставрации монархии. Бесспорно, многие из них мечтали вернуться в те времена, когда в стране царило спокойствие и не было ни войн, ни голода. Однако Революция изменила слишком многое как в сознании людей, так и в их положении в обществе, чтобы они оказались готовы в одночасье этим пожертвовать.

Первые шаги Людовика XVIII

Заняв трон, Людовик XVIII начал с активизации подрывных действий роялистов во французских провинциях. Особое внимание он уделял вандейскому мятежу. Назначив Шаретта главнокомандующим Католической и королевской армией (в которой продолжалась борьба за лидерство и которую этот генерал отнюдь не контролировал целиком), король полагал, что давно запланированная высадка французских эмигрантов с английских кораблей превратит Вандею в тот плацдарм, опираясь на который можно будет распространить мятеж и на другие западные департаменты. Однако, хотя Шаретт и разорвал мир с Республикой после смерти Людовика XVII, высадка на полуострове Киберон провалилась: войска под командованием генерала Лазара Гоша разбили эмигрантов и возглавлявшему их графу д’Артуа даже не удалось высадиться на континенте. Около 700 дворян, взятых в плен с оружием в руках, были расстреляны.

Несмотря на это поражение, Людовик XVIII делал все, чтобы стать настоящим лидером контрреволюционного движения. Он создал Королевский совет, нашел общий язык с конституционными монархистами и надеялся, что теперь-то все препятствия для того, чтобы просить помощи у других европейских держав, преодолены: никто из государей его права на престол не оспаривал, впервые с 1789 года законный король Франции был полностью свободен и никакой ответственности за развязывание войны, в отличие от Людовика XVI, не нес.

Каково же было его удивление, когда из всех государей только Екатерина II признала его королем. Французские армии одерживали одну победу за другой, державы коалиции не хотели закрывать себе дорогу к мирным переговорам или же вновь ссориться с Францией после заключения мира. Да и сам граф Прованский, всегда стремившийся проводить самостоятельную политику, вызывал у других монархов мало симпатии.

Впрочем, Людовик XVIII платил им взаимностью. Особенно он презирал Карла IV Испанского – Бурбона, как и он сам. Король Испании не признал его официально, но в частных письмах заверял, что не сомневается в его титуле и, как только монархия будет восстановлена, сразу же объявит о признании и возобновит Семейный пакт. Людовик XVIII по этому поводу обронил: «Что же до будущей дружбы, надеюсь, что она мне не понадобится к тому времени, когда они вознамерятся ее предложить». Эмигранты до последнего надеялись, что Испания не пойдет на мир с революционной Францией. Как заметил один из них, «редкое и прекрасное зрелище: внук Людовика XIV клянется в братских чувствах и достигает согласия с последователями Равальяка, пролившими кровь короля Франции, его сына, жены и сестры».

Возмущали роялистов и территориальные претензии стран коалиции – в этом плане с начала войны ничего не изменилось. Де Калонн писал: «Они предвидели, возможно даже с самодовольством, что ее [Франции] упадок может быть полезен для расширения их территории». От постоянных разговоров о «гарантиях» и «компенсациях», напоминал он, коалиция не замедлила перейти к делу, захватив Валансьен для Империи и поставив Корсику под патронаж Великобритании. Людовик XVIII тоже относился к ведущим войну с Францией европейским державам, особенно к Австрии, с немалой настороженностью и, как докладывал английский посланник, воспринимал дом Габсбургов «если и не как бесспорного врага, то по крайней мере как коварного союзника».

Справедливости ради нужно заметить, что успехи республиканских армий заставляли роялистов задумываться над тем, нельзя ли будет сохранить территориальные приобретения и после реставрации монархии. В определенном смысле во внешней политике интересы роялистов и республиканцев совпадали: Национальный Конвент продолжал здесь традиции Людовика XIV, а окружение Людовика XVIII изыскивало способы не возвращаться к status quo 1789 года. Английский посланник был шокирован, услышав от Людовика XVIII, что тот предпочел бы видеть Францию могущественной республикой, нежели изувеченной монархией.

Все это только усугубляло взаимное недоверие между французскими роялистами и державами коалиции. В 1799 году Людовик XVIII напишет про английское правительство: «Я полагаю, что оно поддерживало, а возможно, и оплачивало начало революции, но я уверен, что оно в конечном счете почувствовало, что и само находится в опасности. Но это чувство сопровождалось двумя другими, которые мешали ходу событий: 1) спесь, которая убеждала его, что оно может все сделать само; 2) та старая зависть, которая заставляет его бояться, что монархия унаследует силы, которые развернула республика».

Проблема легитимности режима

Едва ли не самой важной проблемой, которую пришлось решать депутатам, стало отсутствие легитимности режима. Те основы, на которых покоилась законность власти времен Старого порядка, сохраняли актуальность лишь для роялистов, да и то не для всех и не в полной мере. Те же принципы, которые вошли в историю как «принципы 1789 года», – суверенитет народа, естественные и неотъемлемые права человека, выборность всех должностных лиц, хотя официально и считались незыблемыми, очень плохо сопрягались с политической практикой конца XVIII века. Учредительное собрание пыталось решить эту проблему, разделив граждан на активных и пассивных, монтаньяры – оставив за народом лишь теоретическую возможность влиять на законотворчество. По Конституции 1793 года, как и по предыдущей Конституции 1791 года, исполнительная власть народом не избиралась, а права оставались во многом декларативными, и ими легко жертвовали в пользу революционной необходимости.

Не способствовало легитимности и то, что, провозглашая себя представителями народа, депутаты позволили себе решать, кому именно этот народ представлять: часть из них, с одобрения Конвента, была изгнана, а часть отдана под суд и казнена. Продолжался этот процесс и после Термидора: из Конвента были изгнаны депутаты, в наибольшей степени скомпрометировавшие себя при Терроре в глазах общественного мнения. При этом вернулись две большие группы депутатов, исключенных при диктатуре монтаньяров: по меньшей мере 78 человек, которые были реинтегрированы 18 фримера (7 декабря 1794 года), и еще 18 депутатов из числа оставшихся в живых жирондистов, которых призвали обратно 18 вантоза (9 марта 1795 года).

К тому же одобренная на референдуме Конституция 1793 года так и не была введена в действие, что очень затрудняло ответ на вопрос: а по какому, собственно, праву депутаты Конвента управляют страной, если после одобрения конституции они должны были разойтись и объявить новые выборы? Причем парадоксальным образом этот текст отнюдь не пребывал в забвении: ковчег со «скрижалями» Конституции 1793 года был торжественно установлен в зале заседаний Конвента (злые языки называли его саркофагом, намекая на то, что конституция там и была похоронена), изображение этого ковчега оставалось на печатях и монетах, еще недавно художники и поэты посвящали этой конституции свои произведения, текст ее был хорошо известен публике, а «левые» политические группировки настоятельно требовали ввести ее в действие.

Разработка новой конституции

24 брюмера III года (14 ноября 1794 года) с речью о Конституции 1793 года неожиданно выступил один из малоизвестных монтаньяров, Жан-Пьер Одуэн. Им было предложено не просто ввести конституцию в действие, но предварительно подготовить внушительный комплекс кодексов и законов, которые из нее проистекали, «дабы между отменой революционного правления и установлением правительства республиканского не было и малейшего перерыва». Если бы этот план был принят, Конвент мог бы оставаться у власти еще не один год. Однако Барер, немедленно поддержавший Одуэна, скорректировал его идеи: необходимо лишь принять так называемые «органические законы», дополняющие конституцию и как бы становящиеся ее частью. Было понятно, что такие законы помогут не только ввести конституцию в действие, но и изменить те ее положения, которые через год с лишним уже казались неприемлемыми.

Обе эти инициативы были отвергнуты под тем предлогом, что мир еще не наступил и необходимо сосредоточиться на борьбе с врагами. Депутаты возвращались к этой теме еще несколько раз, но заняться выработкой органических законов они решились только весной 1795 года: после восстания в прериале и осознания того, что возврат к тексту 1793 года грозит непредсказуемыми последствиями. 29 жерминаля (18 апреля) для разработки новой конституции была создана так называемая Комиссия одиннадцати (по числу вошедших в нее депутатов). Членами этой комиссии были избраны политики, пользовавшиеся авторитетом, почти все юристы, в большинстве своем имевшие опыт работы в правительственных комитетах. Ее состав в значительной мере отражал текущую расстановку сил в Конвенте: «цареубийцы», то есть голосовавшие за казнь Людовика XVI, и те, кто призывал его пощадить, бывшие жирондисты и сидевшие на скамьях Равнины, неистовые республиканцы и те, кого подозревали в тайных симпатиях к монархии.

Отказ от Конституции 1793 года

Комиссия завершила работу к 5 мессидора (23 июня). В тот день с докладом, представляющим проект, выступил один из его творцов – Франсуа-Антуан Буасси д’Англа. Современники нередко связывали новую конституцию (впрочем, не совсем заслуженно) именно с его именем; остряки называли ее, намекая на заикание депутата, «конституцией Бабебибобу».

В речи Буасси д’Англа, предварявшей обсуждение проекта, было немало пышной революционной риторики. Создавалось впечатление, что законодатели действуют не на национальном и даже не на наднациональном уровне:

От вас зависит сделать так, чтобы свет пришел наконец на смену тьме, порядок – хаосу, счастье – мучениям, отдых – волнениям, справедливость – произволу, свобода – распущенности, общественное доверие – недоверию частного интереса, и все истины общества – катастрофическим химерам анархии.

Однако по большей части эта речь была адресована не только и не столько коллегам, сколько всем французам. Она имела сугубо практическое назначение: это одна из важнейших программных речей Термидора, своеобразное подведение итогов, выстраивание концепций как прошлого, так и будущего.

То, что Конвент работает уже почти три года, а страна все еще живет без конституции, Буасси объяснял необходимостью постоянно сражаться, в том числе и с тиранией «децемвиров» (как, с отсылкой к истории Древнего Рима, называли тогда членов робеспьеристского Комитета общественного спасения). Лишь теперь депутаты получили возможность не быть «гладиаторами свободы», а стать ее «истинными основателями». Конституция, как и ранее, виделась способом завершить Революцию, она должна была стать последней и окончательной.

Впрочем, в отличие от подобных речей, предварявших конституционные проекты 1791 и 1793 годов, доклад Буасси был проникнут не оптимизмом и верой в грядущее, а бесконечной усталостью. Революция у Буасси не праздник и не торжествующее шествие истинной Свободы по миру. «Окиньте взглядом бескрайнее поле нашей Революции, – говорил он, – уже покрытое столькими развалинами, почти повсюду несущими на себе следы тех разрушений, которые приносит время; это поле славы и скорби, где смерть собрала свою жатву и где свобода одержала столько побед».

Самое ценное – это опыт, который позволит избежать ошибок в будущем. Именно он настоятельно требует отказаться от Конституции 1793 года, которая еще несколько месяцев назад казалась священной и нерушимой. «Наш долг заявить вам, – провозгласил Буасси, – что эта конституция, задуманная честолюбцами, составленная интриганами, продиктованная тиранией и одобренная страхом, является лишь неоспоримым сохранением всех элементов хаоса, инструментом, предназначенным для того, чтобы служить алчным корыстолюбцам, интересам людей суетных, спеси невеж и амбициям узурпаторов». После свержения тиранов необходимо «похоронить их одиозное детище в той же могиле, что поглотила их самих».

Конституция 1793 года не просто не подходит Франции в 1795 году: из логики доклада следовало, что она вообще не способна служить никому, кроме своих творцов, поскольку порочны сами принципы, на которых она основывается, – те «демагогические принципы», которые, по словам оратора, «стоили нам столько слез и столько крови». Ныне же необходимо, чтобы «воцарились спокойствие без подавления, свобода без волнений, правосудие без жестокости, человечность без слабости». Таким образом, новая конституция становилась в определенном смысле антиподом той, что породила диктатуру монтаньяров. «Вы жаждете правосудия, – говорил Буасси д’Англа, обращаясь ко всем французам, – вы желаете отдыха; законы, которые мы вам предлагаем, будут основываться на первом и гарантируют вам второе». Идеология 1795 года – это идеология гармонии: «республиканская конституция ‹…› должна наконец гарантировать собственность богатых, существование бедных, имущество занимающегося производством, свободу и безопасность каждого».

Так лейтмотивом всей речи Буасси д’Англа стал призыв отказаться от иллюзий и построить новую конституцию на совершенно иных принципах.

Декларация прав и обязанностей человека и гражданина

Значит ли это, что термидорианцы решили поставить крест на «принципах 1789 года»? На это отважится впоследствии только Бонапарт. Текст же 1795 года пронизывал дух компромисса, его создателям нужно было угодить всем – и тем, кто привык считать себя с начала Революции ее истинными творцами, и тем, кто верил в идеалы демократии, и тем, кто успел уже понять, во что выливается народовластие.

Тем не менее отказ от иллюзий неминуемо означал пересмотр Декларации прав человека и гражданина. Хотя этот документ носил преимущественно теоретический характер и, как показывал опыт предыдущих конституций, мыслился скорее как своего рода руководство для законодателей, именно в нем обозначались те принципы, которыми должна руководствоваться власть. Конвент, говорил Буасси, «должен отважно отринуть иллюзорные принципы абсолютной демократии и безграничного равенства, которые, без всяких сомнений, являются самыми опасными подводными камнями для истинной свободы». Суть новой редакции Декларации он сформулировал следующим образом: мы «заменили ясными определениями расплывчатые, туманные и вводящие в заблуждения выражения, которые могут лишь сбивать с толку».

Прежде всего здесь имелись в виду «естественные и неотъемлемые права человека», которыми люди пользовались в естественном состоянии и которые нужно гарантировать им в современном обществе. В 1789 году это казалось невероятно актуальным, поскольку было тем идейным фундаментом, который позволял разрушить Старый порядок: ведь если от природы все люди равны, то и по конституции они должны быть равны. К 1795 году стало очевидно, что и равенство, и свободу, и право на сопротивление угнетению (не говоря уже о праве на восстание, появившемся в Конституции 1793 года для оправдания переворота 31 мая – 2 июня) все понимают по-разному. Права, данные человеку от природы и столь ценимые просветителями, стали казаться опасной абстракцией.

«Люди равны, слышим мы, – писал один из публицистов. – Физически? Великан докажет вам, что он не равен карлику. Морально? Сократ будет отрицать, что он равен папаше Дюшену. ‹…› В природе? Если бы это было так, то так бы и оставалось». Вплоть до наших дней, продолжал он, легче «поместить Марата в Пантеон, чем приставить ему голову Ньютона или Монтескье».

В итоге от провозглашенного в 1789 году принципа: «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах» – было решено отказаться. Теперь лишь указывалось, что «правами человека в обществе являются свобода, равенство, безопасность, собственность». Не менее двусмысленной казалась и статья 1 Декларации прав 1793 года: «Целью общества является всеобщее благо», – поскольку, как справедливо указывали депутаты, единого определения «всеобщего блага» не существует, так как каждый понимает под ним нечто свое. В результате этот тезис в новую редакцию Декларации прав тоже не попал.

Не покушаясь на базовые «принципы 1789 года» – равенство перед законом, свободу вероисповедания и печати, презумпцию невиновности, термидорианцы постарались сформулировать Декларацию прав таким образом, чтобы она не выглядела сборником философских абстракций, к тому же меняющимся от конституции к конституции в угоду политической конъюнктуре. В то же время впервые с начала Революции в Декларацию, помимо прав, были включены и обязанности, суть которых наиболее четко сформулирована в двух принципах, изложенных в статье 2: «Не делайте другому того, что вы не хотите, чтобы сделали вам. Постоянно делайте другим то доброе, что вы бы хотели получить сами».

«Мы должны управляться лучшими»

Главным испытанием, которое новая Декларация прав должна была пройти на практике, стал вопрос о народном суверенитете, поскольку он, с одной стороны, был крайне важен, а с другой – имел совершенно конкретные следствия: кто получит право избирать и быть избранным и кто будет участвовать в принятии законов.

К началу Французской революции тезис Жан-Жака Руссо о том, что закон есть выражение общей воли, не подвергался просвещенной элитой сомнению, по крайней мере на теоретическом уровне. Однако именно этот тезис было совершенно невозможно реализовать на практике. В 1791 году для устранения – впрочем, весьма формального – этого противоречия придумали разделение граждан на активных и пассивных, а в 1793 году гражданам дали право отклонять законы, но не составлять и не утверждать их. Создатели новой конституции в очередной раз попытались разрубить этот гордиев узел.

Суверенитет, который, согласно Декларации прав, в 1789 году принадлежал Нации (статья 3), а в 1793 году – народу (статья 25), теперь стал принадлежать гражданам (статья 17). При этом гражданин в обязательном порядке должен был быть налогоплательщиком, поскольку, как заявляли депутаты, уплата налога и есть показатель заинтересованности в делах общества. Если человек ничего не платит, странно было бы, чтобы общество имело по отношению к нему какие-либо обязательства. Хочешь голосовать – пожалуйста, но прежде начни платить налоги.

В своей речи Буасси д’Англа специально подчеркивал, что «бедность неимущих должна пользоваться такой же защитой, как и изобилие богатых». Поэтому из числа граждан исключались лишь те, кто не платил налогов, поскольку «каждый член общества должен принимать участие в его расходах, сколь бы скромным ни было его имущественное положение», и те, кто находился в услужении. «Мы считали, – говорил коллегам Буасси, – что каждый гражданин должен ‹…› быть свободным и независимым, в то время как тот, кто является прислугой, не кажется нам ни первым, ни вторым: по сути, он утратил свою независимость от природы, он обменял часть своей свободы на жалование».

Эти идеи особенно возмутили избранного депутатом Конвента американца Томаса Пейна – участника Войны за независимость США, отсидевшего в тюрьме при диктатуре монтаньяров и вернувшегося уже при Термидоре. Он обвинил депутатов в том, что они пытаются изменить сам идейный фундамент Революции, поместив в его основу не принципы, как это было с 1789 года, а обладание собственностью. Пейн исходил из того, что это народ должен учить утратившие здравый смысл элиты тому, как правильно заниматься политикой, а не наоборот; элиты же не имеют никакого права отстранять народ от решения политических вопросов под предлогом его бедности или необразованности.

Тем не менее коллеги Пейна не поддержали и даже внесли в конституцию положение о том, что через несколько лет от граждан потребуется умение читать и писать, а также овладение какой-либо профессией. С одной стороны, собственность с самого начала Революции считалась базовым правом, зафиксированным в текстах и 1791, и 1793 годов, с другой – собственность виделась термидорианцам одной из немногих основ устойчивости режима: ведь люди небедные, как правило, являлись противниками дальнейшего перераспределения имуществ, а значит, и продолжения Революции. Термидорианцы не без оснований полагали, что собственники поддержат только то правительство, которое гарантирует им стабильность. Они не пойдут ни за монтаньярами с их эгалитарными тенденциями, ни за сторонниками монархии – из страха перед возвращением эмигрантов. Следуя той же логике, предусматривался имущественный ценз для депутатов, но впоследствии было решено сохранить его только для выборщиков, то есть для тех людей, которые депутатов избирали.

Однако дело было не только в собственности. При Термидоре была предпринята одна из первых попыток внедрить ту систему, которая впоследствии, уже ближе к концу XX века, будет именоваться меритократией (от лат. meritus – «достойный» и греч. κράτος – «власть»), то есть властью достойных. Она не исключала ни выборов, ни элементов демократии, но делала ставку на то, что управлять должны наиболее достойные. «Нами должны управлять лучшие», – говорил Буасси д’Англа. И пояснял:

Лучшие более образованны и более заинтересованы в поддержании законов; иными словами, за малыми исключениями, вы найдете таких людей лишь среди тех, кто, обладая собственностью, привязан к стране, в которой он ею владеет, к законам, которые ее защищают, к покою, который ее сохраняет, и кто обязан этой собственности и достатку, который она обеспечивает, образованию, которое делает их достойными мудро и резонно обсуждать преимущества и недостатки законов, определяющих судьбу их родины.

От принятия законов народ был отстранен: для членов Конвента было очевидно, что большинство граждан не имеет ни достаточной квалификации, ни свободного времени для того, чтобы обсуждать каждый законопроект. К тому же значительная часть населения оставалась неграмотной, и даже текст конституции в обязательном порядке зачитывался вслух. Вместо этого избирателям предлагалось голосовать за выборщиков, а тем потом предстояло избирать двухпалатный Законодательный корпус. Совет пятисот – нижняя палата, куда выбрали граждан, достигших 30 лет, – разрабатывал законы, а Совет старейшин – верхняя палата, в которую избирали достигших 40 лет и к тому же женатых или вдовцов, – утверждал их.

Как говорил еще один творец новой конституции, Пьер Клод Франсуа Дону, день за днем отвечавший на бесконечные вопросы депутатов по предложенному проекту, «в Совете пятисот, составленном из молодых людей, обуреваемых желанием прославиться, будут делать много предложений, часто неосторожных», в то время как «Совет старейшин, составленный из людей опытных, более мудрых, станет умерять излишний пыл другого совета».

Создать две палаты предлагали еще в начале Революции, но тогда на это не решились, слишком уж было похоже на английскую модель. Однако система, сконструированная в 1795 году, напоминает скорее американский, нежели английский вариант: депутаты различных палат в ней не представляют различные социальные группы, противопоставленные друг другу. Это своего рода предохранительный клапан, встроенный в политическую машину для того, чтобы, с одной стороны, Законодательный корпус не предавался плохо продуманным экспериментам, какие порой случались во времена Конвента, а с другой стороны – чтобы воспрепятствовать доминированию какой-либо одной политической группировки: воспоминания о диктатуре монтаньяров были еще очень свежи.

Осудив слишком слабую исполнительную власть в Конституции 1793 года, Комиссия одиннадцати тем не менее не решилась выступить с предложением учредить пост президента, вверив управление страной пяти Директорам. Но даже такое решение потребовало отдельного обоснования:

Вы на нее [исполнительную власть] всегда нападали и ослабляли ее, поскольку вы стремились уничтожить грозивший вам трон. Сегодня же вы должны ее усилить, поскольку перед вами стоит задача не свергнуть, а укрепить правительство; вы должны окружить ее мощью, уважением и блеском; вы должны удалить от нее как можно больше все, что может ее притеснять и порабощать, поскольку она также хранительница немалой части власти народа.

Впрочем, предложить избрание исполнительной власти всем народом Комиссия также не рискнула, посчитав, что тогда ее легитимность будет выше легитимности депутатов, каждого из которых избирает лишь департамент: постановили, что избирать ее будет Законодательный корпус, но далее она будет от него независима.

В конце конституции было закреплено несколько положений, очерчивающих пределы того компромисса, на который был готов Конвент. Франция должна была жить по новому революционному календарю. Всем гражданам гарантировались свобода печати и свобода совести, неприкосновенность собственности и жилища. Одновременно фиксировался запрет на возвращение эмигрантов и гарантии собственникам национальных имуществ. Чтобы новому Законодательному корпусу не захотелось изменить по своему желанию творение термидорианцев, пересмотр конституции был максимально затруднен: на это требовалось минимум 9 лет.

Проект конституции прошел в Конвенте два чтения и был принят в окончательном виде 5 фрюктидора (22 августа). Затем, как и в 1793 году, конституция была вынесена на референдум. А 1 вандемьера (23 сентября) об одобрении конституции народом было торжественно объявлено с трибуны Конвента. Она получила название Конституции III года Республики.

«Роялизм подступает со всех концов республики»

Обсуждение и принятие новой конституции шли на фоне разочарования в Республике и республиканских ценностях. Еще в начале года в Париже появились плакаты, на которых было написано: «Сохраните ваши 36 ливров[4] и верните нам нашего Людовика». Один из информаторов английского правительства извещал: «Есть хорошие новости, что Франция дошла до крайней нищеты, что повсюду устали от Республики и что все согласны призвать короля, не заботясь ни о какой конституции. Говорят только о короле». Вернувшийся из Парижа франкфуртский купец сообщал: «Во Франции нет честного человека, который не говорил бы плохо о революции». Донесения парижской полиции свидетельствуют, что на улицах то и дело раздавались оскорбления в адрес Конвента, в разговорах звучала ностальгия по временам Старого порядка, а завсегдатаи кафе открыто отказывались считать себя «гражданами» и «добрыми республиканцами». Даже во время народных восстаний в жерминале и прериале в Париже кричали: «Дайте нам короля и кусок хлеба!» По сведениям российских агентов, к концу весны Комитет общественного спасения стал сомневаться даже в надежности армии, поскольку «склонность к королевской власти все больше и больше становится всеобщей».

В провинции картина была не лучше. Один из эмигрантов, вернувшийся в страну после Термидора, писал: «Воззрения чудесным образом поменялись, поскольку у подножия руин зданий, которые именовали феодальными, крестьяне (а эти руины были творением их рук) говорили нам: “Когда же прибудет король?”». Английский агент сообщал, что «мнение народа по всей Франции склоняется к контрреволюции».

С первых дней существования Комиссия одиннадцати получала письма о том, что ситуация в стране отнюдь не благоприятствует республиканцам. «Несмотря на намерения Национального Конвента, со всех сторон взывают к эмигрантам и королевской власти, – говорилось в одном из них. – Опасность неминуема, роялизм подступает со всех концов республики». «Комитет одиннадцати не может не замечать, что роялизм поднимает дерзкую голову во всех департаментах Запада, – сообщалось в другом послании. – Они имеют связи почти со всеми другими департаментами республики; священники, аристократы, знать, магистраты, финансисты, буржуа – все желают королевской власти». Они представляют ее, «как конец всех зол», как «изобилие необходимых для жизни вещей».

Подобные послания, предупреждавшие об усилении роялистской активности, шли не только в Комиссию одиннадцати – об этом же информировали и другие комитеты Конвента, а также отдельных депутатов. Так, аноним из Страсбурга предостерегал:

Много слабых людей, множество роялистов и многие заключенные времен террора таят в своих сердцах лишь желание мести. Все они занимают общественные должности. ‹…› Как на подлецов смотрят на тех, кто купил национальные имущества; к королю привязаны в той же мере, в какой сердцу народа близка мания не принимать никаких денег, кроме экю, отчеканенных во времена последнего короля Франции и французов.

Зная об этих настроениях, сторонники монархии не могли не утроить свои усилия. Поскольку к тому времени провалились и планы иностранной интервенции, и надежды поднять мятежи внутри страны, роялисты, верившие в скорое возвращение монархии, могли рассчитывать лишь на победу на грядущих выборах. На них делали ставку и те, кто ранее предполагал использовать в своих целях Людовика XVII, и конституционные монархисты. Малле дю Пан докладывал Венскому двору 6 сентября 1795 года: «В столице уже ведется работа для того, чтобы предопределить избрание выборщиков; многие конституционные монархисты вступили в борьбу, и их активно поддерживает весьма большое количество граждан».

Роялисты не осмелятся в открытую атаковать Конвент, писали в начале сентября в одной из газет, однако «они прикрываются выборами, будучи уверенными, что новая ассамблея также захочет составить конституцию; и так от конституции к конституции неизбежно вернутся к Конституции 1788 года». В этом, несомненно, проявлялся один из парадоксов той эпохи: сторонники монархии готовы были поддержать на референдуме республиканскую конституцию, чтобы потом воспользоваться ею в своих целях. Однако роялистам мешали и быстрое развитие событий, и то, что Людовик XVIII, недавно взойдя на престол, еще не завершил работу по объединению контрреволюционных сил, и удаленность нового короля от Франции.

«Декреты о двух третях»

Опасаясь, что республиканцы на выборах не победят, Национальный Конвент предпочел сыграть на опережение. Воспользовавшись тем, что Конституция III года предусматривала ежегодное обновление Законодательного корпуса на одну треть, Комиссия одиннадцати предложила распространить это правило и на 1795 год, то есть сделать обязательным избрание в Совет пятисот и Совет старейшин двух третей членов Конвента.

Убедить депутатов в необходимости такой меры Комиссия поручила Пьеру-Шарлю-Луи Бодену. В Законодательном собрании он входил в Комитет народного образования, в Конвенте сблизился с жирондистами, голосовал за то, чтобы сохранить жизнь Людовику XVI. Вместе с Буасси д’Англа и Дону Боден был одним из авторов Конституции III года, пользовался большим авторитетом у коллег, и Комиссия одиннадцати не раз доверяла ему выступать от ее имени перед депутатами.

Боден высказал три основных тезиса. Первый – только переизбрание части депутатов в будущий Законодательный корпус позволит сохранить преемственность: «Отставка Учредительного собрания в достаточной степени научила вас, что полностью обновленный Законодательный корпус, который должен заставить работать еще неопробованную конституцию, – это верный способ с ней покончить». Второй – на кону стоит не только судьба Конституции III года, но речь идет о судьбах самой Республики: «Роялизм впервые неожиданно объявил себя ярым защитником суверенитета того же самого народа, который он хотел поработить». И, наконец, третий: «Мы признаемся вам в том, что ваша Комиссия руководствовалась не жаждой власти, но жаждой внутреннего мира, призыв к которому должен исходить отсюда. Долгое время мы писали на дверях наших домов слово “Братство”, которое на деле было братством Каина и Авеля».

Конвент согласился с аргументами Комиссии, и это решение было закреплено в двух декретах – от 5 и 13 фрюктидора (22 и 30 августа 1795 года), вошедших в историю как «декреты о двух третях».

Хотя на первый взгляд «декреты о двух третях» могут показаться сугубо техническим решением, не затрагивающим сути новых выборов, общественным мнением они были восприняты совсем по-иному (за исключением «левых», в основном декреты поддержавших). Депутаты Конвента нередко рассматривались в те дни как люди, засидевшиеся во власти и привыкшие навязывать свое мнение народу, не считаясь с его истинными нуждами. Если депутаты настойчиво подчеркивали, что именно они избавили народ от тирании Робеспьера, то сам народ возлагал на Конвент ответственность за все непопулярные меры времен диктатуры монтаньяров, включая экономическое регулирование и террор.

Как отмечали современники, в то время «всеобщим чувством была ненависть, скорее живая, чем глубокая, к Конвенту и его депутатам, от которых всеми силами хотели избавиться, – чувство, в общем-то безразличное к форме правления, ввиду того, что прекращалось их господство». «Правление Конвента, не поддерживаемое более казнями, было низко и достойно лишь презрения, – вспоминал впоследствии наполеоновский маршал Огюст Мармон, – все честные люди желали свержения его». В докладе, подготовленном для английского правительства, говорилось: «О Республике, Свободе или Равенстве не говорят иначе как с весьма выразительными гримасами; о представителях народа – иначе как с напускным презрением».

После публикации декретов они очень скоро стали мишенью для насмешек. «Откуда весь этот шум против двух третей?» – спрашивал журналист одной из газет. И сам же отвечал: «Это реванш, взятый двумя первыми сословиями против третьего». Общий настрой народа был, согласно полицейским донесениям, однозначен: «не переизбирать этих мошенников». В столице декретам посвящали издевательские песенки.

Хотя депутаты и пытались делать вид, что принятие «декретов о двух третях» полностью соответствует логике новой конституции, причины такой реакции были им, разумеется, понятны: по сути, одновременно с принятием конституции они совершали государственный переворот. Впрочем, Конвент нашел красивый выход: декреты были вынесены на референдум вместе с конституцией. Однако и недовольные сумели найти «асимметричный ответ»: во многих первичных собраниях сделали вид, что не поняли, нужно ли за них голосовать; в протоколах таких собраний декреты попросту игнорировались.

Национальному Конвенту пришлось делать хорошую мину при плохой игре: было объявлено, что декреты на референдуме одобрены, хотя за них проголосовали лишь около 200 тысяч человек, а 19 департаментов и 47 парижских секций из 48 декреты отвергли.

Восстание 13 вандемьера IV года Республики

На фоне все более углубляющегося продовольственного и финансового кризиса, на фоне ожиданий грядущей смены власти и в столице, и по всей стране все сильнее проявлялась ностальгия по былым временам, ассоциировавшимся после долгих революционных бурь со стабильностью и отсутствием проблем со снабжением. Немалое число граждан, докладывали агенты полиции,

измученных и уставших от того, что их беспрестанно дурачат и внушают ложные надежды, позволяют себе заявлять, что при старом порядке хлеба хватало даже после плохих урожаев, тогда как ныне, при всем изобилии, не хватает всего и вся. Эти речи сопровождаются жалобами и оскорблениями нынешнего правительства.

Таким образом, ностальгия сопрягалась с возраставшей неприязнью народа к властям предержащим. Конвент обвиняли в неспособности вывести страну из кризиса, его депутатов открыто называли ворами и казнокрадами, им припоминали разгул Террора и покорность «децемвирам». Парижане отчаянно надеялись, что с роспуском Конвента ситуация начнет стремительно улучшаться.

В этих условиях активно распространявшиеся слухи о том, что результаты голосования по «декретам о двух третях» сфальсифицированы, сыграли роль детонатора. Как может быть, спрашивал у Конвента представитель секции Хлебного рынка, что по всей Франции против декретов проголосовали всего 95 тысяч человек, если только в отвергшем декреты Париже таковых нашлось 75 тысяч? В столице ходили даже слухи, что декреты не поддержали три четверти департаментов.

Ситуацию усугубляла сильнейшая поляризация среди парижан. Одним из лозунгов Национального Конвента были слова: «Ни короля, ни анархии!», под которой тогда понимали извращенное народовластие, то есть то, что творилось при монтаньярах. Обвинения же в роялизме оставались удобным клеймом для всех недовольных политикой Конвента. Однако к середине 1795 года стало понятно, что воплощение этого лозунга в жизнь блокирует любые попытки достичь согласия и закончить Революцию.

Полицейский осведомитель докладывал:

…внутри ряда секций разворачивается возмутительная борьба между якобинцами и гражданами, которых те преследовали; они именуют друг друга роялистами и террористами. ‹…› Это столкновение мнений порождает ожесточенные споры, предвещающие и даже провоцирующие гражданскую войну.

К тому же те удары, которые раз за разом Конвент наносил по санкюлотам, независимо от желаний депутатов лишь усиливали оппозицию его политике со стороны более богатых жителей столицы, позволяя им задавать тон во все большем количестве секций. Менее всего они стремились к вооруженному противостоянию: вплоть до 10 вандемьера, когда по закону первичные собрания должны были избрать выборщиков и разойтись, представители секций раз за разом выражали Конвенту протест против «декретов о двух третях» и надеялись с ним договориться. Но члены Конвента, слишком хорошо помнившие о предыдущих восстаниях, были настроены продемонстрировать максимальную твердость и поставить секции на место. Депутаты то называли всех проголосовавших против «декретов о двух третях» роялистами, то угрожали перенести заседания Конвента в Шалон-на-Марне и привести в боевую готовность войска в соответствии с законом от 1 жерминаля, то нецензурно оскорбляли представителей секций, то силой подавляли волнения в ряде коммун парижского региона, состоявших с секциями в переписке. Тогда же в Конвенте начали говорить о том, что все происходящее – результат разветвленного роялистского заговора, нити которого уходят в Англию. «Эти вероломные люди хотят, чтобы Париж оказался в Вандее или же Вандея в Париже», – заявил Тальен.

Терпение у обеих сторон лопнуло 11 вандемьера. В этот день парижские выборщики попытались собраться досрочно, а Конвент им это запретил. Когда же в ответ семь секций объявили себя восставшими, Конвент принял решение опереться на санкюлотов. По городу поползли слухи о возвращении Террора и диктатуры монтаньяров.

До последнего момента депутаты не могли разрешить для себя сложную проблему: если все, что они делают, направлено на благо народа, то как объяснить, что народ восстает? В конечном счете волнения в столице объяснили интригами горстки роялистов-заговорщиков. В докладе от имени Комитета общественного спасения, произнесенном Дону 11 вандемьера, утверждалось, что суть нынешнего кризиса – в необходимости совершить выбор между монархией и республикой. Осознавая это, говорил оратор, «внутренние и внешние враги французской свободы» объединили свои усилия, чтобы вернуть «наследственный деспотизм». В то же время даже в недрах восставших секций «подавляющее большинство жителей остается не затронутым этим».

12 вандемьера был отменен декрет о разоружении бывших сторонников Террора и сформированы три батальона, готовых прийти на помощь Конвенту. В тот же день к восставшим присоединилась Национальная гвардия ряда богатых секций. Войсками мятежников командовал Луи Мишель Огюст Тевене, боевой офицер, прошедший за годы Революции путь до бригадного генерала. Ему противостоял командующий Внутренней армией Жак Франсуа Мену, принадлежавший к одному из древних дворянских родов, бывший депутат Учредительного собрания. Хотя формально Мену участвовал в нескольких военных компаниях, его боевой опыт сводился в основном к одному проигранному сражению в Вандее. Неудивительно, что в вандемьере Мену (случайно или намеренно) действовал столь нерешительно, что Париж едва не оказался в руках восставших. После этого Мену был заподозрен в роялизме и смещен со своего поста.

13 вандемьера (5 октября) дело дошло до вооруженного столкновения. Пяти-шести тысячам защитников Конвента противостояли семь-восемь тысяч мятежников: около 80 % вооруженных сил секций предпочли оборонять свои кварталы. Вместо Мену командующим был назначен Баррас. Имея звание бригадного генерала, он все же предпочел призвать себе на помощь еще семерых республиканских генералов, среди которых был и Наполеон Бонапарт, поручивший кавалеристу Иоахиму Мюрату доставить для обороны Тюильри, где заседал Конвент, четыре десятка пушек, чтобы уравновесить преимущество мятежников в живой силе.

Ставка на артиллерию оказалась удачной. Бои начались во второй половине дня 13 вандемьера, вскоре войскам Конвента удалось от обороны перейти к наступлению и к утру 14 вандемьера вооруженные силы секций были разбиты и рассеяны. Впоследствии стало принято считать, что депутаты победили благодаря Бонапарту: якобы, когда мятежники сконцентрировались для штурма Конвента у церкви Святого Роха, по ним ударили пушки. Однако это не более чем легенда: хотя Бонапарт действительно сыграл важную роль в подавлении восстания и даже удостоился прозвища «генерал Вандемьер», тот исторический залп, который ему приписывают, был физически невозможен из-за расположения зданий на близлежащих улицах.

Конвент поспешил сообщить о «блестящей победе, только что одержанной республикой над объединенными роялизмом и анархией». Основную вину, однако, депутаты предпочли возложить на сторонников восстановления королевской власти, хотя их участие в восстании отнюдь не было преобладающим и даже не было толком доказано. В докладе от имени Комитетов общественного спасения и общей безопасности упоминалось большое количество первичных собраний Парижа, «в которых разнузданные роялисты, священники, не признающие закон и приговоренные по этой причине к депортации, и даже эмигранты дерзостью и коварством приобрели влияние, ставшее в известном смысле непреодолимым». «Даже в самом сердце Парижа роялисты и шуаны развязали гражданскую войну», – сообщал Комитет общественного спасения представителям народа при армиях Республики.

Можем ли мы в итоге сказать, что «декреты о двух третях», вызвавшие такое возмущение по всей стране, были оправданными? На этот вопрос позволяют ответить выборы в Законодательный корпус, прошедшие в середине октября. Из 750 депутатов определить политическую ориентацию историки берутся далеко не у всех; к тому же в отсутствие «партий» о ней можно судить лишь очень осторожно и со множеством оговорок. Однако в республиканских убеждениях подавляющего большинства избранных заново депутатов Конвента сомневаться не приходится. Совсем иначе дело обстоит с новой третью, в которой сторонники монархии доминировали. Таким образом, если бы не «декреты о двух третях», победу на выборах 1795 года вполне могли бы одержать роялисты.

Всеобщая амнистия

Символичным жестом, завершившим работу Конвента, стала всеобщая амнистия.

К разговорам о ней Конвент вернулся вскоре после восстания 13 вандемьера, и это не случайно. Хотя мятеж был подавлен, а многие его участники предстали перед судом, депутаты осознавали двусмысленность происходящего: во-первых, восставшие фактически отстаивали тот самый народный суверенитет, который Конвент провозглашал и сам же одновременно и нарушал, а во-вторых, Конвент теперь решил опереться на людей, которых с таким трудом разоружил после восстаний в жерминале и прериале. Таким образом, как только и поддержка диктатуры монтаньяров, и ностальгия по ней перестали восприниматься как преступление, амнистия вновь стала пугать лишь одним: как бы роялисты не воспользовались ею, чтобы свергнуть Республику.

Впрочем, «декреты о двух третях» должны были свести эту возможность к нулю, что и позволило 2 брюмера (23 октября) Бодену от имени Комиссии одиннадцати предложить Конвенту всеобщую амнистию с целью «вычеркнуть из памяти воспоминания о заблуждениях и ошибках, совершенных во время революции». Многие, уверен Боден, мечтали бы, чтобы забыли об их собственных ошибках, но оказываются не готовыми закрыть глаза на ошибки других. Никто не может сказать о себе, что за годы Революции он ни разу не проявил слабость или что его принципы оставались неизменными и всегда уместными. А если найдутся те, кто будет на это претендовать, достаточно предложить им вспомнить, «не они ли вторили здесь кощунственным словам Марата, когда он требовал двести тысяч голов».

Таким образом, Боден развернул аргументацию, совсем не похожую на ту, которая звучала в предыдущие месяцы. Если тогда ораторы делили французов на республиканцев и роялистов и боялись объявить амнистию, чтобы не оставить безнаказанными сторонников монархии, то Боден, хотя и произносил в адрес роялистов все полагающиеся слова, весьма образно подводил коллег к тому, что «истинное положение всех французов» иное:

Нет ни одного человека, который смог бы избавить себя от участия в революции; все должны были с первых же ее минут чувствовать себя на одном корабле и стать по необходимости матросами, солдатами или по крайней мере пассажирами, а следовательно, все должны были ради общего блага помогать лавировать в бури. Все погибли бы, если бы каждый не использовал против ветров и рифов всю свою силу и всю отвагу, поскольку отныне было невозможно ни вернуться в исходную точку, ни войти в какой бы то ни было иной порт, кроме порта свободы.

Не осознавая этого и не желая работать сообща, одни французы оставались равнодушными и безучастными, когда преследовали не их, а другие пытались остановить ход Революции. Таким образом, роялисты фактически ставились на одну доску с теми депутатами Конвента, кто не пытался, как, впрочем, и сам Боден, остановить Робеспьера и его соратников.

Речь Бодена была построена чрезвычайно искусно. Он предлагал амнистию словно нехотя, будто анализируя иные возможности и не находя другого выхода, выбирая меньшее из зол. Он осыпал роялистов проклятиями, но при этом оставался реалистом. Враги и палачи никуда не делись, они не заслуживают прощения, однако это ничего не значит, ведь положить конец бедствиям можно, лишь поставив точку в репрессиях.

Презрение, убеждал коллег Боден, подействует на роялистов куда лучше преследований. Теперь, когда роялизм разбит 13 вандемьера, можно пойти даже дальше и отменить саму смертную казнь – пережиток варварства. В поисках аргументов Боден ссылался на труды философов и примеры других стран. Он призывал оценить символизм того, что Национальный Конвент начал работу с отмены королевской власти и закончит ее отменой смертной казни. Он даже угрожал своим коллегам, напоминая, что «сохранить эшафоты, пусть даже для одного преступления, – это риск, что их начнут вскоре использовать и для других преступлений». В память об отмене смертной казни Боден также предложил провести торжественную церемонию по переименованию площади Революции (на которой казнили Людовика XVI, Марию-Антуанетту, Дантона, Робеспьера и многих других) в площадь Согласия. Так она называется и по сей день.

Все это были лишь средства, тогда как на протяжении всего доклада Боден не позволял ни на минуту забыть о цели. В завершении речи он предложил коллегам «торжественно заявить, что без амнистии они не считают революцию законченной».

Проект декрета, который зачитал Боден, был составлен весьма осторожно. В нем аннулировались любые обвинительные заключения, связанные с революционными событиями. Исключение делалось для тех, кто будет мешать ввести в действие Конституцию III года Республики, участников восстания 13 вандемьера и неприсягнувших священников. Смертная казнь сохранялась лишь для эмигрантов.

4 брюмера обсуждение декрета об амнистии началось в то время, когда Конвент должен был уже завершить свою работу. «Который час?» – спросил один из депутатов. Ему ответили со скамей, где сидели «левые»: «Час правосудия». Согласно историческому анекдоту, после этого председатель Конвента даже остановил часы, чтобы не нарушать заранее установленного регламента.

Несмотря на это, декрет не прошел без обсуждения, и споры вновь оказались столь ожесточенными, что Боден даже вынужден был призвать депутатов к порядку: «Граждане коллеги, я представил вам декрет о замирении, постарайтесь же вести себя мирно». В финальном варианте декрет претерпел принципиальные изменения. Смертная казнь отменялась – но лишь с момента провозглашения всеобщего мира. Фактически же она так и не была отменена, что позднее позволило Наполеону включить ее в законодательство Империи. К числу исключенных из амнистии добавлялись также изготовители фальшивых ассигнатов и фальшивомонетчики.

Таким образом, декрет об амнистии в полной мере отражает то же противоречие между теорией и практикой, которое было характерно и для «декретов о двух третях». Амнистия назрела, к тому же было бы странно, если бы республиканцы, после того как Людовик XVIII обещал амнистию в Веронской декларации, остались бы в стороне. Но все же они так и не решились ни сделать эту амнистию действительно всеобщей, ни ввести в действие решение об отмене смертной казни.

Декрет об амнистии стал последним в долгой истории работы Национального Конвента. После его принятия председатель торжественно объявил, что «единство, дружба, согласие между всеми французами – вот способ спасти Республику», Конвент же выполнил свою задачу и его заседания окончены.

В памфлете, озаглавленном «Прощальные слова Национального Конвента французскому народу», говорилось:

Пусть опыт Конвента научит вас. Посмотрите, какова была до сегодняшнего дня цена его долгих и мучительных трудов; большая часть его членов выбита проскрипциями: одних препроводили на эшафот, других принудили самим подарить себе смерть; тех вы видели брошенными в тюрьмы, эти нашли убежище в мрачных подземных пещерах, иные, более счастливые, погибли от вражеских пуль в рядах защитников свободы. Какой батальон когда-либо выходил из битвы столь поредевшим?

Деятельность Конвента была окончена; объявив о самороспуске, он передал власть Директории. Термидорианцы надеялись, что им удалось то, что не удалось их предшественникам: завершить Революцию и создать такую государственную машину, которая успешно проработает десятилетия.

Итоги Термидора

Термидор – не просто еще один этап Французской революции. Для многих он стал возвращением к обычному порядку вещей, возвращением к той Франции, которая была «цивилизованной», а не «варварской». То, что происходило во времена диктатуры монтаньяров, при Термидоре стало принято считать национальной катастрофой. Депутаты Конвента не жалели эпитетов, сгущая краски. «Восхитительные места для прогулок, некогда переполненные людьми, элегантными и радостными, – говорил один из них, – теперь предлагали взору завсегдатаев окрестностей каторги в грязной и бедной одежде… По улицам было не пройти из-за телег, каждый день влекущих жертв на смерть…»

«Революция постарела», – сказал великолепно чувствовавший ту эпоху историк Бронислав Бачко. Быть может. Ей уже не свойственны были бесстрашие, безграничная вера в будущее, отсутствие сомнений, представление о том, что достаточно разрушить старый мир, уничтожить врагов, создать нового, «обновленного» человека, принять нужные законы, одобрить совершенную конституцию – и мир изменится, а все народы восхитятся Францией и последуют французскому примеру, отправившись по торной дороге к грядущей свободе.

Историки нередко пишут, что Термидор – это возврат в 1789 год. Депутаты отказываются от того, что было сделано в годы диктатуры монтаньяров и вновь, как с чистого листа, обсуждают, на каких принципах должно основываться общество. Однако это совершенно не так. В 1789 году казалось, что возможно всё, в 1795-м над французами довлел опыт предыдущих лет и стремление, опираясь на него, избежать ошибок в будущем. Буасси д’Англа призывал коллег:

Мы прожили за шесть лет шесть веков, пусть же опыт, стоивший столь дорого, не будет вами утрачен. Пришло время извлечь уроки из преступлений монархии, ошибок Учредительного собрания, колебаний и отступлений назад Законодательного собрания, злодеяний тирании децемвиров, бедствий анархии, бед Конвента, ужасов гражданской войны; лишь размышляя над кратким перечнем причин революции, прогрессом общественного мнения, бурной сменой точек зрения и событий, лишь помня об отправной точке, пути, по которому вы идете, о том месте, на котором вы находитесь, вы сами можете выбрать ту цель, которой хотите достичь.

Есть и другая точка зрения: Термидор – резкий разрыв со всей революционной традицией. Это отказ от «принципов 1789 года», воплощенных в Декларации прав человека и гражданина, от демократии и равенства, попытка построить государство на иных идеологических основаниях: утилитаризме и индивидуализме. Но и это совершенно не так. Нет ничего более далекого от духа и буквы Декларации прав, чем рожденная Революцией – Революцией в целом – политическая система с цензовым (каким бы ни был этот ценз) избирательным правом, недоверием к прямой демократии, Террором, произвольным исключением из нации отдельных категорий граждан, доминированием ситуативно понимаемого государственного интереса над правами человека, постоянным ограничением и нарушением этих прав. Термидор в этом плане мало отличался как от конституционной монархии, так и от диктатуры монтаньяров. На словах все принципы признавались, в них не переставали верить, на деле же побеждал реализм.

Термидор – время осмысления пройденного пути, подведения итогов, признания в том, что идеалы просветителей, безусловно, прекрасны, но не выдерживают проверки реальной жизнью. Это время прагматизма, который приходит на смену идеализму, компромиссов, сменяющих непримиримость. Все это имело одну цель – дать Франции прочный политический режим, который позволит отдохнуть от постоянных пертурбаций. И закончить, наконец, Революцию.

Глава 8

Революция продолжается

Становление режима Директории

1795–1799 годы, которые ныне принято называть периодом Директории, стали завершающим этапом Французской революции. Правда, сами современники считали, что Революция должна была завершиться еще осенью 1795 года – и для этого, как им тогда казалось, имелись все предпосылки.

Была разработана, принята и одобрена на референдуме новая конституция, что уже само по себе, в рамках представлений той эпохи, означало конец Революции. Конституция III года Республики писалась если и не на века, то по крайней мере на долгие годы. Остававшиеся в новом Законодательном корпусе депутаты Национального Конвента готовы были обеспечить транзит власти. Был положен конец успевшей сложиться традиции народных восстаний, менявших или пытавшихся менять политические режимы. Была практически разгромлена Первая антифранцузская коалиция.

Тем не менее, как мы знаем, закончить Революцию не удалось. На протяжении всего периода Директории будет продолжаться борьба между теми же тремя политическими силами, что и при Термидоре (известный французский историк Франсуа Фюре как-то остроумно и весьма точно назвал их тремя политическими «слабостями»): консервативными республиканцами[5], «якобинцами» – теми, кто ранее поддерживал диктатуру монтаньяров и Террор, а теперь выжидал лишь удобного момента для реванша, и роялистами – сторонниками реставрации монархии, разочарованными из-за «декретов о двух третях», но не оставившими надежд вернуть во Францию короля.

Согласно Конституции III года, пять членов Директории избирались Советом старейшин из списка, который представлял Совет пятисот. В 1795 году Директорами стали спасший Конвент 13 вандемьера Поль Баррас, один из творцов конституции и убежденный республиканец Луи-Мари Ларевельер-Лепо, не пользовавшийся большой популярностью активный термидорианец Жан-Франсуа Ребель, военный инженер Этьен-Франсуа Летурнёр и член Комитета общественного спасения периода Террора Лазар Карно (вместо него сначала избрали аббата Сийеса, но тот отказался от должности). Все пятеро были ранее депутатами Конвента, все голосовали за казнь Людовика XVI, все считались республиканцами. Тем не менее Барраса, Карно и Ребеля подозревали в симпатиях к роялистам.

Председательствовали Директоры по очереди. Никакого формального распределения обязанностей между ними не было, однако со временем каждый выбрал для себя направление работы по душе, занимаясь им больше других. Так, Баррас особое внимание уделял внутренним делам, Карно – военным, Ларевельер и Ребель – дипломатии.

Не было среди Директоров и единства мнений. Баррас традиционно блокировался лишь с Ребелем, считая Ларевельера беспомощным фантазером и ревниво относясь к славе Карно. Ларевельер презирал Барраса как политика, по его мнению, морально нечистоплотного. Карно же видел в Баррасе термидорианца, то есть человека, покончившего с тем самым некогда всемогущим Комитетом общественного спасения, в котором сам Карно, считавшийся «организатором победы», играл видную роль. Впрочем, ему Ларевельер тоже не доверял, подозревая в нем тайного сторонника монархии.

Каждый год по жребию один из членов Директории выбывал, и Советы избирали на его место другого, однако Баррасу удалось сохранять свой пост до 1799 года, причем многие подозревали, что это не просто совпадение. Английский агент рассказывал:

Вот каков был способ, которым члены Директории пользовались во время ежегодного жребия, чтобы не ошибиться в отношении того, кто, по предварительным договоренностям, должен был выбыть из Директории. Он был следующим: один из пяти шариков из слоновой кости погружали в горячую воду; в момент вытягивания жребия его помещали в урну, и тот, кто выбывал, чувствуя тепло, не мог ошибиться, вытаскивая черный шар. Вы знаете, что слоновая кость, долгое время оставаясь в горячей воде, может сохранять тепло на протяжении нескольких дней. Баррас, когда приближалось время жребия, всегда объявлял, что свернет шею тому, кто подстроит его исключение, а другие члены Директории, ценя все его достоинства, соглашались, что будет правильным во всех отношениях, чтобы он не выбывал.

Директории подчинялись министры, среди которых тоже было немало бывших членов Национального Конвента. В январе 1796 года впервые в истории Франции было создано Министерство общей полиции. С этого времени, собственно, и появилась французская полиция в современном смысле слова: отвечающая за порядок, преследующая преступников и надзирающая над инакомыслящими.

Хотя о создании бюрократической машины, подобной той, что существует сегодня, применительно к концу XVIII века говорить не приходится, все же количество чиновников существенно выросло по сравнению с числом должностных лиц при Старом порядке. Считается, что несколько сотен служащих работали непосредственно на Директорию, около 5 тысяч – на министерства и до 10 тысяч осуществляли надзор над местными властями на уровне департамента и ниже. Зачастую им плохо платили или выдавали жалование с задержками, что создавало благоприятную почву для коррупции.

Груз нерешенных проблем

Особых усилий от правительства требовала борьба с преступностью, за годы Революции превратившейся в настолько серьезную проблему, что властям пришлось усилить репрессии. Летом 1796 года был принят закон, карающий за попытку преступления так же, как за само преступление, а весной следующего года была введена смертная казнь за кражу.

Отдельной проблемой оставалось то, что тогда именовалось бандитизмом. В этом явлении, приобретшем массовый характер, политика – сопротивление Революции – была неразрывно связана с откровенной уголовщиной. Бандиты, среди которых было немало дезертиров, не желавших воевать за Республику, вызывали всеобщий страх. Они убивали владельцев национальных имуществ, должностных лиц, присягнувших священников, нападали на жандармов и национальных гвардейцев. Они запросто могли опустошить и отдельно стоявшую ферму, перебив ее обитателей. Целые регионы считались опасными – от традиционных областей антиреволюционных крестьянских движений, таких как Вандея и Бретань, до Прованса. Были места, где путешественникам предлагалось покупать пропуска, выдаваемые главарями банд. Дилижансы с деньгами захватывали даже в пригородах Парижа. Не в силах справиться с бандитами, правительство постепенно ужесточало законодательство, предлагая рассматривать бандитизм как преступление против рода человеческого. Частично победить этот феномен удалось только при Консульстве.

Еще одной нерешаемой проблемой стали постоянные финансовые и экономические трудности. В значительной степени Директория была в них не виновата: в результате Революции Франция впала в глубокую экономическую депрессию, а потому финансы и производство достались новому руководству уже в плачевном состоянии. К началу правления Директории в обращении находилось 20 миллиардов ассигнатов, которые обменивались на золото по курсу менее 1 %. Правительство было вынуждено на время прекратить продажу национальных имуществ и приостановить работу Биржи. Вплоть до июля 1796 года зарплата депутатов и министров была установлена в граммах зерна. Процветала спекуляция. Финансовая нестабильность не только порождала бедность, но и вызывала в обществе ощущение, что в любой момент все может рухнуть. По этой причине все те, у кого имелись средства, спешили наслаждаться радостями жизни. Мерсье так рассказывал об этом:

Никогда еще не было столько спектаклей, концертов, танцев, обедов, рестораторов, изготовителей лимонадов, общественных садов, фейерверков, лицеев, газет и виноторговцев. Своего рода чудо природы все это разнообразие увеселений в разгар самой смертоносной войны, после революции, которая должна была породить лишь самые унылые мысли, вся эта роскошь, которую выставляют на показ частные лица в разгар невзгод правительства, эти беззаботность, мотовство и расточительность, которые овладели всеми классами, эти жажда наживы и нежелание экономить, эта жадность пирата, с которой приобретаются богатства, и та экстравагантность, с которой их пускают на ветер. Состояния создаются в один день, а на следующий их уже нет. Тот, кто выбрался из своей лачуги, живет несколько месяцев в великолепном дворце, а потом вынужден вернуться обратно.

Правительство попало в зависимость от банкиров и поставщиков для армии. Чтобы покрыть долги, на продажу пустили даже бриллианты короны. В феврале 1796 года объявили о прекращении выпуска ассигнатов. Доски, с которых их печатали, были торжественно сожжены, однако это не решило проблему, поскольку миллиарды ассигнатов еще находились в обращении и руководству страны никак не удавалось их чем-то заменить. Металлических же денег критически не хватало. Казна была пуста, налоги собирались из рук вон плохо, и правительство всеми силами латало дыры, чтобы найти средства хотя бы на финансирование военных расходов.

Война или мир?

Заключенные в 1795 году мирные договоры продемонстрировали способность Республики не только побеждать европейские монархии, но и договариваться с ними. Они же поставили вопрос о том, какое завершение Революционных войн было бы для Франции оптимальным.

Характерное для Французской революции мессианство, желание принести «свободу» другим народам, навязать им свои порядки и республиканское государственное устройство, стремление взять реванш за поражения XVIII века и реализовать давние геополитические мечты привели к тому, что, даже изгнав врага со своей территории и заключив мир с рядом держав коалиции, Франция не утратила стремления к экспансии.

Однако среди республиканцев все чаще слышались и другие голоса: заключение мира – такой же символ окончания Революции, как и принятие конституции. Пока мир не заключен, Революция продолжается, а это ставит под угрозу внутреннюю стабильность страны. К миру подталкивали и финансовые проблемы, и усталость населения от войн. В Директории за продолжение экспансии выступал в основном Ребель, остальные, даже «стратег» Карно, опасались ее последствий.

Другой вопрос – на каких условиях должен быть заключен всеобщий мир. Здесь тоже не было согласия. Большой популярностью пользовалось выражение «славный и длительный мир», однако постепенно к политикам приходило понимание того, что славный мир не будет длительным, а длительный окажется не столь славным. «Правые», особенно промонархические круги, напоминали: чем большим будет готова поступиться Республика, тем более прочным станет мир. Для Франции, полагали они, выгоднее пойти на уступки, чтобы вернуться в европейскую систему международных отношений, играть в ней роль арбитра, вступать в союзы, заключать торговые договоры.

Большинству республиканцев эта идея казалась неприемлемой, однако правительство все еще питало надежду найти золотую середину. В опубликованном письме Директории военному министру от 31 декабря 1795 года говорилось:

Исполнительная Директория не боится объявить всей Европе, что ее самое пылкое желание – подготовить заключение мира, основами которого станут не непомерные и гибельные для безопасности других держав претензии, а осознаваемые интересы этих держав, интересы Французской республики и ее союзников. В конечном счете заключенный мир должен быть достоен тех жертв, которые принесли французы для обеспечения своей независимости.

К 1796 году держав, с которыми оставалось заключить «славный» мир, было уже не так много. Россия формально к коалиции присоединилась, но участия в войне так и не приняла. Сардиния не представляла реальной угрозы. Основными противниками Франции на тот момент оставались Англия, с которой продолжалось традиционное соперничество за колонии, и Австрия, с трудом сопротивлявшаяся желанию других государей Священной Римской империи примириться с Францией, но продолжавшая борьбу с ней на английские деньги. Однако и в самой Англии всю первую половину 1795 года премьер-министру Уильяму Питту пришлось противостоять неоднократным попыткам парламента навязать королю мирные переговоры с Францией, заверяя, что ресурсы Республики истощены. А во второй половине года давление и парламента, и общественного мнения стало настолько сильным, что Великобритания оказалась вынуждена приступить к зондированию настроений французского правительства. Переменам в английской внешней политике способствовало и то, что 29 октября карету направлявшегося в парламент Георга III окружила толпа, кричавшая: «Мир, мир и не надобно короля!»

Первый раунд переговоров проходил в Берне с 29 октября 1795 по 26 марта 1796 года. Франции предлагалось вернуться к границам 1789 года. Переговоры, однако, были прерваны, когда Республика выдвинула встречное требование вернуть ей все захваченные колонии и стала настаивать на сохранении «естественных границ» по Рейну, Пиренеям, Альпам и океану. После перерыва второй раунд переговоров был начат 18 октября 1796 года в Париже. К тому времени положение Республики заметно улучшилось, кроме того, Испания объявила войну Англии. Дипломаты вновь зашли в тупик, и английскому посланнику было предписано покинуть французскую столицу.

В борьбе с Австрией

План Карно, составленный перед кампанией 1796 года, предполагал, что основной удар будет нанесен по Австрии. Генерал Журдан во главе Самбро-Маасской армии и генерал Моро во главе Рейнско-Мозельской армии (каждая по 80 тысяч человек) должны были идти к Вене по разным берегам Дуная, каждая из своего расположения. Двум другим армиям, значительно менее многочисленным, – Альпийской под командованием генерала Келлермана и Итальянской – отводилась вспомогательная роль: они должны были отвлечь на себя силы австрийцев и в идеале отколоть от коалиции Сардинию, после чего Итальянская армия, если получится, должна была прибыть под Вену. Генералу Гошу поручалось высадить десант в Ирландии.

Этому плану не суждено было реализоваться. Плохая погода, неудачное руководство флотом и недостаточная подготовка французских моряков привели к срыву десанта. Журдан успешно начал продвижение вглубь немецкой территории и осадил Майнц, однако отсутствие координации между французскими армиями позволило австрийскому главнокомандующему эрцгерцогу Карлу справиться с ними поодиночке. Разбив Журдана 3 сентября в битве под Вюрцбургом, эрцгерцог Карл заставил его снять осаду с Майнца и уйти обратно за Рейн. Моро, опасаясь поражения, к октябрю тоже отвел войска в Эльзас. Единственным достижением кампании стало то, что обоим генералам удалось избежать полного разгрома и сохранить свои армии.

На следующий год Гош был назначен командующим Самбро-Маасской армией вместо Журдана и сумел одержать несколько побед подряд, Моро также успешно развивал наступление. Однако до Вены ни тот ни другой так и не добрались и после заключения перемирия с австрийцами остановились на полпути.

Совершенно иначе развивались события на итальянском театре военных действий. Генерал Бонапарт, не имевший большого авторитета, но проявивший себя при подавлении восстания 13 вандемьера и давно уже вынашивавший планы завоевания региона, 2 марта был назначен командующим Итальянской армией. Прибыв к войскам, он столкнулся с немалыми трудностями. Подчиненные относились к нему скептически, передразнивали между собой его акцент, а один из них, будущий маршал Луи-Габриель Сюше, заметил:

У этого корсиканца нет другой репутации, кроме репутации хорошего командира артиллерийского орудия, приобретенной при осаде Тулона. Как генерала его знают только парижане. У этого интригана нет поддержки.

Денег в армейской казне было очень мало, снабжение оставляло желать лучшего. Согласно наполеоновской легенде, армия была раздетой и голодной, однако историки этого не подтверждают. Да и сам Бонапарт докладывал Директории: «С административной точки зрения положение армии трудное, но не безнадежное».

Для итальянского похода Бонапарт смог собрать 38 тысяч человек, в то время как армия противника насчитывала больше 50 тысяч. В качестве комиссара Директории армию сопровождал Кристоф Саличети – корсиканец и «цареубийца», который в бытность комиссаром Национального Конвента помог Бонапарту возглавить артиллерию под Тулоном. Потратив несколько дней на организацию снабжения армии и наведение дисциплины, командующий в середине апреля вклинился между сардинцами и австрийцами и разбил их поодиночке. К концу апреля сардинцы осознали, что помощи от союзников не получат, и заключили перемирие, а 15 мая в Париже и вовсе подписали мир: Сардиния вышла из коалиции, уступив Франции Савою и Ниццу. Победы позволили Бонапарту завоевать безоговорочный авторитет в Итальянской армии: солдаты поверили в главнокомандующего и в свою способность брать верх на поле боя.

26 апреля в обращении к армии Бонапарт заявил:

Солдаты, за пятнадцать дней вы одержали 6 побед, захватили 21 знамя, 55 орудий, многие крепости, завоевали самую богатую часть Пьемонта; вы взяли в плен 15 тысяч человек, убили или ранили более 10 тысяч.

До сего дня вы сражались за бесплодные скалы, прославленные вашей отвагой, но бесполезные для отечества. Сегодня же по тому, что вы совершили, вы сравнялись с армией Голландии и Рейна.

Лишенные всего, вы всё восполнили. Вы выигрывали битвы без пушек, форсировали реки без мостов, совершали марш-броски без сапог, устраивали привалы без водки, а часто и без хлеба. Лишь республиканские фаланги, лишь солдаты свободы были способны перенести то, что вы перенесли. Да возблагодарят вас за это, солдаты!

Благодарное отечество обязано вам процветанием…

В том же тексте генерал обращался к итальянцам:

Народы Италии, французская армия пришла, чтобы разорвать ваши цепи. Французский народ – друг всех народов. Предстаньте же перед ним с доверием; мы будем уважать вашу собственность, вашу религию и ваши традиции.

Воспользовавшись тем, что отныне против него были одни австрийцы, Бонапарт незаметно для них переправился через реку По и 10 мая разбил их в битве при Лоди. В переломный момент сражения войска пришлось воодушевлять генералам, которые впоследствии станут маршалами, – Александру Бертье, Андре Массена, Жану Ланну. Увидев, что атака захлебывается, они с криком «Да здравствует республика!» повели солдат за собой на мост, обстреливаемый австрийскими пушками.

На волне этой победы Бонапарт захватил Милан, покорил Ломбардию и подписал перемирие с герцогами Пармы и Модены, наложив на них существенные контрибуции. Вскоре заключил перемирие и Неаполь. Тогда же командующий впервые проявил неповиновение Директории: она планировала оставить в Пьемонте генерала Келлермана, но Бонапарт настоял на сохранении единоначалия.

В Милане французы поощряли политическую активность узкого слоя местной просвещенной элиты, стремившейся подражать практикам Французской революции: в частности, в городе был создан клуб «Друзей свободы и равенства». Это не мешало французам выкачивать из оккупированных итальянских государств средства на содержание своей армии и поддержку бюджета Директории.

Осада Мантуи и захват папского государства

В конце лета 1796 года борьба развернулась вокруг Мантуи. 70-тысячная австрийская армия под командованием знаменитого 72-летнего фельдмаршала Дагоберта-Сигизмунда фон Вурмзера пыталась освободить осажденный французами город. В августе Бонапарт разгромил Вурмзера, потери которого составили более 20 тысяч человек, в сентябре нанес ему новое поражение, но судьба Мантуи так и не была решена, поскольку остатки войск фельдмаршала засели в городе.

Для спасения Мантуи австрийцы смогли собрать новую армию под командованием проявившего себя в Семилетнюю войну 61-летнего фельдцейхмейстера Йозефа Альвинци, усиленную подразделениями, которые высвободились после неудач Журдана и Моро. У Бонапарта же подкреплений не было, его войска, отправленные преградить путь Альвинци, откатывались на юг. Командующий докладывал Директории:

Вся армия умирает от усталости, она без обуви, я привел ее к Вероне, куда она только вошла. Возможно, мы вот-вот потеряем Италию. Ни одно из ожидаемых подкреплений не подошло…

Одно из решающих сражений развернулось 15–17 ноября за мост у деревни Арколе, позволявший выйти в тыл к австрийцам. В первый день сражения повторилась ситуация с мостом при Лоди, хотя рассказ об этом событии существует в двух вариантах. Обычно историки пишут, что Бонапарт со знаменем в руке повел солдат за собой, несколько человек из его свиты были ранены, адъютант убит, а сам командующий чудом остался невредим. Однако по официальной версии этот подвиг совершил генерал Пьер Ожеро. Парижанин, выходец из самых низов, он успел послужить в прусской и неаполитанской армиях. В 1792 году он вернулся на родину, записался в Национальную гвардию, вступил в Якобинский клуб. К 1793 году Ожеро уже дивизионный генерал. Впоследствии он пройдет все Наполеоновские войны, станет маршалом Империи. Считается, что изначально они с Бонапартом плохо ладили, но быстро нашли общий язык. Так или иначе, на третий день сражения французам удалось закрепить свой успех и предотвратить снятие осады с Мантуи.

Последнюю попытку прорваться к Мантуе австрийцы предприняли в начале 1797 года, и вновь под командованием Альвинци. Бонапарту не хватало сил преградить путь противнику, и он расположил войска так, чтобы три части его армии находились на расстоянии нескольких переходов друг от друга. Когда австрийцы атаковали генерала Бартелеми Жубера, тот отступил к Риволи неподалеку от Вероны, где соединился с Бертье и Бонапартом. 13 января французские войска приняли бой, однако через несколько часов сказались нехватка боеприпасов и превосходство австрийцев в численности. Положение спас Массена, прошедший со своими солдатами почти 150 километров за два дня и неожиданно обрушившийся на австрийцев. После этого сражения Бонапарт заявил, что Массена – «любимое дитя победы». В 1808 году император сделает его, в память об этой битве, герцогом Риволи. Сражение закончилось 15 января разгромом армии Альвинци, а 2 февраля в Мантуе капитулировал Вурмзер.

Параллельно с борьбой против Австрии Итальянская армия провела маленькую победоносную войну против папского государства. Вторгнувшись в 1796 году в Папскую область, 23 июня Бонапарт заставил Пия VI заключить в Болонье перемирие, по которому Святой престол выплачивал огромную контрибуцию, соглашался с оккупацией легатств Феррары, Болоньи и порта Анкона, а также передавал французам многие произведения искусства. После того как в начале 1797 года французы вторглись на земли легатства Романья, у Святого престола не осталось надежд на спасение, и 19 февраля он подписал с Францией Толентинский мир, по которому признавал Республику, одобрял переход к ней Авиньона и графства Венессен и соглашался с отторжением не только Феррары и Болоньи, но и Романьи. Однако до самого Рима руки Директории на тот момент еще не дотянулись.

Под влиянием событий на севере Италии в Риме активизировалось республиканское движение. 28 декабря в столкновении между местными республиканцами и людьми папы был случайно убит генерал Леонар Дюфо, приближенный посла Франции в Риме Жозефа Бонапарта. В ответ французские войска в середине февраля 1797 года оккупировали Рим и провозгласили там республику. Когда Пий VI отказался от сотрудничества, его вывезли из Рима, а в городе начались гонения на духовенство. Вплоть до своей смерти в августе 1799 года папа в Рим больше не вернулся: сначала его держали на территории итальянских государств, а в апреле 1797 года перевезли во Францию.

Развал Первой антифранцузской коалиции

После Толентинского мира Бонапарт приступил к исполнению последней части плана Карно. Тесня войска эрцгерцога Карла, он начал продвижение к Вене, одержав на этом пути несколько побед. Командующий, однако, понимал, что генерального сражения еще не было, против него воюет лучший полководец империи, а австрийцы отступают к своим базам снабжения. Он, безусловно, мечтал захватить Вену, но победа без участия сил Моро и Гоша представлялась не слишком вероятной. Когда в этих условиях Австрия предложила ему заключить перемирие, Бонапарт подписал его 18 апреля в городе Леобен, а потом потратил еще два месяца на завоевание Венеции и Генуи.

Окончательно мир был подписан 17 октября 1797 года близ деревни Кампоформио. Австрия отказывалась от аннексированных Францией владений в Нидерландах и по левому берегу Рейна (частично при условии, если на это согласятся другие государства, входившие в Империю). Таким образом, граница Франции по Рейну практически была установлена. Кроме того, при разделе с Австрией венецианских владений (сама Венеция отходила к Габсбургам) к Франции перешли Ионические острова, считавшиеся важной базой для продвижения на Восток. Ломбардия и большинство захваченных территорий в Италии также сохранялись за французами, Мантуя же возвращалась австрийцам.

Таким образом, оставался неурегулированным лишь вопрос о германских землях на Рейне. В декабре для его решения был созван конгресс в Раштатте, который в итоге закончился ничем. Хотя на конгрессе были одобрены как присоединение к Франции левого берега Рейна, так и компенсация князьям за счет владений на правом берегу, обсуждение деталей продолжалось до 1799 года, когда новые войны сделали эти договоренности неактуальными.

И перемирие, и сам мирный договор продемонстрировали Директории и Законодательному корпусу, что армия, воспринимавшаяся до сих пор исключительно как инструмент революционных властей, легко может выйти из-под контроля. У генерала Бонапарта не было полномочий вести переговоры с Австрией, а заключенные им соглашения у многих вызвали негодование. Принципиальный для правительства вопрос о границе по Рейну не был окончательно решен. Еще на этапе Леобена Ларевельер-Лепо был против раздела территории Венеции, а Ребель и вовсе высказывался против ратификации перемирия. Наследники якобинцев также были не в восторге от решений Бонапарта: их удручало то, что Французская республика передавала часть территории, принадлежавшей Венецианской республике, монархии Габсбургов. Это лишний раз подтверждало, что на деле Франция отнюдь не заботится об освобождении народов и пренебрегает их суверенитетом. Лишь стремление избежать политического кризиса, который при популярности Бонапарта мог иметь непредсказуемые последствия, заставило Директорию и проправительственных депутатов одобрить его решения. Однако на планах реинтеграции Франции в систему международных отношений был поставлен крест.

Разгром Первой антифранцузской коалиции стал уникальным явлением в истории европейских войн. Не впервые Европа объединялась против Франции, но впервые она делала это в таком масштабе – и впервые терпела столь разгромное поражение. Ни огромное количество ресурсов вошедших в коалицию стран, ни экономическое могущество Англии, щедро финансировавшей союзников, ни ее же преимущество на море, ни участие прусской армии, считавшейся в Европе образцовой, – ничто из этого так и не позволило одолеть Францию, ослабленную годами экономических неурядиц, финансового дефицита, развалом армии Старого порядка, истощенную Революцией и гражданской войной. Республике принесли победу и революционный энтузиазм солдат, и выдвижение множества талантливых военачальников, но столь же важными были и другие факторы: способность (не говоря уже о готовности) пойти ради победы на введение всеобщей воинской повинности, жесткие меры принуждения по отношению к пассивному большинству населения, равнодушному к целям Республики, и государственное регулирование экономики.

Революционные войны

Осмысливая кампанию 1796–1797 годов, историки нередко пишут, что в ней проявилось изменение характера Революционных войн: если изначально их целью было принести свободу народам Европы, то к концу 1790-х годов французская экспансия лишь маскировалась отсылками к «ценностям 1789 года». «Революционная нация, отказавшись от своих принципов, превратилась в “торговца народами”», – с горечью напишет известный французский историк Альбер Собуль. Однако мы видели, что уже с 1792 года война использовалась, с одной стороны, для решения внутриполитических проблем и как инструмент в борьбе за власть, а с другой стороны, уже тогда она была нацелена на реализацию традиционных для французской монархии геополитических задач. Неслучайно в годы Французской революции вновь зашел разговор о «естественных» границах Франции (то есть предназначенных ей самим Провидением или самой природой) – а ведь эта концепция возникла еще в Средние века. Нидерланды, левый берег Рейна, Италия – обо всем этом издавна мечтали французские короли, и Революция смогла исполнить их мечту.

Вместе с тем за войнами Французской революции стояло и то новое, что появилось уже в XVIII веке. Значительную роль сыграла демократизация войн. Не только во Франции, но и в других странах, особенно в Англии, на дипломатию начинают оказывать огромное влияние общественное мнение и пресса. Публикации в газетах, памфлеты, листовки, гравюры, карикатуры – все это теперь используется для того, чтобы влиять на настроения масс, создавать благоприятный образ собственной страны и неблагоприятный – стран-соперников. Одновременно космополитизм первых лет Революции сменяется торжеством национализма. Постоянно ведутся разговоры о том, что необходимо «национализировать» войну и армию, пресса в полной мере эксплуатирует национальные стереотипы, показывает свой народ как лучший в мире, тогда как противник, именно в силу национального характера, изображается достойным лишь презрения. Характерно, что войны способствовали подъему национальных чувств не только во Франции, на волне гордости за победы французского оружия, но и в завоеванных государствах, где национальные идеи помогали мобилизовать народ для сопротивления оккупантам.

В большей степени, нежели ранее, стояли за войной и экономические интересы Франции: так, поступавшие из Италии огромные средства укрепляли стабильность режима Директории. Использовалась война и как инструмент для экспансии революционных идей и революционных ценностей, однако эти идеи и ценности приветствовались лишь узким слоем просвещенной элиты завоеванных стран, в то время как их народы, которым французы сулили освобождение и просвещение, в большинстве своем не поддерживали и не принимали те ценности, что несли с собой армии Французской революции.

Республики-сестры

Одним из итогов военных побед Франции стало создание в эпоху Директории нескольких, как говорили в ту эпоху, «республик-сестер», формально независимых, но фактически полностью подчиненных Франции: Цизальпинской, Лигурийской и Римской в Италии, Батавской в Нидерландах, Цисрейнской на левом берегу Рейна.

Как правило, провозглашение таких республик не было частью заранее составленного плана. В одних случаях завоеванные территории сохраняли пусть формальную, но независимость, а в других – напрямую присоединялись к Франции. Республики создавались при поддержке или же по инициативе французов при участии местных жителей, желавших реформ. В их число входили часть городской верхушки, знати и даже высшего духовенства, иными словами, определенные слои просвещенной элиты, ориентировавшиеся на Революцию.

Со стороны Франции за этим, безусловно, стояли политический расчет и надежда, что такая форма оккупации не будет отторгаться местным населением, создаст меньше проблем и не помешает использовать ресурсы этих территорий на благо Франции и ее обороны от внешнего врага.

У этого процесса был и идеологический фундамент. Французы стремились «революционизировать», как тогда говорили, соседние государства, обещая им «свободу». Эта мессианская составляющая в эпоху Директории отнюдь не исчезла. Поскольку эти народы не смогли освободиться самостоятельно, они нуждались в мудром руководстве со стороны «старшей сестры», способной обеспечить их прогресс и предотвратить эксцессы. Неслучайно примерно в эти годы в обиход во Франции входит термин «Великая нация».

Парижское агентство

На фоне поражений армий Первой антифранцузской коалиции одной из главных и наиболее сложных задач, стоявших перед Людовиком XVIII, стала необходимость скоординировать деятельность эмигрантов и приверженцев королевской власти внутри страны, наладить постоянную связь между ними. Успех в этом деле позволил бы монарху трезво оценивать силы контрреволюционного движения, организовывать поддержку армиям коалиции, получать актуальную информацию о происходящем во Франции. До того никакой единой системы не существовало: шуаны, вандейцы и даже роялисты в восточных провинциях чаще вели переписку с англичанами, от которых можно было получить помощь и деньги, а агенты поставляли информацию всякому, кто готов был за нее платить.

Особое внимание уделялось, разумеется, Парижу, где постепенно сложилась активно действующая роялистская организация, получившая название «Парижское агентство», или «Мануфактура». Она находилась под патронажем человека, в годы Революции весьма известного – Луи Эмманюэля Анри Александра де Лонэ, графа д’Антрэга. Ценитель Руссо и депутат Генеральных штатов от дворянства, он еще в июле 1790 года отправился в эмиграцию. Находясь за границей, граф смог быстро и весьма успешно организовать во Франции шпионскую сеть, которой с удовольствием пользовались английский, испанский, российский, австрийский, португальский и неаполитанский дворы. Работал д’Антрэг и на графа Прованского, который, хотя его и не любил, не пренебрегал его услугами. Д’Антрэг считался лучшим из лучших шпионов и славился тем, что мог получить сведения напрямую из Комитета общественного спасения. Историки до сих пор спорят о том, насколько правдива поставлявшаяся им информация: она была столь уникальна, что значительную ее часть невозможно перепроверить.

В истории Парижского агентства немало белых пятен. Одни считают, что его изначально создали испанцы еще в 1789 году, другие – что оно появилось после свержения Робеспьера. Так или иначе, его руководителями, судя по всему, были двое: адвокат Пьер-Жак Лемэтр, чью биографию мы толком не знаем, и аббат Андре Шарль Бротье. До Революции он был профессором математики в Военной школе, известным эллинистом, ботаником, издателем книг Аристофана, Плутарха и Ларошфуко. После свержения монархии аббат уехал подальше от Парижа и вернулся в столицу лишь при Термидоре.

12 октября 1795 года Лемэтр был арестован. Его бумаги были представлены Конвенту в качестве переписки секретаря короля и дали очередной импульс к поиску роялистов среди самих депутатов. Поскольку в документах встречалось имя Бротье, аббата тоже арестовали. Однако если Бротье удалось убедить власти в своей невиновности, и он был выпущен на свободу, то Лемэтра приговорили к смерти и казнили. Тем не менее Парижское агентство продолжало работать и снабжать короля информацией.

Впрочем, и за пределами Мануфактуры в стране действовали десятки тайных агентов, находившихся на содержании у принцев или у держав антифранцузской коалиции. Этих агентов зачастую было невозможно отличить от искренних революционеров, среди них попадались и люди весьма влиятельные, такие, например, как Жан-Батист Досонвиль, неоднократно сидевший в тюрьме при различных режимах, но при этом сумевший стать столь известным и незаменимым в полицейских кругах, что в 1795 году ему даже якобы предлагали занять должность министра полиции. С 1792 года он состоял на жаловании у английской разведки и оказывал услуги принцам, а при Терроре по приказу руководителей Комитета общей безопасности фабриковал дела на фальшивых контрреволюционеров и одновременно за деньги помогал аристократам избежать гильотины.

Планы роялистов

Людовик XVIII быстро учился: получая от своих агентов во Франции информацию о том, что Веронская декларация плохо понята и еще хуже принята, он уже в начале 1796 года скорректировал как собственные планы, так и роялистскую пропаганду. Отныне его посланники должны были заверять французов, что «в намерения короля никогда не входило возвращение подданных к тому, что называют Старым порядком». Его цель – отнюдь не Старый порядок, а древняя конституция, основанная на фундаментальных законах французской монархии, которая «обеспечит им счастье».

После того как роялисты не смогли воспользоваться окончанием работы Конвента для реализации своих проектов, король стал планировать нанести удары по Франции одновременно с двух сторон при поддержке роялистов изнутри. В самом начале 1796 года он просил Екатерину II убедить Венский и Сент-Джеймский дворы поддержать разработанный им план. В соответствии с ним армии Конде предстояло при содействии Австрии вторгнуться на юго-восток Франции, а графу д’Артуа при помощи Англии – высадиться с 10 тысячами солдат на западе. Людовик XVIII также пытался убедить императрицу направить на помощь коалиции 30 тысяч русских солдат.

В ожидании момента, когда державы коалиции найдут в себе силы решиться на новую интервенцию, король делал все от него зависевшее, чтобы установить прочные связи и скоординировать усилия с повстанцами в Бретани и Вандее. Убедившись, что ни Шаретту, ни другим военачальникам не хватает авторитета, чтобы единолично возглавить повстанческое движение, Людовик XVIII назначил графа де Мустье генеральным комиссаром короля в Бретани и прилегающих к ней провинциях, поручив ему подготовить прибытие туда принца крови. Правда, реализовать эти планы не удалось: регион был истощен, вандейские военачальники отказывались согласовывать свои действия друг с другом, и вторая вандейская война закончилась весной 1796 года победой республиканских войск. Шаретт и Стоффле, также получивший от короля генеральский патент, были расстреляны.

Потеря Вандеи оказалась для роялистов весьма болезненной. Людовик XVIII, находившийся тогда при армии Конде, отслужил по Шаретту торжественную поминальную службу. По сути, это были похороны роялистских надежд, связанных с Вандеей, хотя тогда об этом еще не знали и продолжали по мере сил готовить почву для нового восстания, складируя в регионе снаряжение и боеприпасы. Однако, несмотря на все усилия, до 1799 года Вандея оставалась более или менее замиренной.

На востоке Франции дела обстояли лишь немногим более благополучно. Едва объявив о вступлении на престол, Людовик XVIII принял в Вероне двух лидеров Лионского восстания: графа де Преси и негоцианта Жака Имбера-Коломе. Если до того предполагалось, что координацией действий в регионе занимается принц Конде, то теперь король создал для этого новую структуру. Она получила название Швабское агентство, поскольку располагалась в Швабии, неподалеку от Лотарингии. Тем не менее без поддержки англичан и особенно австрийцев агентство мало что могло сделать.

К тому же налаженные связи рвались на глазах: в апреле 1796 года под давлением французского правительства Людовику XVIII пришлось покинуть Верону. На сей раз он не стал искать нового убежища, а предпочел тайно пересечь Альпы и в начале мая неожиданно для всех появился в расположении армии Конде. Король был преисполнен энтузиазма. «Здесь ‹…› я как отец в окружении своих детей, – писал он, – куда я ни брошу взгляд, везде довольные лица, сердца, которые меня любят. Наконец-то я себя чувствую во Франции…» Ему казалось, что стоит лишь обеспечить в восточных провинциях координацию действий роялистского подполья с австрийцами, как власть Директории рухнет.

Окружение Людовика XVIII

Распределяя придворные и государственные должности, Людовику XVIII пришлось демонстрировать куда большее искусство, чем его предшественникам. Многие дворяне, особенно те, кто всего лишился в ходе Революции, ожидали от него поддержки, однако никогда еще сословие не было так расколото, как в эти годы. Одни на различных этапах поддерживали Революцию, другие же ненавидели их за это и винили в том, что случилось со страной. Одни были сторонниками традиционной королевской власти, другие – конституционными монархистами. Одни остались во Франции, другие отправились в эмиграцию и рассчитывали на вознаграждение за верность престолу. К тому же немалое количество должностей в королевстве по традиции покупалось: те, кто занимал их при Старом порядке – и в Доме короля, и в Доме графа Прованского, и в государственных учреждениях, зачастую рассчитывали их сохранить. Однако ограниченное количество средств, имевшихся в распоряжении монарха, даже при желании не позволяло угодить всем. В этой ситуации королю приходилось проявлять чудеса политической эквилибристики.

Прежде всего Людовик XVIII оказался вынужден четко разделять принципы назначения на придворные и на государственные должности. Придворные он использовал (впрочем, поневоле весьма умеренно и осмотрительно) для того, чтобы вознаграждать своих сторонников и поддерживать сановников прежнего царствования, а также тех, кто служил ему еще в бытность его графом Прованским. Если он не мог взять их на службу, то старался при случае помочь деньгами, однако к решению политических вопросов никто из них не допускался. Напротив, в ближнем круге, то есть среди членов Королевского совета, монарх предпочитал видеть тех, кто имел репутацию хороших администраторов и людей столь же трезвомыслящих, как и он сам.

Пожалуй, действительно консервативных взглядов в его окружении придерживался лишь один человек, не входивший в Совет и приближенный к трону не из-за своего образа мыслей или деловых качеств. Всегда ощущая дистанцию между королевской семьей и остальными французами, Людовик сформировался как принц любезный, но сдержанный, умеющий очаровывать, но не склонный заводить друзей. Это, однако, не касалось фаворитов: на разных этапах своей жизни король выбирал людей, которым полностью доверял именно на личном уровне. С начала эмиграции таким человеком стал Антуан-Луи-Франсуа де Безьяд, граф д’Аварэ, происходивший из небогатой беарнской дворянской семьи и служивший, как и его отец, еще графу Прованскому. Началом их многолетней дружбы стал побег Людовика из столицы летом 1791 года. С тех пор принц не раз повторял, что своим спасением обязан именно графу д’Аварэ, и называл его своим вторым «я».

Став королем, Людовик XVIII назначил д’Аварэ капитаном гвардии, присвоил чин полевого маршала, отдал под его начало шотландскую гвардию. В 1799 году король возведет графство де л’Иль-Журдэн в ранг герцогства-пэрства д’Аварэ и передаст его своему другу. Когда д’Аварэ находился при короле, именно он распечатывал все поступающие Людовику XVIII письма и передавал их монарху вместе с проектами ответов, а перед сном король и придворный около часа беседовали, обсуждая события прошедшего дня и строя планы на будущее. При этом граф принципиально не занимал никаких государственных постов, что позволяло ему играть типичную для фаворитов нового времени роль посредника между монархом и всеми остальными, находиться над схваткой. Злые языки считали его человеком мелким и невзрачным, полным самомнения, недоверчивым и подозрительным, недалеким и конфликтным на пустом месте. Впрочем, немало было и тех, кто полагал, что д’Аварэ ведет себя достойно и нередко демонстрирует здравый смысл. Но все сходились в том, что именно он подпитывает в принце желание отомстить и ностальгию по Старому порядку.

Члены Королевского совета придерживались значительно более либеральных взглядов и порой с трудом находили с фаворитом общий язык. Важную роль в Совете играл барон Жан-Франсуа-Анри де Флашсланден, происходивший из эльзасского дворянского рода. После смерти старшего брата, которому была уготована военная служба, де Флашсланден отказался от духовной карьеры и нашел свое призвание в армии, участвовал в Семилетней войне, дослужился до полевого маршала, а перед Революцией уже командовал расквартированной в Эльзасе пехотной бригадой. В конце 1780-х годов барон стал участником Ассамблей нотаблей и депутатом Генеральных штатов от дворянства Кольмара. Революцию он не принял, в 1791 году эмигрировал и сражался в армии принцев, а затем вошел в Совет графа Прованского.

Другим соратником Людовика XVIII был Шарль-Эжен-Габриель де Ла Круа де Кастри. Его род, принадлежавший к старинному лангедокскому дворянству, восходил к XIV веку. Участник Семилетней войны, маршал Франции, почетный член Академии наук, при Старом порядке он не раз занимал губернаторские должности. В 1789 году де Кастри отказался от портфеля морского министра и эмигрировал. Маршал имел репутацию либерала, многие не могли простить ему многолетней дружбы с Неккером, но при этом он считался человеком чести, глубоко порядочным, знающим и осмотрительным. Считалось, что политические взгляды и маршала де Кастри, и барона де Флашсландена полностью совпадают со взглядами короля.

Добрым знаком для конституционных монархистов стало назначение в Совет Арная-Франсуа, маркиза де Жокура. До Революции он долгие годы провел в армии под началом принца Конде, дослужился до полковника. Перемены маркиз принял с большим энтузиазмом, вступил в Клуб фельянов, занял должность председателя администрации департамента Сена-и-Марна и был избран от него в Законодательное собрание. В 1792 году он получил звание полевого маршала, работал в военном комитете Собрания, но выступал против начала войны и в июле подал в отставку, а вскоре и вовсе покинул страну.

Особую роль в окружении короля играл человек максимально незаметный – его секретарь Жан-Батист Курвуазье. Будучи в прежние времена адвокатом при парламенте Безансона и одним из самых блестящих профессоров местного университета, он благосклонно встретил Революцию, но быстро в ней разочаровался, хотя прекрасно знал труды просветителей и владел революционной риторикой. В 1791 году он отказался принести присягу новой власти, был уволен и вскоре вместе с сыном отправился в эмиграцию, где стал секретарем Совета графа Прованского.

Отношение к нему у Людовика было сложным. С одной стороны, у Курвуазье было лишь личное дворянство, что делало пропасть между ним и королем непреодолимой. С другой стороны, секретарь пользовался у государя огромным уважением, через него проходили и вся официальная переписка, и королевские декларации. Он был не только тем, кто предоставлял королю юридические справки по интересующим его вопросам и обосновывал те или иные ключевые пункты его позиции, но и во многом тем, кто эту позицию определял, по крайней мере в теоретическом плане.

Курвуазье фактически выполнял обязанности канцлера (хотя и был бесконечно далек от этой должности по своему статусу). В одном из писем он с гордостью об этом скажет:

Я пользовался безграничным доверием… ‹…› Часто мне поручали чрезвычайно важные вещи, и, хотя эта работа проводилась с соблюдением величайшей секретности и нередко бывала испорчена, когда выходила из моих рук, я находил удовлетворение в том, что не занимался ерундой. Мне дозволялось работать в моей комнате, или же я запирался с г-ном д’Аварэ в его, и я постоянно встречался с королем.

Одним словом, хотя историки постоянно изображают Людовика XVIII консерватором, окружавшим себя сторонниками возвращения к Старому порядку, это было абсолютно не так: короля окружали скорее либералы, поддерживавшие его стремление к политической гибкости при сохранении незыблемых основ монархии.

Освобождение «сироты из Тампля»

Несомненной удачей для роялистов стало освобождение из тюрьмы знаковой для них фигуры – Марии-Терезы, дочери Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Принцесса одновременно была символом и преемственности с прежним царствованием, и тех бед, которые пришлось претерпеть королевской семье. Роялистская пропаганда во Франции и за ее пределами настойчиво требовала ее освобождения: это был удобный сюжет, позволявший в очередной раз осудить зверства Конвента и вызвать симпатии к Бурбонам.

После восхождения на престол у короля возник план выдать девушку за старшего сына графа д’Артуа герцога Ангулемского, которому в ту пору было 20 лет. Эмигрировав в 1789 году вместе с отцом, он сражался в рядах армии Конде и был почти неизвестен во Франции, однако этот брак позволил бы укрепить династию, добавить ей легитимности и уйти от решения ряда сложных вопросов. В частности, корона Наварры, в отличие от французской, по женской линии передавалась. Таким образом, любой другой супруг Марии-Терезы, кроме французского принца, мог бы поставить вопрос о том, что Наварра должна перейти к нему. К тому же герцог неофициально считался следующим королем Франции, поскольку брату Людовик XVIII был практически ровесником.

12 мессидора III года (30 июня 1795 года) в Национальном Конвенте на фоне начавшейся в прессе кампании за освобождение принцессы прозвучал доклад от имени Комитета общественного спасения и общей безопасности, в котором утверждалось, что «постоянные триумфы французского народа, мирные договоры, надежды всех просвещенных людей, наконец, мнение всего мира санкционировали республику», а потому можно обменять дочь Людовика XVI на попавших в плен к австрийцам депутатов и дипломатов. Предложение было одобрено.

Людовик XVIII тут же обратился к императору Францу II с просьбой передать Марию-Терезу принцу Конде, однако к тому времени в Вене созрел собственный план – выдать ее замуж за эрцгерцога Карла, младшего брата Франца II. Это при желании позволяло реализовать сомнительную с точки зрения законности, но очень красивую дипломатическую комбинацию: объявить принцессу наследницей французской короны, поскольку по Прагматической санкции женщины могли наследовать престол, а оба брата Людовика XVIII были лишены Учредительным собранием прав французских принцев. Можно было использовать и то, что Карл успел зарекомендовать себя в боях с революционерами, ему симпатизировал ряд эмигрантов из армии Конде. Был у императорского двора и еще один стимул попытаться оставить вышедшую на свободу принцессу у себя: девушка оказалась наследницей драгоценностей короны и тех средств французской монархии, которые находились за пределами страны, в частности в Вене.

Узнав об этом, Людовик решил отправить к Марии-Терезе графа д’Аварэ и принца Конде, однако австрийцы объявили, что французы к ней допущены не будут. В ночь с 18 на 19 декабря 1795 года принцесса покинула Париж и в январе благополучно добралась до столицы Империи, где с ней не позволили увидеться даже послу Людовика XVIII. Тем не менее французскому королю удалось обыграть Венский двор. Он сумел добиться согласия папы на брак с герцогом Ангулемским и одновременно уведомить Марию-Терезу о своих планах. В ответ та объявила, что считает себя французской принцессой и подчиняется воле дяди. О помолвке было объявлено уже в июне 1796 года, однако свадьба на время откладывалась.

Переговоры с генералом Пишегрю

В 1795 году произошла важнейшая перемена во французской политической практике, которую, впрочем, почти не заметили современники: армия стала активным действующим лицом в жизни французской Республики. Это проявлялось не только в том, что она была использована для сохранения термидорианского Конвента у власти. Армия голосовала за конституцию, а ее генералы теперь стали избираться в Законодательный корпус именно как полководцы, за военные заслуги.

У роялистов же были собственные причины воспользоваться возросшим значением армии: они никогда не забывали о той роли, которую некогда сыграл генерал Джордж Монк в конце Английской революции. И роль эта казалась им весьма достойной: возведя на трон Карла II, Монк стал кавалером Ордена подвязки, герцогом и пэром, получил значительный пенсион и даже оказался совладельцем одной из американских колоний.

Окружение Людовика XVIII стало искать «нового Монка» примерно со второй половины 1795 года, благо роялистские агенты докладывали королю, что ряд известных республиканских генералов расположен к монархии и ждет лишь благоприятного момента, чтобы открыто перейти к нему на службу. На эту роль, в частности, рассматривался генерал Лазар Гош, но он предпочел остаться верным властям.

В итоге идеальной кандидатурой роялистам показался генерал Жан-Шарль Пишегрю, успешно командовавший в 1794 году Северной армией. Подобно тому, как в будущем наполеоновские маршалы станут символами безграничных возможностей, открывшихся при Империи, Пишегрю символизировал те пути, которые открывала перед людьми из низов Революция. Генерал был хорошо известен, пользовался любовью солдат. «Про Дюмурье говорили, что он научил своих солдат сражаться, про Пишегрю – что тот научил своих побеждать», – напишет один из современников. В 1795 году генерал командовал армией на востоке страны, и, поверни она штыки против Парижа, успех роялистов казался неизбежным, что к тому же позволяло не просто восстановить монархию, но и сделать это исключительно руками французов.

Переговоры начались летом 1795 года и проходили под контролем Людовика XVIII. Среди прочего Пишегрю был обещан маршальский жезл, пожизненное пользование замком Шамбор, 200 тысяч ливров пожизненного пенсиона для него самого, его жены и детей, особняк в Париже и многое другое, включая захоронение в одной церкви с королями Франции. Ему предоставлялось даже широчайшее право помилования, которое распространялось в том числе и на депутатов Конвента. В мае 1796 года король написал ему лично:

Мне давно уже следовало, сударь, найти возможность выразить вам те чувства, которые вы у меня издавна вызываете, и то особенное уважение, которое я к вам испытываю. Однако, желая избежать даже малейших случайностей, которые могли бы нарушить вашу спокойную жизнь и скомпрометировать те важные цели, которые перед вами поставлены, я откладывал письмо к вам вплоть до сегодняшнего дня. Теперь же я уступаю велению своего сердца, дабы поведать вам, что уже восемнадцать месяцев назад я решил: честь восстановить французскую монархию будет доверена именно вам.

Я не стану рассказывать вам о том восхищении, которое вызывают у меня ваши таланты и великие свершения. История уже поставила вас в один ряд с великими полководцами, а последующие поколения присоединятся к тому суждению, которое вся Европа уже вынесла о ваших победах и ваших достоинствах.

Поскольку постоянно общаться напрямую им было затруднительно, Людовик XVIII даже вручил своему агенту, отвечавшему за переговоры, бумагу, напоминающую ту, что кардинал в «Трех мушкетерах» дает Миледи:

Целиком и полностью доверяю подателю сего. Я загодя одобряю и подтверждаю все, что он посчитает должным и нужным сделать, находясь на моей службе и в интересах Государства.

К моменту, когда Людовик XVIII оказался в армии Конде, казалось, что переговоры с Пишегрю близки к завершению и нужно лишь немного времени, чтобы австрийцы и эмигранты могли перейти в наступление, поддержанные изнутри страны армией под командованием доблестного генерала.

И вновь жизнь внесла свои коррективы в планы роялистов. Сначала австрийское командование едва ли не в ультимативной форме предложило королю покинуть армию Конде, и у него даже возникли опасения, что корпус из-за него могут распустить. Это лучше чего-либо другого показывало, до какой степени Венский двор готов был помогать Бурбонам. Но вскоре и это утратило актуальность: в июле 1796 года австрийским войскам пришлось отступить от Рейна. Стимула оставаться с войсками Конде у Людовика XVIII больше не было.

Неоякобинцы

После закрытия при Термидоре Якобинского клуба якобинское движение вынуждено было существенно видоизмениться и приспособиться к новым условиям. Отныне уже не шла речь ни об опоре на санкюлотов, ни о требовании ввести в действие Конституцию 1793 года. Термидор показал, что в сторонниках возвращения ко временам диктатуры монтаньяров правительство видит не меньшую угрозу, чем в роялистах. А порой даже большую, поскольку роялистам поднять восстание в Париже так и не удалось, а вот «левые» в жерминале и прериале были в шаге от победы.

Якобинцы не смирились и не прекратили политической борьбы, однако ради выживания им пришлось частично отказаться от былых идеалов и поддержать Конституцию III года. По этой причине историки обычно называют их неоякобинцами. Поначалу правительство относилось к ним терпимо: вынужденное прибегнуть к помощи «левых» уже в вандемьере, оно осознавало, что неоякобинцы – его естественные союзники перед лицом роялистской угрозы.

В Париже штаб-квартирой неоякобинцев стало «Объединение друзей Республики», заседавшее в помещении бывшего аббатства Святой Женевьевы и известное как Клуб Пантеона. Его постарались сделать респектабельным, не для бедняков, к тому же большинство амнистированных монтаньяров туда поначалу не принимали, хотя среди членов клуба и было немало противников правительства. Так, кресло председателя одно время занимал Филиппо Буонарроти. Выходец из богатой тосканской семьи, дальний родственник Микеланджело, он с юности увлекся идеями Просвещения, а после начала Французской революции приобрел известность, выпуская антидворянскую и антиклерикальную газету. В 1793 году он принимает французское гражданство, приезжает в Париж, сближается с наиболее радикальными монтаньярами и выполняет ряд распоряжений правительства. Попав при Термидоре в тюрьму как робеспьерист, он после освобождения с головой уходит в политическую борьбу. На этом этапе Буонарроти позиционирует себя как ярого противника частной собственности и видит в некоторых мероприятиях диктатуры монтаньяров (от максимума до вантозских декретов) первые шаги к ее отмене.

Среди членов клуба были и другие люди, успевшие ярко проявить себя в былые времена: Огюстен Дарте, активно проводивший в жизнь политику Террора, ближайший соратник «палача Арраса» Жозефа Ле Бона; «ультралевый» депутат Конвента и Совета пятисот Жан-Батист Друэ, некогда задержавший королевскую семью в Варенне, поклонник Марата и Робеспьера; Марк-Антуан Жюльен, друг Робеспьера и агент Комитета общественного спасения; Пьер-Антуан Антонель, бывший присяжным Революционного трибунала на процессе Марии-Антуанетты и жирондистов; Марк-Гийом Вадье и Жан-Пьер-Андре Амар, пожалуй самые влиятельные члены Комитета общей безопасности. Неудивительно, что критика политики Директории, которая звучала в стенах клуба, раздражала власти, и в конце февраля 1796 года он был закрыт.

Заговор «равных»

Именно в этой обстановке зародилось первое революционное коммунистическое движение, во главе которого стоял Франсуа-Ноэль Бабёф, принявший в честь знаменитого римского трибуна имя Гракх. Землемер и юрист при Старом порядке, он с первых дней Революции бросил службу, чтобы сделать карьеру профессионального политика. Получив известность как радикальный журналист, он так и не смог самореализоваться в годы диктатуры монтаньяров, поскольку находился под стражей по обвинению в подделке финансовых документов. Заведя в тюрьме знакомство с другими недовольными, включая Буонарроти, после освобождения по амнистии в конце 1795 года Бабёф начинает издавать газету «Трибун народа», а также становится центром притяжения для активных сторонников политики Террора, жаждущих реванша. От критики Робеспьера он переходит к его апологетике. В числе его приверженцев (которых впоследствии стали называть бабувистами) оказываются Буонарроти, Дарте, отец и сын Дюпле, в доме которых жил Робеспьер в Париже, несколько присяжных парижского Революционного трибунала. Часть из них была поклонниками уравнительных коммунистических идей, часть же мечтала о Конституции 1793 года и о возвращении ко временам Конвента.

В марте 1796 года бабувисты делают ставку на вооруженное восстание и формируют для его подготовки Тайную директорию общественного спасения. Их глубоко законспирированная организация начинает активную антиправительственную пропаганду (прежде всего в мастерских и военных частях), устанавливает связи с ушедшими в подполье якобинцами. Заговорщики были нацелены на то, чтобы манипулировать парижанами, не выдавать им истинные цели восстания, молчать об уравнительных идеях и призывать лишь к восстановлению Конституции 1793 года, попутно распуская слухи о том, что правительство планирует реставрацию монархии и собирается уничтожать «патриотов» под видом эмигрантов. Заговор имел также ответвления в провинции.

Впрочем, правительство о готовящемся мятеже знало, в том числе и от одного из руководителей заговора. 21 флореаля (10 мая) лидеров движения арестовали. В заключении Бабёф то пытался делать вид, что не входит в число руководителей, то пугал власти количеством своих сторонников и предлагал им союз против роялистов. В обществе же сообщение о раскрытии заговора вызвало в основном страх перед якобинским реваншем. В мае 1797 года Бабёф и Дарте были казнены, семеро их товарищей приговорены к ссылке, многие за недостатком улик оправданы.

Заговор Бабёфа нередко называют заговором «равных», а его самого – одним из первых коммунистов. Во главу угла он и его сторонники действительно ставили полное равенство, не признающее различий ни в имущественном состоянии, ни в правах, ни в условиях жизни, ни даже в способностях и личных качествах. Бабёф исходил из того, что «нет никаких оснований притязать на вознаграждение, превышающее удовлетворение личных потребностей»[6]. Это виделось ему особенно важным, так как он считал, что «добиться обладания излишком можно, только сделав так, чтобы у других не было достатка». Тем самым любой богатый человек фактически объявлялся преступником, а взаимоотношения в обществе – «актами непрестанного разбоя», поддерживаемыми законами.

Стремясь вернуться к отвергнутой термидорианцами концепции естественного права и исходя из тезиса 1793 года о том, что цель общества – всеобщее благо, Бабёф приходил к следующему выводу:

Общественные учреждения должны вести к тому, чтобы навсегда отнять у каждого надежду стать более богатым, более влиятельным, превосходящим своими знаниями кого-либо из своих сограждан. ‹…›

Единственный способ достигнуть этой цели состоит в том, чтобы установить общее управление; уничтожить частную собственность, прикрепить каждого человека, соответственно его дарованию, к мастерству, которое он знает; обязать его сдавать в натуре плоды своего труда на общий склад и создать простую администрацию распределения, администрацию продовольствия, которая, ведя учет всех сограждан и всех изделий, распределит последние на основе строжайшего равенства и распорядится доставить их по месту жительства каждого гражданина.

Иными словами, по мысли Бабёфа, частная собственность должна быть отменена и заменена общественной, при этом предусматривалась всеобщая трудовая повинность. Деньги и торговля упразднялись. Даже если человек мог и готов был произвести более других, он не смел претендовать на дополнительное вознаграждение.

Для поддержания порядка в этом идеальном государстве бабувисты планировали использовать повсеместный контроль и строгую регламентацию со стороны властей, вплоть до перлюстрации писем и запрещения свободного передвижения по стране. Людей, «подающих обществу опасный пример отсутствия гражданских чувств, праздности, роскоши и распутства», предполагалось отправлять на принудительные работы, устроив для них специальные лагеря на островах. Предусматривались срочные меры для улучшения жизни бедняков, в частности раздача им имущества эмигрантов «и других врагов народа». Кроме того,

по окончании восстания неимущие граждане, находящиеся в настоящее время в плохих жилищных условиях, не вернутся более в занимаемые ими жилища; они будут немедленно вселены в дома заговорщиков. У вышеназванных богачей будет изъята мебель, необходимая для того, чтобы с удобством обставить квартиры санкюлотов.

Члены обоих Советов и Директории объявлялись приговоренными к смерти за узурпацию народного суверенитета, однако созданная восставшими комиссия имела право кого-то из них помиловать. «Поддерживать спокойствие, защищать республиканцев и благоприятствовать преобразованиям» должны были несколько размещенных по стране армий, а на переходный период планировалось установление диктатуры. Однако всем этим планам так и не суждено было сбыться.

Изменение тактики роялистов

Покинув летом 1796 года армию Конде, Людовик XVIII нашел убежище в Бланкенбурге, в землях герцога Брауншвейгского. Все его планы нуждались в корректировке: австрийцы проигрывали, и в этих условиях переговоры с Пишегрю теряли актуальность. К тому же скончалась Екатерина II, обещавшая роялистам военную помощь и активно поддерживавшая их деньгами.

В этих условиях и король, и его окружение начали склоняться к смене тактики и отказу, хотя бы временному, от планов свергнуть Республику силой. «Я давно уже избавился от надежды, что меня восстановят на троне иностранные державы», – напишет Людовик в эти месяцы. Теперь гораздо более реальными казались другие перспективы: использовать внутреннюю слабость режима и одержать победу на выборах. Из Парижского агентства королю советовали:

Гражданская война приведет лишь к тому, что королевская власть станет восприниматься как отвратительная и таящая угрозу. Монархов, которые вернутся с ее кровавой помощью, никогда не полюбят. Таким образом, нужно перестать делать ставку на все насильственные способы и довериться царству общественного мнения, которое само по себе придет к спасительным идеям. Вскоре все французы в едином порыве призовут бога и короля. Нужно добиться истинного объединения всех разрозненных роялистов, предоставить военную Вандею ее судьбе и прибегнуть к более мирным и более последовательным методам. Время роялистов Запада прошло. Следует наконец опереться на роялистов Парижа, которые всё подготовили к грядущей реставрации.

Под эти планы необходимо было подкорректировать и политическую программу, и Людовик XVIII пришел к выводу о том, что простого возврата к фундаментальным законам французской монархии будет уже недостаточно. В составленном в августе в окружении короля проекте говорилось, что Франции необходима писанная конституция, и намечались ее основные контуры. Это была совершенно новая конституция, состоящая из 25 статей, которые лишь носили название «фундаментальные законы». Они регламентировали и полномочия короля, и правила созыва Генеральных штатов, и границы Франции, и многое другое, включая право на равное для всех налогообложение и равный доступ к государственным должностям.

Согласно плану Парижского агентства, для обеспечения успеха на выборах различные тайные роялистские организации были слиты в единую структуру, находившуюся под патронажем Людовика XVIII. Она получила название «Филантропический институт» и имела отделения по всей стране. Институт должен был объединять тех «честных людей» и «друзей порядка», которые, придя в первичные собрания, проголосуют за «правильных» кандидатов и не позволят победить неоякобинцам. Планировалось, что из них же после победы на выборах будут набираться кадры новых органов власти. Внутри Филантропического института существовала еще более законспирированная организация, называвшаяся «Законные дети». Это был боевой отряд роялистов, ее члены использовались для террористических актов и должны были в момент реставрации встать во главе армий.

Разгром Парижского агентства

Помешать этим планам Директория была не в состоянии, однако ей удалось нанести удар по самому Парижскому агентству. В последний день января 1797 года четверо его членов во главе с аббатом Бротье были арестованы, а их бумаги захвачены и преданы гласности. Арест сотрудников Агентства нанес сильнейший удар по планам роялистов: их деятельность на значительной части территории страны за несколько месяцев до выборов оказалась лишена координаторов, двор практически полностью остался без разведывательной информации из Парижа.

10 марта Людовик XVIII в связи с арестом своих агентов выступил со специальным обращением «К французам». В нем он заявлял, что публикация бумаг Бротье и его соратников была использована для клеветы на роялистов, и выражал желание объясниться с соотечественниками напрямую. В отличие от Веронской декларации, этот текст был очень лаконичным. В частности, в нем сообщалось, что король инструктировал своих людей следующим образом:

Руководите выбором хороших людей, друзей порядка и мира, но не способных предать честное имя французов, чьи достоинства, просвещенность, отвага могли бы помочь нам привести наш народ к счастью; обеспечьте достойное вознаграждение за их услуги военным любых чинов, членам всех органов управления, которые примут участие в восстановлении религии, законов и легитимной власти, но воздержитесь от того, чтобы использовать для их установления жестокие методы, которые употреблялись, чтобы их свергнуть, дождитесь благоприятного общественного мнения, которое единственное может сделать их прочными и долговечными; а если вам придется прибегнуть к силе оружия, используйте эти жестокие средства лишь в крайнем случае, справедливо и не иначе как по необходимости.

Тем самым официально закреплялся поворот в королевской политике: теперь безусловная ставка делалась на завоевание общественного мнения. Одновременно Людовик XVIII давал понять, что оказанные ему услуги не останутся без награды.

Аббата Бротье и его товарищей поместили в Тампль, где ранее находилась в заключении королевская семья. Они слишком много знали, и, хотя казалось, что освободить их невозможно, роялисты все же попытались это сделать. Для этого был направлен один из лучших агентов – Жан-Гийом Ид де Невиль. В столице он снял дом, подвал которого примыкал к стене Тампля, и вселился в него вместе с молодой женщиной и ее семилетним сыном. Час за часом де Невиль долбил киркой стену подвала, а когда из нее вынимали особенно большой камень и боялись, что он может с грохотом выпасть, ребенка просили бить в барабан. Приглашали даже каменщика, чтобы он помог определить разницу в уровнях: боялись, что подкоп войдет не в стену Тампля, а пройдет под ней. Но все предосторожности оказались тщетными: последний камень вынули в тот самый момент, когда мимо проходил стражник, и Ид де Невиль с помощницей едва успели бежать.

6 апреля все четыре агента были приговорены к смертной казни, но адвокаты сотворили чудо, и она была заменена различными сроками заключения. Часть их сообщников и вовсе была оправдана.

Роялисты готовятся к выборам

Провал Парижского агентства не смог парализовать подготовку роялистов к выборам. На английские деньги они расширили сеть отделений Филантропического института, наняли дилижансы, чтобы быстрее доставлять газеты роялистского толка из Парижа в провинцию, несколько неприсягнувших священников ездили по стране, агитируя паству в пользу монархии. К тому же роялисты надеялись получить поддержку на выборах со стороны и тех сторонников возвращения монархии, которые никак не были связаны ни с Людовиком XVIII, ни с подпольем, ни с эмигрантами. Эта часть избирателей не разбиралась в политике, но, как и при Термидоре, видела в реставрации королевской власти шанс закончить, наконец, Революцию и вернуться к миру и спокойствию. Таким образом, агенты Людовика XVIII делали все, чтобы сформировать перед выборами коалицию, которую один из историков, по аналогии с событиями 1930-х годов, весьма остроумно назвал «ненародным фронтом».

Готовились к выборам и те политики, которые, не порывая с Республикой, присматривались к монархистам как к той силе, которая могла бы – с их помощью – объединить нацию, а им самим гарантировать спокойное пользование теми благами, к которым они привыкли за годы Революции. Часть из этих людей готова была рассматривать любые варианты и даже вести переговоры с Людовиком XVIII. Так, например, в марте на Парижское агентство вышел Баррас, уверявший, что готов за определенное вознаграждение восстановить монархию и в этом ему якобы согласен помочь Карно. И король, и д’Аварэ поверили в его искренность, и переговоры тянулись до августа, пока не были прерваны ответственным за них агентом, решившим, что его водят за нос.

Другая часть этих политиков предпочитала полагаться на собственные силы. Они придерживались различных взглядов на то, какой именно государственный строй должен быть установлен в случае победы. В Париже они объединились в Клуб Клиши – по названию улицы, расположенной в респектабельном в то время районе города. Организовал его один из депутатов Совета пятисот, а его завсегдатаями были многие влиятельные депутаты той эпохи, включая одного из творцов Конституции III года Буасси д’Англа. В момент расцвета в клуб входило около сотни человек, поддерживали они отношения и с двумя членами Директории – Карно и Летурнёром.

Бонапарт впоследствии не без сарказма писал о «членах клуба Клиши, имевших в своих рядах людей достойных, желающих добра, но не умеющих его делать, недовольных, враждебных директорам, членам Конвента и революционному правительству»:

Члены клуба Клиши выдавали себя за благоразумных, умеренных и добрых французов. Но были ли они республиканцами? Нет. Были ли они роялистами? Хотели ли они Конституции 1791 года? Нет. Конституции 1793 года? Еще менее. Конституции 1795 года? И да и нет. Чего же они хотели? Они сами об этом ничего не знали. Некоторых вещей они хотели с если, а некоторых с но. Их побуждали действовать рукоплескания в салонах, похвалы за их успешные выступления на трибуне. Они голосовали вместе с тайным комитетом роялистов, не ведая об этом.

Выборы V года

В 1795 году удалось не допустить доминирования в Советах роялистов исключительно благодаря «декретам о двух третях», предписывавшим переизбрать в новый Законодательный корпус две трети членов Национального Конвента. Равновесие оказалось относительно хрупким: хотя из 741 депутата большинство поддерживали Конституцию III года, среди них также оказалось больше 60 неоякобинцев и около 160 роялистов различного толка. Однако треть бывших членов Конвента должна была выбыть по жребию в 1797 (V) году и последняя треть – в 1798 (VI) году. Надежд на сохранение власти в своих руках у них не было: даже в 1795 году выборщики не смогли избрать нужное число депутатов, и Конвенту частично пришлось взять эту работу на себя. Это превращало выборы V года в событие, которое могло радикальным образом изменить судьбы Республики.

Первой попыткой повлиять на выборы стал принятый в середине марта 1797 года декрет, обязавший выборщиков приносить специальную клятву, аналогичную той, которую должны были давать государственные служащие, – клятву в ненависти роялизму и анархии. Эта мера вызвала ожесточенные дискуссии в Советах, поскольку затрагивала вопросы народного суверенитета и свободного волеизъявления. Потребовалось даже поименное голосование, которое обычно устраивалось лишь по самым важным поводам. Под большим нажимом со стороны проправительственных сил решение провели лишь незначительным большинством голосов, причем сам текст клятвы был изменен: выборщики должны были лишь декларировать свою приверженность Республике и Конституции III года, обещая защищать их от роялизма и анархии.

Накануне выборов в департаменты были направлены представители Директории, правительство также попыталось мобилизовать местный административный аппарат. Но все это не принесло успеха. К тому же власти столкнулись с тем, что в первичных собраниях роялисты не брезговали подкупом избирателей, работали над увеличением явки тех, кто готов был проголосовать «правильным» образом, активно использовали дарованную гражданам возможность самим выдвигать свои кандидатуры. Считается также, что на этих выборах впервые в истории Франции на избирателей стремились повлиять через прессу, фактически публикуя политическую рекламу кандидатов. Этим занимались и республиканские, и роялистские издания.

В ходе выборов, состоявшихся в жерминале V года (марте – апреле 1797 года) в Законодательный корпус переизбрали всего 11 членов Конвента. Но отторжение вызывали не только они: 85 % избранных депутатов были новичками, никогда не входившими в национальное представительство. Из новых депутатов 180 были сторонниками монархии в том или ином виде, 45 – консервативными республиканцами, 35 принадлежали к «левым».

Ярким свидетельством изменения симпатий избирателей стали те люди, появление которых в числе законодателей казалось немыслимым всего несколько лет назад: Шарль-Пьер Кларе де Флёрью, министр Людовика XVI и воспитатель дофина, Александр-Жюль Бенуа де Боньер, бывший советник графа д’Артуа, руководители Лионского восстания Жак Имбер-Коломе и Камиль Журдан, Франсуа-Ксавье Шамбе, агент Людовика XVIII. Совет старейшин возглавил Франсуа Барбе-Марбуа, бывший воспитатель детей маршала де Кастри и высокопоставленный дипломат при Людовике XVI. Во главе Совета пятисот встал генерал Пишегрю.

Иными словами, выборы носили яркий протестный характер, а их результаты были во многом схожи с результатами свободных выборов трети депутатов в IV году Республики. Директория сделала ставку на то, что разоблачение заговора Бабёфа напугает «правый» электорат, а заговора Бротье – «левый», однако эта ставка не сыграла, поскольку в угрозу реставрации монархии избиратели не поверили. Не осознало правительство и того, что в условиях экономической нестабильности и продолжающихся военных действий выборы едва ли могут привести к благоприятному для властей результату; в этом плане решение Конвента отложить введение в действие Конституции 1793 года до наступления всеобщего мира было абсолютно логичным.

Директория же оказалась на грани катастрофы. В новом Законодательном корпусе консервативные республиканцы составляли лишь 280 человек, которым противостояли 330 монархистов. Впрочем, 70 депутатов проякобинской ориентации оставляли режиму шанс на выживание. Вопрос был лишь в том, сумеет ли он этим шансом воспользоваться.

Монархисты во главе Советов

Дрейф Законодательного корпуса вправо начался еще с весны 1796 года, однако после выборов процесс стал пугающим. Был отменен ряд принципиальных для республиканцев мер, в частности закон, запрещавший занятие государственных должностей родственниками эмигрантов, и декреты, обрекавшие на депортацию или тюремное заключение неприсягнувших священников. Очередной удар был нанесен и по революционным обществам: под запретом оказались «частные общества, занимающиеся политическими проблемами». В своем докладе один из членов Совета пятисот назвал их «арсеналами мятежа, мастерскими по изготовлению восстаний», в которых «негодяи посредством эшафотов стремятся вновь завладеть скипетром террора».

Провозглашенная в финале работы Конвента амнистия была распространена на участников восстания 13 вандемьера, некоторые из которых были избраны депутатами, однако из нее были исключены монтаньяры, отправленные в ссылку в жерминале. Была также предпринята попытка лишить Директорию средств для проведения внутренней политики, не одобряя ей кредиты.

Тем не менее монархисты, с одной стороны, не обладали абсолютным большинством, а с другой – придерживались очень разных взглядов. В основной массе они отнюдь не были сторонниками Людовика XVIII, что очень мешало и совместным действиям, и в принципе осознанию ими своего единства. Неслучайно сегодня историки оценивают успехи приверженцев королевской власти на выборах заметно выше, чем делали это сами монархисты в то время. Не было у них и лидера: генерал Пишегрю, на которого они надеялись, не завершил переговоры с королем и оказался не готов к решительным действиям. К тому же этот опытный военачальник был новичком в политике. Не увенчались успехом и попытки договориться о совместных действиях с республиканцами, среди которых было немало «цареубийц», опасавшихся мести роялистов. Очень многое зависело, в частности, от Карно, который до последнего вел переговоры с депутатами, но так и не рискнул с ними скооперироваться.

В итоге основная масса монархистов склонялась к тому, что не стоит торопиться и тревожить население страны, – лучше действовать шаг за шагом, постепенно меняя политический режим и дожидаясь следующих выборов, на которых уже все члены Конвента, избранные по «декретам о двух третях», вынуждены будут покинуть Законодательный корпус.

Директория против Советов

Республиканцы, напротив, не знали, что и делать. Бумаги, захваченные у членов Парижского агентства, показали, что существует тесная связь между Людовиком XVIII, англичанами и Клубом Клиши, а выборы продемонстрировали, что тактика роялистов оказалась успешной. Ребель предложил кассировать выборы и назначить новые, одновременно введя цензуру для прессы и заставив всех выборщиков поклясться в ненависти королевской власти и анархии, однако его предложение не получило большинства голосов Директоров, что стало свидетельством раскола не только законодательной, но и исполнительной власти.

Изначально ее члены, хотя и недолюбливали друг друга, старались действовать сообща. К 1797 году это осталось в прошлом, хотя сам расклад изменился незначительно: 7 прериаля V года (26 мая) на место Летурнёра голосами «правых» депутатов был назначен Франсуа Бартелеми – кадровый дипломат, один из главных творцов Базельского мира. Хотя никаких доказательств этому не было и нет, современники не сомневались в его стремлении вернуть монархию. Ходили также слухи, что новые депутаты Законодательного корпуса успели договориться с Карно и Летурнёром, а новый Директор присоединится к ним, чтобы обеспечить большинство монархистов в Директории, но реализовать этот план не удалось. К тому же Бартелеми обладал принципиально иным политическим опытом, не был «цареубийцей» и презирал своих новых коллег.

После выборов в Законодательный корпус политические пристрастия членов Директории оказались особенно важны. Хотя Конституция III года не предоставляла им никакой легальной возможности повлиять на законотворчество или кассировать выборы, исполнительная власть оставалась единственной силой, способной сохранить Республику. Но захочет ли она это сделать? И сможет ли? Ответы на эти вопросы были отнюдь не очевидны.

В ситуации, когда Карно и Летурнёр (а затем Бартелеми) старались держаться сообща, а Ребель зачастую следовал за Баррасом, позиция Директории начала зависеть от того, чью сторону примет Ларевельер-Лепо. Поначалу он был солидарен с Карно и Летурнёром, но примерно с середины июля 1797 года, испугавшись роялизма Бартелеми, стал поддерживать Барраса и Ребеля. Неоднозначность этого расклада усугублялась еще и тем, что если для Ларевельера-Лепо выбор союзников был делом и личных, и политических пристрастий, то Баррасу и Ребелю пришлось определяться, что лучше – синица в руках (посты Директоров) или журавль в небе (посулы роялистов).

Скорее всего, ставка Барраса на республиканцев была следствием трезвого расчета. Переговоры с Людовиком XVIII ни к чему не привели. Ходили также слухи, что Директор одновременно торговался с Уильямом Питтом и просил значительную сумму денег в обмен на лояльность, но премьер-министр Великобритании отказал ему. В Директории Баррас теоретически мог рассчитывать только на Бартелеми: Ребель в итоге поддержать роялистов не рискнул, а Карно рассматривал такую возможность, но только если бы руководил заговором сам, что для Барраса было неприемлемо. Советы же ждали следующих выборов, теряя время.

К тому же удивительно вовремя в руках у Барраса появился удобный инструмент: он получил из Италии от Бонапарта перехваченные тем документы, изобличавшие генерала Пишегрю в тесных связях со сторонниками монархии. Командующему Итальянской армией они достались, когда, благодаря стремительному наступлению французов, в Триесте удалось арестовать графа д’Антрэга и захватить его портфель с документами.

Дополнительным аргументом в пользу Республики служила и позиция армий, опубликовавших по случаю празднования 14 июля ряд прокламаций. Так, в обращении Бонапарта к войскам говорилось:

Солдаты! Я знаю, что на вас производят глубочайшее впечатление те беды, которые угрожают отечеству, но никакие реальные опасности отечеству не грозят. Те же люди, которые одержали верх над объединенной Европой, здесь, рядом. Горы отделяют нас от Франции, если потребуется, вы пересечете их с быстротой орла, чтобы сохранить конституцию, отстоять свободу, защитить правительство и республиканцев.

Поход генерала Гоша на Париж

Хотя Баррас склонился к тому, чтобы поддержать Республику, он до последнего оставлял себе возможности для отступления. Решив форсировать ситуацию, члены Клуба Клиши начали с ним переговоры, предлагая для начала поменять министерство, чтобы увеличить число сторонников монархии среди министров. Но, когда, будучи уверенным в успехе, Карно 28 мессидора (16 июля) поставил вопрос на голосование, «триумвират» из Барраса, Ларевельера-Лепо и Ребеля раскрыл карты, убрав подозреваемых в роялизме с министерских постов.

Не успели монархисты в Советах оправиться от поражения, как им пришлось столкнуться со вторым подготовленным Баррасом сюрпризом: в Париже стало известно, что к столице движется армия под командованием генерала Гоша, только что назначенного военным министром. План был составлен безупречно: Гош получил официальное предписание организовать новый десант в Ирландии и должен был взять с собой несколько тысяч солдат Самбро-Маасской армии, чтобы погрузиться на корабли в Бресте. Предполагалось, что по дороге он как бы случайно окажется под Парижем и поддержит переворот своими войсками. Его назначение министром не имело силы, поскольку Гош не соответствовал возрастному цензу для этой должности, однако оно оставляло на время переворота военное министерство обезглавленным.

Едва ли Баррас предполагал, что что-то может пойти не так, но Гош сумел его удивить: он взял из Самбро-Маасской армии не 8–10, как планировалось, а 26–27 тысяч человек и отправил вперед комиссаров, которые должны были обеспечить снабжение и расселение войск. Ошеломленные власти городов, расположенных по маршруту их следования, знали, что приближаться к Парижу войскам запрещает конституция, и тут же поставили в известность Советы.

Разразился скандал, оказавшийся особенно бурным из-за того, что никто не был готов взять на себя ответственность за эскападу Гоша. Сам генерал утверждал, что выполнял распоряжение морского министра, но тот от него открестился. Баррас тоже, естественно, промолчал. Судя по всему, именно тогда он ознакомил своих коллег с письмами из портфеля д’Антрэга, и это позволило предотвратить обвинения со стороны Карно, убедившегося, что Советы действительно находятся в шаге от реставрации монархии. Впрочем, и они предпочли по итогам расследования никого не наказывать: для обвинения Директоров у них не было достаточных улик, суд над популярным генералом мог вызвать непредсказуемую реакцию армии, к тому же возник бы вопрос: отчего депутаты так боятся верных защитников отечества?

Переворот 18 фрюктидора V года Республики

Баррас осознал, что сделал ставку не на того военачальника и что лучше было бы попытаться заручиться поддержкой Бонапарта. Ларевельер-Лепо отмечал в мемуарах, что принять такое решение его заставило недовольство Советов слишком самостоятельным поведением генерала в Италии: Бонапарт опасался обвинительного декрета. Карно, Бартелеми и члены Клуба Клиши предпочли бы заключить мир без столь вызывающих аннексий: это позволило бы вписать Францию в европейскую систему международных отношений, вместо того чтобы противопоставлять ее всей Европе, поощряя создание республик-сестер.

Договорившись с Баррасом, «генерал вандемьер» отказался явиться в Париж лично: Бонапарт справедливо полагал, что в случае успеха аналог 13 вандемьера ничего не добавит к его популярности, тогда как провал может оказаться для нее фатальным. Однако командующий Итальянской армией согласился прислать вместо себя генерала Ожеро, который в итоге сыграл примерно ту же роль, что ранее отводилась Гошу, – с той лишь разницей, что Ожеро прибыл без собственных войск и был назначен командующим вооруженными силами Парижа. Впрочем, это было не принципиально, поскольку значительная часть приведенных Гошем солдат и офицеров оставалась поблизости от столицы, а часть из них в гражданской одежде и вовсе была размещена в городе.

Теперь «триумвират» ждал лишь окончания полномочий Карно в качестве председателя Директории. Когда 6 фрюктидора (23 августа) они истекли и настал черед Бартелеми занять этот пост, «триумвират» неожиданно потребовал голосования, по итогам которого победил проголосовавший сам за себя Ларевельер-Лепо. Совет пятисот ответил на это созданием комиссии по расследованию финансовых злоупотреблений Директории. Депутаты знали, что Директория ждет прибытия Ожеро и что готовятся проскрипционные списки, но в Законодательном корпусе не оказалось человека, который мог бы организовать противодействие планам правительства. Обсуждались прожекты убийства Барраса и Ребеля, думали, не опереться ли на верные Советам войска, по Парижу даже ходили слухи, что на 18 фрюктидора (4 сентября) в Совете пятисот назначено выступление с разоблачением заговора Директории. Но депутаты опоздали.

«Триумвиры» нанесли удар первыми. 18 фрюктидора, на рассвете, войска заняли залы заседаний Советов, лидеров Законодательного корпуса и Бартелеми арестовали, Карно удалось бежать. По Парижу было расклеено обращение к народу с сообщением об измене Пишегрю и раскрытии широчайшего роялистского заговора. Оно чрезвычайно напоминало те апокалиптические картины, которые Конвент рисовал после 13 вандемьера; все развивалось по уже отработанной схеме:

Большое число эмигрантов, душителей Лиона, бандитов из Вандеи, привлеченных сюда роялистскими интригами ‹…›, атаковали охрану исполнительной Директории, но бдительность правительства и командующих вооруженными силами свела на нет их преступную попытку.

Исполнительная Директория представит на суд Нации подлинные свидетельства, касающиеся действий роялизма. Вы содрогнетесь, Граждане, какие заговоры плелись против безопасности каждого из вас, против вашей собственности, против самых дорогих вам прав, против самого святого, чем вы владеете, и вы сможете оценить размах катастрофы, от которой отныне вас может спасти лишь сохранение вашей действующей конституции.

В то же время Директория приняла постановление: «Любой, кто позволит себе потребовать [восстановления] королевской власти, Конституции 1793 года или Орлеанов, будет в соответствии с законом расстрелян на месте».

19 фрюктидора был одобрен пространный «Закон, касающийся мер общественного спасения, принятых в связи с роялистским заговором». Целью его было нанесение «правым» такого удара, от которого они уже не оправились бы. Он аннулировал результаты голосований в первичных собраниях и собраниях выборщиков в 49 департаментах, что означало автоматический отзыв всех депутатов от этих департаментов и аннулирование полномочий всех избранных на прошедших выборах местных властей. Возобновлялось действие закона, касавшегося родственников эмигрантов. Все эмигранты и неприсягнувшие священники, «которые посягали внутри страны на общественное спокойствие», подлежали депортации. Также высылались из страны и все родственники Бурбонов, включая Орлеанов, однако в этом случае предусматривалось, что Директория сама определит им место ссылки и позаботится выделить им средства к существованию из их собственных имуществ. Любой голосующий в первичных собраниях должен был прежде принести «клятву в ненависти роялизму и анархии, верности и преданности Республике и Конституции III года». Принятый незадолго до того закон о запрете частных обществ отменялся, предполагалось закрытие лишь тех, в которых будут выступать против Конституции III года. Предписывалось в течение года проинспектировать все газеты и журналы и прекратить выпуск тех из них, которые злоупотребляют свободой печати.

Два Директора (Карно и Бартелеми), равно как и 53 депутата (включая Пишегрю), приговаривались к ссылке с конфискацией имущества. Такая же участь ждала бывшего министра полиции Шарля Кошона, участников заговора Бротье и нескольких генералов. Всего по итогам переворота Законодательный корпус не досчитался 197 депутатов.

Через несколько дней два выбывших Директора были заменены. На место Бартелеми избрали Филиппа-Антуана Мерлена, которого, чтобы отличать от Мерлена из Тионвиля, обычно называют Мерлен из Дуэ. Юрист, депутат от третьего сословия в Генеральных Штатах, в Конвенте Мерлен сидел на скамьях Равнины, хотя и голосовал за казнь короля. В основном он работал в Комитете по законодательству, но после Термидора избирался и в Комитет общественного спасения. Член Института. Избрание его Директором было благодарностью за поддержку переворота в должности министра юстиции.

Место Карно занял человек с куда менее ярким политическим прошлым – Николя Франсуа де Нёфшато. Юрист, но одновременно ученый, переводчик, публицист и поэт, чья поэма, написанная в 13 лет, привлекла внимание Вольтера. Он был избран депутатом Законодательного собрания, а затем и членом Конвента, однако подал в отставку и тогда же отказался от назначения министром юстиции. Причины этих отставок не очень понятны, историки полагают, что Франсуа предпочел вернуться к литературной деятельности. При монтаньярах он провел 10 месяцев в тюрьме за постановку пьесы, которую сочли контрреволюционной. После Термидора при поддержке Ларевельера-Лепо он становится членом Института, министром внутренних дел и наконец Директором.

Историки нередко пишут о том, что 1795–1799 годы четко делятся на две части: до переворота и после. В обиход вошли даже термины «первая Директория» и «вторая Директория». На первый взгляд это действительно так: с 1797 года режим все чаще прибегает к корректировке выборов. Однако, по сути, в перевороте 18 фрюктидора не было абсолютно ничего нового: сама история Директории началась с нарушения конституции, с «декретов о двух третях».

Другое дело, что после 1797 года режим все чаще начал применять силу: в судах снизилось число оправдательных приговоров, в 53 городах Республики работали военные комиссии, вынесшие за два года 289 смертных приговоров и осудившие 91 человека на высылку из страны. Были высланы и около 10 тысяч священников (подавляющее большинство – с территории Бельгии), а около 1400 священников были приговорены к депортации в Гвиану. В ряде регионов для подавления волнений стала использоваться армия.

Однако самым важным было то, что, несмотря на все усилия правительства Директории, Революция продолжалась.

Глава 9

Крах режима Директории

Религия на службе Республики

После переворота 18 фрюктидора для укрепления Республики стали активнее использоваться не только политические, но и идеологические инструменты. Одним из них стало внедрение нового республиканского культа, получившего название «теофилантропия» (от греч. «бог», «любить», «человек»).

Идея теофилантропии принадлежала Жан-Батисту Шмен-Дюпонте, опубликовавшему в 1796 году «Учебник для поклоняющихся богу и друзей людей», и его единомышленникам. Среди догм нового религиозного учения его создатель упоминал «существование бога и бессмертие души». Это была попытка предложить очередную вариацию «разумной» и «естественной» религии, которая могла бы занять место, ранее принадлежавшее Культу разума и Культу Верховного существа. Обязательства людей друг перед другом и перед родиной проистекали в новом культе из самой природы. Благом объявлялось все, что улучшало человека: жены должны были почитать своих мужей, дети – родителей.

Едва появившись, теофилантропия быстро стала завоевывать себе приверженцев. В их число вошли один из создателей Конституции III года Дону, художник Давид, поэт и драматург, бывший депутат Конвента Мари-Жозеф Шенье. После 18 фрюктидора теофилантропии начали покровительствовать власти: в частности, ее горячим приверженцем стал Ларевельер-Лепо, стремившийся сделать ее государственной религией, которая могла бы объединить республиканцев посредством праздников, и разработавший для этого специальную республиканскую литургию. Это вызывало у современников множество насмешек. Один из них вспоминал, что остряки переделали слово «теофилантроп» (théophilanthrope) в «кучу прохиндеев» (filoux en trouрe)». Талейран же, выслушав проекты Ларевельера, якобы сказал: «Позволю себе сделать вам одно замечание: Иисус Христос, чтобы основать свою религию, был распят и воскрес; я полагаю, что вам надобно попытаться сделать то же самое». Тем не менее теофилантропам был отдан ряд церквей, их тексты распространялись по школам. Поддержка нового культа сопровождалась гонениями на католицизм, историки иногда говорят даже о «второй дехристианизации». Формально теофилантропия была запрещена при Консульстве, однако уже с 1798 года, по мере усиления неоякобинской угрозы, она стала терять государственную поддержку.

В 1798–1799 годах Мерлен (из Дуэ) и Франсуа де Нёфшато пытались разрабатывать другой проект, имевший ту же цель: изгнать католицизм из повседневной жизни французов. Для этого планировалось глубже внедрять в нее республиканский календарь. 14 жерминаля VI года (3 апреля 1798 года) было принято постановление, требовавшее следить за тем, чтобы в официальных бумагах, афишах, газетах не фигурировали даты по старому стилю. Законы от 17 термидора и 23 фрюктидора (4 августа и 9 сентября) предписывали всем официальным лицам и школьникам отдыхать в десятый день недели. В этот день также запрещалось работать на виду у всех и заключать юридические сделки. Вместо этого муниципальные власти должны были организовывать местные республиканские праздники.

На пути к новым выборам

Переворот 18 фрюктидора продемонстрировал депутатам, что избирательная система несовершенна, поскольку не позволяет властям в должной мере контролировать выборы. Изменить ее радикально, не меняя конституции, было невозможно, однако ничто не мешало принять ряд предосторожностей.

Прежде всего, 9 фримера VI года (29 ноября 1797 года), было одобрено решение запретить бывшим дворянам участвовать в выборах депутатов и занимать общественные должности, если только они не удовлетворяют тем требованиям, которые Конституция предъявляла к иностранцам. Исключение было сделано для депутатов прошлых национальных собраний, Директоров (Баррас был виконтом), министров, находящихся на службе военных и ряда других лиц, в том числе тех, кто доказал свою преданность Революции.

12 плювиоза VI года (31 января 1798 года) Совет старейшин утвердил закон, предложенный Советом пятисот, согласно которому проверку полномочий вновь избранных депутатов должен был проводить не новый, а старый состав Законодательного корпуса. Решение было довольно двусмысленным, поскольку подразумевало среди прочего, что проигравшие выборы будут определять судьбу своих более удачливых соперников. Тем не менее оно позволяло в случае неблагоприятного исхода голосования не допустить повторения ситуации 1797 года и преградить нелояльным депутатам доступ к власти. Аналогичное решение было принято и в отношении выборов нового члена Директории: теперь его предстояло выдвигать и избирать старому составу Советов.

Меж тем все эти меры благоприятствовали попаданию в законодательные органы не только правительственных кандидатов, но и неоякобинцев, которые сразу после переворота воспользовались разрешением создавать народные общества. По всей стране стали появляться так называемые конституционные кружки, в которых обсуждалась текущая политика. Их члены, как и якобинцы в свое время, вступали в переписку друг с другом, вели пропаганду в печати, участвовали в организации революционных праздников, направляли правительству петиции. Во многих городах бывшие якобинцы и бабувисты входили в такие кружки наряду с умеренными республиканцами: ощущение общей угрозы со стороны роялистов заставляло их быть терпимыми друг к другу. Часть таких кружков впоследствии была закрыта правительством, но часть просуществовала до самого конца Директории.

По сравнению с требованиями якобинцев II года лозунги неоякобинцев были значительно более умеренными. Поскольку непримиримая критика правительственной политики влекла за собой репрессии, неоякобинцы довольствовались требованиями гарантированных политических свобод, справедливого распределения налогов, начального образования для всех, раздачи земли защитникам родины.

Одновременно они попытались в своих интересах воздействовать на законодательство о выборах, предложив составлять списки избирателей в такие сроки, чтобы в них могли записываться сезонные рабочие, отстранить тех выборщиков, решения которых в прошлый раз были кассированы, разрешить голосовать не только платящим налоги, но и тем, кто внес «патриотический дар» для финансирования высадки в Англии. Эти предложения Советом старейшин были отклонены, однако насторожили Директорию и консервативных республиканцев: те стали осознавать, что угроза роялистского реванша на выборах минимальна, а вот угроза победы «левых» весьма реальна. Так правительство укрепилось в мысли о том, что выборы нельзя пускать на самотек, их нужно тщательно подготовить.

Немалую роль в этой подготовке сыграли информаторы Директории, отправленные в большинство департаментов после принятия в феврале 1798 года закона о строительстве на наиболее важных дорогах таможен, где должны были взимать плату, идущую потом на ремонт путей сообщения. Официально эти люди считались служащими Министерства внутренних дел и должны были проинспектировать состояние дорог, но всем им также было поручено представить доклады о состоянии общественного мнения на местах. Кроме того, им доверили доставить в департаменты списки правительственных кандидатов и деньги, отпущенные для обеспечения благоприятных для властей результатов голосования. Иногда историки пишут, что это были первые выборы во Франции, которые проходили на деньги налогоплательщиков.

Поступившая в Париж информация лишь подкрепила опасения Директории. Всего из нескольких департаментов пришли сведения о роялистском подполье, тогда как о засилье «анархистов» сообщалось отовсюду. Получив 10–16 марта эти сведения, правительство было вынуждено действовать очень быстро, поскольку 21 марта уже начинали работать первичные собрания. В провинцию из столицы пошли инструкции и воззвания, был смещен ряд ненадежных чиновников, закрывали клубы, производили аресты. Был также запланирован раскол в тех собраниях выборщиков, где правительству не удастся удержать позиции: в подобных случаях верным ему людям предписывалось организовывать свое, отдельное собрание, поставив Законодательный корпус перед необходимостью решать, какое из двух является легальным. Если ранее такие спонтанные расколы были сильной головной болью для властей, теперь было заранее понятно, кого предпочтет Законодательный корпус.

Все это было явным нарушением Конституции III года, поскольку исполнительная власть, которая должна была находиться в подчинении у законодательной, вместо этого влияла на ее формирование. В Директории по этому поводу даже едва не произошел конфликт, однако его удалось предотвратить: Ларевельер-Лепо присоединился к Мерлену, после того как вновь назначенный министр полиции показал ему материалы о якобы готовящемся покушении на него, а Ребелю предоставили доказательства вынашиваемых «левыми» планов заговора с участием военных в восточных департаментах. Таким образом, в отличие от фрюктидора, на сей раз Директория сохранила единство.

Выборы VI года

В 1798 году выборщикам необходимо было заполнить 437 вакансий – с учетом депутатов, изгнанных в 1797 году. Переворот 18 фрюктидора недвусмысленно давал понять, что правительство не потерпит роялистов в Законодательном корпусе; несмотря на это, в конце марта 1798 года было издано специальное обращение к избирателям, в котором прямо говорилось: «Если Законодательный корпус смог 18 фрюктидора изгнать из своих рядов предателей, четыре месяца там заседавших, он также сможет отстранить и тех, кто захочет вступить в его ряды». Кроме того, не желая открыто нападать на «левых», правительство выдвинуло концепцию «двух роялизмов» – «роялизма с белой кокардой и роялизма в красном колпаке» – и попыталось запугать состоятельных выборщиков перспективами такого союза.

Выборы проходили в апреле 1798 года в условиях острой политической борьбы. В первичных собраниях было зафиксировано более шестисот расколов, в собраниях выборщиков раскол произошел в 27 департаментах. Было избрано (с учетом расколов) 510 депутатов. Консервативных республиканцев среди них оказалось около 290 человек, неоякобинцев – около 130, роялистов – не более десятка. Хотя в Советы прошло изрядное количество «левых», результаты можно было считать благоприятными для власти. Тем не менее Директория стремилась довести игру до конца и «почистить» будущий Законодательный корпус.

Для того чтобы оправдать пренебрежение «волей народа», использовали заранее заготовленное объяснение. В резолюции Совета старейшин, принятой на основе доклада Директории, говорилось о неоспоримых доказательствах того, что во Франции сложился заговор с целью упразднить Конституцию III года и свергнуть Республику: он «был разделен на две ветви и использовал два вида сторонников, которые притворились, что принадлежат к противоположным движениям, но которые на самом деле стремились к одной цели». И цель эта – восстановление монархии, просто в одних первичных собраниях и собраниях выборщиков роялисты действовали открыто, а в других «роялизм, разочаровавшись в собственных силах, был замещен кликой, коррумпированным орудием заграницы, врагами любых законов, разрушителями всякой общественной системы», иными словами, хотя этот термин и не использовался, «анархистами». При этом сами собрания, как утверждалось, состояли «по большей части из граждан, искренне приверженных республике и ее конституции». Таким образом, получалось, что большинство граждан готово было выступить в поддержку существующего строя, мешали лишь заговорщики и интриганы. Крайне «левые» при таком подходе изображались замаскированными крайне «правыми», поскольку те и другие, так или иначе, стремились к реставрации монархии.

Впрочем, большая часть избирателей, говорилось в резолюции, смогла устоять и эти интриги разоблачить, лишь в отдельных собраниях планы заговорщиков удалось реализовать, и теперь Законодательному корпусу, вскрывшему «истинную» подоплеку событий, необходимо отобрать у интриганов плоды этой победы. Депутаты имеют на это полное право, ибо цель заговора – лишить народ суверенитета, на смену которому должна была прийти либо «демагогическая тирания», либо «деспотизм одного». Эту проблему и решал закон от 22 флореаля VI года (11 мая 1798 года). В итоге в одних департаментах выборы были аннулированы, а в других местным властям было указано, решение каких собраний выборщиков следует считать законными. Чуть более сотни депутатов лишились своих мандатов.

Можно ли считать этот закон, как обычно делают историки, государственным переворотом? Едва ли. В отличие от фрюктидора, в VI году не было ни реальной угрозы стабильности режима, ни смены власти. С определенной натяжкой можно даже сказать, что, хотя эти решения и шли вразрез с традициями представительной демократии, формально они оставались легальными. Следуя исключительно букве Конституции, а не ее духу, очень трудно было бы даже доказать, что она нарушена.

Через несколько дней был избран и новый член Директории, призванный сменить выбывшего Франсуа де Нёфшато. Им стал Жан-Батист Трейяр – опытный политик, сделавший до Революции блестящую карьеру адвоката и избранный депутатом от третьего сословия в Генеральные штаты. Член Конвента и «цареубийца», он входил в первый состав Комитета общественного спасения, а затем трудился в Комитете по законодательству. При Термидоре он вновь вернулся в Комитет общественного спасения, затем дважды избирался членом Законодательного корпуса, провел некоторое время на дипломатической службе. Впоследствии он поддержит Наполеона, станет графом Империи и даже удостоится захоронения в Пантеоне.

«Разгромим Англию»

После Итальянского похода Бонапарта у Франции оставался лишь один враг – Англия. Положение ее было непростым. В феврале 1797 года страна пережила финансовый кризис, с апреля по июнь – волнения моряков. Сент-Джеймскому кабинету пришлось пойти на третий раунд переговоров с Республикой, на сей раз в Лилле. Основным камнем преткновения вновь оказались колониальные владения; к тому же Франция, чувствуя, что может диктовать условия, настаивала, чтобы Георг III отказался от претензий на французский престол (которые все еще отражались в его титуле), и потребовала компенсации за корабли, утраченные ею в Тулоне. В августе Англию ждал еще один удар: она представляла на переговорах интересы Португалии, а та, не предупредив ее, подписала с Французской республикой мир.

После переворота 18 фрюктидора французскую делегацию в Лилле заменили, а вслед за этим англичанам фактически предъявили ультиматум: Франция потребовала возвращения себе всех английских завоеваний. В тот же день, когда английская делегация покинула Лилль, был подписан Кампоформийский мир. Не исключено, что правительство выбирало, с кем будет заключен мир – с Австрией или Англией, и после переворота выбор был сделан в пользу австрийцев.

27 вандемьера VI года (18 октября 1797 года) Бонапарт доложил министру внешних сношений Франции, которым к тому времени стал Талейран, о заключении мира и обрисовал свое видение будущего: «Англия возродит новую коалицию. ‹…› Нужно, чтобы наше правительство уничтожило английскую монархию. ‹…› Сосредоточим наши усилия на море и разгромим Англию. После этого вся Европа будет у наших ног». 26 октября Директория ратифицировала Кампоформийский мирный договор и в тот же день назначила Бонапарта командующим Английской армией.

В обращении Директории к французскому народу от 1 фримера VI года (21 ноября 1797 года) говорилось:

Граждане,

Интересы республики требуют от вас последней блестящей победы. После бесчисленных битв, из которых вы вышли победителями, вам остается одолеть самого главного, самого несговорчивого, самого коварного из своих врагов.

Исполнительная Директория стремится к всеобщему миру. Она хочет заключить его и для вас, и для всей Европы. Но вот уже более года бесстыдный враг суетится, назойливо жужжит в уши всем правительствам, вслух предлагает мир, а втайне разжигает войну… ‹…› Вы знаете этого врага, ваше возмущение догадывается о том, кто он, и дает ему имя: это Сент-Джеймский кабинет, самое развращающее и самое развращенное правительство Европы, это английское правительство.

Заговор этого правительства направлен не только против французской свободы, он направлен против всего мира. ‹…› Очевидно, что этот кабинет должен желать войны, поскольку война обогащает.

После триумфального приема в Париже (среди прочего его избрали членом Института Франции) Бонапарт начал готовиться к экспедиции через Ла-Манш. Однако уже в феврале 1798 года, ознакомившись с положением дел, он приходит к выводу, что десант, будь то в Англию или Ирландию, окажется для Республики гибельным: у Франции не было достаточного количества ресурсов для осуществления экспедиции. В начале марта, ознакомившись с докладом Бонапарта, Директория принимает решение вместо Англии послать войска в Египет, принадлежавший Османской империи. Это позволяло поставить под угрозу торговлю Англии с Востоком и при благоприятном раскладе подготовить вторжение в Индию. Вместе с армией направлялись и более полутора сотен ученых различных специальностей, а также люди искусства.

Египетский поход

Еще во время Итальянской компании Бонапарт вынашивал планы, касающиеся Средиземноморья. «Французская республика рассматривает Средиземное море как свое море и стремится там доминировать», – заявил он австрийскому представителю. По всей видимости, тогда же у командующего Итальянской армией и зародились планы Египетского похода.

Экспедиция в Египет готовилась в крайне сжатые сроки: уже 19 мая 1798 года эскадра вышла из Тулона, а 9 июня была на рейде Мальты, которую Бонапарт считал одной из ключевых точек для контроля над Средиземноморьем. На захват острова потребовалось всего несколько дней.

22 июня в преддверии прибытия в Египет командующий обратился к армии с просьбой уважать традиции местного населения:

Народы, с которыми вы будете жить, мусульмане. Первая заповедь их веры гласит: “Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его”. Не спорьте с ними. Поступайте с ними так, как мы поступали с евреями и с итальянцами. Уважайте их муфтиев и имамов так, как вы это делали по отношению к раввинам и к епископам. Проявляйте к церемониям, предписанным Кораном, и к мечетям ту же толерантность, что вы проявляли к религиям Моисея и Иисуса Христа.

Отправившаяся в Египетский поход армия была невелика. Изначально в ней состояли 54 тысячи человек, в число которых входили 26 тысяч моряков и 3 тысячи солдат, оставленных на Мальте. Французы надеялись, что египтяне встретят их как освободителей. Обращаясь к местным жителям, командующий заявлял:

Народы Египта, вам скажут, что я пришел, чтобы уничтожить вашу религию. Не верьте этому, отвечайте, что я пришел, дабы восстановить ваши права, наказать узурпаторов, и что я буду более, чем мамелюки, уважать Бога, его пророка и Коран.

2 июля французы высадились на берег рядом с Александрией и мгновенно захватили город. Разгромив мамелюков 21 июля в знаменитой битве у Пирамид, они вступили в Каир. Однако не прошло и двух недель, как Англия нанесла ответный удар: командовавший английской эскадрой адмирал Горацио Нельсон не сумел перехватить Бонапарта по пути в Египет, однако полностью уничтожил французский флот 1–2 августа у его берегов в битве при Абукире. Уцелело лишь два судна; армия оказалась отрезана от метрополии, получение подкреплений из Франции стало невозможным.

Подчинив большую часть Египта, Бонапарт в конце декабря узнал, что Османская империя планирует против французов комбинированное наступление, предусматривавшее вторжение в Египет по суше со стороны Сирии и одновременно высадку десанта на побережье. Французский главнокомандующий принял решение лично вести свои войска в Сирию, разгромить турецкие части на ее территории и вернуться в Египет до того времени, как погода начнет благоприятствовать высадке десанта.

20 февраля французские войска захватили форт Эль-Ариш на сирийско-египетской границе, три дня спустя пала Газа, 7 марта – Яффа. Однако взять Акру французам так и не удалось, и 21 мая, понеся значительные потери, они двинулись в обратный путь. И хотя 25 июля Бонапарт смог разгромить под Абукиром и сбросить в море высаженный турками десант, перспектива плачевного исхода экспедиции была для него очевидна.

Французская армия испытывала большие проблемы с финансированием и снабжением. Заставить население Египта видеть в европейцах освободителей оказалось невозможно. Слова о том, что войска Бонапарта лишили власти папу римского и мальтийских рыцарей, не убеждали мусульман в симпатиях французов к исламу, а лишь заставляли видеть в них безбожников, тем более что вопреки всем приказам начальства солдаты Республики не проявляли уважения к местным обычаям. Жестокое обращение французов с египтянами, широкое использование ими террора, грабительские контрибуции, осквернение мусульманских святынь – все это побуждало население к вооруженному сопротивлению оккупантам. Однако восстание жителей Каира в октябре 1798 года было жестоко подавлено французской армией.

Людовик XVIII отправляется в Россию

1797 год, на который роялисты возлагали столько надежд, оказался для них крайне неудачным. Переворот 18 фрюктидора похоронил перспективы реставрации монархии парламентским путем. Отныне стало ясно, что они могут полагаться только на силу. К тому же Людовику XVIII становилось все сложнее руководить контрреволюционным движением, поскольку он все больше удалялся от границ Франции. По требованию французского правительства герцог Брауншвейгский вынужден был отказать ему в гостеприимстве, а Кампоформийский договор не позволил найти приют в пределах монархии Габсбургов. После долгих переговоров единственным местом, где короля оказались готовы принять, стала Митава в Курляндии, на территории Российской империи. 13 марта 1798 года он добрался до Митавы в надежде, что ему будет разрешено хотя бы посетить Санкт-Петербург и провести переговоры с царем, однако в этой просьбе Павел I ему отказал.

Митава (ныне Елгава) была присоединена к Российской империи лишь за три года до того, после третьего раздела Польши. Украшение города – выделенный королю красивый и просторный дворец герцогов Курляндских – был заложен еще при Бироне и построен по проекту знаменитого Бартоломео Растрелли. Особой честью, оказанной королю, стало данное ему разрешение взять на службу сотню солдат и офицеров королевской гвардии; нашлось также место и для свиты. Наконец Людовик XVIII мог почувствовать себя в безопасности и реализовать свой давний проект свадьбы Марии-Терезы, дочери Людовика XVI, и герцога Ангулемского, которая и состоялась 10 июня следующего года.

Расположение Павла I позволило королю решить и еще одну проблему. После мира между Францией и Австрией оставалась неясной судьба корпуса принца Конде. Некоторое время жалование ему выплачивали англичане, но единственное, что они могли предложить, – это охрана колоний, от чего Конде с негодованием отказался. Павел I принял корпус на русскую службу, однако французы не были ему благодарны. Пребывание в России стало для многих безрадостным, а переселение туда, пришедшееся на зимнее время, – непомерно тяжелым. Офицеры выражали недовольство условиями жизни, перлюстрацией своих писем на родину и тяготами русской службы. Да и дальнейшая история корпуса оказалась печальной: использовав его в боях с французами во второй половине 1799 года, Павел I передал армию Конде на содержание Англии, а вскоре после Люневильского мира между Австрией и Францией в июне 1801 года она была распущена.

В новых условиях роялистам опять пришлось менять тактику. После закона 12 плювиоза VI года стало понятно, что надеяться на грядущие выборы отныне бессмысленно, и Людовик XVIII стал размышлять над тем, как взорвать режим изнутри. Уже в феврале 1798 года он получил информацию о том, что Баррас и Бонапарт готовят государственный переворот. Все подталкивало короля к тому, чтобы вновь заняться поисками нового Монка.

Самой подходящей кандидатурой ему казался генерал Луи-Александр Бертье. Профессиональный военный, участник Войны за независимость США, он в годы Революции дослужился до бригадного генерала. Поскольку Бертье был начальником штаба Итальянской армии и даже командовал ею на рубеже 1797–1798 годов, на него пал отсвет славы Бонапарта. К тому же его мать, Мари-Франсуаза, много лет назад занимала должность камеристки графа Прованского, а сам Бертье в первые годы Революции был искренним роялистом. К нему был направлен специальный посланник короля, однако он так и не успел вступить в контакт с генералом до отбытия того в Египет.

В феврале 1798 года английскую резидентуру в Швейцарии возглавил молодой родственник государственного секретаря по иностранным делам лорда Гренвиля Джеймс Тэлбот. Он решил пойти другим путем и организовать физическое устранение членов Директории, за которым должны были последовать восстания в департаментах. Были найдены и финансы, и заговорщики, готовые взяться за реализацию этого плана, однако Тэлбот не получил одобрения Гренвиля. Министр с отвращением заявил, что подобный заговор «абсолютно несовместим с Честью и гуманизмом, которые ‹…› ныне характерны для цивилизованной Нации и необходимы для соблюдения Законов и правил цивилизованной войны».

Франция готовится к продолжению войны

К 1798 году можно было сказать, что исполнилась давняя мечта французов: Франция наконец достигла своих «естественных границ». На юге она простиралась до Пиренеев и Средиземного моря, на западе ее ограничивал океан, на севере после присоединения Бельгии она доходила до Северного моря, на западе – до Рейна и Альп. Эта огромная территория была поделена на 103 департамента – на двадцать больше, чем в 1789 году.

В этих условиях существенно возросла роль армии, которая и без того в ходе Революционных войн приобрела немалую самостоятельность. Армия стала одним из важных символов достижений Французской революции и воплощала в себе, в частности, безграничные возможности для продвижения по социальной лестнице. Она лишь до известной степени отражала тот разброс политических взглядов, который существовал в обществе. Армия была существенно более республиканской, чем население страны в целом, и более безразличной к религии – во многом за счет проводившейся в ней чрезвычайно активной пропаганды. Войска привыкали считать себя спасителями отечества – и на полях сражений, и во внутриполитических баталиях. Солдаты нередко были преданы популярным генералам, особенно с учетом того, что их снабжение и вознаграждение зачастую зависели не столько от Директории, сколько от командующего. Генералы же формально подчинялись правительству, но в реальности, как показал пример похода на Париж Гоша и кампаний Бонапарта, обладали немалой автономией, причем власти предпочитали с полководцами не ссориться. Да и сами генералы стали со временем превращаться в дипломатов и политиков, будь то Бонапарт в Австрии или Клебер в Египте.

По закону от 19 фрюктидора VI года (5 сентября 1798 года), предложенному генералом Жаном-Батистом Журданом, победителем при Флерюсе, и Пьером Дельбрелем, впервые в истории Франции вводилась всеобщая воинская повинность. Статья 1 гласила: «Каждый француз является солдатом и обязан защищать родину». Армия должна была состоять из волонтеров и призывников. Призыву подлежали французы от 20 до 25 лет в том объеме, который необходим для вооруженных сил; служба в армии оплачивалась. Таким образом, в войска попадали французы из разных регионов страны и различных социальных слоев.

Закон Журдана ставил европейские страны, в частности Англию, в сложное положение. Переход Франции ко всеобщей воинской повинности в условиях, когда она воевала лишь с Великобританией и Османской империей, означал, что Республика не отказалась от планов экспансии. Отсюда следовал естественный вывод: чем раньше по ней будет нанесен удар, тем меньше времени у нее останется для подготовки к новой войне. К тому же стало ясно, что Франция не готова ограничиться итогами Кампоформийского мира: создание в первой половине 1797 года Леманской, а затем и Гельветической республики на территории Швейцарии, оккупация Рима и пленение Пия VI показывали, что революционеры по-прежнему стремятся к расширению зоны влияния.

Вторая антифранцузская коалиция

Османской империи не удалось разбить армию Бонапарта в Египте, однако постепенно у Турции стали появляться союзники. Неготовность республиканцев пойти на всеобщий мир заставила Павла I отказаться от роли миротворца, тем более что он, будучи протектором Мальтийского ордена, очень болезненно воспринял захват острова Бонапартом. В ноябре под давлением Англии и на волне недовольства оккупацией Рима войну Франции объявило Неаполитанское королевство. Оно освободило Рим, но французы ответили на это завоеванием Пьемонта: сардинского короля заставили отказаться от остававшихся у него территорий в Северной Италии и удалиться на Сардинию. Затем французская армия вновь заняла Рим и погнала неаполитанцев к югу.

Врагам Франции стало понятно, что настало время вновь объединить усилия. В декабре 1798 года была подписана конвенция между Российской и Османской империями, позволявшая русским судам пройти через проливы в Средиземное море. А несколько дней спустя оформился союз между Россией, Англией и Неаполем, имевший целью прежде всего освобождение от французов территорий захваченных итальянских государств. Правда, Неаполитанское королевство новый альянс от поражения не спас: союзники не успели прийти ему на помощь. Его войска оказались разбиты, сам Неаполь был оккупирован, а король бежал на Сицилию. Пьемонт присоединили к Франции, а на территории Южной Италии, вопреки желанию Директории, которая предпочла бы использовать ее как разменную карту в дипломатической игре, была создана очередная – Партенопейская – республика, названная так по древнему наименованию Неаполя.

К началу 1799 года из активных участников Первой коалиции нейтралитет сохранили лишь Пруссия и Австрия. Пруссия не поддалась на уговоры французов заключить более тесный союз, но не захотела и участвовать в коалиции. Хотя Англия и Россия предлагали ей субсидии и 40 тысяч российских солдат, они не достигли успеха. Отсутствие Пруссии в определенной степени компенсировалось стремлением стран коалиции согласовывать свои действия и тем, что впервые за годы революционных войн российская армия под командованием Суворова пришла в Европу. А вот Австрия своим согласием пропустить русские войска спровоцировала гнев Франции, и та в марте 1799 года объявила императору войну. В связи в этим в апреле переговоры в Раштатте были прерваны, а большинство французских представителей убиты венгерскими гусарами. Вскоре к коалиции присоединился и король Швеции.

Сердцем Второй антифранцузской коалиции, как и Первой, стала Англия. Основной вопрос, который стоял перед англичанами: «Мы сделали слишком мало или слишком много?» Привел бы более высокий приоритет войны с Францией к лучшим результатам или разумнее было беречь ресурсы? Итогом этих обсуждений явился разработанный Гренвилем план, согласно которому русской армии совместно с английским десантом предстояло нанести удар по Нидерландам, австрийцы, пройдя через Германию и Швейцарию, должны были выйти к Рейну, а русским, австрийцам и туркам предстояло освободить Италию при поддержке местного населения: ожидалось, что оно поднимет восстание против оккупантов. Во Франции рассчитывали на мятеж роялистов запада и юго-запада и на появление в Провансе генерала Пишегрю во главе армии, состоящей из русских и эмигрантов. Победа казалась тем более близкой, что Директория не могла опереться на лучших полководцев: Бонапарт был в Египте, Гош скончался еще в конце 1797 года, Моро побаивались и сомневались в его лояльности.

Война началась для Франции неудачно. Из четырех генералов, которые должны были действовать против Австрии, только Массена, воюя в Швейцарии, добился некоторых успехов. Еще хуже обстояло дело на Апеннинском полуострове. С декабря 1798 года в центральной и особенно южной Италии активизировалось повстанческое движение, отстаивавшее монархические и религиозные ценности. Основу его составляли крестьяне и городской плебс. Народ, который, согласно революционной пропаганде, должен был поддержать «освобождение от тирании», на деле поднялся против захватчиков, создавая партизанские отряды.

С появлением в северной Италии Суворова совместные действия русско-австрийских войск сделали положение французов безнадежным. Север был освобожден всего за несколько месяцев: к концу апреля Милан, а к концу мая Турин. В июне рухнула Партенопейская республика. Армия эрцгерцога Карла угрожала войскам Массена в Швейцарии.

Директория попыталась переломить ситуацию, отправив в начале июля в Северную Италию генерала Жубера, однако он задержался, предоставив Суворову возможность собраться с силами. В результате 15 августа превосходившая французов по численности австро-русская армия разгромила войска Жубера в битве при Нови недалеко от Генуи, в которой 30-летний генерал был смертельно ранен. В сентябре неаполитанцы и англичане освободили Рим.

Спасением для Франции стали разногласия среди союзников. Австрию не радовали успехи русских войск, Россия же подозревала, что император стремится в одиночку воспользоваться победами Суворова в северной Италии. Приказав эрцгерцогу Карлу двинуться на Нижний Рейн, австрийцы планировали, что Швейцарией займутся размещенные там русские войска, с которыми соединится Суворов. Однако активность французов на Рейне заставила Карла выступить, не дожидаясь полного развертывания русской армии. 25–26 сентября 1799 года русско-австрийские войска под командованием генерала Римского-Корсакова были разбиты в битве при Цюрихе французской армией Массена. Суворов же после знаменитого перехода через Альпы остался с Массена один на один и принял решение с боями отходить на восток. Русско-английский десант в Голландии также потерпел неудачу, и в октябре Россия вышла из состава коалиции.

Подготовка к новым выборам

«Чистка» Законодательного корпуса, произведенная годом ранее, избавила режим от реальных или мнимых угроз, но не предотвратила возникновения в Советах оппозиции из числа неоякобинцев и тех консервативных республиканцев, кто был недоволен вмешательством Директории в выборы. На протяжении второй половины 1798 – начала 1799 годов они критиковали власти за коррупцию и неспособность защитить страну от внешнего и внутреннего врага. Совет пятисот был более «левым», и временами Совету старейшин приходилось блокировать его наиболее радикальные решения. Таким образом, правительство сохраняло устойчивость, но очень многое зависело от новых выборов. Тем более что с учетом частичной отмены результатов выборов VI года предстояло избрать 315 депутатов, то есть около 40 % Законодательного корпуса.

Директория делала все, чтобы предотвратить новый успех «левых». Как считалось, у четырех Директоров из пяти неоякобинцы вызывали немалое раздражение, и лишь Баррас готов был с ними сотрудничать. В выпущенном 23 плювиоза (11 февраля) обращении Директории к французам народ пугали возвращением во времена диктатуры монтаньяров:

Если, выбирая, вы собьетесь с пути, будь то из-за апатии, будь то из-за малодушия, будь то из-за вероломных подсказок, будь то из-за разгула страстей, тогда вас самих и все общество вновь ждут большие несчастья, от которых уже страдали все истинные друзья свободы; они уничтожат и ваши имущества, и вас, и республику.

Эти чудовища оживут, обретут плоть и бросятся на вас. Некогда их уже породили ваша разобщенность, ваши упущения во время выборов. Сегодня такие же выборы могут вновь вернуть их пагубную и жалкую жизнь.

Нет! Да будет прошлое уроком для настоящего. Победители плетущей заговоры Европы, французы, вам остается лишь победить внутренних врагов!

Организуя новые выборы, власти использовали те же инструменты, что и годом ранее: пропаганду, отправку комиссаров в департаменты, подготовку расколов первичных собраний и собраний выборщиков.

Выборы VII года

Сами выборы, состоявшиеся в апреле 1799 года, проходили в неблагоприятной для властей обстановке. Страх перед иностранным нашествием и опасения реставрации монархии привели к тому, что среди избранных депутатов правительственные кандидаты составили лишь около трети. Многие выборщики вновь отдали голоса «левым». К примерно 80 неоякобинцам, уже заседавшим в Советах, добавились 55–70 вновь избранных. Это не обеспечивало им большинства, но позволяло еще более ощутимо влиять на политику Законодательного корпуса. Неоякобинцы поддерживали сохранение Конституции III года, однако стремились к демократизации режима. Они выступали за свободу печати, свободу собраний (под ней понималось право на создание народных обществ для обсуждения политических вопросов) и суверенитет народа (невмешательство правительства в выборы).

27 флореаля (17 мая) место Ребеля в Директории занял Эмманюэль-Жозеф Сийес. Участник Революции с первых ее дней, он на протяжении всего десятилетия делил свое время между разработкой политических теорий (которые современники зачастую плохо понимали) и практической деятельностью: он неоднократно избирался депутатом, не без успеха пробовал себя на дипломатическом поприще. Сийес имел репутацию оригинального, хотя и несколько заумного философа и либерала, участвовал в обсуждении всех революционных конституций (кроме Конституции 1793 года). Он считал себя авторитетным мыслителем и искуснейшим политиком, однако после 1789 года современники редко воздавали ему должное в той мере, в какой он об этом мечтал. Впрочем, это не мешало Сийесу пользоваться немалым влиянием, несмотря на то что многие подозревали его в тайных симпатиях к роялистам.

Как показали дальнейшие события, избрание Сийеса оказалось поворотным моментом в истории Директории. Было известно, что Сийес презирает Конституцию III года – не в последнюю очередь из-за того, что при ее обсуждении к его идеям не прислушались. Таким образом, у власти оказывался не просто влиятельный политик, не скрывающий, что мечтает покончить с существующим режимом, – поданные за него голоса означали, что занятая им позиция имеет немалую поддержку в Законодательном корпусе, особенно в Совете старейшин. Неудивительно, что в Париже сразу же пошли слухи о близящемся государственном перевороте. Из всей Директории сотрудничать с Сийесом был готов лишь Баррас, который и сам подумывал о переменах.

Законодательный корпус против Директории

Собравшийся 20 мая новый состав депутатов потребовал у Директории отчета за многочисленные военные поражения и унижение Законодательного корпуса. Историки до сих пор спорят, кто за этим стоял: неоякобинцы, Сийес, Баррас или генералы, которые стремились к большей самостоятельности и чьим рупором в Советах были Люсьен и Жозеф Бонапарты. Дальнейшие события заставляют предположить, что в то время в Законодательном корпусе сложился кратковременный тактический союз консервативных республиканцев, неоякобинцев и тех сторонников Республики, которые стремились к переменам. Все они сходились в том, что для начала необходимо восстановить баланс властей, заложенный в Конституции, и обеспечить доминирование законодательной власти над исполнительной.

17 прериаля (5 июня) Законодательный корпус принял обращение к французам, ставшее своеобразной программой нового блока. В нем депутаты призывали к единству перед лицом внешней агрессии и указывали на неуместность политических распрей в столь опасный момент. Речь, естественно, шла не об объединении с монархистами, а о прекращении преследований неоякобинцев. То, что выборы VII года не были кассированы, преподносилось в обращении как свидетельство уважения воли народа. Упомянув о коррупции и казнокрадстве чиновников, законодатели выражали уверенность, что правительство с ними разберется, и призывали сохранять четкое разделение властей. Это выглядело как недвусмысленная угроза в адрес Директории: фактически ее призывали впредь воздерживаться от одобрения или оспаривания результатов выборов. В тот же день Директории напомнили, что Законодательный корпус уже запрашивал у нее отчет о состоянии дел во внутренней и внешней политике.

На новое противостояние с Советами Директория не решилась, и депутаты этим воспользовались. Поскольку отчета Директории Советы так и не получили, 28 прериаля (16 июня) они объявили, что будут заседать непрерывно, пока не добьются своего. Однако, как только Директория ответила, что и она, в свою очередь, будет заседать, пока не подготовит отчет, в Совете пятисот заговорили о новом 18 фрюктидора и о необходимости провозгласить «Отечество в опасности».

В ночь на 17 июня Совет старейшин неожиданно объявил недействительными состоявшиеся год назад выборы Трейяра, поскольку, согласно статье 136 Конституции, начиная с V года члены Законодательного корпуса не могли быть избраны членами Директории в течение года после того, как перестали быть депутатами. Трейяру, чтобы соответствовать этой норме, не хватало четырех дней. Тогда на это не обратили внимания, поскольку еще в феврале 1798 года законодатели договорились, что важен не день, когда происходят выборы, а день, когда человек приступает к своим обязанностям. Теперь же депутаты, которые уже не раз закрывали глаза на эту норму Конституции, сделали вид, будто это непозволительное нарушение. Директория могла бы оказать сопротивление, но Баррас и Сийес выразили готовность подчиниться. Таким образом, Советы застраховали себя от возможного государственного переворота, поскольку среди Директоров остались лишь двое недовольных их политикой Законодательного корпуса.

29 прериаля Советы получили отчет Директории (впрочем, не слишком конкретный) и избрали на место Трейяра Луи-Жерома Гойе – бывшего якобинца, депутата Законодательного собрания и министра юстиции времен Конвента. Любопытно, что из десяти кандидатов, названных Советом пятисот, пятеро были генералами, включая Массена, а также Жана-Франсуа Мулена. Выходец из простонародья, Мулен служил с 16 лет, хотя в основном в инженерных войсках, выполняя, в частности, обязанности картографа. С началом Революции он записался в Национальную гвардию, сражался в Вандее, дослужился до дивизионного генерала. При диктатуре монтаньяров Мулен по инициативе Каррье был арестован и провел несколько месяцев в тюрьме.

30 прериаля вместо обсуждения отчета Директории, депутаты принялись обвинять Трейяра, Мерлена (из Дуэ) и Ларевельера-Лепо в поражениях на фронтах, «порабощении Советов» после 18 фрюктидора и подготовке нового государственного переворота. Баррас и Сийес дали понять Мерлену и Ларевельеру, что им было бы неплохо самим подать в отставку. К уговорам присоединились и представители Советов, убеждая, что это наилучший способ избежать кровопролития, поскольку и генерал Жубер, командующий войсками в Париже, настроен против Директоров. Первым сдался Мерлен, за ним последовал Ларевельер-Лепо. Оба заявили, что уходят не из страха, а ради блага Республики. Совет пятисот составил списки кандидатов, в которых доминировали именитые генералы (включая Массена), однако Совет старейшин предпочел им не имевших политических амбиций генерала Мулена и Пьера-Роже Дюко. Адвокат, член Конвента, Дюко сидел на скамьях Равнины, но голосовал за казнь Людовика XVI. При Директории он трижды избирался депутатом, однако ему не везло: по различным причинам два раза выборы были кассированы. Газеты сравнивали его с Цинциннатом, всегда готовым удалиться из политики. Баррас предложил его кандидатуру, полагая, что Дюко будет покорно следовать за ним, однако тот предпочел объединиться с Сийесом.

События 30 прериаля VII года Республики историки также нередко называют государственным переворотом, однако для этого нет оснований. Формально ни одна из противостоящих сторон не применяла силу, к тому же смещение и назначение Директоров по Конституции было прерогативой Законодательного корпуса. Однако парадоксальным образом больше всех от смены власти приобрел Сийес, избранный председателем Директории.

Были заменены и многие министры. Часть новых членов правительства составили креатуры Сийеса, но и неоякобинцы не чувствовали себя обделенными. Их явным успехом стало, в частности, назначение военным министром дивизионного генерала Жан-Батиста Бернадота, приступившего к исполнению обязанностей 14 мессидора (2 июля). Уроженец Беарна, отправившийся в армию простым солдатом, храбрец, отличившийся в битве при Флерюсе, талантливый военачальник, дерзкий, независимый и не лезущий за словом в карман, Бернадот в Итальянской армии сумел найти общий язык с Наполеоном, однако соперничество между двумя генералами ни для кого не было секретом. Ряд историков полагает, что летом 1799 года популярность Бернадота была выше популярности других генералов, включая Бонапарта. Для неоякобинцев Бернадот стал символом обновления правительства Директории, которое проходило под лозунгом: «Нужно, чтобы республикой управляли республиканцы».

Неоякобинцы переходят в наступление

Успехи настолько воодушевили неоякобинцев, что они рискнули даже открыть в Париже 18 мессидора VII года (6 июля) новый Якобинский клуб. Официально он назывался «Объединение друзей свободы и равенства», а поскольку располагался в Манеже, то его неофициальным названием стало Клуб Манежа. Место было выбрано знаковое и с немалой претензией: именно там с октября 1789 и до января 1798 года заседали все революционные ассамблеи. Клуб быстро стал очень популярным, в него записались около 3000 человек, среди которых было около 250 депутатов Законодательного корпуса, в провинции стали открываться ассоциированные с ним общества. Среди его председателей были замешанный в заговоре Бабёфа Друэ и генералы Ожеро и Журдан. В выступлениях с трибуны клуба звучали слова о необходимости «очищения» чиновничества, налога на богатых, вооружения народа.

Однако, после того как Директория была существенно ослаблена, неоякобинцы перестали быть нужны тем силам, которые планировали смену государственного строя. Газеты оказались полны нападок на «террористов» и «кровопийц». 26 мессидора (14 июля) Люсьен Бонапарт в своем выступлении в Совете пятисот отдал должное той победе над «врагами свободы», которая была одержана 30 прериаля, но предупредил, что конституционный баланс сил не должен смещаться и в другую сторону. Депутаты положили конец вмешательству Директории в их дела и теперь сами не должны вмешиваться в работу правительства. В его речи содержалась и критика неоякобинцев: «Мы не хотим потрясений, не хотим смены строя, не хотим эшафотов, наконец, мы не хотим ‹…›, чтобы отвратительный режим 93 года пришел на смену конституционному». Иными словами, тот блок, который сложился в Законодательном корпусе после выборов, начал распадаться.

Со своей стороны, и сами неоякобинцы настолько уверовали в собственные силы, что порвали с Баррасом и попытались провести через Советы законы, которые, по их мнению, обеспечили бы демократизацию и «обновление» системы. Одновременно ими планировался ряд чрезвычайных мер для спасения Республики. Однако в полном объеме ни то ни другое не удалось.

10 мессидора (28 июня) Совет старейшин одобрил закон о призыве на военную службу всех возрастов, предусмотренных в законе Журдана – Дельбреля, и о займе в сто миллионов у зажиточных граждан. Закон от 13 мессидора отменял возможность уклониться от призыва, выставив вместо себя заместителя, а закон от 14 мессидора объявлял амнистию дезертирам при условии, что они вернутся под знамена Республики. Все это очень напоминало современникам атмосферу 1793–1794 годов. Были также приняты меры, сокращающие жалование ряда чиновников и траты министров. 24 мессидора (12 июля) депутаты одобрили так называемый «Закон о заложниках», разрешавший властям тех департаментов, где происходили убийства по политическим мотивам или восстания, брать в заложники родственников эмигрантов и других подозреваемых в совершении соответствующих преступлений. На фоне этих преобразований в столицу пошли многочисленные петиции с обвинениями в адрес ряда министров и чиновников, гражданских комиссаров при армиях.

Тем не менее «левым» очень быстро пришлось осознать, что интересы других политических сил не совпадают с их интересами. Дискутируя весь июль о свободе печати, неоякобинцы так и не добились утверждения Советом старейшин их варианта закона, подтверждающего статью 353 Конституции и ограничивающего лишь злоупотребления этой свободой. В итоге соответствующая статья закона от 19 фрюктидора V года была отменена, но проблему так и не решили. 27 мессидора (15 июля) неоякобинцы предприняли попытку обвинить четырех бывших Директоров – Мерлена, Ребеля, Трейяра и Ларевельера-Лепо – и тем самым создать прецедент своего рода ответственности министров перед парламентом. Обвинения были разнообразными, но ни одно из них так и не набрало требуемого количества голосов. Ничем закончились и споры вокруг свободы собраний, а также того, как правильно истолковывать статьи 362–364 Конституции, ограничивавшие права народных обществ.

Более того, в самый разгар дискуссии непомерные амбиции Клуба Манежа окончательно испугали и власти, и парижан: вначале его вынудили переехать в другое помещение, а 26 термидора (13 августа) и вовсе закрыли по распоряжению министра полиции. Вслед за ним стали закрываться и конституционные кружки в провинции. Об обвинениях в адрес бывших Директоров больше не вспоминали. 28 фрюктидора (14 сентября) не получилось и объявить «Отечество в опасности», как предлагал Журдан; в тот же день потерял свой пост Бернадот. Одновременно последовала серия отставок в министерствах, куда «левым» удалось продвинуть своих людей.

Все это послужило показателем того, что неоякобинцы потеряли влияние на своих коллег. Тот потенциал «обновления», который был создан 30 прериаля, оказался исчерпан.

Реставрация монархии кажется неизбежной

Разработанный лордом Гренвилем план разгрома Франции и ее поражения на фронтах заставили роялистов удвоить усилия. Окружению Людовика XVIII реставрация монархии казалась столь близкой, что в мае – июне 1799 года королем была создана новая структура – Временный королевский совет, которому предстояло управлять страной до тех пор, пока один из принцев не прибудет на французскую землю.

Летом 1799 года выходившая в Англии газета французских эмигрантов писала о том, что Директория в упадке, слаба, авторитет ее низок:

Этот момент наиболее важен и для Франции, и для Европы. Революция превратилась в лабиринт, в котором все ее сторонники не знают, где искать путеводную нить; Республика склонится либо к анархии, либо к королевской власти.

Ситуацию еще больше обострили активные действия неоякобинцев, массовый призыв в армию и «Закон о заложниках». Эти меры вызвали всеобщее недовольство, чем не преминули воспользоваться роялисты. В начале августа разразился роялистский мятеж в Тулузе, провинции юга вспыхивали одна за другой. Поднялись Бордо, Ланды, Нижние Пиренеи. В середине октября полыхнула Вандея, хотя размах военных действий и оказался там куда скромнее, чем во время первой и второй вандейских войн.

Во многом это было результатом тех усилий, которые предпринимал Людовик XVIII в предыдущие годы, заботясь о том, чтобы у роялистского подполья были деньги и оружие. Еще в январе 1796 года он говорил, что «зубы дракона посеяны», – теперь же они взошли. Казалось, вот-вот восстание станет всеобщим.

В донесениях английских информаторов говорилось, что у Республики уже нет сил на то, чтобы подавить мятежи внутри страны:

Франция в настоящий момент устала от славы и нищеты, от свободы и рабства, она истощена, у нее нет ни торговли, ни денег… ‹…› Поражение флота показало ей, что она не непобедима. Восстание во многих департаментах заставило подозревать, что цепи свободы могут быть разбиты так же, как и цепи рабства, она ненавидит своих хозяев, поскольку они не соблюдают даже ту смешную конституцию, которая рассматривалась как убежище после бури и которая оказалась лишь пропастью, поглотившей таланты и добродетели.

Роялисты были настроены не упустить свой шанс и одновременно с подготовкой восстаний и координацией действий со странами Второй антифранцузской коалиции пытались договориться с теми республиканцами, кто мог бы оказать им бесценную поддержку. Так, с начала 1799 года велись переговоры с Баррасом, который сам инициировал их, предложив свои услуги в обмен на деньги и прощение. В июле Людовик XVIII отправил ему патентные письма, обещавшие прощение и компенсацию – жалование Директора за два года, то есть около 12 миллионов турских ливров, включая два миллиона для его соратников. Однако эта интрига так ничем и не закончилась. Другие планы были связаны с генералом Пишегрю, хотя в окружении Людовика XVIII и не было единства по вопросу о том, стоит ли его использовать, и если да, то в каком качестве. Сам король одно время вынашивал планы поставить Пишегрю во главе русских войск, которые бы предоставил Павел I.

С середины 1797 года велись и переговоры с Бонапартом. Первый раз на него вышли через окружение его брата Жозефа. Тогда королю передали, что генерал в принципе согласен перейти на его сторону, но хотел бы получить соответствующие заверения за подписью самого Людовика XVIII. После 18 фрюктидора роялисты были в недоумении, но снова попытались вступить в контакт с популярным генералом – на сей раз через окружение Жозефины Богарне. Однако время шло, и Наполеон успел отбыть в Египет. Когда же до Митавы дошли сведения, что он оттуда вернулся, и король хотел начать новый раунд переговоров, было уже поздно.

«Мы заставим даже саму революцию послужить ко всеобщей пользе…»

Происходившее во Франции убеждало Людовика XVIII, что требуется лишь последнее, решающее усилие – и король с триумфом вернется в свою страну. Это заставляло не просто обрисовывать общие контуры будущего политического режима, но и задумываться о его конкретных деталях. Так в 1799 году в окружении короля и при его непосредственном участии был создан большой корпус документов, позволяющих нам судить, что принесла бы Франции реставрация монархии.

Эти многочисленные декларации, проекты, инструкции агентам и письма свидетельствуют о том, что вопреки распространенной в исторической литературе точке зрения ни сам Людовик XVIII, ни его соратники не стремились к возвращению Старого порядка. И не только потому, что понимали невозможность этого. Революция разрубила немало гордиевых узлов, которые оказалось не под силу развязать ни Людовику XIV, ни Людовику XV, ни тем более Людовику XVI. Один из министров Людовика XVIII писал:

Целых десять лет тревог и потрясений не привели еще к возрождению этой несчастной страны и тем не менее говорят о том, чтобы вернуть все, как было до начала ее упадка! ‹…› Как бы то ни было, старая машина уничтожена. Эта услуга была оказана Франции первым Национальным собранием; не следует лишать его этой заслуги…

Основные цели королевской власти обозначались в проектах 1799 года весьма лаконично: «Простить, восстановить умеренную мудростью монархию, исправить злоупотребления и предотвратить их возвращение». Что именно нужно будет сохранить из появившихся за революционное десятилетие установлений и институтов, Людовику XVIII было не до конца понятно, и он стремился избегать конкретики, пока не окажется на территории страны:

Мы внимательно и беспристрастно изучим как древние учреждения, чтобы отменить те из них, которые оказались порочными, так и новые институты, чтобы сохранить те, которые полезны; и из этого мудро составленного соединения старого порядка и порядка нового возникнет во всех областях управления такое положение вещей, которое, не затрагивая принципов Монархии, станет наилучшим для блага государства. Так мы заставим даже саму революцию послужить ко всеобщей пользе, чтобы она, по крайней мере некоторым образом, компенсировала причиненный ею непоправимый вред.

В то же время несколько вещей казались Людовику XVIII ясными и очевидными. Прежде всего необходимо вернуться к фундаментальным законам французской монархии, которые он, как и многие другие, полагал аналогом конституции:

Я говорил, что хотел бы восстановить древнюю конституцию, освобожденную от примешавшихся к ней недостатков. Эта фраза, не случайно вставленная мною в декларацию 1795 года[7], оставляет мне всю свободу действий, в которой я нуждаюсь.

По мысли короля, сделать это было необходимо по двум причинам. Прежде всего, составление нового текста конституции неминуемо привело бы к спорам и политической борьбе, которые только усложнили бы реставрацию монархии. И, что не менее важно, только традиции и именно традиции стояли на пути королевского произвола, только «древние законы» его и ограничивали:

Если получше изучить сей предмет, то станет очевидно, что, как только король откажется от древней конституции, ему останется сказать лишь одно: «Я буду делать то, что мне захочется». Именно к этим неподобающим и нелепым словам будут сведены прекрасные королевские речи, если перевести их на обычный язык.

Возвращение к традициям означало и то, что король не планировал отказываться от тех учреждений, благодаря которым монархия «была ограничена, а не абсолютна», – от Генеральных штатов и парламентов. С течением времени Людовик XVIII все больше укреплялся в мысли о том, что Генеральные штаты станут необходимым мостиком между новой системой представительства, созданной Революцией, и прежней – практиковавшейся при Старом порядке. В 1798 году он писал: «Нация законным образом представлена через собрание Генеральных штатов, составленных из депутатов, свободно избранных по нормам, предписанным Конституцией». В 1799 году их роль виделась еще более важной:

Мы признаем, что они имеют неотъемлемое право одобрять законы и устанавливать налоги; что они должны просвещать нас своими советами в различных областях управления и определять в согласии с нами статьи конституционной хартии.

Генеральные штаты должны были также решить вопрос о компенсации собственникам национальных имуществ.

Значительно сложнее было с парламентами, поскольку возвращение их означало бы и возврат ко всем тем проблемам, которые существовали до реформы Мопу. Впрочем, этот вопрос король никак не прояснял, выражая лишь готовность заняться им позднее.

Из документов, подготовленных Людовиком XVIII и его соратниками, видно, что они стремились найти такой компромисс, который примут как французы, пережившие Революцию, так и эмигранты. Планировалось восстановление сословий, но не сеньориальных прав. Налоговые привилегии также должны были уйти в прошлое: Людовик XVIII хотел установить такое «равенство, чтобы бремя расходов государства было в равной мере возложено на всех, поскольку все в равной мере пользуются предоставляемыми им благами». Под вопросом оставалось возрождение провинций: их права и привилегии при Старом порядке часто мешали центральной власти. Один из королевских министров с восторгом писал:

Отныне во Франции остались только французы! Нет больше гасконцев, бретонцев, фламандцев, провансальцев! Все в едином строю, все следуют одному укладу; законы, налоги, администрация – все скроено по одной мерке, и никаких жалоб на пристрастность. Сколь же, без сомнения, прекрасным зрелищем станет Франция, управляемая на этой основе монархически! Какая сила в единстве! Какое объединение усилий!

Сложным оставался вопрос, касавшийся управления страной: с одной стороны, в ходе Революции лишились своих должностей те, кто их купил при Старом порядке, с другой – если объявить о смещении всей республиканской администрации, то в стране воцарится хаос, а должностные лица сделают все, чтобы затруднить реставрацию. В качестве компромисса было решено, что все гражданские чины, принесшие присягу на верность монарху, сохранят свои должности (по крайней мере, на переходный период). Естественно, это не касалось центрального правительства и Законодательного корпуса: «Учреждения, сосредоточивающие в чужих руках законодательную и исполнительную власть, несовместимы с монархической формой правления и нашей законной властью».

Не меньшие трудности были связаны и с военными. Фактически после возвращения в страну у короля оказались бы две армии – роялистская и республиканская, не раз сходившиеся на поле боя. Здесь также победило стремление к компромиссу. Ограничения на занятие офицерских должностей не дворянами, введенные еще Людовиком XVI, отменялись. Напротив, любой, получивший офицерский патент (за исключением ненатурализованных иностранцев), автоматически становился дворянином с правом передавать дворянство по наследству. Было решено, что «за офицерами, находящимися в любом звании и выбравшими правильную сторону, сохранятся звания и должности», а солдаты, набранные по декрету о всеобщей воинской обязанности, будут распущены по домам.

Наконец, как и в Веронской декларации, предусматривалась амнистия, однако теперь, четыре года спустя, Людовик XVIII готов был проявить гибкость. В его письме графу д’Артуа говорилось: «Мои мысли о милосердии хорошо известны: его пределы обозначены в моей декларации 1795 года. Однако возможно оказать такие услуги, которые заставят меня закрыть глаза на самые страшные преступления».

Анализ этих документов показывает, до какой степени неправы те, кто повторяет расхожую фразу: «Бурбоны ничего не забыли и ничему не научились». Людовик XVIII, несомненно, ничего не забыл, но многому научился – с течением времени он избавляется от иллюзий и демонстрирует все большую склонность к компромиссу. В 1799 году он уже совсем не тот, что за четыре года до того. Тогда для победы казалось достаточным, чтобы на смену слабовольному Людовику XVI пришел полный энергии государь, хорошо знакомый всем европейским дворам, суровый, но справедливый, новый «отец народа», готовый простить заблуждения, но покарать преступников. К концу режима Директории становится ясно, что корону недостаточно потребовать – ее придется покупать, завоевывать на свою сторону общественное мнение.

Монархия для Людовика XVIII – это, несомненно, сословное государство со всеми вытекающими отсюда последствиями, включая право сословий быть услышанными. Согласие на созыв Генеральных штатов кажется королю разумным компромиссом между «деспотизмом» и парламентаризмом, хотя он пока не определился с тем, какой объем полномочий следует даровать представителям сословий. Монархия – это, безусловно, и «правовое государство», в котором соблюдаются базовые права подданных, включая право собственности.

К 1799 году также стало понятно, что реставрация монархии не сможет стать творением одних только роялистов и сражавшихся с Республикой иностранных армий. А это означало, что Старый порядок безвозвратно ушел в прошлое вместе с теми временами, когда короли Франции десятилетиями укрепляли свою власть. Наставало время поиска компромисса между возможностями монарха навязать свою волю народу и возможностями народа навязать свою волю монарху.

Отказ от Конституции III года Республики

В 1799 году не только роялисты надеялись, что время Директории подходит к концу, и были озабочены разработкой идеального для новой Франции государственного устройства. Не менее активно трудились над этим и те республиканцы, которые пришли к выводу, что от Конституции III года придется отказаться.

Правление одного человека, которое всего несколько лет назад вызывало ужас, поскольку слишком походило на монархию, теперь начинает восприниматься как один из вариантов (и весьма предпочтительный) спасения Республики. В 1795 году законодательная власть, представляющая народ, мыслилась сильной, а исполнительная власть, напоминающая о короле и Робеспьере, напротив, слабой. К 1799 году оптимальным уже виделось обратное: сильная исполнительная власть, которая не только назначает всех должностных лиц, не только контролирует финансы, но и предлагает законы, а еще лучше – контролирует законодателей. В обществе вызревала готовность отказаться от представительной демократии ради силы, которая сумеет обеспечить единство и совладать с борьбой «партий». Среди тех, кто разделял такую точку зрения, были Сийес и поддерживавший его Роже Дюко, часть депутатов (в Совете старейшин больше, чем в Совете пятисот), другие влиятельные политики и некоторые банкиры.

Не заставило себя ждать и идеологическое обоснование грядущих перемен. К примеру, в четвертом номере журнала La Décade philosophique, littéraire et politique, вышедшем 10 брюмера VIII года, была опубликована обширная статья с перечислением недостатков Конституции. Один из них, по мнению автора, заключался в том, что Законодательный корпус имеет возможность парализовать деятельность правительства, просто отказав ему в финансировании, в то время как депутатом, согласно Конституции, можно избрать кого угодно, в том числе и человека, не обладающего никакими знаниями и никаким политическим опытом. Это приводит к тому, что депутаты порой принимают плохие законы и повторяют ошибки своих предшественников. Вместо этого в статье предлагалось доверять руководство страной только профессионалам, которые готовы доказать, что они овладели наукой политики и управления.

Значение этого, как и аналогичных, текстов заключается в том, что акцент переносился с представительства на квалификацию. Важно не то, в какой мере депутат представляет французский народ в политическом плане, а то, насколько он способен принимать хорошие законы. Доводя эти рассуждения до логического конца, можно было сказать, что политическое представительство, попытка воплотить в Законодательном корпусе весь спектр мнений, имеющихся в стране, оборачивается лишь нестабильностью Республики и законодательной чехардой. Идеалом же выступает Республика, управляемая аполитичными профессионалами.

В поисках «шпаги»

После 30 прериаля VII года Сийес стал одним из самых влиятельных политиков Франции, несмотря на то что он быстро лишился поддержки «левых», начавших подозревать его в стремлении покончить с Республикой. К тому же Сийес испытывал сильную личную антипатию к Бернадоту, воплощавшему для него самые неприятные черты своих соратников. «Якобинцы прекрасны, когда нужно вносить разлад и свергать, сегодня же требуется преобразовывать и восстанавливать, – как-то сказал Сийес. – Бернадот же, похоже, не понимает этого и смотрит на нас, на всех остальных, как на шуанов».

Устойчивость политике Директории придавал союз Сийеса с Баррасом: хотя они и не любили друг друга, на том этапе их цели совпадали. Неоякобинцы в равной мере подозревали обоих в недостаточном республиканизме, а Бернадот с Журданом даже обсуждали, не стоит ли их арестовать. В ответ охрана Директоров была усилена. В начавшейся памфлетной войне общественное мнение оказалось не на стороне Директории. Сийеса обвиняли в подготовке государственного переворота, стремлении вернуть Францию к ее былым границам, желании возродить монархию. Единственной его победой стало то, что 28 фрюктидора (14 сентября) ему удалось уговорить коллег отправить Бернадота в отставку.

Ждать было нечего, противостояние должно было так или иначе завершиться. Летом 1799 года Сийес начал поиски генерала, который смог бы обеспечить смену режима. И не только как командующий войсками, но и как человек, символизирующий то едва ли не единственное, чем в 1799 году гордилась вся Франция. Считается, что именно тогда Сийес произнес известные слова: «Мне нужна шпага». Самым подходящим ему казался генерал Бартелеми Катрин Жубер, с которым они уже нашли общий язык 30 прериаля. Он воевал под знаменами Бонапарта в Италии, был известен, однако ему критично не хватало той славы, которой были овеяны его более именитые коллеги. В связи с этим было решено назначить его главнокомандующим Итальянской армией и отправить на театр военных действий. Все эти планы разрушила случайность: в битве при Нови Жубер был смертельно ранен и в тот же день скончался.

Подыскать новую кандидатуру на роль «шпаги» так и не удалось. Искали подход к генералу Журдану, но тот в глазах заговорщиков был все же слишком «левым». Он председательствовал в Клубе Манежа и на одном из политических банкетов произнес тост: «За воскрешение пик! Пусть они в руках народа сокрушат всех ваших врагов!» Будучи депутатом Совета пятисот, Журдан склонялся к увеличению его роли, а не к усилению исполнительной власти. Обращались к генералам Жану-Виктору Моро и Этьену Макдональду. Оба воевали в Италии, однако аббат Сийес, делавший ставку на Жубера, не был готов одобрить эти кандидатуры. Именно в те дни он скажет одному из своих друзей: «Мы проиграли».

Впрочем, и после смерти Жубера Сийес и его доверенные лица постоянно организовывали встречи с теми, кого считали единомышленниками: с генералом Шарлем Леклерком, женатым на сестре Наполеона, Люсьеном и Жозефом Бонапартами. Так, летом 1799 года стали вырисовываться контуры будущей республики – с сильной исполнительной властью, но ничем не напоминающей военную диктатуру. Не хватало лишь подходящей «шпаги» и, если верить Жозефу, Сийес сделал ставку на Наполеона Бонапарта, назвав его «самым гражданским из всех военных». Однако он не сомневался, что его собственные заслуги намного больше. Когда один из друзей Директора как-то сказал, что Бонапарт первым превратил французов в великую нацию, Сийес тут же парировал: «Да, но до него мы в Учредительном собрании создали саму нацию».

Впрочем, Наполеона Бонапарта во главе победоносной армии ждали в столице не раньше следующей весны, и Талейран даже предложил начать переговоры с Великой Портой, чтобы добиться возвращения отправленной в Египетский поход армии.

Почему Бонапарт?

В 1795 году ничто не предвещало Наполеону Бонапарту той удивительной судьбы, которая его ожидала. Против него играли и корсиканское происхождение, и непрезентабельный внешний вид, и акцент, который казался французам смешным. Герцогиня д’Абрантес, встречавшая его в то время, рассказывала позднее, что Наполеон тогда казался человеком, плохо за собой следившим, болезненно худым, состоявшим из острых углов, с неуклюжей и неуверенной походкой. Волосы его были «плохо расчесаны, плохо напудрены и делали его вид неприятным». Они спускались до воротника из-под низко надвинутой шляпы – такую прическу во времена Директории называли «собачьи уши». Перчатки он не носил, считая излишним тратиться на них, сапоги были плохо сшиты. Единственными привлекательными чертами Бонапарта она тогда сочла взгляд и улыбку.

Всего за четыре года ситуация существенно изменилась. Безусловно, Бонапарт был не единственным популярным генералом, известным всей стране. И не единственным, в чьей приверженности Республике сомневаться не приходилось: прозвище «генерал вандемьер» говорило само за себя. Однако уже с Итальянской кампании он заботился о том, чтобы его победы были широко известны и правильно освещались прессой. Бюллетени, публикуемые в Итальянской армии, положили начало созданию наполеоновской легенды. В одном из них, в частности, говорилось: «Бонапарт летает и разит как молния. Он повсюду и все видит: он посланник Великой нации».

Вообще, где бы он ни был, генерал Бонапарт не забывал о пропаганде, о журналистах и художниках. Сражение при Лоди, которое во многом способствовало зарождению наполеоновского мифа, было запечатлено на многочисленных гравюрах. Известный французский историк Жюль Мишле писал: «В моем детстве и до 1814 года на бульварах и на набережных – везде я видел мост Лоди. А на этом мосту со знаменем в руке – Бонапарта, которого там не было».

После встречи с Наполеоном в Милане Антуан Гро создает свое знаменитое полотно «Бонапарт на Аркольском мосту». Художнику блестяще удалось передать образ молодого полководца – с саблей в одной руке и со знаменем в другой, устремленного вперед, к победе, и с некоторым укором оглядывающегося на тех, кто недостаточно быстро следует за ним. Портрет был заказан самим Бонапартом, который для него позировал. При этом ситуация с Аркольским мостом во многом напоминает историю с мостом Лоди: в том числе и тем, что героем, увлекшим за собой войска, был вовсе не Бонапарт, а другой человек – генерал Ожеро. И вновь реальный ход битвы никак не повлиял на складывающуюся иконографическую традицию – в глазах французов Бонапарт навсегда останется отважным генералом, ведущим за собой войска. Точно таким же он и предстанет на созданной несколько позднее картине Жака Луи Давида «Бонапарт на перевале Сен-Бернар».

Во время Итальянской кампании впервые появляется и типичное для наполеоновской пропаганды сравнение Бонапарта с античными героями, которое должно было внушить читателям, что он превосходит даже великих людей прежних эпох. Эпиграфом к первому номеру «Газеты Бонапарта и добродетельных людей» стали слова: «Ганнибал спит в Капуе. Бонапарт не дремлет в Мантуе». Впрочем, в одной из ведущих парижских газет в начале февраля 1798 года Бонапарта превозносили даже более того: «Генералы почти все герои, офицеры, солдаты ведут себя как герои. Бонапарт – полубог, явившийся, чтобы одержать победу ‹…› и показать нам, чего стоит мудрость, соединенная с достоинствами».

Покоряя Италию, Бонапарт постоянно заботился о том, чтобы Париж мог по праву претендовать на звание культурной столицы мира. Во Францию отправлялись книги и рукописи, полотна Тициана и Рубенса, Микеланджело и Леонардо да Винчи. При этом генерал делал все, чтобы не дать забыть о своих заслугах. В обращении к войскам после взятия Мантуи 10 марта 1797 года, перепечатанном многими французскими газетами, говорилось:

Контрибуции, наложенные на завоеванные вами страны, позволили кормить, содержать и платить армии на протяжении всей кампании; кроме того, вы отправили министру финансов тридцать миллионов, чтобы помочь казначейству. Вы обогатили парижский музей более чем тремя сотнями экспонатов, шедеврами древней и новой Италии, на изготовление которых потребовалось тридцать веков.

В результате к 1799 году Бонапарт обладал репутацией победителя и человека, который уже не раз спасал Францию.

Главнокомандующий покидает армию

Со временем Бонапарт осознал, что Египетский поход, который должен был стать важнейшим этапом его карьеры, не принесет ему славы. Летом до него стали доходить сведения о поражениях французских войск в Италии. Пребывание в Египте превратилось в пустую трату времени, и командующий принял решение бросить армию и вернуться во Францию с горсткой приближенных офицеров, передав руководство войсками генералу Клеберу. 22 августа Бонапарт, попросив, чтобы несколько дней его отъезд сохраняли в тайне, сел на корабль. Ряд командиров, включая Клебера, который узнал о своем назначении лишь из письма Бонапарта, были в шоке, обнаружив, что командующий фактически дезертировал. Один из генералов несколько месяцев спустя писал Баррасу о том, в каком состоянии осталась брошенная полководцем армия:

Признаюсь, гражданин Директор, я не мог поверить, что Бонапарт покинул нас в том положении, в котором мы находимся: без денег, без пороха, без ядер, а часть солдат и без оружия. Александрия – это большой укрепленный лагерь, в котором нет и половины необходимых для его защиты орудий; [форт] Лесбе, возле Дамьетты, едва прикрыт оградой; часть стен Эль-Ариша того и гляди сама рухнет, а долги огромны. Более трети солдат армии вышли из строя в результате чумы, офтальмии и военных действий. Оставшиеся почти раздеты, выданная в прошлом году одежда из хлопка в лохмотьях…

Дальнейшая судьба этой армии была печальна. Клебер смог навести порядок, отразить наступление турок, наладить снабжение, подавить восстания местного населения и договориться с англичанами о том, что оставшиеся в живых будут эвакуированы во Францию, но пал от руки мусульманского фанатика. Многие современники полагали, что это убийство было инспирировано Бонапартом, не желавшим скорого возвращения в страну свидетелей его провала. Тем не менее в августе 1801 года армии все же пришлось капитулировать перед объединенным натиском английских и турецких войск, после чего оставшиеся в живых солдаты и офицеры отправились на английских кораблях во Францию.

Возвращение Бонапарта

18 сентября Шарль-Фредерик Рейнар, бывший тогда министром иностранных дел, написал Бонапарту письмо, извещавшее о том, что Директория поручила ему начать переговоры с Османской империей. В этом послании, в частности, говорилось, что члены Директории «сожалеют о вашем отсутствии и горячо желают вашего возвращения». Правительство фактически давало командующему карт-бланш: «Для того чтобы ускорить и обеспечить ваше возвращение, вам разрешено использовать все военные и политические способы, которые подскажут ваши таланты и ход событий». Впрочем, о том, чтобы бросить солдат в Египте, в тексте не было ни слова.

Когда в Париже стало известно, что Бонапарт высадился во Франции, генерал Моро, только вернувшийся из Италии, на встрече с Сийесом заявил, что этот человек совершит переворот гораздо лучше, чем он сам. Парадокс заключался в том, что ситуация в стране быстро менялась. Оставалось все меньше шансов выдать Бонапарта за «спасителя», поскольку Францию уже почти не от чего было спасать. В первой декаде сентября до Парижа дошли вести о победах в Голландии и успехах Массена в Италии. К середине осени стало понятно, что и роялисты упустили свой шанс: они так и не смогли нанести решающий удар по Республике. Людовику XVIII не удалось добиться такой координации усилий, чтобы восстание произошло одномоментно, – монархисты в различных регионах страны по большей части действовали сами по себе. Контрреволюция начала захлебываться.

Утром 16 октября Бонапарт вернулся в Париж. Поначалу ходили разговоры о том, что его могут арестовать за самовольное оставление армии, однако, после того как публика встретила генерала с большим энтузиазмом, на волне которого его брата Люсьена избрали председателем Совета пятисот, Директоры отказались от планов ареста. На торжественном заседании председатель Директории Гойе поцеловал его от имени коллег, а генерал в ответ заверил, что обнажит шпагу лишь ради защиты Республики.

В те дни Бонапарт еще не знал, какую сторону выбрать, и пытался остаться над политической борьбой. «Я принадлежу нации», – любил повторять он. Генерал попытался договориться с Баррасом о том, чтобы войти в Директорию вместо Сийеса, но Гойе и Мулен побоялись, что они от этого ничего не выиграют. Сближаться с Сийесом генерал опасался, поскольку понимал, что это повлечет за собой разрыв с неоякобинцами. Еще не решив, что он будет делать, Бонапарт стремился заручиться любой поддержкой: он даже нанес визиты мадам Гельвеций и маркизе де Кондорсе.

10 брюмера (1 ноября) на квартире Люсьена Бонапарта Наполеон встретился с Сийесом и, видимо, именно тогда и решил воспользоваться всем, что тот подготовил. Заговорщики рассчитывали на Совет старейшин, а в Совете пятисот их должен был поддержать Люсьен, обещавший помощь инспекторов зала заседаний, присматривавших за порядком. На этом и строился их план: согласно статье 102 Конституции, Совет старейшин мог перенести заседания Законодательного корпуса в другую коммуну, что и решено было сделать под предлогом якобинской угрозы. Бонапарта должны были назначить командующим войсками, что обеспечило бы ему независимость от исполнительной власти. Однако генерал ясно дал понять Сийесу, что затем он рассчитывает стать одним из консулов. Из трех Директоров, не участвовавших в заговоре, самым опасным представлялся Баррас, и заговорщики планировали его подкупить. Большинство министров еще не решили, чью сторону принять, но можно было рассчитывать на их благожелательный нейтралитет.

Впрочем, самым важным оставался Париж. За него отвечал Пьер-Франсуа Реаль – бывший активный якобинец и член Коммуны Парижа, сблизившийся при Термидоре с Баррасом, а затем и с Жозефиной Богарне. После 18 фрюктидора он был назначен комиссаром Директории при департаменте Сена и должен был обеспечить заговорщикам поддержание порядка в столице. Там в эти дни собрались едва ли не все популярные в народе военачальники, но далеко не каждый из них готов был поддержать грядущий переворот.

Любопытно, что и неоякобинцы готовы были сделать ставку на генерала Бонапарта, вручив ему высшую власть. Однако, встретившись 16 брюмера с Журданом, Наполеон отказался от сотрудничества с ними, поскольку у неоякобинцев не было большинства в Советах, – он лишь обещал, что все будет сделано в интересах Республики.

Переворот 18 брюмера VIII года Республики

16 и 17 брюмера были сделаны последние приготовления, окончательно распределены роли и отпечатаны плакаты с воззваниями. Сведения о заговоре стали постепенно просачиваться за пределы узкого круга, нужно было торопиться, тем более что 17-го вечером Бонапарт был приглашен на ужин к Баррасу. Не желая рисковать, он отправил вместо себя адъютанта. Это могло насторожить опытного Директора и показать ему, что на сей раз он не в игре.

18 брюмера (9 ноября) все было разыграно как по нотам. Бонапарт с раннего утра собрал у себя верных офицеров. За безопасность Советов отвечали инспекторы залов заседаний. С пяти до шести утра депутатов Совета старейшин поднимали с постелей, вручая им заготовленные инспекторами приглашения на раннее заседание. Оно началось в семь утра, и им сообщили, опять же от имени инспекторов, что заговорщики стекаются в Париж и угрожают национальному представительству. Ни кто такие эти заговорщики, ни чего они хотят – об этом не было сказано ни слова; утверждалось только, что заговор угрожает «свободе» и «отечеству». Впрочем, можно было предположить, что заговор этот неоякобинский. Инспекторы потребовали от депутатов действовать быстро: «достаточно одной минуты, но, если упустить это мгновение, республика будет существовать и дальше, но ее скелет окажется в лапах стервятников, дерущихся между собой за ее обглоданные кости».

Совет тут же принял декрет о том, что 19 брюмера Законодательный корпус должен собраться в Сен-Клу. Ответственным за его исполнение был назначен Бонапарт, который выступил перед депутатами с краткой речью. Он обещал арестовать заговорщиков и ответил на обвинения, которые никто ему не предъявлял: «Пусть не ищут в прошлом примеров, которые могли бы задержать принятие решения! Ничто в истории не напоминает конец восемнадцатого века, ничто в конце восемнадцатого века не напоминает нынешний момент». Далее генерал отверг все параллели, которые носились в воздухе, – с Брутом, Кромвелем или Монком, а также с многочисленными переворотами эпохи самой Французской революции.

Теперь необходимо было быстро разобраться с Директорами. Гойе был приглашен к Бонапарту на завтрак, но почуял ловушку и не пошел. Вместо этого он объявил о срочном созыве заседания Директории. Сийес и Роже Дюко к этому времени уже присоединились к Бонапарту. Баррас обещал свою поддержку и отправил на разведку в Тюильри секретаря, к которому генерал публично обратился со словами, получившими потом широкую известность:

Что вы сделали с той Францией, которую я вам оставил столь блистательной? Я оставил вам мир, а нашел войну, я оставил вам победы, а нашел неудачи, я оставил вам взятые в Италии миллионы, а нахожу повсюду грабительские законы и нищету. Что вы сделали с сотней тысяч французов, которых я знал, со всеми моими товарищами по славе? Они мертвы.

Так далее не может продолжаться, не пройдет и трех лет, как это приведет нас к деспотизму. Мы же хотим республику, республику, основанную на равенстве, нравственности, гражданской свободе и политической терпимости.

В отсутствие кворума Гойе и Мулен не могли принимать никаких решений, тем более что командование размещенными в столице войсками и охраной Законодательного корпуса было поручено Бонапарту.

К часу дня Барраса уговорили подать в отставку, и он под эскортом драгунов отправился в свое поместье. Поддержал заговорщиков и министр полиции Фуше. Сийес и Роже Дюко также подписали заявления об отставке. Теперь у Гойе и Мулена не было никакой возможности воспротивиться перевороту. Все, что председатель Директории смог сделать, – это бросить Бонапарту в лицо: «Вы высадились, узнав о наших победах. Республика повсюду одерживает победу, и одерживает она ее без вас, а вы пришли, чтобы предложить нам нас спасти!»

Вернувшись в Люксембургский дворец, отведенный Директории, Гойе и Мулен увидели, что на его охрану заступили армейские подразделения под командованием генерала Моро, превратившегося в их тюремщика. Они попытались обратиться с посланием к Советам, однако письмо было перехвачено заговорщиками.

Завершение переворота

Хотя датой переворота считается 18 брюмера, в тот день, по сути, никакой смены власти еще не произошло.

19 брюмера Законодательный корпус собрался в Сен-Клу. На заседании Совета старейшин было зачитано послание Барраса, в котором тот информировал депутатов, что занимал свою должность «исключительно из-за горячей любви к свободе», и напоминал им о том, что это он открыл Бонапарту путь к славе. Теперь, когда угроза свободе ликвидирована, писал Директор, он может «вернуться в ряды обычных граждан». После этого ряд депутатов потребовал у инспекторов предъявить доказательства заговора. Один из них даже напомнил, что прошли времена Комитета общественного спасения, когда тот мог заставлять Конвент принимать декреты под надуманными предлогами. Пока шло обсуждение, Совет известили, что уже четыре Директора подали в отставку, а пятый арестован Бонапартом. Иными словами, не добившись отставки Гойе и Мулена, заговорщики решили обмануть депутатов.

Совет пятисот собрался на полтора часа позднее, и обсуждение в нем проходило во стократ более бурно. Звучали слова о роялистском заговоре. Председателя Люсьена Бонапарта подвергли оскорблениям и угрозам. По предложению одного из депутатов члены Совета стали приносить клятву на верность Конституции. Все это время участники заговора находились поблизости; симпатизировавшие им депутаты и адъютант Наполеона извещали Бонапарта, Сийеса, Роже Дюко и других о том, что происходит. Когда Бонапарт узнал, что Совет пятисот приносит клятву на верность Конституции, он воскликнул, обращаясь к Сийесу: «Ну! Вы видите, что они делают!», на что Сийес спокойно ответил: «Принести клятву верности части Конституции, это еще куда ни шло, но Конституции в целом – это уже слишком!»

Казалось, все висит на волоске. Когда прошел слух, что население предместий направило людей в столицу, чтобы поддержать неоякобинцев, Журдан и Ожеро посоветовали Бонапарту отказаться от полномочий, предоставленных ему Советом старейшин. Вместо этого, почувствовав, что теряет инициативу, генерал лично явился в зал заседаний Совета старейшин и выступил с речью. В ней он попытался призвать депутатов действовать быстро («Вы сидите на вулкане!») и одновременно оправдаться перед ними. «Говорят о Цезаре, говорят о Кромвеле, говорят о военном правительстве, – пытался он изобразить негодование. – О военном правительстве! Если бы я стремился к нему, разве я поспешил бы оказать поддержку национальному представительству?» Напомнив о том, что у Республики нет более правительства, а Совет пятисот раздирают противоречия, Бонапарт потребовал от законодателей дать ему необходимые распоряжения.

«А как же Конституция?» – перебил его один из депутатов. «Конституция! – вышел из себя Бонапарт. – Вы сами ее уничтожили. Вы нарушили ее 18 фрюктидора, вы нарушили ее 22 флореаля, вы нарушили ее 30 прериаля. Ее больше никто не уважает!» Убедить депутатов он не смог, хотя и приоткрыл карты, сообщив, что заговорщики – это «люди прериаля, которые хотят воздвигнуть эшафоты и ужасное царство террора на земле свободы». Речь Бонапарта была выспренной даже по революционным меркам. «Помните, – объявил он депутатам, – что меня сопровождают бог войны и бог удачи». Когда же его стали перебивать и требовать раскрыть подробности заговора против Республики, генерал смешался, зачем-то начал рассказывать, что Баррас и Мулен «делали ему предложения», что Совет старейшин должен принять меры, и покинул зал заседаний, так ничего не объяснив и ничего не добившись. Депутаты приняли решение о создании комитета для расследования происходящего.

Тем временем Совет пятисот, узнав об отставке Барраса, принялся обсуждать список кандидатов на его место. Когда Бонапарт появился на заседании, его встретили криками: «Долой диктатора! Долой тирана!» В составленном уже после переворота протоколе этот момент описан довольно драматично:

Раздались крики: «Убей! Убей!» На него кинулись, готовые причинить ему вред. Одни были вооружены пистолетами и кинжалами, другие размахивали кулаками. Два гренадера ‹…› закрыли его своими телами и защитили от ударов убийц, которые не скрывали своей ярости и громко выражали свои сожаления от того, что не могли заколоть его кинжалами.

Солдаты с трудом вырвали генерала из рук законодателей. «Левые» депутаты предложили объявить его вне закона, Люсьен этому воспротивился. Когда Бонапарт спустился во двор, из окон Совета пятисот стали кричать: «Долой тирана! Вне закона!» Люсьен хотел выступить, но ему не дали говорить, и тогда он объявил о том, что слагает с себя полномочия депутата.

Это был ключевой момент переворота: Наполеон растерялся. Считается, что идея разогнать депутатов принадлежала не ему, а Сийесу. Впоследствии рассказывали, что, когда Бонапарт пожаловался, что его хотят поставить вне закона, и был настолько растерян, что назвал Директора генералом, тот якобы невозмутимо ответил: «Что ж, выставьте их из зала». Не рискуя обратиться к охране Законодательного корпуса и опасаясь, что та может его арестовать, Наполеон предпочел опереться на солдат, которые его хорошо знали. К тому же подоспел вызванный им с заседания Люсьен, и братья изобразили перед войсками прочный союз армии и законодательной власти. По легенде Люсьен даже выхватил шпагу и воскликнул, направив ее на Наполеона: «Я клянусь пронзить грудь моего собственного брата, если он когда-нибудь покусится на свободу французов!»

Так или иначе, присутствие председателя Совета пятисот, заявившего, что подавляющему большинству законодателей угрожают захватившие трибуну «несколько депутатов со стилетами», придало происходящему законности. Генерал отдал приказ очистить зал заседаний. Солдаты двинулись на депутатов тем же шагом, что ходили в атаку, и члены Совета пятисот поторопились покинуть палату. Позднее было объявлено, что в зале к тому времени остались только «заговорщики» и «убийцы». И что «генерал Бонапарт, генералы и армия под его командованием спасли большинство Законодательного корпуса и Республику, на которую напало меньшинство, состоявшее из убийц».

После разгона Совета пятисот Люсьен Бонапарт и несколько депутатов отправились на заседание Совета старейшин. Там один из членов Совета пятисот высказал свое возмущение вмешательством армии и потребовал от верхней палаты принять меры. Люсьен, напротив, заявил, что «каннибалы заставляли меня объявить вне закона своего брата».

Пока Совет старейшин ждал, что решит созданная им комиссия, в девять вечера часть депутатов Совета пятисот под председательством Люсьена собралась вновь. Он обратился к своим коллегам с пространной речью, в которой напомнил, что Директории более не существует, да и сама «Конституция столь же порочна, сколь священны ее основы». С самого начала ее существования «демагоги не переставали устраивать против нее заговоры, дабы заменить ее своим кодексом 93 года». Несколько депутатов, выступавших после него с явно заготовленными заранее речами, постарались убедить собравшихся, что время полумер прошло, Республику необходимо спасать, а конституцию – менять.

Следуя высказанным предложениям, Совет пятисот принял решение поблагодарить генерала Бонапарта и его соратников, исключить из своих рядов шесть десятков депутатов и учредить Временную консульскую исполнительную комиссию, в которую вошли три консула: бывшие члены Директории Сийес и Роже Дюко, а также Бонапарт. Предполагалось, что Законодательный корпус прервет свои заседания до 1 вантоза (20 февраля), а в это время его будут заменять комиссии, в которые войдут по 25 человек от каждой палаты. Им же предлагалось заняться составлением Гражданского кодекса. Одновременно стиралась грань между исполнительной и законодательной властью, поскольку депутатам рекомендовалось соглашаться на назначение их чиновниками и дипломатами. Совет пятисот, а за ним и Совет старейшин одобрили эти декреты практически без обсуждения и избрали соответствующие комиссии.

Вслед за этим было принято обращение к французскому народу, в котором говорилось, что пришла пора положить конец беспрестанным государственным переворотам и дать «великой нации» достойное ее правительство, а задачей консулов как раз и станет реорганизация управления страной. В конце заседаний консулы были приведены к присяге в обоих Советах.

20 брюмера первым председателем временного консульства был назначен Бонапарт, а 16 фримера (25 декабря) стране была представлена новая конституция. В обращении к французам, которое ее сопровождало, провозглашалось: «Революция зафиксирована на тех принципах, с которых она началась. Она окончена». Как и многое другое, связанное с переворотом 18 брюмера, это было ложью: принципы, которые лежали в основе Конституции VIII года, почти ничем не напоминали знаменитые «принципы 1789 года».

Бонапарт или Людовик XVIII?

Никто не мог предугадать, что борьба между роялистами и республиканцами к концу 1799 года выльется в борьбу между Людовиком XVIII и Наполеоном Бонапартом. Сегодня мы знаем, что Бонапарту предстояло продержаться у власти более четырнадцати лет, завоевать значительную часть Европы, стать императором. Тогда же превращение революционного генерала в императора французов показалось бы немыслимым. Отчего же в ситуации, когда во Франции было столько сторонников восстановления монархии, когда Людовик XVIII публично заявлял, что готов к компромиссу и не стремится к восстановлению Старого порядка, когда страна устала от революционных бурь и мечтала о спокойствии и стабильности, вдруг победил генерал Бонапарт, без устали напоминавший о своей преданности Республике?

За Людовиком XVIII стояли обаяние древней монархии, тысячи сторонников, десятки агентов. Его политическому проекту не хватало четкости, но то, что он обещал Франции, было во многом более привлекательно, чем то, что сулил приход к власти его соперника. За Бонапартом не стояла никакая политическая группировка, он почти не имел сподвижников, вернулся в Париж из Египта, бросив там доверенную ему армию, не обладал политическим опытом. Не располагал он и собственным политическим проектом, а принятая вскоре после переворота Конституция VIII года Республики едва ли могла многих привлечь на его сторону.

За годы Революции все привыкли к Декларации прав человека и гражданина – теперь она в конституции отсутствовала. Привыкли к незыблемости «принципов 1789 года» – от них не осталось и следа. Десять лет французов уверяли, что народ – суверен, только он имеет право избирать депутатов и именно поэтому самая главная ветвь власти – законодательная. После переворота 18 брюмера народ фактически перестал избирать своих представителей, а законодательная власть превратилась в бессильный муляж. И все же Бонапарт смог не только встать во главе Франции, но и удержаться у власти, оттеснив от управления страной тех, кто мечтал быть его кукловодами.

Первая причина победы Бонапарта заключалась в том, что в 1799 году друг другу противостояли не политические проекты, а образы власти. Через год после переворота Люсьен Бонапарт справедливо писал:

О 18 брюмера знало не более одной стотысячной части Франции. Ремесленников, бюргеров, сельских жителей мало заботило, кто правит. Они мечтали о покое, небольших налогах, безопасности – вот что их заботило. Остальное их не волновало или вскоре было забыто.

Наполеон с 1796 года целенаправленно создавал образ непобедимого военачальника, спасителя Франции, верного республиканца, способного даровать стране стабильность, мир и покой. Столь же массированной обработки общественного мнения роялисты организовать не смогли. Республиканская пресса рисовала Людовика XVIII оторванным от реальности сторонником Старого порядка, окруженным отставшими от жизни мелкими людишками, наивно мечтающими лишь о том, чтобы утопить Революцию в крови. Его идеи были мало известны, к тому же многие документы планировалось огласить лишь накануне или во время реставрации. В итоге высокая готовность Людовика XVIII к компромиссу осталась и неизвестной, и невостребованной.

Второй причиной поражения роялистского движения стала невозможность в полной мере руководить им, находясь за пределами Франции. Стремительно менявшаяся ситуация в стране требовала мгновенного принятия решений, использования тех возможностей, которые открывались порой на несколько дней или недель. Бонапарт же, даже когда находился в Италии или в Египте, имел в столице достаточно сторонников, которые могли отстаивать его интересы или информировать о происходящем.

Третьей причиной стало то, что Французская революция не только свергла монархию как государственный строй, но и во многом уничтожила ее идейный фундамент. Расчистила место, на котором смогла возникнуть империя. В Англии этого не произошло, и Кромвель так и не принял корону. Бонапарту же ничто не помешало возложить ее на себя. И не только Франция с этим смирилась: Наполеон был признан европейскими державами.

Однако победу Бонапарта нельзя рассматривать сугубо рационально. Если раньше историки нередко подчеркивали, что референдум, состоявшийся в феврале 1800 года и узаконивший его приход к власти, свидетельствовал о невиданной популярности генерала, ныне давно уже известно, что результаты этого референдума были сфальсифицированы. Дело было в ином. Людовик XVIII прилагал огромные усилия, направленные на победу в масштабах всей страны, тогда как вся история Французской революции показывала, что главное – это взять власть в столице.

Успех переворота объяснялся и готовностью Бонапарта все поставить на карту. Точно так же поступали и депутаты Конвента, принимая «декреты о двух третях», и Баррас, организуя переворот 18 фрюктидора. Как и они, Бонапарт оказался способен действовать здесь и сейчас, при необходимости применить силу, выйти за рамки возможного. Как якобы сказал Сийес на следующий день после 18 брюмера, «мы обрели господина: он все может, он все знает, он всего хочет».

Про Людовика XVIII можно было бы сказать, что он все знает, он всего хочет, но далеко не все может. Куда более гибкий, чем можно было бы ожидать от французского принца, внука, брата и дяди короля Франции, он готов был превратиться из повелителя в политика, в полной мере использовать искусство возможного. Поступившись личными пристрастиями, король во многом сумел объединить роялистское движение, освоил революционную терминологию, демонстрировал постоянную готовность к компромиссу. Но время требовало от него большего: умения вызывать любовь в сердцах французов, вести за собой в бой армии, оказываться в нужное время в нужном месте, интуиции, которая заменила бы информацию, способности рисковать, когда можно все потерять.

Так ли все было плохо?

Принято считать, что режим Директории рухнул, поскольку к 1799 году показал себя несостоятельным, неспособным решить те проблемы, которые стояли перед Францией.

Частично это действительно было так. В стране свирепствовали банды, в которые вливались различного рода преступники, бывшие мятежники, дезертиры. Принятие закона о всеобщей воинской повинности вызвало массированное сопротивление в ряде регионов, особенно в Бельгии, где противники режима объединялись и вооружались, срубали деревья свободы, открывали церкви, сжигали призывные списки.

Как только к концу 1798 года ухудшилось положение на фронтах, Франция начала сваливаться в экономический кризис. По стране прошла волна банкротств, росла безработица, дефицит бюджета с 200 миллионов в 1797 году увеличился до 350. Расходы примерно втрое превышали доходы, приходилось прибегать к чрезвычайным мерам. До четверти бюджета приносили реквизиции в завоеванных или покоренных странах, помогали продержаться принудительные займы. Однако начатый в июне 1799 года по инициативе неоякобинцев принудительный заем в 100 миллионов напугал многих состоятельных людей. Исследование, проведенное правительством в 1800 году, зафиксировало разруху в приграничных и наиболее пострадавших от гражданской войны департаментах, плохое состояние дорог, застой в торговле, критичные сокращения производства в ряде отраслей промышленности, нищету.

Однако не стоит забывать, что «черная легенда» Директории, которая создавалась в 1799-м и последующие годы, рисовала эту картину только одной краской. Едва ли можно винить Директорию за те процессы в экономике и финансах, которые шли с первых лет Революции, за то, что во времена Национального Конвента внешняя торговля была парализована, интервенты хозяйничали на западе страны, за экономические последствия гражданской войны и многочисленных мятежей, включая Вандейское восстание.

Критики Директории также не принимают во внимание то, что было сделано для улучшения ситуации. В 1797–1798 годах активно проводились финансовые реформы. Была пересмотрена налоговая система: хотя бóльшую часть доходов в бюджет приносил земельный налог, новая система косвенных налогов оказалась весьма успешной. Очень многое удалось сделать в министерство Франсуа де Нёфшато. Начали выходить журналы в помощь тем, кто занимался сельским хозяйством, устраивались конкурсы, поощрялось выращивание картофеля, льна и конопли. Осенью 1798 года на Марсовом поле с большим успехом прошла первая национальная выставка.

К тому же одна из основных претензий – поражения на фронтах, которые сменили победы времен Итальянского похода, – к осени 1799 года была уже неактуальной. Успехи Массена и победа над русско-английским десантом в Голландии практически устранили опасность того, что война перекинется на территорию Республики.

Как показала история Консульства, в значительной степени проблема заключалась не в неспособности правительства навести порядок и провести реформы, а в политической нестабильности и отсутствии доверия граждан.

Причины падения режима Директории

Эпоха Директории традиционно привлекает мало внимания историков. Зная, что случится дальше, ее нередко воспринимают как время между двумя знаменитыми личностями – Робеспьером и Наполеоном, своеобразную паузу, в которой страна только и делала, что ждала того, кто придет и спасет ее, подберет власть, выпавшую из рук великих деятелей Французской революции. А меж тем это время чрезвычайно важно для понимания и самой Революции, и причин ее завершения, и ее последствий.

1789–1794 годы были временем реализации различных политических проектов, мечтаний и иллюзий, порожденных XVIII веком и Просвещением. Конституционная монархия – это попытка французов разгадать секрет английского успеха. Плод веры в то, что стоит победить «королевский деспотизм», ограничить королевскую власть, дать королю верных советчиков в лице Законодательного корпуса, способного донести до монарха нужды подданных, обеспечить права граждан – и Франция станет столь же славной и непобедимой, как Англия. Республика – это попытка возродить образцы античной славы и доблести и поверить Просветителям, утверждавшим, что цель общества – всеобщее благо, а народ, хотя и может заблуждаться, всегда знает, что пойдет ему на пользу.

К 1794 году стало понятно, что обе попытки были утопией, а их построение обернулось расколом нации, кровью, войнами, голодом, страданиями и не принесло счастья. Термидорианцы в полной мере это понимали и попытались предложить третью политическую модель. Не отказываясь от чаяний и наследия Просветителей, они сделали именно то, к чему философы эпохи Просвещения призывали в своих трудах, – попытались поверить теорию здравым смыслом. И одновременно постарались использовать то лучшее, что было наработано за годы Революции, сделать выводы из неудач предшественников. Они не отказались от демократии, но провозгласили, что право принимать решения имеют только те, кто смог чего-то добиться в обществе и готов поддерживать его стабильность. Не отказались и от Республики, снабдив ее двухпалатным парламентом, как в Англии. Наконец, не отказались от прав человека, оговорив лишь, что готовы защищать не абстрактные «естественные права», а права человека в обществе, которыми являются не только свобода и равенство, но также безопасность и собственность. Они не стремились к тому, чтобы их творение пережило века, но постарались придать ему устойчивость, гарантировав права владельцев национальных имуществ, заявив о недопустимости возвращения эмигрантов и усложнив пересмотр Конституции.

К большому разочарованию республиканцев и этот механизм оказался неработоспособным. Директория так и не смогла дать французам то, чего от нее ждали более всего, – политической стабильности. Принято считать, что тому было три основных причины.

Первая – конституционный баланс властей. Историки нередко пишут о том, что в Конституции III года не было заложено никакого пути разрешения конфликтов между исполнительной и законодательной властями. И это правда. Но так получилось не по недосмотру, а из-за отсутствия, как казалось, необходимости в этом, поскольку ветви власти не были равноправными. Законодательный корпус избирал и судил членов Директории, мог призвать их к ответу, запрещал им появляться на своих заседаниях, они не обладали правом законодательной инициативы, а могли лишь просить депутатов принять меры по тому или иному вопросу. Одним словом, Директория была в значительной степени подчинена Законодательному корпусу. И конфликты между ними носили не институциональный, а сугубо политический характер.

Второй причиной нестабильности называют частые выборы, непрерывно изменявшие баланс сил в Директории и Советах. Однако и это не было случайностью: еще Буасси д’Англа в своей речи, предварявшей проект конституции, объяснил, что подобная мера нужна, дабы «у депутатов не появилась опьяняющая привычка к власти». Иными словами, обновление Советов виделось как защита от всевластия отдельных политиков и Законодательного корпуса в целом, чтобы он не попытался последовать примеру Национального Конвента. К тому же, в отсутствие социологических опросов, механизма отзыва депутатов и утверждения законов народом, частые выборы усиливали демократический элемент системы. В этом ракурсе проблему следует искать скорее не в зеркале, а в том, что оно отражало.

Третий фактор, который обычно упоминают, объясняя хрупкость режима Директории, вытекает из второго – это постоянные государственные перевороты, когда удар наносился то по «правым», то по «левым». Еще в XIX веке такая практика получила название политики качелей. Переворотами, как мы видели, корректно называть лишь 18 фрюктидора и 18 брюмера, но важно, конечно, другое: все эти пертурбации были не самостоятельной причиной, а лишь следствием частых выборов и поляризации общественного мнения.

Иными словами, все три вроде бы очевидных фактора на деле представляются весьма сомнительными. Главная причина того, что Революция так и не была окончена, заключалась в половинчатости и ограниченности компромисса, на который готовы были пойти термидорианцы. Их лозунг «Ни короля, ни анархии!» был необходим для удержания власти, но оказался фатальным в долгосрочной перспективе.

На протяжении всего существования режима Директории большинство в Законодательном корпусе принадлежало консервативным республиканцам. Ни «левые», ни «правые» даже на пике своих успехов так и не смогли получить большинство ни в Советах, ни в Директории. Казалось бы, все, что требовалось от консервативных республиканцев, – это достроить, наконец, здание, фундамент которого был заложен еще в 1792 году. Термидорианцы сохранили Республику и дали ей конституцию. Настало время завершить Гражданский кодекс (его разработка была начата еще Конвентом), создать Уголовный кодекс (который должен был прийти на смену творению 1791 года), прочную налоговую систему.

Ничего из этого сделано не было, поскольку на протяжении всех пяти лет существования Директории в Советах шла политическая борьба, отражавшая те процессы и тот политический расклад, который существовал во французском обществе. Некогда фельяны, к величайшему своему изумлению, увидели, что они никого не могут уговорить сплотиться вокруг конституционной монархии: якобинцы уже мечтали о республике, а роялисты – о подавлении Революции и освобождении короля из золотой клетки. Так и теперь консервативные республиканцы вынуждены были признаться себе, что события 13 вандемьера не были случайностью. Выверенная и сбалансированная ими демократическая модель не работала и не могла работать, поскольку неоякобинцы с удовольствием использовали ее для того, чтобы вернуться в те времена, когда жилось значительно хуже, но цели казались великими, а возможности – безграничными, роялисты же с неменьшим энтузиазмом использовали ее для безболезненного перехода к монархии. Именно это препятствовало обретению долгожданной стабильности.

Парадокс ситуации заключался в том, что реальный противник у консервативных республиканцев был лишь один: роялисты. Наследники якобинцев не имели ни единого руководства, ни общей программы, ни четкой стратегии. Неоякобинизм нельзя даже назвать системой взглядов. Для него была характерна ностальгия по диктатуре монтаньяров, вера в благотворность чрезвычайных мер, стремление к «обновлению» и «демократизации» республиканских институтов. Он медленно эволюционировал в сторону парламентской партии в современном смысле слова, но так и не породил никакой теории, способной стать республиканской альтернативой. Ни на этапе заговора «равных», ни в 1798 году по большому счету не было никакого настоящего заговора и никакой реальной опасности. Не случайно, когда Бонапарту в 1800 году понадобилось нанести удар по «левым», которым он не простил сопротивления 18 брюмера, в качестве предлога он воспользовался покушением, организованным не ими, а роялистами.

Правительство отлично все понимало и знало, что «левые» – это его последний резерв, к которому можно прибегнуть в случае крайней необходимости (что и произошло 13 вандемьера). Это лишний раз доказывает несостоятельность теории «политики качелей». Скорее в определенном смысле неоякобинцы придавали режиму устойчивости. Однако он не мог на них в полной мере опереться: «левые» готовы были спасать Республику, но не готовы принять ее в той форме, в которой она существовала. Чтобы не нервировать состоятельных граждан, являвшихся главной опорой Директории, их приходилось постоянно держать в узде.

Причиной непрекращающейся политической борьбы, которая делала режим столь непрочным (и отражением которой, собственно, являлись многочисленные нарушения конституции), в значительной степени было то, что Конституцию III года писали в логике той же «политики исключения», которая была характерна для Французской революции с первых ее дней.

Сувереном провозглашалась французская нация, однако из этой нации были фактически исключены десятки и сотни тысяч французов. Прежде всего эмигранты и все те, кто не поддерживал республиканский политический проект, включая неприсягнувших священников. Пока сохранялся режим Директории, эмигранты не могли легально вернуться в страну, а роялисты – изменить политический режим. Не избирали депутатов и те, кто не обладал достаточным (относительно небольшим для участия в первичных собраниях, существенно большим для попадания в списки выборщиков) количеством собственности. К ним принадлежала значительная часть городских низов, включая санкюлотов, и беднейшее крестьянство. Особенно недовольны были бедные парижане, которые привыкли, что с ними считаются и которых еще недавно уверяли, будто именно они двигают Революцию вперед и потому имеют право требовать отчета у представителей народа. Всего несколько лет назад их превозносили за 14 июля, 10 августа и 31 мая, право на восстание даже записали в Конституции 1793 года, но затем сделали все, чтобы они не могли больше влиять на смену власти в стране.

Оба этих политических течения – и «правые», и «левые» – не принимали и не могли принять установившийся после роспуска Конвента политический режим. Даже если неоякобинцы или сторонники реставрации монархии отправляли в Париж своих депутатов, пересмотр результатов выборов лишал их представительства. К 1799 году и тем и другим стало понятно, что, пока действует Конституция III года, они никогда не будут услышаны. Все это значительно сужало социальную базу режима.

Обратной стороной «политики исключения» стало отсутствие легитимности тех, кто находился у власти. Фактически с 1791 года во Франции не было легитимного правителя или правительства. Конституция 1791 года была принята самопровозглашенным Учредительным собранием, не имевшим на то никаких полномочий. За Конституцию 1793 года проголосовали примерно 27 % имевших право голоса, но это происходило в условиях гражданской войны, зачастую под сильным давлением, к тому же она никогда не была введена в действие. За Конституцию III года высказалось примерно 14–17 % имевших право голоса, однако в любом случае после «декретов о двух третях» и переворота 18 фрюктидора сложно было говорить о легитимности.

Это отсутствие легитимности отрицалось на публичном уровне, однако постоянно ощущалось, в том числе и теми, кто должен был применять силу ради сохранения существующего положения вещей. В 1799 году – точно так же, как в 1792-м или 1794-м – у режима было немало сторонников, но не оказалось достаточного количества защитников. К тому же постоянные изменения политической конъюнктуры научили французов, что тот, кто служит излишне верно, при смене власти может оказаться в тюрьме или взойти на эшафот. В этих условиях переворот 18 брюмера, хотя и был плохо организован, все же оказался успешным.

Другой причиной того, что Конституция III просуществовала всего пять лет, стал тот опыт, который накопили французы за революционное десятилетие. Отсутствие привычки к поиску компромисса, вошедшая в норму политическая нестабильность, открытое пренебрежение принятыми конституциями, неспособность сменявших друг друга режимов справиться с экономическими трудностями, коррупцией, навести порядок подталкивали к выводу о том, что, несмотря на все заявления властей, Революция продолжается. Республика оставалась неустойчивой, возможность реставрации монархии нельзя было сбрасывать со счетов.

Это создавало угрозу для тех, кто воспользовался Революцией, чтобы улучшить свое положение: купить национальные имущества, получить должность или известность, продвинуться по службе. Все эти люди при Директории не смогли почувствовать себя в безопасности и готовы были поддержать любого, кто им такую безопасность гарантирует.

Возможно, все это не было бы фатальным, если бы в политическом механизме был предусмотрен предохранительный клапан – возможность подкорректировать конституцию, не отменяя ее. Однако депутаты Конвента не видели смысла в таком механизме. То, что из сегодняшнего дня кажется просчетом, для современников объяснялось все тем же политическим опытом: две предыдущие конституции продержались одна меньше года, а другая два года с небольшим. Для пересмотра хотя бы одной статьи конституции предполагалась громоздкая и сложная процедура, которая занимала минимум девять лет. Таким образом, корректировка основного закона страны оказывалась практически невозможной, и все ошибки можно было исправлять лишь силовым путем.

Последней причиной хрупкости режима стало подчинение исполнительной власти законодательной. То, что Директория не избирается общим голосованием и не имеет права выступать от имени народа, в отсутствие общей легитимности режима оказалось несущественным. В то же время именно она обладала полной информацией о происходящем в стране, назначала и смещала министров и генералов, ей подчинялись все чиновники, она распоряжалась вооруженными силами. Иными словами, реальная сила находилась именно в руках Директории, она могла действовать быстро и внезапно, да и договориться пяти ее членам было куда проще, чем семи с половиной сотням депутатов. К тому же в Директорию входили отнюдь не технические исполнители, а опытные политики национального масштаба.

У этих политиков имелся и удобный инструмент для реализации своих целей – армия. Оставался лишь последний шаг – соединить воедино политику и армию, применить армию для совершения государственного переворота. 31 мая обошлись Национальной гвардией, при Термидоре на улицы Парижа вышли регулярные войска, хотя и под полным контролем депутатов. 18 фрюктидора генералы во многом стали соавторами переворота. Символично и отнюдь не случайно, что члены Конвента выпустили этого джинна из бутылки, чтобы режим Директории крепче встал на ноги, но от него же Директория и погибла в ходе переворота 18 брюмера VIII года Республики.

Глава 10

Наследие Французской революции

Когда закончилась Французская революция?

Вопрос может показаться странным. Большинство историков Французской революции, включая авторов этих строк, датируют ее завершение 1799 годом – временем прихода к власти Наполеона Бонапарта. Однако необходимо принимать во внимание, что дата эта весьма условна.

Если исходить из того, как понимали значение слова «революция» современники, то финалом Французской революции следовало бы считать тот момент, когда все перемены остались позади и утвердилась некая новая форма правления, когда воцарились те самые мир и стабильность, о которых люди мечтали на протяжении всего революционного десятилетия. Но когда же это произошло?

Едва ли в 1799 году. Хотя одни законы, принятые при Консульстве и Империи действительно подводили итог революционным преобразованиям, другие, напротив, видоизменяли, и порой весьма существенно, созданное в годы Революции. Нация оставалась расколотой, политический режим – нестабильным, страна по-прежнему вела войны с половиной Европы, до обретения долгожданных мира и покоя было еще очень далеко. Да и решались в наполеоновскую эпоху все те же вопросы: как должен осуществляться народный суверенитет, какой компромисс может заставить французов прекратить гражданскую войну, как примирить старые и новые элиты, как выстроить отношения между вышедшей из Революции Францией и монархической Европой.

Еще более спорной датой завершения Революции выглядит 1794 год, хотя на протяжении десятилетий многие российские и почти все советские историки связывали окончание Революции с казнью Робеспьера и его соратников. Однако, как мы видели, и после термидорианского переворота продолжал действовать революционный порядок управления, во главе страны по-прежнему стоял Конвент, объединявший в своих руках исполнительную и законодательную власть, а Французская республика продолжала воевать с соседями.

Важным рубежом в истории Франции стал 1804 год – год установления империи и принятия Гражданского кодекса. Однако и тогда Наполеоновские войны были в самом разгаре, а империя рухнула спустя всего десяток лет.

Казалось бы, в 1814–1815 годах революционные бури окончательно улеглись: Наполеон отрекся от престола и во Францию вернулись Бурбоны. Однако не показала ли Июльская революция, что прочного компромисса так и не удалось достигнуть? Тогда, может быть, 1830-й? Но склонный к парадоксам французский историк Франсуа Фюре давно уже подметил: ничто так не напоминает французское общество времен Людовика XVI, как французское общество в царствование Луи-Филиппа. Сам же Фюре датировал окончание Революции… 1880 годом! И в этом тоже есть своя логика: именно тогда, наконец, утвердился единственный прочный режим со времен начала Революции – Третья республика. Получается, что Французская революция закончилась только в конце XIX века? Что ж, есть французские историки, которые полагают, что она не завершилась до сих пор.

Почему же тогда мы выбрали 1799 год? Не только потому, что так делает большинство наших коллег, но и потому, что с этой даты начинается совсем другая история, хотя и самым тесным образом с Революцией связанная.

Наследие какой революции?

Мы уже говорили о том, что современники зачастую видели во Французской революции череду сменявших друг друга «революций». Из этого родилось унаследованное многими историками противопоставление двух «революций» – 1789 и 1793 годов, «либеральной» и «народной». Однако проводилось оно не по научным, а по сугубо идеологическим причинам.

Те, кто испытывал отвращение к Робеспьеру, диктатуре монтаньяров и Террору, писали о том, что настоящая Революция – это, безусловно, 1789–1793 и 1794–1799 годы. По мнению сторонников такого подхода, Франция при революционном правлении была подобна, говоря словами французского философа и историка Ипполита Тэна, «человеческому существу, которое заставили бы ходить на голове и думать ногами». Французские историки Франсуа Фюре и Дени Рише назвали это время «заносом» (dérapage): Революцию занесло, увело в сторону, но затем она вновь вернулась на торную дорогу, ведущую к французскому либерализму, парламентаризму и капитализму XIX века. А 1793–1794 годы, с их точки зрения, привели лишь к казням и страданиям, оказались бессмысленными и ничего позитивного после себя не оставили.

Противоположную позицию занимали историки-социалисты, и в частности марксисты. Уже в труде Луи Блана, написанном в середине XIX века, можно встретить мысль о том, что Французская революция распадается на две: совершенную в 1789 году во имя индивидуализма и в 1793 году – во имя братства, плодотворную и неизбежную, хотя и оборвавшуюся 9 термидора (после чего наступила контрреволюция). Со временем под пером исследователей Революция приобретает четко видимый вектор развития, а различные ее этапы превращаются в стадии, которые, сменяя друг друга, как будто бы ведут к некой предначертанной цели.

В работе «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» Карл Маркс следующим образом формулирует эту идею:

За господством конституционалистов следует господство жирондистов, за господством жирондистов следует господство якобинцев. Каждая из этих партий опирается на более передовую. Как только данная партия продвинула революцию настолько, что уже не в состоянии ни следовать за ней, ни тем более возглавлять ее, – эту партию отстраняет и отправляет на гильотину стоящий за ней более смелый союзник. Революция движется, таким образом, по восходящей линии.

Аналогичных мыслей, с некоторыми вариациями, придерживались и советские историки. «Восходящая линия» Революции шла до 9 термидора, а после него начиналась либо «нисходящая линия», либо и вовсе контрреволюция.

Это двойственное восприятие Революции чрезвычайно важно для понимания ее наследия. В XIX веке левые партии и движения постоянно искали и находили своих предшественников в рядах революционеров, набирало силу республиканское движение. Но одновременно закреплялся и раскол французского общества, в том числе и в символическом плане. Даже в условиях сменявших друг друга на протяжении всего столетия монархических режимов республиканцы не находили в себе сил объединиться, оставаясь разделенными на наследников якобинцев и либералов.

В полной мере это проявилось в первые годы Третьей республики, когда родилась идея выбрать дату для нового – республиканского – национального праздника. Если спросить у французов, что они отмечают 14 июля, то большинство из них уверенно ответит: «Конечно же, день взятия Бастилии!» Однако в законе о Национальном празднике, принятом 6 июля 1880 года, о взятии Бастилии нет ни слова. Закон этот состоит из одной статьи: «Республика провозглашает 14 июля днем ежегодного национального праздника». Причина проста: 14 июля 1789 года – не только условная дата начала Революции, но и день, отмеченный бесчинствами толпы, кровавым торжеством победителей. По этой причине законодатели специально подчеркивали, что 14 июля – также и день праздника Федерации 1790 года. «Этому дню, – сказал депутат, предлагавший закон на утверждение Сената, – вы не сможете поставить в упрек ни одной пролитой капли крови, ни малейших разногласий, вызванных в нашей стране. Он стал подтверждением единства Франции».

Спустя примерно десятилетие, в 1891 году, был воздвигнут и один из немногих парижских памятников, посвященных участникам Французской революции, – памятник Дантону. Выпрямившись во весь рост, Дантон обращается к народу с речью, у ног его два юных добровольца – с ружьем и барабаном – с надеждой заглядывают ему в лицо. На постаменте две цитаты из речей оратора. Одна: «Чтобы победить врагов Отечества, нам нужна отвага, еще раз отвага и всегда – отвага!» Другая: «После хлеба главная потребность народа – это образование». Таким образом, Дантон символизирует не просто Французскую революцию, а те две ее ипостаси, которые при Третьей республике казались наиболее актуальными: защиту родины и народное образование.

И подчеркивалось это отнюдь не случайно, поскольку третья ипостась Революции, которую мог бы символизировать Дантон, – это народная стихия, выплеснувшаяся в сентябрьские убийства. Однако Террор и в принципе насилие – та составляющая Революции, о которой Французская республика предпочла бы забыть. В Париже есть улицы Мирабо, Лафайета, Дантона, Карно и даже Камила Демулена, но нет ни улицы Робеспьера, ни памятника ему. После войны, правда, левый муниципалитет переименовал в честь Робеспьера одну из площадей, но четыре года спустя это решение было отменено.

Во многом этот идейный водораздел сохраняется и сегодня. Когда 14 июля 1989 года президента Франции Франсуа Миттерана спросили, достигнут ли наконец консенсус по поводу Революции, он ответил:

Очевидно, что нет. В истории народа два века – короткий срок. И французы сохраняют воспоминания об их былом противостоянии. То, что Вандея, которая немало претерпела (даже если и она причинила немало страданий другим), ощущает себя в стороне от празднования Двухсотлетия, это неудивительно. По-прежнему сохраняются разные оценки [этого события]. Однако подавляющее большинство французов узнают в Революции себя, поскольку они узнают себя в Республике, и поскольку Республика – дитя Революции и тех принципов, которые она породила: свободы, равенства, братства, суверенитета народа.

Действительно, несмотря на все разногласия, несмотря на гражданскую войну и деление на либералов и «якобинцев», на сторонников и противников Революции, уже с конца XVIII столетия само слово «революция» стало стремительно обретать важнейший символический смысл, обзавелось длинным шлейфом положительных коннотаций, начало ассоциироваться с «прогрессом», «свободой», «счастьем», «общественным благом», с исторической миссией французов. Революция превратилась в своеобразную точку отсчета, в ту грань, по одну сторону которой навсегда остался в прошлом Старый порядок, а по другую – рождался новый.

Начиная с эпохи Реставрации в трудах историков, а с конца XIX века и благодаря целенаправленным усилиям государства, включающим пропаганду и преподавание в школе, постепенно складывался знакомый нам сегодня образ Французской революции как события, сопровождавшегося отдельными эксцессами, но в целом «благотворного» и создавшего Францию такой, какая она есть. И это во многом действительно так.

Единая страна, единая нация

Революция оказала огромное влияние и на складывание французской нации, и на развитие французской национальной идеи.

Считается, что нация во Франции начала формироваться еще в Средневековье. В отличие от других европейских стран в основе ее лежала прежде всего не этническая и даже не культурная, а политическая общность. В качестве централизующей и унифицирующей силы, нацеленной на то, чтобы преодолеть местный партикуляризм и заставить все королевство жить по единым законам, подчиняться одним властям, исповедовать одну религию, здесь выступало государство – монархия.

В XVIII веке под влиянием идей Просвещения представление о нации подверглось значительной корректировке. Популярные во Франции концепции общественного договора и народного суверенитета заставляли именно в нации видеть источник любой власти. Это по-прежнему была нация, подчиняющаяся одному государю, однако теперь нередко писали о том, что именно сама нация некогда выбрала для себя монархию. Подразумевалось, что это позволяет ей при желании и изменить форму правления.

Революционеры не только унаследовали эти концепции, но и превратили их из абстрактных теоретических построений в те аксиомы, на которых должен был строиться новый политический порядок, использовали их для ограничения королевской власти. Генеральные штаты провозгласили себя Национальным собранием, по Конституции 1791 года король получал свою власть от нации. Многое из того, что называлось королевским, стало именоваться национальным. В обиход вошли выражения «национальная гвардия», «национальные имущества». На смену «оскорблению величества», которое было самым тяжким преступлением Старого порядка, пришло «оскорбление нации». В одном из словарей 1790 года говорилось: «Нация у нас стала означать все – с той поры, как мы действительно стали нацией». С того же года складывается триада «Нация, закон, король», в которой монарх занимал лишь последнее место. Согласно сформировавшейся политической доктрине, французская нация оказалась неотделима не только от страны (в географическом понимании этого слова), но и от государства.

С точки зрения тех, кто начинал Революцию, французская нация сложилась много веков назад. «Мы отнюдь не дикари, прибывшие обнаженными с берегов Ориноко, чтобы образовать общество, – говорил граф де Мирабо в сентябре 1789 года. – Мы – старая нация, и, без сомнений, даже слишком старая для нашей эпохи». Новым было лишь то, что наконец французская нация, первая из всех наций в мире, смогла заявить о своих правах.

Новое представление о нации проявилось не только в политике, но и в искусстве. Наряду с традиционными образами монарха и Франции в живописи и скульптуре появились коленопреклоненная «благодарная нация», «Гений нации», нация в лавровом венке и с пальмовой ветвью бессмертия в руке. Архитектурным выражением величия нации стало превращение в 1791 году церкви Святой Женевьевы в Париже в Пантеон, где отныне должны были покоиться останки самых славных сынов французского народа. По этому случаю церковь была перестроена, а на фронтоне появилась надпись: «Великим людям – благодарное отечество». Всего в годы Революции там было захоронено шесть человек, первым из которых стал граф де Мирабо. А позднее, в 1911 году на месте алтаря был установлен монумент, изначально предназначавшийся для сада Тюильри, – памятник Конвенту.

Рождается в годы Революции и концепция «национального достояния». В декабре 1790 года была создана состоявшая из ученых, эрудитов, библиографов и художников Комиссия по памятникам, предназначенная для надзора за «сохранением памятников, церквей и домов, перешедших во владение нации». В сентябре 1790 года принимается декрет об организации Национального архива Франции. В августе 1793 года были открыты для посетителей Лувр и Музей памятников Франции – коллекция произведений романского и готического искусства.

Несмотря на всю популярность слова «нация» в годы Французской революции, само понятие тогда еще не устоялось. Если доминирующим было представление о нации как о совокупности всех французов, то существовала и иная точка зрения, согласно которой под нацией понималась совокупность всех граждан. Это проявлялось, в частности, в революционных конституциях, в разделении граждан на активных и пассивных, в предоставлении права избирать и быть избранным не всем жителям страны, а только гражданам, не отказываясь при этом от принципа народного или национального суверенитета.

Поскольку французская нация рассматривалась прежде всего как политический организм, было особенно важно, чтобы она действительно стала единой. Однако этого единства лишь предстояло достигнуть.

«Политика исключения», о которой уже шла речь, исключала из нации ее врагов или тех, кто считался таковыми. Гражданское устройство духовенства, эксцессы дехристианизации, насаждение культа Верховного существа, теофилантропия уничтожали религиозную базу возможного единства. В этих условиях революционеры стремились объединить нацию всем, чем только было возможно.

Уже в 1789 году были отменены сословия и сословные привилегии, уничтожены корпорации, цехи, рыцарские ордена. В конце 1789 – начале 1790 годов была создана новая административно-территориальная система, при которой конгломерат провинций со своими обычаями, правами и привилегиями сменился юридически равными между собой департаментами. Изначально даже предполагалось сделать их одинаковыми по размеру – в виде нарисованных на карте прямоугольников. С тех пор количество департаментов постоянно менялось, система видоизменялась, но в общем и целом она существует по сей день.

В последующие годы участники Революции прикладывали немало усилий для того, чтобы территория страны стала еще более единой. Строились мосты и каналы, прокладывались и улучшались дороги. В 1790 году Клод Шапп, бывший священник, увлекавшийся механикой и физикой, приступил к экспериментам по созданию семафорного телеграфа. В 1793 году вошло в обиход и само слово «телеграф» (от греческих слов «далеко» и «пишу»), в 1794 году заработала первая телеграфная линия между Парижем и Лиллем. Текст сначала кодировался, а потом передавался посредством фигур, которые составляли горизонтальные и вертикальные перекладины. Шапп доказывал, что создание телеграфа – «лучший ответ тем публицистам, которые полагают, что Франция слишком велика, чтобы быть республикой».

С того же 1790 года была начата работа над еще одной реформой, которая окажется вкладом Французской революции в историю всего мира, – реформой мер и весов, в результате которой появилась сегодняшняя метрическая десятичная система. Метр в ней был привязан к длине меридиана, литр определялся как объем кубического дециметра воды, килограмм – как вес литра воды. До того в стране существовало несколько сотен разнообразных единиц измерения, которые, даже если и назывались одинаково, в различных регионах могли иметь разное значение. Ко второй половине 1795 года метрическая система была окончательно сформирована, введена декретом Национального Конвента и стала обязательной для всей Франции. На эталоне метра был выгравирован гордый девиз: «На все времена всем народам».

Еще одним способом обеспечить единство нации виделся французский язык. 8 плювиоза II года (27 января 1794 года) Бертран Барер, выступая от имени Комитета общественного спасения, привлек внимание к тому, что на французском языке говорит вся Европа, тогда как в самой Франции 400 тысяч человек его не знают. В результате «законодатель говорит на языке, который не понимают те, кто должен исполнять [законы] и подчиняться им». «Язык Свободного Народа должен быть единым и одним и тем же для всех», – настаивал Барер. И это должен быть французский, «национальный язык» – «самый красивый язык Европы, первый, который открыто увековечил права человека и гражданина, тот, который должен принести в мир самые возвышенные идеи свободы и величайшие политические построения». По итогам его доклада был принят декрет о том, что в каждой коммуне в тех департаментах, где значительная часть населения говорила на других языках, должен появиться учитель французского языка.

6 прериаля II года (25 мая 1794 года) Национальный Конвент принял обращение к французскому народу, в котором говорилось:

Граждане, вам повезло быть французами и тем не менее многим из вас не хватает главного умения, чтобы полностью заслуживать это звание. Одни совсем не знают национальный язык, другие знают его в недостаточной степени. Есть департаменты, где он практически никогда не используется в торговле и в жизни общества. Тем не менее знание и использование исключительно французского языка тесным образом связано с сохранением свободы, со славой республики. Иными словами, с вашим благополучием, поскольку их интересы – это ваши интересы. ‹…› Язык должен быть единым, как и сама республика.

Национальные чувства, пробудившиеся в ходе Революции и активно подогреваемые пропагандой, привели к тому, что характерный для XVIII века космополитизм стал быстро отходить на второй план. Если в 1790 году Дантон говорил: «Патриотизм должен иметь лишь одну границу – вселенную», если в 1792 году иностранцев, получивших французское гражданство, избирали в Конвент, то к концу 1793 года их уже исключали из Конвента лишь за то, что они не были французами. К 1798 году впервые появится и слово «национализм». Бывший иезуит Огюстен Баррюэль писал:

Национализм или национальная любовь занял место всеобщей любви. С разделением земного шара и регионов хорошее отношение оказалось заперто в границах, которые оно не должно пересекать. Добродетелью стало расшириться за счет тех, кто живет не под нашей властью. И, чтобы достичь этой цели, стало разрешено презирать иностранцев, обманывать и оскорблять их. Эта добродетель зовется патриотизмом. И тот будет назван патриотом, кто справедлив к своим и несправедлив к чужим, кто закрывает глаза на достоинства иностранцев и считает совершенством пороки родины.

Принципы 1789 года и символы Республики

Та сфера, в которой наследие Французской революции сохранилось и проявилось в полной мере, – это, безусловно, сфера идеологии и политики. Принципы 1789 года – свобода, границы которой определены лишь законом, равенство всех перед законом, гарантии собственности и безопасности, всеобщее и равное налогообложение, равный доступ ко всем общественным должностям, свобода совести и свобода печати, свобода передвижения и свобода собраний, презумпция невиновности – стали теми аксиомами, которые впоследствии будут положены в основу конституций западных стран. Сохранится и появившаяся в ходе Революции идея о том, что не только человек должен что-то обществу, но и общество – человеку, что власть существует для того, чтобы гарантировать свободу граждан и обеспечивать их счастье, что она обязана заботиться о народе. Лозунг «Свобода, равенство, братство» по-прежнему многое определяет в сегодняшней западной цивилизации – от отношения к эмигрантам до мультикультурализма.

Часть решений, принятых в ходе Революции, была отменена в последующие годы, однако в течение XIX века французы, так или иначе, к ним вернулись. На смену обычному праву и фундаментальным законам монархии пришла писанная конституция, в которой были закреплены принципы народовластия и естественного права. Суверенитет короля сменился суверенитетом нации, принцип назначаемости должностных лиц – принципом выборности. Церковь была поставлена под контроль государства. В 1792 году впервые в Европе гражданский брак стал обязательным для всех, предусматривался и развод. В 1804 году это было зафиксировано в Гражданском кодексе Наполеона, причем в данном отношении Франция долгое время оставалась в Европе исключением.

Декретом Конвента 16 плювиоза II года Республики (4 февраля 1794 года) была провозглашена отмена рабства негров в колониях, все жители которых становились гражданами Франции. Декрет применялся не везде и не сразу, а в 1802 году рабство и вовсе было частично восстановлено и окончательно отменено лишь в 1848 году.

Историки нередко пишут, что Франция в годы Революции напоминала своеобразную лабораторию, где один за другим проверялись политические режимы в поисках того, который подходит ей больше всего. Конституционная монархия, различные формы республики, империя – и все это меньше, чем за 15 лет.

Многие символы и традиции современной Франции ассоциируются именно с Революцией, в частности трехцветный флаг и «Марсельеза», ставшая с 1879 года французским гимном. Вплоть до нашего времени во Франции сажают «деревья свободы» (эта традиция появилась в первые годы Революции) – именно «дерево свободы» изображено на монете в 1 евро. В ряде мест практикуются так называемые гражданские или республиканские крестины, впервые введенные законом от 20 прериаля II года (8 июня 1794 года).

Еще одним символом республики стал образ Марианны. Все началось с популярной в годы Революции песенки «Выздоровление Марианны», созданной в 1792 году. Само имя указывало на то, что это девушка из простонародья, а в тексте рассказывалось, как заболевшей Марианне совсем не помогали те лекарства, который ей предлагал Людовик, зато «унция равенства и две драхмы свободы» ее исцелили. В течение XIX века образ становился все более популярным, и сегодня Марианна изображается на официальном логотипе Французской республики, коллекционных монетах и почтовых марках, причем каждый новый президент страны выбирает для марок свой образ Марианны. По традиции в мэриях и общественных местах устанавливаются бюсты Марианны, прообразом которой с 1960-х годов выбираются самые известные женщины Франции: Брижит Бардо, Мирей Матьё, Катрин Денёв, Софи Марсо и другие.

Современная политическая модель

В ходе Французской революции окончательно сформировалась западная политическая модель, со временем распространившаяся на многие другие страны и регионы. Сегодня мы редко задумываемся о том, почему в большинстве стран есть конституция, выборные президент и парламент, на каком основании они принимают решения от нашего имени. Но для того, чтобы все это возникло, нужно было, чтобы в принципе появилась современная концепция демократии.

Само понятие «демократия» возникло еще в Античности, и до конца XVIII века под ним обычно понимали исключительно форму власти, некогда существовавшую в тех городах-государствах, где все граждане напрямую участвовали в принятии политических решений.

Просветители сходились в том, что сегодня такая форма правления возможна лишь в очень маленьких государствах. То, что они обсуждали, мы бы назвали прямой демократией, то есть системой, когда народ – суверен (носитель высшей власти) и сам управляет страной, избирая лишь должностных лиц. Ее антиподом выступает представительная демократия, при которой народ сначала выбирает своих представителей, а потом они, от его имени, принимают законы.

Некоторые просветители полагали, что такая система является не более чем обманом народа. Каждый человек – эгоист, который всегда стремится к тому, что для него хорошо. Однако если свою волю каждый гражданин высказывает независимо от влияний других, то в таком случае будет одобрено лишь то, что является благом для большинства. Любой же отдельно взятый представитель, сколь бы хорош он ни был, станет в первую очередь стремиться к собственной выгоде. Жан-Жак Руссо писал:

Суверенитет не может быть представляем по той же причине, по которой он не может быть отчуждаем. Он заключается, в сущности, в общей воле, а воля никак не может быть представляема; или это она, или это другая воля, среднего не бывает.

Перед самой Революцией, во время выборов в Генеральные штаты, прозвучали также иные мысли: создание представительного органа отнюдь не означает отчуждения суверенитета нации. Избирая депутатов, народ составляет для них наказы и тем самым сообщает им о своих нуждах и чаяниях. А никакая прямая демократия в большой стране физически невозможна.

По понятным причинам аналогичные идеи доминировали и в самих Генеральных штатах, провозгласивших себя Национальным собранием. «Левые» депутаты и революционные публицисты доказывали, что именно деятельность Собрания, где каждый депутат избран народом, служит слиянию множества частных интересов в единую и неделимую волю нации. Так рождалась совершенно новая идея: национальное представительство не только не вредит реализации суверенитета народа – напротив, оно для него необходимо. Такая трактовка демократии ляжет в основу Конституций 1791, 1793 и 1795 годов. Депутаты законодательных органов будут восприниматься именно как представители всего французского народа, а не тех департаментов, от которых они были избраны. Отправляясь в регионы, депутаты Конвента получат практически неограниченные полномочия именно как люди, имеющие право говорить от имени всей Франции.

Вместе с тем на протяжении революционного десятилетия будут постоянно предприниматься попытки тем или иным образом совместить представительную демократию с элементами прямой демократии. К последним, в частности, можно отнести право на сопротивление угнетению, включенное в Декларацию прав человека и гражданина в 1789 году, и право на восстание, появившееся в Декларации прав в 1793 году, принцип утверждения законов первичными собраниями избирателей, содержавшийся в конституционном проекте Кондорсе, предусмотренное Конституцией 1793 года право первичных собраний требовать утверждения на референдуме принимаемых законов, и т. д. О праве народа непосредственно осуществлять свой суверенитет часто упоминали и монтаньяры, оправдывая насилие парижской толпы по отношению к Конвенту в ходе восстания 31 мая – 2 июня 1793 года. В этой же логике будет превозноситься деятельность многочисленных народных обществ и клубов, включая Якобинский клуб. Впоследствии социалист Жан Жорес выведет из этого чеканную формулу: «Робеспьеризм – это демократия».

В то же время в обществе не прекращались поиски ответа на более общий вопрос: правильна ли в принципе идея о том, что суверенитет принадлежит нации? Интересны в этом плане размышления Луи де Бональда, автора нашумевших политических трактатов. В опубликованном в 1796 году памфлете «Теория политической и религиозной власти» он утверждал:

Народ никогда не был и никогда не мог бы стать сувереном: поскольку кто же тогда будут подданные, если народ – суверен? Если утверждают, что суверенитет зиждется в народе[8] в том смысле, что тот имеет право создавать законы, то окажется, что нигде народ не создавал законы, что вообще невозможно, чтобы народ составлял законы, что он никогда этого не делал и никогда не мог делать ничего иного, кроме как принимать законы, составленные человеком, именуемым законодателем; иными словами, принимать законы, составленные другим человеком, – это подчиняться ему, а подчиняться – означает быть не сувереном, а подданным, а возможно, и рабом. Если же утверждают, что суверенитет зиждется в народе в том смысле, что он его делегирует, назначая тех, кто выполняет различные функции, то выяснится, что народ никого не назначает, да и не может назначить кого бы то ни было; вместо этого условленное количество индивидуумов, которое договорились называть народом, само по себе назначает тех, кто ему кажется подходящим.

Однако слова Луи де Бональда и его единомышленников услышаны не были. Современная концепция демократии унаследует обе тенденции эпохи Французской революции. Парламенты станут отражением представительной демократии, а референдумы, имеющие приоритет над законами, принятыми парламентами, – прямой демократии.

Уничтожила ли Революция феодализм и абсолютизм?

Такую точку зрения действительно можно встретить во многих исторических работах и XIX, и XX века. При советской власти долгие годы она оставалась аксиомой. «Французская революция сокрушила феодально-абсолютистский строй, – писал один из лидеров советского франковедения Альберт Захарович Манфред, – до конца добила феодализм, “исполинской метлой” вымела из Франции хлам средневековья»[9]. Меж тем оба понятия – и «феодализм», и «абсолютизм» – в годы Французской революции еще не существовали, а в наши дни считаются очень спорными и многозначными.

Даже если оставить в стороне дискуссии о том, существовал ли в принципе в Европе феодализм (а далеко не все историки разделяют эту точку зрения), легко заметить, что ныне под ним обычно понимаются совершенно разные вещи. Одно из возможных его значений – тот период в развитии страны, когда политическая система основывается на вассальных отношениях, а суверенитет разделен между монархом и крупными сеньорами, сохраняющими значительную политическую, военную, экономическую, судебную независимость. Эта система едва ли сохранилась позже XV–XVI веков, когда королевская власть стала усиливаться и в конечном счете стремиться к тому, чтобы стать «абсолютной». В этом значении термины «феодализм» и «абсолютизм» являются противоположностями.

Другое значение термина «феодализм» – тот комплекс отношений, который складывался между сеньорами и вассалами и основывался, в частности, на земельных пожалованиях. Эта система действительно дожила до Революции, поскольку фьефы формально сохранялись и поскольку в нее вписывалась цензива – распространенное во Франции земельное владение, которое считалось собственностью сеньора, но находилось в распоряжении крестьянина. Дожил до 1789 года и так называемый «сеньориальный комплекс», который историки порой путают с феодализмом, однако исследования показывают, что даже в самых отсталых районах доля сеньориальных повинностей обычно не превышала в доходах сеньоров 40 %, а в экономически развитых могла и вовсе составлять 10–13 %. К тому же зачастую в то время сеньориальные платежи являлись, по сути, рыночным товаром, и владельцы сеньорий перепродавали их разбогатевшим простолюдинам или пересматривали их размеры в соответствии с рыночной конъюнктурой. Тем самым сеньория эволюционировала в сторону капиталистической аренды.

Иными словами, говорить сегодня о «феодализме» как о господствующей экономической системе применительно к предреволюционной Франции – это анахронизм. Другое дело, что во время Революции «феодальным» стали называть все, что имело отношение к Франции Старого порядка – от монархии до церкви, от дворянства до повинностей. Однако у историков нет ни единой причины пользоваться столь двусмысленной терминологией современников Революции.

Со второй частью выражения «феодально-абсолютистский строй» дело обстоит значительно проще. Хотя среди специалистов и ведутся дискуссии о том, существовал ли «абсолютизм» в Европе XVII–XVIII веков или же он был по большей части недостижимой мечтой монархов и творением юристов-теоретиков, термин остается в обиходе. Но что же такое «абсолютистский строй»?

Часть историков «русской школы» и практически все советские специалисты по Французской революции отождествляли абсолютную монархию Старого порядка с российским самодержавием. «Король по-прежнему обладал неограниченной, самодержавной властью», – однозначно утверждал Манфред. На рубеже XIX–XX веков этот прием использовался для того, чтобы доказать, что революция в России будет столь же «неизбежной» и «благотворной», как во Франции. Впоследствии же подобные утверждения о «королевском самодержавии» многие авторы воспроизводили как аксиомы, не вникая в реальное положение дел при Старом порядке и не учитывая, что «абсолютная» власть королей была ограничена фундаментальными законами французской монархии, традициями и сложившимися исторически привилегиями сословий и корпораций.

Покончила ли Революция с абсолютной властью короля в понимании XVIII века? Несомненно. В 1814–1815 годах монархия была восстановлена, однако короли никогда более не претендовали на обладание той властью, которая была в их руках до 1789 года, на то, чтобы обходиться без парламента (в современном, а не старинном значении этого слова). Неслучайно никто из них никогда больше не жил в Версале. Однако это утверждение сразу влечет за собой следующий вопрос: привела ли к ослаблению роли государства Революция, начатая политическими элитами под лозунгом ограничения власти монарха, которого тогда изображали подобным восточному деспоту?

События рубежа XVIII–XIX веков показали, что те корпоративные привилегии и нормы обычного права, к отмене которых так стремились революционеры, полагая их пережитками «феодализма» и признаками косности Старого порядка, на деле служили препятствием для чрезмерного усиления политической власти. Когда их отменили, выяснилось, что власть ничто более не сдерживает, что от имени нации и ради «блага народа» она имеет право на все. Тот объем полномочий, которым располагал Комитет общественного спасения, не говоря уже о Наполеоне I, был несравнимо больше, чем у Людовика XVI и даже у Людовика XIV. Многие права человека, провозглашенные в 1789 году, вскоре оказались «временно» отменены.

Вообще, хотя Революция зачастую воспринимается как радикальный разрыв с прошлым, она по многим направлениям продолжала, углубляла и даже усугубляла то, что было характерно для Старого порядка. Так, например, в ходе Революционных и Наполеоновских войн зачастую ставились те же внешнеполитические цели и реализовывались те же планы, которые ранее вынашивали короли Франции.

Сложность подведения экономических итогов

Вопрос об экономических итогах Французской революции остается одним из наиболее сложных, и не только потому, что мы сталкиваемся здесь с нехваткой источников, хотя статистика тогда велась намного хуже, чем при Старом порядке, да и политические пертурбации не способствовали сохранности документов и сравнительному анализу.

Первая проблема, которая возникает, – за какой, собственно, период подводить эти итоги? Едва ли корректно анализировать то, что происходило с французской экономикой, не учитывая предыдущих десятилетий или даже, как предлагает ряд историков, веков. Экономическое своеобразие Франции, ее соперничество с Англией и многие другие факторы, очевидно, появились не в 1789 году. Не менее спорной выглядит и идея подведения экономических итогов Революции по состоянию на 1799 год: революции и гражданские войны, как правило, наносят немалый вред экономике, особенно если они длятся годами. Однако, чем дальше мы отступаем от революции в XIX век, тем больше искажается общая картина.

Другая проблема: можно ли подводить экономические итоги Революции, не учитывая те изменения, которые произошли в период Консульства и Империи? Создание Банка Франции, появление стабильной денежной единицы, так называемого жерминальского франка, просуществовавшего до начала XX века, Гражданский и Торговый кодексы – все это относится уже ко времени правления Наполеона Бонапарта.

Чрезвычайно сложным оказывается и вопрос о том, как правильно оценить влияние на экономику Революционных, а затем и Наполеоновских войн. Они повлекли на собой активизацию промышленного производства в тех отраслях, которые были связаны с армией или в наибольшей степени выиграли от торговой блокады Великобритании, перемещение ценностей и капиталов из завоеванных стран, отток рабочих рук из деревни в армию и связанное с этим увеличение заработной платы в городе и на селе, повышенный спрос на продукцию сельского хозяйства для военных нужд. Неслучайно историки, которые хотят подчеркнуть быстрое восстановление французской экономики после Революции, нередко приводят цифры именно для 1805–1809 годов.

Вместе с тем войны означали сокращение населения, повышение налогов, упадок Атлантической торговли, дисбаланс из-за разрыва внешних торговых связей. Один из историков сравнил эффект от этих войн с туникой Несса.

Способствовала ли Революция развитию капитализма?

Ранее историки (особенно принадлежавшие к марксистской историографической традиции) были уверены, что Французская революция способствовала развитию капитализма. Никаких специальных исследований на этот счет, как правило, не проводилось. Исходили из того, что, поскольку Революция, как писал Маркс, обеспечила переход от «феодального» к «буржуазному» (то есть к капиталистическому) способу производства, то иначе и быть не могло.

На первый взгляд это действительно так. Уже до 1789 года внедрялась капиталистическая аренда, происходило разрушение сеньории, в нее активно проникали новые капиталистические отношения. Хотя революционные преобразования не сотворили в этом плане ничего нового, они, несомненно, способствовали развитию этих тенденций, хотя и до определенной степени.

Превращение крестьянских держаний в собственность, ликвидация ряда повинностей и десятины, отмена сеньориальных пошлин способствовали увеличению доходов крестьян на 10–15 % валового урожая. Раздел общинных земель, покупка национальных имуществ, приобретение собственности дворян и буржуа позволили крестьянам значительно увеличить объем находившихся в их руках земель, укрепили традиционную для Франции мелкую земельную собственность.

Знаменитый французский историк Жюль Мишле с гордостью писал в 1846 году:

Земля во Франции принадлежит пятнадцати или двадцати миллионам крестьян, которые ее обрабатывают. В Англии же она является собственностью тридцати двух тысяч аристократов, которые сдают ее в аренду. Англичане не так укоренились на своей земле; они эмигрируют туда, где можно вести прибыльные дела. У них говорят «наша страна», мы же говорим «родина». У нас человек и земля связаны воедино и не расстаются; они вступили в законный брак до гробовой доски. Француз и Франция – супруги. Франция – страна справедливости: земля в ней принадлежит, за немногими исключениями, тем, кто ее возделывает. ‹…› Велика собственность или мала – она возвышает человека в его глазах. Даже тот, кому нечего уважать себя за личные качества, уважает и ценит себя за то, что у него есть собственность[10].

Впрочем, исследования по экономической истории Революции за последние полвека заставляют взглянуть на эту идиллическую картину совсем иначе. Несмотря на перераспределение земельной собственности, в списках крупнейших плательщиков поземельного налога в 1803 году почти во всех департаментах первая дюжина состояла преимущественно из старой земельной аристократии. Значит ли это, что дворянство сохранило свои земли? В значительной степени. Эмиграция дворянства, вопреки стереотипам, была относительно невелика (по разным подсчетам, от 5 % до 20 %), а в большинстве своем второе сословие смогло адаптироваться к Революции и не только сохранить значительную часть своих земельных владений, но и преумножить их. Особенно в тех случаях, когда дворяне шли на службу Республике, как это сделал, к примеру, Поль Баррас.

В то же время основная масса крестьянства по-прежнему испытывала большую нехватку земли. Увеличение доходов крестьян и их земельной собственности (в том числе и мелкой) задерживало отток населения в города, и тем самым препятствовало развитию рынка свободной рабочей силы. Вложенные в землю деньги не шли в промышленность, задерживали аграрную революцию. Общая численность сельского населения не только не уменьшалась, но, напротив, росла, причем значительная часть крестьян не могла вырваться из бедности: в середине XIX века 37 % крестьянских дворов были по этой причине освобождены от уплаты налогов. Сравнение урожайности основных зерновых культур в 1781–1790 годах с 1815–1824 годами показывает, что она снизилась примерно на 28 % для пшеницы, на 24 % для ячменя, на 15 % для ржи.

Еще более печально обстояли дела в промышленности и торговле. Казалось бы, уничтожены цехи и таможни, отменены многие сдерживавшие рост производства регламентации времен Старого порядка, провозглашена свобода предпринимательства, формально создан национальный рынок. Отчего же это не привело к экономическому росту?

Опыт Революции показал, что, хотя институциональные и юридические препоны, безусловно, мешают развитию промышленности и торговли, сама по себе их отмена значит не так много, как нередко думают. Национальный рынок действительно сложился, но только во второй половине XIX века, в частности с развитием железных дорог. Революция способствовала обогащению многих людей: «скупщиков» и «спекулянтов», армейских поставщиков, политиков и генералов. Однако среди них было мало предпринимателей и еще меньше предпринимателей капиталистических. В хлопковой промышленности (а это был один из самых динамично развивавшихся секторов) на 1806 год среди 148 владельцев предприятий всего 20 % выдвинулись в ходе Революции, а 80 % и до нее были банкирами, промышленниками или торговцами.

Напротив, люди богатые и предприимчивые пострадали от Французской революции едва ли не в наибольшей степени – и от крестьянских и городских волнений, и от принудительных займов и реквизиций. Особенно тяжело им приходилось в годы правления монтаньяров. В речах Робеспьера богачи постоянно именовались «эгоистами» и упоминались в ряду врагов Революции и Республики. «Тирания богатых» противопоставлялась «порабощению бедных». Именно богатые, с его точки зрения, несли ответственность за страдания простых людей. В декабре 1792 года он говорил: «Священная собственность, собственность народа, принесена в жертву интересам преступной торговли, а жизнь людей – роскоши богачей».

За годы Революции промышленное производство сократилось на 40 % (в ряде отраслей – до 50 %), пик падения пришелся на 1795 год. Французская промышленность оказалась в значительной степени отрезана от внешних рынков. Политические изменения вкупе с эмиграцией дворянства привели к падению производства предметов роскоши. Инфляция и максимум цен существенно затрудняли обмен товарами и капиталами. Хотя государственный долг к концу Наполеоновских войн был намного меньше, чем в 1789 году, французы на долгие годы привыкли не доверять бумажным деньгам, банкам и инструментам кредита.

Начатая в 1792 году война нанесла непоправимый ущерб морской торговле, на которой в течение XVIII века в значительной степени основывался рост французской экономики. С 1789 по 1812 год количество судов дальнего плавания сократилось в десять раз. Многие порты пришли в запустение, наиболее крупные – Бордо, Нант, Марсель – сильно пострадали из-за отчаянных попыток сопротивления диктатуре монтаньяров и последующих репрессий. Особенно показателен здесь пример Бордо, население которого за 20 лет сократилось практически вдвое. Начавшееся в 1791 году восстание рабов в Сан-Доминго стоило Франции той значительной части ее внешней торговли, которая была основана на импорте и реэкспорте сахара и кофе. В результате если в 1789 году объемы французской и английской внешней торговли были практически равными, то выйти на дореволюционный уровень французы смогли только к 1825 году, а вновь сравняться с англичанами им удалось только к 1980-м годам.

Капитализм, несомненно, продолжал развиваться и после Революции, как, впрочем, он развивался и до нее. Однако современные исследования заставляют подозревать, что усиление капиталистических тенденций во французской экономике XIX века происходило не благодаря, а вопреки событиям 1789–1799 годов.

Развитие науки

Не менее противоречиво и наследие Французской революции в области науки и культуры.

Развитие культуры в этот период тесно связано с теми процессами, которые происходили в интеллектуальной жизни Франции на протяжении всего XVIII века. Расцвет философии, истории, литературы, политической экономии в век Просвещения, многочисленные труды французских математиков, физиков, химиков, астрономов привели к тому, что имена ученых и философов, активно работавших в годы Французской революции, и поныне известны всему миру.

«Последним просветителем» нередко называют маркиза Мари-Жана-Антуана-Николя де Кондорсе – философа и математика, непременного секретаря Академии наук, члена Французской академии, тесно общавшегося с Тюрго и Вольтером, прославившегося своими работами по теории вероятностей и механике движения комет. Не ограничиваясь чистой наукой, он активно включился в идейную борьбу, выступал против рабства и в защиту протестантов. Самый известный его философский труд – «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума» – был создан в то время, когда Кондорсе скрывался от властей при диктатуре монтаньяров. Его отличала безграничная вера в прогресс и неотвратимое торжество человеческого разума, который, благодаря просвещению, положит на всех континентах конец многовековому рабству человечества. Развитием разума Кондорсе объяснял и поступательное движение истории.

В естественных науках блистал Жозеф Луи Лагранж, автор многочисленных работ по различным разделам математики. Оставив должность президента Берлинской академии наук, он в 1787 году переехал во Францию, где также был избран членом Академии наук. В годы Революции он создал два своих капитальных труда – «Теория аналитических функций» (1797) и «О решении численных уравнений» (1798), оказавших значительное влияние на развитие математики в XIX веке. Лагранж высоко оценивал другого выдающегося математика, Гаспара Монжа – также члена Академии наук, создателя начертательной геометрии, занимавшегося, в частности, исследованиями в области механики твердого тела, металлургии и воздухоплавания. В 1795 году вышел его труд «Приложение анализа к геометрии», а в 1799 году – ранее засекреченная из-за необходимости сохранения военной тайны «Начертательная геометрия», принесшая ему всемирную славу.

Произошедший в XVIII веке переворот в химии связывается с именем Антуана Лорана Лавуазье, в 24 года ставшего членом Академии наук. Он открыл закон сохранения вещества, доказал, что углекислый газ – это соединение кислорода с углеродом, а вода – соединение кислорода с водородом. Поставленные им опыты показали, что при дыхании поглощается кислород и выделяется углекислый газ, что позволило Лавуазье уподобить процесс дыхания процессу горения. Помимо этого, он ввел понятия «химический элемент» и «химическое соединение» и стоял у истоков новой отрасли науки – термохимии. Сотрудничавший с Лавуазье Клод Луи Бертолле установил состав синильной кислоты и сероводорода, проводил опыты с хлором, в частности разработал новую методику отбеливания тканей и открыл новое взрывчатое вещество, которое можно было использовать вместо селитры при изготовлении пороха, так называемую бертоллетову соль.

Однако развивались не только прикладные науки. Перед революцией широкую известность приобрел Жан Сильвен Байи – астроном, прославившийся изучением спутников Юпитера и вычислениями орбиты кометы Галлея, создавший высоко оцененную Вольтером пятитомную «Историю астрономии». На изучении астрономии специализировался и Пьер-Симон Лаплас. В 1796 году он опубликовал «Изложение системы мира», в котором высказал гипотезу о формировании Солнечной системы из газовой туманности. С 1798 года выходил его многотомный труд «Трактат о небесной механике».

Несмотря на то что при Старом порядке государство покровительствовало науке, новым опытам и открытиям, все эти и многие другие знаменитые французские ученые, будучи уверенными в необходимости перемен, охотно поддержали Революцию, ни один из них не оказался в эмиграции. Байи был избран депутатом Генеральных штатов, стал председателем палаты третьего сословия, а затем и мэром Парижа. В парижском муниципалитете в то время заседали Кондорсе, Лавуазье, члены Академии наук геометр Жак-Антуан-Жозеф Кузен и астроном Жан-Доминик Кассини. Впоследствии Кондорсе, член Академии наук химик Луи-Бернар Гитон де Морво и член-корреспондент российской Академии наук математик Луи-Франсуа-Антуан Арбогаст станут депутатами Законодательного собрания. Все они были переизбраны в Конвент, депутатом которого стал и член Академии наук химик Антуан Франсуа де Фуркруа. Помимо этого, Кондорсе входил в комитет по разработке новой конституции и стал одним из главных авторов так называемого жирондистского проекта Конституции 1793 года. Ученик Монжа, депутат Конвента Лазар Карно входил при диктатуре монтаньяров в Комитет общественного спасения, а впоследствии стал и одним из членов Директории. После падения монархии Монж получил портфель морского министра, а в 1799 году пост министра внутренних дел занял Лаплас.

Разумеется, ученые проявляли себя не только как политики. В созданной Академией наук по поручению Национального собрания комиссии, призванной разработать единую систему мер и весов, заседали Кондорсе, Лавуазье, Лагранж, Монж, Лаплас. Гитон де Морво, Лагранж и Монж участвовали в разработке революционного календаря. Немалую роль в победе французских войск над армиями коалиции сыграли и исследования в области обороны: внедрение бертоллетовой соли, опыты по усовершенствованию производства селитры и пороха, открытый Фуркруа способ извлечения бронзы из колоколов для переливания их на пушки. Лавуазье, Монж, Бертолле, Гитон де Морво работали над усовершенствованием воздушных шаров, которые впервые начали использоваться для разведки и при осаде городов.

Организация науки претерпела в годы Революции кардинальные изменения. 8 августа 1793 года, вскоре после установления диктатуры монтаньяров, Национальный Конвент постановил закрыть «все академии или литературные общества, зарегистрированные или финансируемые Нацией», включая Академию наук. До этого в течение года после свержения монархии сторонники новой власти безуспешно пытались лишить членства в Академии эмигрантов и других «неблагонадежных» ученых, но их коллеги этот порыв не поддержали. Тем не менее некоторые известные академики (включая Кондорсе и Лавуазье) подверглись репрессиям во время Террора. Два года спустя, уже при Термидоре, вместо Академии наук будет создан Национальный институт. В числе первых его членов окажутся Бертолле, Гитон де Морво, Лагранж, Лаплас, Монж, Фуркруа. Званием члена Института чрезвычайно гордился и Бонапарт.

Создание «человека обновленного»

С первых дней Французской революции лозунгом времени становится «обновление» (la régénération). Но если поначалу речь шла об обновлении Франции и монархии, то вскоре начинают говорить о глобальном обновлении, которое должно затронуть все сферы жизни общества и в полном соответствии с идеями просветителей сотворить нового человека – «человека обновленного». Кондорсе писал:

Счастливое событие сразу же открыло широкую дорогу мечтам рода человеческого; в один миг возник вековой разрыв между человеком сегодняшним и человеком завтрашнего дня. ‹…› Эта революция сменила не форму правления, она изменила мысли и желания. Она свергла не трон деспота, а ошибки и добровольное рабство.

«Людьми завтрашнего дня» должны были стать и взрослые, и дети. Со взрослыми, безусловно, было сложнее, поскольку их моральные ориентиры были сформированы еще до Революции и их требовалось изменить. Для этого использовались все виды искусства, которые тем самым становились, по сути, инструментами пропаганды, и создание новых религиозных культов.

Литература и искусство в годы Революции во многом оставались в рамках традиций классицизма и одновременно испытывали на себе влияние свойственного той эпохе увлечения зрелищностью событий, театральностью поступков, пышностью речей, образцами, почерпнутыми в Древнем Риме и Древней Греции. «Вложим новые мысли в античные стихи», – призывал автор известных элегий, идиллий и буколик Андре Мари Шенье.

Особая роль отводилась многочисленным революционным праздникам, которые должны были, как сказал один из современников, «бросить нацию в форму, как тесто». Они рассматривались и как ритуалы, которые сплачивают людей, и как своеобразная форма воспитания, которая сопровождает всю жизнь человека от рождения и до смерти. На праздниках произносились речи, устраивались состязания и раздавались награды, через образы, символы, аллегории и надписи у граждан формировалось «правильное» мировоззрение. В организации празднеств были задействованы многие художники и литераторы того времени, такие как депутат Конвента Мари-Жозеф Шенье, который, помимо од и сатир, стал известен и как создатель различных гимнов и песен для революционных церемоний.

Однако и за пределами праздников значение и популярность песен в это время сложно переоценить. «Марсельеза», «Карманьола», «Выздоровление Марианны», «Пробуждение народа», о которых уже шла речь, сохраняли свою известность и годы спустя.

В постановлении Комитета общественного спасения, принятом сразу после Термидора, «школами для человека уже сформированного» именовались и театры. Среди театральных жанров в первые годы Революции прежде всего приобретает популярность трагедия. Пьесы нередко были связаны с событиями античной или французской истории – в этом русле написаны драмы Мари-Жозефа Шенье «Карл IX», «Жан Калас», «Гай Гракх». Театр в это время, как правило, политизирован: в пьесах ищут отражение злободневных мотивов, будь то идеалы борьбы с деспотизмом королей или тиранией Робеспьера; при диктатуре монтаньяров немало произведений было запрещено именно по политическим соображениям. На занавесах театров появляются революционные лозунги, отражающие дух эпохи: так, в одном из них слова «Свобода или смерть» были после свержения Робеспьера заменены на слова «Свобода и гуманность». Перед представлениями или после них актеров нередко просили исполнить популярные революционные песни. При Термидоре наряду с трагедиями наступает время комедий, в которых едко высмеиваются события недавнего прошлого, те люди, которые меньше года назад вызывали страх, некомпетентность и неграмотность пришедших во власть санкюлотов.

Пропаганде революционных, а затем и республиканских ценностей должна была служить и живопись. Один из наиболее известных художников того времени, депутат Конвента и член Комитета общей безопасности Жак-Луи Давид, стал первым, кто увековечил реальное событие эпохи Революции в своей картине «Клятва в зале для игры в мяч». Впоследствии он создаст целую галерею портретов революционеров: «Портрет Барера», «Смерть Марата», «Убитый Лепелетье». Помимо живописных полотен революционное десятилетие нашло отражение и в сотнях имевших большой спрос и широкое распространение гравюр и карикатур, отображавших или пародировавших основные события и политических деятелей.

Наконец, немалое внимание уделялось монументальной пропаганде, хотя большая часть памятников либо так и не была воздвигнута, либо просуществовала совсем недолго. Вместо королей и полководцев они должны были увековечивать французский народ и обретенную им свободу. Эти монументы зачастую сооружались к конкретным праздникам и нередко были перегружены символикой. Так, к празднованию падения монархии в августе 1793 года, по замыслу Давида, на эспланаде Инвалидов был воздвигнут памятник в виде Геракла, который описывался в проекте следующим образом:

На вершине горы будет находиться колоссальная фигура, изображающая Французский народ, твердой рукой собирающий воедино департаменты; честолюбивый федерализм вылезает из своего грязного болота, одной рукой отодвигая камыши, а другой стараясь урвать свою долю. Заметив это, Французский народ берет свою палицу, поражает его и загоняет обратно в стоячие воды, чтобы он никогда более оттуда не вышел.

Реформа образования

Праздники и произведения искусства предназначались для граждан всех возрастов, но в большей степени они были, безусловно, ориентированы на взрослых. Чтобы должным образом воспитать детей, требовалась кардинальная реформа образования.

Конституция 1791 года предусматривала, что

будет обеспечено и организовано народное образование, общее для всех граждан, бесплатное в части, необходимой для всех людей; соответствующие учреждения будут распределены по степеням сообразно административному делению королевства.

В соответствии с этими замыслами в сентябре того же года Талейран выступил перед Учредительным собранием с пространным докладом об организации народного образования. В нем прозвучали многие идеи, которые в большинстве своем с той поры будут восприниматься как аксиомы – и в годы Революции, и в наше время. Образование – это возможность для свободных людей стать еще более свободными, заниматься им должно государство. Школа должна быть светской, доступной для мужчин и женщин любого возраста. Начальное образование должно быть бесплатным. Это был радикальный разрыв с теми принципами, на которых основывалась система образования при Старом порядке; однако Учредительное собрание уже завершало работу, и у него не было времени заниматься этой реформой.

В Законодательном собрании и Национальном Конвенте были созданы специальные Комитеты по образованию, их члены неоднократно выступали с докладами перед коллегами. В Декларации прав 1793 года было записано, что «образование составляет общую потребность. Общество должно всеми своими средствами способствовать успехам народного просвещения и делать образование достоянием всех граждан». Конституция III года Республики требовала от граждан начиная с XII года обязательного умения читать и писать. Однако, несмотря на то что после провозглашения Республики образование стало мыслиться в качестве одного из важнейших способов укрепления режима, депутаты никак не могли определиться с его структурой.

В годы диктатуры монтаньяров предлагалось, в частности, отделять детей с 5 до 11–12 лет от родителей и воспитывать их совместно за счет государства на принципах полного равенства и строгой дисциплины. Другой план, созданный в те же годы, существенно более либеральный, предусматривал, что детей станут воспитывать проверенные патриоты, от которых, впрочем, не требовалось подтверждения каких бы то ни было умений и навыков. Однако эти попытки поставить на первое место моральные императивы вместо профессионализма, хотя и были одобрены Конвентом, так и не реализовались на практике.

К тому же очень быстро выяснилось, что местные власти зачастую не имеют возможности должным образом финансировать школы, а родители, особенно в крестьянской среде, противятся отправке в них своих детей. Средних школ было создано не так много, тогда как ученикам было и сложно, и долго, и дорого каждый день до них добираться и возвращаться обратно. Постоянно возникали проблемы с жильем для учителей и с размещением тех детей, которые были вынуждены жить не дома, а рядом со школой.

Лишь при Термидоре и Директории был найден компромисс между стремлением создать «человека обновленного», возможностями государства и правом родителей самим решать судьбу своих детей. Образование вновь становилось платным. Начальная школа, предназначенная для всех, давала лишь базовые знания, центральные школы в столицах департаментов предназначались для обучения детей из состоятельных семей. Частные школы не запрещались, но ставились под контроль местных властей.

Эта система позволяла продолжать верить, что дети вырастут добрыми республиканцами, однако на практике работала не так хорошо, как планировалось в теории. Количество учеников в государственных школах уменьшилось, часть из них закрылась. Во многих департаментах доля частных школ доходила до 80 %, назначенный государством учитель проигрывал конкуренцию частному. С учетом всех изменений политических режимов, которые пережила Франция в XIX веке, окажется, что механизм государственной школы будет отлажен лишь к концу этого столетия.

В то же время если республиканское начальное и среднее образование только находилось в процессе становления, то реорганизация высшего образования, напротив, оказалась очень удачной. Когда 15 сентября 1793 года Национальный Конвент принял декрет о закрытии всех университетов, планировалось, что на смену им придут высшие школы. Сама идея была не нова, поскольку высшие учебные заведения для подготовки специалистов открывались еще при Старом порядке. Но созданные при Термидоре более десятка высших школ и ряд специализированных школ станут фундаментом французского профессионального образования. Среди них, в частности, Высшая нормальная школа для подготовки педагогов и Политехническая школа, причем само ее название было придуманным в 1795 году неологизмом (от греч. πολύ – «много»).

Значение создания новой республиканской системы образования выходит далеко за пределы и обучения, и воспитания детей. Фактически именно благодаря ей возник один из базовых принципов функционирования Французской республики – позднее его назовут меритократией. Новая система предполагала, что при поступлении в высшие школы будут сдаваться экзамены, которые позволят отбирать самых сильных учеников. Это обеспечивало равенство возможностей и функционирование социальных лифтов, но одновременно и не способствовало получению излишнего образования теми, кого оно могло побудить желать большего, покинуть свое место в обществе, не имея на то никаких оснований. По сути, это было решение давать хорошее образование только избранным, лучшим, наиболее способным. Тем, кто в дальнейшем станет служить государству. Новой привилегированной элите, в основе привилегий которой будет лежать лишь талант.

Наука об идеях

Политические изменения, происходившие в годы Революции, породили немало попыток осмыслить их с философской точки зрения. Для сторонников Революции это было вдвойне важно, поскольку позволило бы дать новым воспитательным практикам рациональное теоретическое обоснование. Дальше всего по этому пути продвинулась сложившаяся при Директории группировка политиков и философов, вошедшая в историю под названием «идеологов».

Их неформальным лидером считался Антуан Дестют, граф де Траси. До Революции богатый дворянин, масон, профессиональный военный. Либеральный депутат Учредительного собрания от дворянства, во время заседаний он знакомится со многими, кто будет впоследствии входить в кружок «идеологов». Проведя почти год в тюрьме и выйдя на свободу при Термидоре, во времена Директории де Траси становится активным участником Совета народного образования. Считается, что Бонапарт предлагал ему вернуться на военную службу и принять участие в Египетском походе, но философ, после недолгого размышления, отказался, предпочитая закончить свои научные труды. При Консульстве он в числе первых станет сенатором, после Реставрации – пэром Франции и будет гордиться прозвищем, которое ему дадут за твердость убеждений – «упрямец Траси»[11].

Судьба Дестюта де Траси как ученого была весьма необычной. Благодаря друзьям, в 1796 году он становится членом Института, хотя к тому времени у него, по сути, не было опубликованных научных работ. Тем не менее он быстро приобрел известность как философ, занимающийся проблемами морали, теории познания, знаковых систем. Именно ему принадлежит термин «идеология», которую он определял как «науку об идеях», понимаемых в широком смысле – как феномены, порожденные сознанием.

Вслед за известным просветителем Этьеном Бонно де Кондильяком де Траси воспринимает чувства как то, что лежит в основе человеческого разума. Фактически все, что участвует в процессе познания, сводится к чувствам. Философ выделяет четыре базовых характеристики сознания: восприятие, память, суждение и волю, то есть способность воспринимать чувственным образом окружающий мир, ощущать память о нем, ощущать связи между понятиями и ощущать свои желания. Три первых процесса отвечают за познание, четвертый – за деятельность.

Теоретические изыскания, которые вели «идеологи» (в их число входил и один из создателей Конституции III года Дону), должны были, по их замыслу, принести и сугубо практическую пользу. Планировалось, что они будут применяться при обучении подрастающих поколений, чтобы сформировать людей, мыслящих системно и «правильно», что позволило бы в дальнейшем преобразовать общество на рациональных основах. В этом проявляется своеобразная двойственность проекта «идеологов»: по своей нацеленности он, несомненно, наследник и идей Просвещения, и стремления Французской революции создать «человека обновленного», тогда как по своим амбициям это отрицание того, что было до него, попытка сотворить мир с чистого листа.

Цена революционных преобразований

Говоря о наследии Французской революции, нельзя не задуматься о цене, которую заплатила за нее страна.

Точное число погибших мы не узнаем никогда: статистика того времени не позволяет его подсчитать. Потери среди мужского населения в 1789–1815 годах историки оценивают в диапазоне от 860 тысяч до полутора миллионов человек, из которых более двух третей, как они предполагают, приходится на время правления Бонапарта. По приговорам революционных судов в годы Террора было казнено примерно 16 600 человек, с учетом казненных без суда общее количество жертв Террора оценивают в 35–40 тысяч. В эти цифры не входят погибшие в ходе гражданских войн, в частности в Вандее, не говоря уже о том, что карательные походы приводили не только к уничтожению людей, но и к тому, что семьи оставались без крова. В вандейских деревнях было разрушено и сожжено около 20 % домов, в некоторых это число доходило до 50 %.

Трудно переоценить и тот вред, который Революция нанесла развитию культуры. Декрет от 14 августа 1792 года о разрушении памятников, «вызывающих воспоминания о феодализме», требовал «не оставлять долее на глазах французского народа памятники, воздвигнутые гордыней, предрассудками и тиранией», чем обрекал на уничтожение бесчисленное количество уникальных зданий и предметов искусства. Во времена диктатуры монтаньяров были разрушены многие церкви, уничтожались архивы, памятники, скульптуры, полотна великих художников, бесценные книги. Были разграблены и пришли в запустение многие знаменитые дворцы. Нотр-Дам превращен в «храм разума», а затем в склад; знаменитые статуи ветхозаветных царей уничтожены, поскольку Коммуна приняла их за изображения французских королей. К власти на местах нередко приходили люди без всякого образования, ненавидевшие тех, кто его получил. Для ускорения работы над составлением каталога национализированных книг предполагалось избавиться от тех творений, которые несли на себе печать Старого порядка, уничтожив их или продав за границу.

При Терроре в тюрьмы были брошены автор «Марсельезы» Руже де Лиль, друг многих просветителей философ и востоковед Константен Франсуа Вольней, член Академии, поэт и моралист, известный своими афоризмами Себастьен-Рош Николя де Шамфор, просветитель, литератор и драматург Луи-Себастьян Мерсье, медицинское светило того времени, «первый хирург Европы», как называли его современники, Пьер Жозеф Десо. Многие ученые и деятели культуры не пережили диктатуры монтаньяров. Весной 1794 года был арестован и умер в тюрьме Кондорсе, долгое время скрывавшийся от преследователей. В апреле был гильотинирован бывший президент Академии наук астроном Жан-Батист-Гаспар Бошар де Сарон, в мае – Лавуазье. За два дня до падения Робеспьера на эшафот взошел Андре Шенье.

При Термидоре эту политику стали называть вандализмом. «В течение одного года они едва не уничтожили труды нескольких веков цивилизации», – скажет о якобинцах современник. Те решения, которые принимали депутаты при Термидоре и Директории, – от создания Высших школ до распоряжения перевезти в парижские музеи захваченные в Италии полотна и скульптуры – были вызваны, в частности, стремлением компенсировать тот ущерб, который оказался нанесен французской культуре.

Всемирная революция

Как и многие другие попытки создать с чистого листа новый мир, Революция не должна была, да и не могла, ограничиваться рамками одной только Франции. Предполагалось, что она принесет свободу всем народам мира, просветит их, подарит им счастье. Один из самых известных космополитов того времени, немецкий барон Анахарсис Клоотс, призывал:

Пусть лондонский Тауэр рассыплется на части, как парижская [Бастилия], и не будет более тиранов. Если французский флаг станет развеваться над Лондоном и Парижем, вскоре он появится по всему земному шару. ‹…› Провинции, армии, нации-завоеватели и завоеванные не будут более существовать. Люди будут путешествовать из Парижа в Пекин, как из Бордо – в Страсбург.

Таким образом, окончание Революции мыслилось не только как обретенная на новом уровне стабильность. Как говорилось в одном из многочисленных «катехизисов», рассчитанных на то, чтобы донести новые идеи до не очень грамотного населения, «революция не должна иметь иного окончания, кроме как уничтожение тиранов и всех пороков – источников тирании».

Эти амбиции так никогда и не реализовались, но их унаследовали следующие столетия. «Принципы 1789 года» постепенно завоевывали мир и вместе с ними его завоевывал миф о том, что революция приносит свободу и счастье, разом решает все накопившиеся проблемы. Под знаком этой иллюзии прошли и XIX, и XX века. Французская революция никогда не была прошлым, она всегда была еще и будущим. 22 сентября 1876 года, в годовщину провозглашения Первой республики, Виктор Гюго скажет: «Будем же с гордостью помнить, что она принесла миру свободу. Отмечать великие годовщины означает готовить великие события».

Для революционеров всех стран Французская революция стала камертоном, с которым они постоянно сверялись. Симон Боливар, рассуждая о будущей конституции Венесуэлы, отмечал:

Ныне Англия и Франция привлекают внимание всех народов и дают им говорящие сами за себя уроки во всех сферах государственного управления. Революции этих двух великих народов, подобно ярчайшему метеору, залили весь мир столь ярким политическим светом, что ныне каждый думающий человек осознает, каковы права человека и каковы его обязанности, в чем состоят достоинства правительств, а в чем их пороки.

Более века спустя Фидель Кастро в одном из интервью рассказывал:

В школе одним из эпизодов истории человечества, о котором мы читали с наибольшей жадностью, стала Французская революция. Думаю, также было у всех детей. ‹…› И в подростковом возрасте это было событие, которое чрезвычайно нас интересовало.

Он не только выучил французский язык, но и навсегда запомнил «тот политический девиз, который революционеры подарили миру: “Свобода, равенство, братство!”».

Весьма символично, что празднование двухсотлетия Французской революции совпало по времени с новой чередой революций, вызванных крахом социалистической системы. Жак Ланг, бывший в те дни министром культуры Франции, провозгласил:

1789-й возродился в Праге в 1989-м, в Берлине в 1989-м, в Москве в 1989-м, в Будапеште, Софии, Сантьяго-де-Чили, в Пекине в 1989-м. Кто бы мог подумать, когда в январе мы начинали празднование двухсотлетия, что в 1989-м мы увидим, как Революция придет во все уголки земного шара. ‹…› Этим вечером мы не заканчиваем праздновать двухсотлетие. Этот вечер – прелюдия, своеобразное начало третьего века распространения наших свобод.

Заключение

У жителей нашей страны всегда было свое, особое отношение к Французской революции. Весь XIX век и для либералов, и для радикалов она оставалась заветной мечтой, обещанием того счастливого будущего, которое, несомненно, наступит и в России. Александр Иванович Герцен писал:

Существует, однако, чувство, незнакомое парижским аборигенам, им, испытавшим все до утомления, – это чувство, которое мы испытывали, вступая в первый раз в Париж. Для нас с самого детства Париж был нашим Иерусалимом, великим городом Революции, Парижем Зала для игры в мяч, 89, 93 года.

В начале XX века начало казаться, что эти мечты стали реальностью. В 1918 году один из самых известных историков «русской школы», Николай Иванович Кареев, выпустил книгу с лаконичным названием «Великая французская революция». В ней прямым текстом говорилось:

Наша революция 1905 г. была как бы повторением того, что произошло во Франции за сто шестнадцать лет перед тем. В 1789 г. французы сбросили с себя иго королевского самодержавия и сделали попытку замены его конституционной монархией с народным представительством. Этот новый порядок вещей продолжался во Франции только три года. В 1792 г. во Франции произошла отмена королевской власти и была провозглашена республика. В России повторилось то же самое в 1917 г.

Большевики постоянно сравнивали себя с якобинцами, проводили параллели между пролетариями и санкюлотами и спорили о том, наступит ли в нашей стране Термидор, и если наступит, то когда. Было принято решение установить памятники Робеспьеру, Марату, Дантону. Детей стали называть Маратами и переименовывать улицы в честь Робеспьера. Вновь появились комиссары и стало популярным словосочетание «враг народа», вновь начался Террор. И вновь, как и во Франции, через несколько лет наступило разочарование в Революции.

В 1928 году замечательный советский поэт Павел Антокольский в поэме «Робеспьер и Горгона» с горечью писал:

И мы чудес не ждем.

Не ждем событий грозных,

По свету колеся.

И прозеленью бронзы

Покрыта сказка вся.

После смерти Сталина и осуждения Террора Французская революция стала все больше ассоциироваться именно с Террором. В книге Анатолия Гладилина «Евангелие от Робеспьера», вышедшей в 1970 году в серии «Пламенные революционеры», можно найти совершенно неуместные для того времени слова: «Мы понимаем, что якобинцы не смогли придумать ничего, кроме террора».

В нашей стране интерес к Французской революции никогда не был спокойным и отстраненным. Если в XIX веке она была нашим будущим, то в XXI веке она стала нашим прошлым.

Ни у нас, ни во Франции вплоть до сегодняшнего дня нет согласия в том, как следует к ней относиться. Чем она была, чем стала? Кто-то полагает, что это достойная восхищения попытка преобразований в политической, экономической, социальной и культурной сферах. Время героев, сильных страстей и ярких событий, отваги и самопожертвования, готовности умереть за идеалы, безграничной веры в будущее, ради которого можно поступиться и настоящим, время политиков, которые не жалели жизни ради своего народа. Это уничтожение старого мира и создание на его месте нового, более разумного, отражающего мечты и чаяния людей. Это очищающее пламя, через которое должны быть готовы пройти и другие страны, если они хотят быть свободными и современными.

В 1825 году, когда в активную жизнь вступило первое поколение, не заставшее Французскую революцию, Пушкин писал:

Я славил твой священный гром,

Когда он разметал позорную твердыню

И власти древнюю гордыню

Развеял пеплом и стыдом;

Я зрел твоих сынов гражданскую отвагу,

Я слышал братский их обет,

Великодушную присягу

И самовластию бестрепетный ответ.

Я зрел, как их могущи волны

Всё ниспровергли, увлекли,

И пламенный трибун предрек, восторга полный,

Перерождение земли.

Именно такой Французской революции посвящено бесконечное количество стихотворений и романов, картин и скульптур, театральных пьес и фильмов.

Но есть и другая Французская революция. И о ней Пушкин сказал так:

Оковы падали. Закон,

На вольность опершись, провозгласил равенство,

И мы воскликнули: Блаженство!

О горе! о безумный сон!

Где вольность и закон? Над нами

Единый властвует топор.

Мы свергнули царей. Убийцу с палачами

Избрали мы в цари. О ужас! о позор!

Эта Революция отбросила Францию на десятилетия назад в культурном и экономическом плане. Она стала событием, без которого вполне можно было бы обойтись: министры Старого порядка отлично понимали, какие требуются реформы, и неоднократно пытались провести их в жизнь. Цена революционных преобразований – слезы и кровь, гражданская война, беззаконие и Террор, разрушенные семьи, погибшие и искалеченные женщины и дети, десятки тысяч покинувших свою родину. В Революцию зачастую выдвигались на первый план далеко не лучшие, и отнюдь не все из них были идеалистами. Наполеону приписывается характерная фраза: «В революциях участвуют два типа людей: те, кто их делает, и те, кто извлекает из них выгоду». И Революция, начинавшаяся с протеста против королевского «деспотизма», породила власть, стократ более сильную, бездушную и неограниченную, чем монархия Старого порядка. Неслучайно со временем в ней начнут видеть истоки не только либерализма и консерватизма, но и тоталитаризма.

Французская революция у каждого своя. Для того, чтобы у наших читателей также появилась своя Революция, мы и написали эту книгу.

Список литературы

Адо А. В. Крестьяне и Великая французская революция конца XVIII века. 2-е изд. М., 1987.

Бачко Б. Как выйти из Террора? Термидор и революция. М., 2006.

Блуменау С. Ф. От социально-экономической истории к проблематике массового сознания: французская историография революции конца XVIII в. (1945–1993 гг.). Брянск, 1995.

Блуменау С. Ф. Революционные преобразования Учредительного собрания во Франции в 1789–1791 годах. Брянск, 2011.

Блуменау С. Ф., Салимон В. Ю. Политические группировки Учредительного собрания революционной Франции (1789–1791). Брянск, 2016.

Бовыкин Д. Ю. Король без королевства: Людовик XVIII и французские роялисты в 1794–1799 гг. М., 2016.

Бовыкин Д. Ю. Революция окончена? Итоги Термидора. М., 2005.

Генифе П. Политика революционного террора 1789–1794. М., 2003.

Гордон А. В. Великая Французская революция в советской историографии. М., 2009.

Митрофанов А. А., Промыслов Н. В., Прусская Е. А. Россия во французской прессе периода Революции и Наполеоновских войн (1789–1814). М., 2019.

Митрофанов А. А. Французская политическая элита периода Революции XVIII века о России. М., 2020.

Мягкова Е. М. «Необъяснимая Вандея»: сельский мир на Западе Франции в XVII–XVIII веках. М., 2006.

Озуф М. Революционный праздник 1789–1799. М., 2003.

Погосян В. А. Историки Французской революции. М., 2019.

Погосян В. А. Переворот 18 фрюктидора V года во Франции. Ереван, 2004.

Прусская Е. А. Французская экспедиция в Египет 1798–1801 гг.: взаимное восприятие двух цивилизаций. М., 2016.

Тырсенко А. В. Фельяны. У истоков французского либерализма. М., 1999.

Фюре Ф. Постижение французской революции. СПб., 1998.

Чепурина М. Ю. Гракх Бабёф и заговор «равных». М., 2017.

Черкасов П. П. Лафайет. Политическая биография. М., 1991.

Чудинов А. В. Забытая армия. Французы в Египте после Бонапарта. 1799–1800. М., 2019.

Чудинов А. В. История Французской революции: пути познания. М., 2017.

Чудинов А. В. Старый порядок во Франции и его крушение. СПб., 2017.

Чудинов А. В. Размышления англичан о Французской революции: Э. Бёрк, Дж. Макинтош, У. Годвин. М., 1996.

Чудинов А. В. Утопии века Просвещения. М., 2018.

Чудинов А. В. Французская революция: история и мифы. М., 2007.

Шартье Р. Культурные истоки Французской революции. М., 2001.

Aberdam S. Démographes et démocrates: l’œuvre du comité de division de la Convention nationale. P., 2004.

Baczko B. Politiques de la Révolution française. P., 2008.

Belissa M., Bosc Y. Le Directoire. La république sans la démocratie. P., 2018.

Biard M., Bourdin Ph., Marzagalli S. Révolution, Consulat, Empire. 1789–1815. P., 2009.

Biard M., Bourdin Ph. La France en Révolution. P., 2014.

Biard M., Dupuy P. La Révolution française: dynamique et ruptures, 1787–1804. P., 2016.

Biard M., Linton M. La Terreur: la Révolution française face à ses démons. Malakoff, 2020.

Bluche F., Rials S., Tulard J. La Révolution française. 6e éd. P., 2003.

Bodinier B., Teyssier É. L’événement le plus important de la Révolution: la vente des biens nationaux en France et dans les territoires annexés: 1789–1867. P., 2000.

Bourdin Ph. L’Europe des patriotes, des années 1770 à la Révolution française. P., 2009.

Bosc Y. La terreur des droits de l’homme. Le républicanisme de Thomas Peine et le moment thermidorien. P., 2016.

Crouzet F. La guerre économique franco-anglaise au XVIIIe siècle. P., 2008.

Danton: le mythe et l’histoire / Sous dir. de M. Biard et H. Leuwers. P., 2016.

Daudet E. Histoire de l’émigration pendant la Révolution française. P., 1904–1907. 3 vols.

Dictionnaire critique de la Révolution française / Sous dir. de F. Furet et M. Ozouf. 4 vols. P., 1992.

Dictionnaire des Législateurs, 1791–1792 / Sous dir. d’E. H. Lemay. Fernay-Voltaire, 2007. 2 vol.

Dictionnaire historique de la Révolution française / Sous dir. d’A. Soboul, J.-R. Suratteau, F. Gendron. 2e éd. P., 2005.

Furet F., Halévi R. La monarchie républicaine: la constitution de 1791. P., 1996.

Furet F. La Révolution française. P., 2007.

Gainot B. 1799, un nouveau Jacobinisme? P., 2001.

Greer D. M. The incidence of the emigration during the French Revolution. Cambridge, 1951.

Greer D. M. The incidence of the Terror during the French Revolution. A Statistical Interpretation. Cambridge, 1935.

Guennifey P. Histoires de la Révolution et de l’Empire. P., 2011.

Kuscinski A. Dictionnaire des conventionnels. Yvelines, 1973.

La Révolution française: Une histoire toujours vivante. P., 2010.

Lefebvre G. La France sous le Directoire. P., 1984.

Lemay E. H. Dictionnaire des Constituants. Oxford, 1991. 2 vol.

Leuwers H. La Révolution française et l’Empire. Une France révolutionnée (1787–1815). P., 2011.

Leuwers H. Maximilien Robespierre: l’homme derrière les légendes. P., 2019.

Mansel Ph. Louis XVIII. New ed. Stroud, 1999.

Mari, É. de. La mise hors de la loi sous la révolution française (19 mars 1793 – an III). Une étude juridictionnelle et institutionnelle. Issy-les-Moulineaux, 2015.

Martin J.-C. Les échos de la Terreur: vérités d’un mensonge d’État, 1794–2001. P., 2019.

Martin J.-C. Nouvelle histoire de la Révolution française. P., 2019.

Martin J.-C. La Terreur. P., 2017.

Palmer R. R. The Twelve who ruled. The year of the Terror in the French Revolution. 3rd ed. Princeton, 1973.

The French Revolution and the creation of modern political culture. Oxford., 1987–1994. 4 vol.

Troper M. Terminer la Révolution: La Constitution de 1795. P., 2006.

Woronoff D. Histoire de l’industrie en France du XVIe siècle à nos jours. P., 1994.

Woronoff D. La République bourgeoise: de Thermidor à Brumaire, 1794–1799. P., 2004.

Van Kley D. K. Les origines religieuses de la Révolution française: 1560–1791. P., 2002.

Visages de la Terreur: l’exception politique de l’an II / Sous dir. de Michel Biard et Hervé Leuwers. P., 2014.

Исследование выполнено при финансовой поддержке Российского научного фонда, проект № 18-18-00226. Государственный академический университет гуманитарных наук.

Главный редактор серии Ивар Максутов

Редактор Андрей Захаров

Куратор серии К. Самойленко

Ассоциация «Издательский дом «ПостНаука»

www.postnauka.ru

books@postnauka.ru

Сноски

1

Портшез – средство передвижения в виде укрепленного на длинных шестах кузова с креслом, переносимого носильщиками.

2

Перевод Вс. Рождественского.

3

Национальный институт наук и искусств – организация, созданная при Термидоре для замены академий, включая Академию наук.

4

Ежедневное жалование депутата Конвента.

5

В словосочетании républicains conservateurs прилагательное происходит от глагола conserver – «сохранять». Так во времена Директории называли республиканцев, которые хотели сохранить и упрочить Республику, оставаясь приверженцами Конституции III года. Историки же чаще всего называли эту политическую группировку «термидорианцы», что применительно к эпохе Директории не вполне корректно.

6

Тексты Бабёфа и бабувистов даны в переводах Е. В. Рубинина и Э. А. Желубовской.

7

Речь идет о Веронской декларации.

8

Статья 25 Декларации прав человека и гражданина 1793 года.

9

Манфред здесь фактически цитирует Карла Маркса, который писал: «Исполинская метла французской революции XVIII века смела весь этот отживший хлам давно минувших веков…»

10

Перевод В. Г. Дмитриева.

11

«Têtu de Tracy» – по-французски созвучно его имени Destutt de Tracy.

Content

Дмитрий Бовыкин, Александр Чудинов
Французская революция

Введение

Глава 1 Причины

«Классическая» интерпретация

Системный кризис, которого не было

Бедное государство в богатой стране

Попытка реформы Машо д’Арнувиля

«Революция Мопу»

Цена независимости США

Социальный резонанс

Просвещенная элита

Глава 2 Предреволюция

Попытка Калонна

Попытка Ломени де Бриенна

Реформа Ламуаньона

«День черепиц»

Поражение министров-реформаторов

Спор об организации Генеральных штатов

«День лямок»

«Аристократический заговор»

«Дело Ревельона»

Глава 3 Учредительное собрание

От Генеральных штатов к Национальному собранию

Появление Учредительного собрания

Бунт 14 июля

История Фулона и Бертье

Новая «жакерия»

«Великий страх»

«Ночь чудес»

Декларация прав человека и гражданина

«Левые» и «правые»

Поход парижан на Версаль

«Партии»

Секуляризация церковных имуществ

Новый политический порядок

Переустройство церкви

Кипящий котел

Бегство короля

Вареннский кризис

Конец Учредительного собрания

Глава 4 Конец монархии

Законодательное собрание

Восстание рабов в Сан-Доминго

Бурная осень

Эмиграция и контрреволюция

«Армия» эмигрантов

Европа и Революция

Революция продолжается

Кризис нарастает

Конец монархии

Глава 5 Жирондисты и монтаньяры

Эхо событий 10 августа

Сентябрьские убийства

Национальный Конвент

«Канонада при Вальми»

Битвы в Конвенте

Победная осень

Суд над королем

«Король умер, да здравствует Король!»

Первая антифранцузская коалиция

За что воевали державы коалиции?

Вандейская весна

Контрреволюция и антиреволюция

Измены и поражения

Падение жирондистов

Глава 6 Диктатура монтаньяров

«Федералистский мятеж»

Упрочение позиций монтаньяров

Слезы «федералистов»

Вандейское лето

На внешних фронтах

Движение в Париже 4–5 сентября

Революционное правление

Перелом на фронтах

Начало Террора

Противоречия в революционном лагере

«Царство Добродетели»

Новые победы

Крах «царства Добродетели»

Глава 7 Термидор

Термидор и термидорианцы

Реорганизация власти

Предотвратить возврат в прошлое

Завершение политики Террора

Амнистия или правосудие?

«Пробуждение народа»

Свобода вероисповедания

Экономические проблемы

Жерминальское восстание

«Хлеба и демократической Конституции 1793 года!»

Смерть Людовика XVII

Мир с Европой

Веронская декларация

Первые шаги Людовика XVIII

Проблема легитимности режима

Разработка новой конституции

Отказ от Конституции 1793 года

Декларация прав и обязанностей человека и гражданина

«Мы должны управляться лучшими»

«Роялизм подступает со всех концов республики»

«Декреты о двух третях»

Восстание 13 вандемьера IV года Республики

Всеобщая амнистия

Итоги Термидора

Глава 8 Революция продолжается

Становление режима Директории

Груз нерешенных проблем

Война или мир?

В борьбе с Австрией

Осада Мантуи и захват папского государства

Развал Первой антифранцузской коалиции

Революционные войны

Республики-сестры

Парижское агентство

Планы роялистов

Окружение Людовика XVIII

Освобождение «сироты из Тампля»

Переговоры с генералом Пишегрю

Неоякобинцы

Заговор «равных»

Изменение тактики роялистов

Разгром Парижского агентства

Роялисты готовятся к выборам

Выборы V года

Монархисты во главе Советов

Директория против Советов

Поход генерала Гоша на Париж

Переворот 18 фрюктидора V года Республики

Глава 9 Крах режима Директории

Религия на службе Республики

На пути к новым выборам

Выборы VI года

«Разгромим Англию»

Египетский поход

Людовик XVIII отправляется в Россию

Франция готовится к продолжению войны

Вторая антифранцузская коалиция

Подготовка к новым выборам

Выборы VII года

Законодательный корпус против Директории

Неоякобинцы переходят в наступление

Реставрация монархии кажется неизбежной

«Мы заставим даже саму революцию послужить ко всеобщей пользе…»

Отказ от Конституции III года Республики

В поисках «шпаги»

Почему Бонапарт?

Главнокомандующий покидает армию

Возвращение Бонапарта

Переворот 18 брюмера VIII года Республики

Завершение переворота

Бонапарт или Людовик XVIII?

Так ли все было плохо?

Причины падения режима Директории

Глава 10 Наследие Французской революции

Когда закончилась Французская революция?

Наследие какой революции?

Единая страна, единая нация

Принципы 1789 года и символы Республики

Современная политическая модель

Уничтожила ли Революция феодализм и абсолютизм?

Сложность подведения экономических итогов

Способствовала ли Революция развитию капитализма?

Развитие науки

Создание «человека обновленного»

Реформа образования

Наука об идеях

Цена революционных преобразований

Всемирная революция

Заключение

Список литературы

Сноски