Road Warrior

О ДИВНЫЙ НОВЫЙ СВЕТ!

O wonder!

How many goodly creatures are there here!

How beauteous mankind is!

O brave new world,

That has such people in't!

О чудо!

Сколько вижу я красивых

Созданий! Как прекрасен род людской!

О дивный новый мир, где обитают

Такие люди!

Уильям Шекспир, „Буря“

Новый Свет – название Америки, данное ей европейскими первооткрывателями в конце XV века, противопоставляет Америку Старому Свету – Европе, Азии и Африке – ввиду того, что, ранее европейцам была знакома лишь география Старого Света, но не Нового.

Википедия.

Пролог. Путешествие во мглу

1. Перед рассветом

Опять она меня пилит. Руки в боки – и начинается, в который раз уже: «Ты такой! Ты сякой! Ты не сделал того! Ты не сделал этого! Ничтожество! Придурок!»

Только тут до меня дошло, что почему-то все это супруга моя ненаглядная орет по-русски, а русского языка-то она и не знает! Да и разошлись наши пути уже два года назад. А пилёж все продолжается: «Пи! Пи! Пи! Пи!»

И тут я проснулся. На тумбочке у кровати пикали часы «Сейко» – я называл их «Сенькой» – купленные мною после нашего расставания. А над тумбочкой виднелся светлый, чуть розовый, предрассветный квадрат окна. Я вскочил и огляделся – в каюте, как и следовало ожидать, никого, кроме меня, не было – вторая койка была так же ровно застелена, как и позавчера, когда я сюда вселился.

Еще года полтора назад я бы и не поверил, что когда-нибудь в обозримом будущем окажусь за «железным занавесом», в той самой стране, которую некогда покинули мои предки – кто ушел из Крыма, кто из Владивостока, кто через Финляндию… То, что я, или мои потомки, вернемся когда-нибудь в Россию, мои дедушки и бабушки считали аксиомой. «Вот падет коммунизм, и тогда…»

И вот пришли Горбачев, Перестройка, Гласность – а потом и падение коммунизма. Но когда я рассказал родителям, что еду в Россию, отец просто бросил трубку, потом перезвонила мать и долго уговаривала меня не рисковать:

– Ты же знаешь, тебя немедленно арестует КГБ, и, если тебя сразу не расстреляют, то посадят в ГУЛАГ, и вряд ли мы тебя когда-нибудь еще увидим!

Все мои слова о конце СССР, о том, что ГУЛАГа нет давно, равно как и КГБ, ее не впечатлили:

– Да они только притворяются, а на самом деле там ничего не изменилось.

И если бы ситуация сложилась по-другому, я бы, может, и не поехал.

Но обо всём по порядку…

Родился я в небольшом городке недалеко от Нью-Йорка. Учился в нормальной американской школе, но по воскресеньям, после церкви, когда мои друзья ездили на пляж, ходили на яхтах, или просто тусовались, я проводил по нескольку часов в русской школе, где меня учили читать и писать, преподавали мне русскую историю, литературу, и многое другое. Уроков за одно воскресенье нам задавали больше, чем в американской школе за всю неделю, и мама лично проверяла, как я сделал домашнее задание. Так что отлынивать не получалось. Времени тусоваться практически не было – я еще играл в американский футбол, баскетбол, и лакросс (вид спорта, позаимствованный у индейцев). А лето проводил сначала в русских скаутских лагерях, а потом, когда я подрос и скауты мне надоели, стал работать спасателем на пляжах родного Лонг-Айленда.

Может, из-за успехов в американском футболе, а, может, и потому, что оценки и результаты экзаменов у меня были вполне приличными, меня взяли в один из самых престижных университетов Америки. Чтобы не сидеть на шее у родителей, я записался в ROTC – своего рода военную кафедру[1]. Программа эта полностью оплачивала мое образование, а мне, в свою очередь, приходилось посещать разные военные занятия и проводить летом по нескольку недель в военных лагерях. В первое же лето, во время курса молодого бойца, узнав, что я русский, сержант стал обзывать меня «commie» (коммунистом). Но когда это попробовали повторить некоторые из курсантов, я не выдержал и набил двум из них морду. Думал, отчислят, но сержант, узнав об этом, как ни странно, спустил дело на тормозах и даже зауважал меня.

Но вот образование закончилось. Я был неплохим спортсменом, но шансов попасть в Национальную футбольную лигу у меня не было, а в полупрофессиональных лигах мне играть не хотелось. Вместо этого, я провел еще два года в аспирантуре крупного университета на Среднем Западе, получил степень магистра, и женился. Последнее, как оказалось, было большой ошибкой.

Одним из условий получения стипендии от ROTC была четырехгодичная служба в американской армии. И я надел мундир «второго лейтенанта», то есть лейтенанта по российской классификации, и очутился в маленьком городке под Франкфуртом. Городок был малоинтересен – после бомбежек от него остались рожки да ножки, а после войны он стал крупной американской базой. К счастью, через полгода меня перевели в Штутгарт – намного более приятный город, где я, как магистр информатики, стал заведовать разработкой программного обеспечения для нужд армии.

Германия мне, в общем, нравилась. Еще интереснее были поездки в другие страны, ведь мы жили недалеко от Франции, Швейцарии, и Австрии. Все было бы хорошо, если бы не постоянное нытье жены – мол, у нее степень бакалавра по истории искусств, а здесь интересной работы нет вообще. О том, что с такой степенью ей и в Америке было бы очень трудно найти работу по специальности, она не вспоминала. Практически каждый вечер сопровождался жутким скандалом.

Ситуацию спас один мой коллега – его супруга работала в немецкой фирме, и она сумела устроить мою туда же, в отдел маркетинга. Но, тем не менее, ее занудливые тирады мне приходилось и далее выслушивать каждый день, ведь то, что она делала, было, видите ли, ниже ее достоинства.

Сносной жизнь становилась, как ни странно, лишь в командировках. Однажды меня послали в Бремерхафен, на Северное море, туда, где был главный порт американской армии – забарахлила одна из логистических систем, разработанная ранее под моим руководством. Поначалу я рассчитывал, что проведу там не менее месяца, ведь местные программисты сказали мне, что они уже три месяца пытаются наладить программу, но сбои не просто продолжались, а происходили все чаще. На следующее утро, я решил тряхнуть стариной и посмотреть программу сам. Через полчаса, я уже нашел ошибку – криворукие местные ребятишки решили добавить какую-то мелочь и все испортили. После этого система заработала, как часы. Я провел там полторы недели – сначала ребятки тестировали исправленную компоненту, потом был тест всей системы, потом ее внедрили в производство и продолжали наблюдать за результатами…

За это время я посмотрел Бремен, съездил в Гамбург и Любек, а софт все работал и работал. И, в одно прекрасное утро, мне было неожиданно сказано – мол, спасибо, можешь возвращаться. Я попробовал позвонить жене, мол, приезжаю, но наш номер все время был занят.

До Штутгарта я добрался лишь поздно вечером – сначала самолет с опозданием прилетел в Бремен, затем вылет отложили из-за тумана, потом задержали еще на два часа из-за неисправности… После этого, мы еще долго ждали очереди на вылет. Но ефрейтор Рамирес, которому было поручено меня встретить, все же дождался меня и довез до самого дома, а затем помог мне поднести чемоданы. Открываю дверь и вижу посреди гостиной такую сценку: толстый плешивый немец – начальник моей жены – лежит на ковре на спине в несколько неодетом виде, а моя сладкая на нем в позе всадницы, и ее отвислые груди летают вверх-вниз.

Кончилось все это тем, что она в ту же ночь ускакала к своему ненаглядному, а на следующее утро мне пришлось срочно отправиться во Франкфурт – там обнаружилась очередная проблема. Через неделю, когда я опять приехал домой, то увидел, что большая часть мебели отсутствует. Остались лишь старый диван, обеденный стол с двумя табуретками и деревянной скамейкой, да гостевая кровать, тоже не самая новая. В спальне на полу валялась куча моей одежды, сброшенной на пол из ныне отсутствующего шкафа, и порезанной ножницами на ленточки. На кухне весь пол усеян черепками и осколками от той посуды, которую она не захотела брать с собой. А на столе лежала картонная коробка с моими документами (слава Богу, хоть их она не испортила), и рядом с ней – письмо от ее адвоката с требованием содержания для его клиентки в размере половины моей зарплаты, ну и многого другого.

Впрочем, получив письмо с описанием выкрутасов моей ненаглядной, засвидетельствованных все тем же Рамиресом, с приложенными фотографиями, адвокат ее резко пошел на попятный, и от первоначальных требований не осталось практически ничего. А еще через два месяца я уже был вольной птицей. Но армия мне после этой истории осточертела, и, по истечении четырех лет службы, несмотря на все увещевания и заманчивые предложения начальства, я ушел в запас и перешел на работу в одну из компаний, готовивших программное обеспечение, за разработку которого я раньше отвечал.

Я стал иногда, как в детстве, ходить в русскую церковь. На службу народ приходил разный. Тут были либо старые эмигранты, либо греки, болгары и сербы. Так что я выделялся на общем фоне. И вот, в один прекрасный день, в храм вошел коренастый человек с военной выправкой, лет сорока от роду. После службы он подошел ко мне.

– Здравствуйте! Меня зовут Владимир, я из Москвы.

– Здравствуйте. А меня Алексей.

– Вы не подскажете, где мне здесь найти недорогую гостиницу? А то мне нужно пару дней провести в Штутгарте.

– А зачем гостиницу? Можете у меня остановиться. Диван есть, если вам, конечно, этого достаточно.

И Владимир переехал ко мне. Первым делом я пригласил его в Calwer Eck – место, где подают лучшее пиво в городе, которое варится прямо в этом заведении. Было тепло, поэтому мы посидели на улице, съели по швабскому бифштексу, и выпили по три-четыре стаканчика местного пива. Незаметно мы перешли на ты.

Володя оказался бывшим офицером российской морской пехоты. Попав под сокращение, он теперь занимался бизнесом. Я ему сказал, чтобы приезжал в любое время, ведь ему бизнес-партнеры сделали многократную визу. А у меня после расставания с моей бывшей места в квартире было более чем достаточно.

Он приехал пару раз, а потом – примерно через год после нашего знакомства – позвонил мне и сказал:

– Леша, не пора ли тебе взглянуть на родину предков? Возражения не принимаются, я тебе присылаю приглашение факсом. Выезжаем в начале июля.

У меня как раз на это время намечался отпуск, а женщина, с которой я собирался его провести, начала слишком уж часто намекать на то, что неплохо бы и узаконить наши отношения, причем не позднее, чем этой осенью. Мне после первого горького опыта семейной жизни торопиться не хотелось. И прекрасная дама, уходя, громко хлопнула дверью, сказав на прощанье, что, мол, найду другого, получше тебя. Как ни странно, меня это даже обрадовало – теперь у меня были аж четыре недели отпуска, о которых я уже договорился на фирме, и которые я мог потратить по своему усмотрению.

Я позвонил Володе и сообщил ему:

– Согласен с твоим предложением. А на чем и куда поедем?

– Встречаемся на вокзале в Гамбурге, первого июля.

– А дальше?

– Увидишь. Оформляй пока визу.

Что я и сделал. Факса с приглашением от фирмы оказалось вполне достаточно, и первого июля во второй половине дня я вышел на перрон гамбургского вокзала.

2. По ганзейскому маршруту

Володя уже ждал меня на перроне. Мы обнялись под недоуменные взгляды окружающих – в Германии такое было не принято, и нас вполне могли принять за парочку «голубых», но нам было все равно.

– Володя, а теперь нам куда?

– Можно, если будет желание, по городу прогуляться. А заночуем мы в Любеке.

– А зачем?

– Увидишь. – Володя был загадочен и лаконичен.

Гамбург я немного изучил за то время, когда вынужденно торчал в Бремерхафене. Увы, от старого города остались рожки да ножки – во время войны союзники бомбили город так, что весь его центр лежал в руинах, и даже «Михель» – символ Гамбурга, храм святого Михаила с его 132-метровой башней – был восстановлен практически с нуля. На эту башню мы и забрались, покатались на катере по гамбургскому порту, и, как все туристы, прогулялись по Санкт-Паули – району «красных фонарей». Впрочем, ничего “такого” мы там не увидели – говорят, туда нужно приходить ночью, а нам надо было еще до Любека добраться.

На следующее утро, мы поехали на небольшую верфь. Тут мне пришлось поработать переводчиком; хоть на службе и на работе все говорили по-английски, я каким-то образом сумел-таки выучить немецкий за последние шесть лет. Оказалось, что Володя приобрел ни много ни мало, как старенький круизный теплоход класса «река-море», и купил он его «под ключ», то есть, продавец должен был передать его после полного капитального ремонта. Четыре палубы, шестьдесят четыре каюты, тридцать кубриков для экипажа на нижней палубе, на третьей палубе спереди – бар, за ним – библиотека, сзади – ресторан. На второй спереди и сзади длинные помещения, наверное, В ходе дотошного осмотра с участием недавно приехавшей команды былa обнаруженa лишь парочка мелких недоделок, которые немцы клятвенно пообещали устранить до следующего утра… И мы вернулись в город.

В отличие от Гамбурга, Любек то ли мало бомбили, то ли он был очень хорошо восстановлен, хотя современные здания и здесь местами портили средневековый городской пейзаж. Но, все равно, сохранилось очень много – Хольстенская башня, ратуша, храм св. Марии, дом Будденброоков – я, если честно, не знал, кто они такие, а Володя мне рассказал, что они – герои романа Томаса Манна, уроженца этого города… Нагулявшись, мы решили обмыть Володино приобретение и пошли в Буттманс-Бирштубен, историческую пивную в старом городе, которой уже было почти триста лет.

За очередным “Йевером” – весьма, кстати, неплохое пиво от немецких фризов – я задал наконец свой вопрос:

– Володя, а зачем тебе теплоход?

– Видишь ли, один из моих здешних партнеров – один из его бизнесов – речные круизы – решил обновить свой флот, а я как раз подумал – теплоходы на наших реках не дотягивают до уровня комфорта, который нужен западным туристам. Захотел попробовать, тем более, деньги в последнее время появились.

Действительно, гостиница, которую он снял для нас с ним, была четырехзвездочной, а когда я пытался схватить хоть какой-нибудь счет, он с улыбкой закрывал его своей рукой и говорил, что, мол, после всего, что я для него сделал в Штутгарте, его очередь.

– Кстати, – продолжил Володя, – а как тебе мое новое приобретение?

– Симпатичный кораблик.

– По океану мы на нем, конечно, ходить не будем – тоннаж и мореходность подкачали. А вот по Ладоге с Онегой вполне можно совершить круиз.

– А как ты его назовешь?

– “Форт-Росс”.

– Неужели в честь бывшей российской колонии в Калифорнии?

– А почему бывшей? Ты знаешь – де юре эту колонию до сих пор можно считать российской – американцы так и не заплатили за нее и трети оговоренной суммы.

Этого я не знал, но спорить не стал (а вдруг сказанное им и в самом деле правда?), после чего задал ему следующий вопрос:

– А куда мы на нем поедем?

– Не поедем, а пойдем. Команда теплохода готова выйти в море хоть завтра. А мы с тобой, и еще с одним человеком, полетим в Питер – город посмотришь, пока теплоход будет добираться до России. А там нам предстоит вояж, который, как мне кажется, тебе должен понравиться.

– А что это за человек, с которым ты меня хочешь познакомить?

– Будущий директор моей круизной компании, и не только. Поедешь со мной в аэропорт сегодня вечером? Заодно я вас и познакомлю.

Я сразу понял, о ком шла речь, когда увидел пассажиров рейса Петербург-Гамбург. В окружении в большинстве своем довольно страшных немок шла красивая голубоглазая блондинка лет тридцати, стройная и весьма стильно одетая.

– Лена, знакомься, это мой друг Леша. Леша, а это Лена, моя невеста.

Как когда-то меня учила бабушка, воспитывавшаяся в детстве в русском институте в Ницце, я поднял ее руку к губам и, не дотрагиваясь, сделал вид, что ее целую.

– Как галантно! – засмеялась Лена. – Так вот ты какой, северный олень.

– Северный олень?

– Присказка такая. Я о том, что в первый раз вижу потомственного эмигранта. Ладно, ребята, поехали, а то я устала – в Питере уже за полночь.

На следующее утро, мы стояли у белоснежного теплохода, сверкающего свежей краской. Лена взяла бутылку привезенного ею «Советского шампанского», разбила о борт корабля, и торжественно произнесла:

– Нарекаю тебя «Форт-Россом»!

Через три часа, все формальности были закончены, и мы в тот же вечер улетели в Питер. Конечно, я подсознательно боялся, что КГБ, или как там именуется его преемник, арестует меня прямо в аэропорту. Но пограничник лишь улыбнулся, когда штамповал мой паспорт, и я оказался в городе, где ребенком жила одна из моих бабушек, которая не уставала повторять, что красивее города на земле нет.

После такси из Пулкова, где я, увы, попытался пристегнуть ремень, в результате чего на моей куртке появился черный диагональный след, мы добрались до Коломенской улицы, в самом сердце города. Володя был москвичом, а Лена – из Питера, чем она очень гордилась. Единственное, о чем они иногда спорили, был вопрос о том, что лучше – Москва или Питер. Они обсуждали архитектуру, музеи, театры, кухню, людей… На все попытки Лены привлечь меня к дискуссии я отвечал, что, пока не посмотрю Москвы, ничего по этому поводу сказать не смогу. И мне ее обещали показать «в очень скором времени.» Не вдаваясь, впрочем, в подробности.

А пока у меня появилась возможность осмотреть город, который для моих предков так и остался российской столицей. Меня поразили огромные просторы города – величественная Нева, площади, дворцы, храмы. И, конечно, Невский проспект.

Лена взяла меня в оборот, и каждый день поручала меня новой подруге, которая, так сказать, по совместительству служила моим гидом. Дамы старались всячески меня занять – кто водил в музеи, кто в театр, кто возил в Царское Село и Павловск… Все, как на подбор, были красавицы, хорошо образованные, интересные, и мне понравилась каждая из них, а две или три – особенно. Но лучше бы меня познакомили с одной – новое знакомство, а то и два, в течение дня не давали мне возможности сблизиться с кем-либо из них.

Но все равно – стоять рядом с прекрасной женщиной на берегу величественной Невы, да еще и в белую ночь – а мы приехали к самому концу сезона этих знаменитых ночей – или, чуть позже, «глядя на луч пурпурного заката», было просто наслаждением. Когда-то давно я успел побывать в Хельсинки. Там белая ночь была не более, чем курьезом – я специально выходил в час ночи на улицу, чтобы почитать книжку на лавочке. Здесь же, в сочетании с просторами Невы и необыкновенной архитектурой города, это напоминало сказку.

А дней через десять, Володя мне сказал:

– Завтра отправляемся. Так что пакуй вещи.

– А куда мы пойдем?

– Ладно, так и быть, открою тебе нашу «страшную тайну». Путь наш лежит на Валаам и в Кижи. Будет первый прогон «Форт-Росса» по будущему туристическому маршруту. Через три дня вернемся в Питер, и тогда сгоняем в Москву.

– Так я и Питер еще толком не посмотрел…

– Успеешь. Ты же еще приедешь на нашу свадьбу.

3. По морям, по волнам…

На корабле нас уже ждали несколько друзей Володи – по военной выправке было легко понять, что все мужчины – офицеры, хотя только один из них все еще находился в строю. Большинство же или были Володиными партнерами, или работали у него, или занимались самостоятельным бизнесом. Все, кроме одного.

Отец Николай Кремер тоже был когда-то офицером. Его предки жили в местечке Долгиново в Белоруссии. В 1942 году латышские каратели уничтожили почти все еврейское население Долгинова и окрестных деревень. Лишь двести семьдесят человек – женщины, дети, и старики – смогли уйти к партизанам; из них, политрук Николай Киселев вывел двести восемнадцать человек через линию фронта к своим. Одной из спасенных им девушек была Фрида, которой суждено было стать матерью будущего священника.

А в это время, его отец, Михаил Кремер, воевал в артиллерии. Михаил сражался с первого дня, и чудом избежал смерти под Смоленском – его, тяжело раненого, эвакуировали в тыл за день до образования Вяземского котла. Потом ему «везло» и дальше – долгое отступление к Сталинграду, разгром под Харьковым в 1943 году, Курская дуга… И, наконец, освобождение Белоруссии в сорок четвертом. Там он и узнал о трагедии родного Долгинова. В 1945 году он случайно познакомился с Фридой и узнал от нее, что его семья была уничтожена еще в 1942 году. Они с Фридой поженились, и последним ребенком из семи – единственным мальчиком – стал Николай, названный в честь Николая Киселева.

Николай отказался идти по проторенной еврейской стезе: «институт – врач, экономист или юрист». Вместо этого он решил, что коль его предков спас политрук Киселев, то именно для него было сказано: «Есть такая профессия – Родину защищать». Он пошел в военное училище, и вскоре судьба закрутила-завертела его, бросая из одной горячей точки в другую.

Володя мне рассказал, что отец Николай – тогда еще просто Коля – успел побывать в Африке в 70-е, и провел достаточно долгое время в Афганистане в 80-х. Но сам он весьма неохотно рассказывал про то, что ему довелось пережить, кроме одного эпизода. Как-то раз, едва уцелев во время одной из командировок, он пошел в храм и попросил батюшку крестить его. Сделано это было тайно, но где-то в середине 80-х замполит увидел на нем крестик и потребовал его снять, обвинив майора Кремера в «мракобесии». Тот вспылил, высказал замполиту все, что он о нем думал, после чего ему было предложено подать рапорт на увольнение.

Он ушел из армии и пошел в семинарию, которую закончил два года назад и получил назначение настоятелем небольшого храма под Москвой. А матушка его была – традиционно для еврейки – врачом. Но таким, что к ней ездили пациенты из самой Москвы. Зато она, по рассказам Володи, могла в любой момент, даже ночью, зимой, уехать к больному. Своей машины у них не было, и она или ехала к страждущему на велосипеде – в дождь, снег, слякоть – или ее с удовольствием подвозил кто-нибудь из соседей.

Узнав, что я крещеный и православный с рождения, но в церковь хожу редко, и практически не соблюдаю постов, отец Николай посоветовал мне исповедоваться «когда будешь готов». Я подумал, что готов буду еще не скоро, и потому согласился с предложением батюшки с легким сердцем. Интересно, что одно из помещений «Форт-Росса» было переделано в церковь – Володя, в отличие от меня, намного более серьезно относился к вере.

– Думаю, что во время круизов желающих помолиться будет мало, но вдруг? А может, кто-нибудь захочет на борту свадьбу сыграть, – сказал он мне в ответ на высказанные мною сомнения в необходимости храма на борту судна.

Примерно половина ребят были с женами либо подругами, а отец Николай и еще двое – еще и с детьми. Команда состояла из бывших военных моряков, и, кроме них, на корабле были поварихи, горничные, и даже судовой врач. Места было много – из шестидесяти пассажирских кают были заняты девятнадцать.

Вечером, «Форт-Росс» отчалил и ушел вверх по течению Невы. Помню, как мы проходили мимо Шлиссельбурга – бывшей новгородской крепости Орешек. В лучах заката, крепость осталась за кормой нашего корабля. Я отснял ее во всех подробностях, вспомнив, что Шлиссельбург долго служил чем-то вроде Бастилии – тюрьмой для особо важных преступников. Здесь трагически погиб свергнутый император Иоанн Антонович – «железная маска» русской истории. Мне стало зябко – над Ладожским озером дул довольно сильный ветер – и я отправился в пока еще безымянный бар, где и просидел со своими новыми друзьями до рассвета, празднуя начало нашего путешествия.

Весь следующий день мы провели на острове Валаам, в один из скитов на котором, по семейным преданиям, когда-то ушел иноком брат моей прабабушки. Увы, Валаам и его монастыри находились в жалком виде – скиты были частично разрушены, а закопченные стены исписаны разными скверными словами. Кругом царила мерзость запустения. Инвалидов, которые когда-то жили в монастырских кельях, перевезли в Сортавалу, и большой собор на острове разваливался, а вся местность вокруг него зарастала кустарником и бурьяном.

Правда, в нижнем храме монахи, вновь появившиеся на острове, начали ремонт и расчистку наполовину облупившихся фресок. Это меня порадовало – было похоже, что монастырь потихоньку возрождается. А северная природа архипелага оказалась настолько прекрасной и величавой, что мне захотелось снова сюда вернуться.

В этот день мы все так устали, что ночные посиделки сами собой отменились – и все отправились спать довольно рано. Я поставил будильник так, чтобы встать за полчаса до рассвета – в предыдущую ночь я засек время, когда кромка восходящего солнца появилась далеко на востоке, над гладью Ладоги.

И, как ни странно, я все-таки сумел проснуться, хотя поначалу и принял во сне пиликанье будильника за истеричные вопли бывшей жены.

Глава 1. Картина Репина «Приплыли»

1. Послерассветная тьма

Я вскочил, быстро почистил зубы, накинул халат прямо на голое тело, схватил фотоаппарат, засунул две запасные пленки в карман, и побежал на палубу.

Небо было еще предрассветно-белесым. Лишь где-то далеко, над необыкновенно тихой и прозрачной водной гладью, чуть угадывался нежно-розовый цвет приближавшегося восхода. Я достал фотоаппарат и сделал два первых снимка. Потом посмотрел на счетчик кадров – ага, их оставалось около двадцати.

Я с детства обожаю фотографировать восходы и закаты. Когда-то давно, когда я случайно засветил родительскую пленку со снимками крестин моей двоюродной сестры, родители отлучили меня от своей камеры, зато подарили мне на день рождения «Инстаматик». Это была черная коробочка размером с шкатулку от кубинских сигарилло, лежавшую у нас на каминной полке под фотографией папы с друзьями и Хемингуэем. Объектив был с постоянным фокусом, а еще к фотоаппарату прилагались три маленькие пленки-кассетки – две черно-белые и одна цветная.

На черно-белые я заснял родителей, сестер и друзей, а на цветную – наш дом и мамины цветы. А потом, подумав, щелкнул пару раз закат над Лонг-Айлендским проливом. И был очень приятно удивлен – насколько нерезко получились цветы, настолько волшебно вышел у меня закат.

Следующую пленку я всецело посвятил закатам и рассветам. Чтобы заснять восход солнца, я время от времени ездил на велосипеде по пустым темным дорогам в парк на кругом берегу Пролива, расположенный в девяти милях от нас. Закаты я предпочитал фотографировать в другом месте, там, где у берега когда-то затопило лес, и теперь между мертвыми стволами деревьев бегали крабы-мечехвосты.

Родители все время ворчали, что я перевожу огромное количество пленки, но стены папиного кабинета – он профессор в местном университете – были заклеены моими фотографиями. У мамы на работе я никогда не был, но, если учесть, сколько снимков куда-то пропали, думаю, что у нее их там тоже немало.

А когда мы путешествовали, что только я не делал, чтобы получить вожделенные фото… Когда-то давно, когда мы с родителями были в Греции и мне было всего шестнадцать лет, мы провели несколько дней на острове Патмос. В первую же ночь, перед рассветом, я решил подняться не на близлежащую гору, где высился монастырь святого Иоанна Богослова, а на соседнюю, повыше. Я продирался сквозь колючки, где-то меня облаяли собаки (к счастью, оказалось, что они были за проволочной изгородью), пару раз я сбивался с пути, но все же вовремя успел на вершину и сделал кучу снимков бесподобно красивого рассвета – горы, Эгейское море, островки вокруг… А потом я осмотрелся и увидел, что на вершину горы шла широкая дорога, которую я ночью попросту не разглядел. Но снимки тогда получились необыкновенные – солнце, поднимающееся над далеким турецким берегом, красная дорожка на морской глади, окрашенные розовым стены обычно ослепительно-белого монастыря, силуэт гор…

И как я после этого мог пропустить возможность запечатлеть восход на Онеге? Полный штиль, гладь озера – как бездонный хрусталь, а где-то там, на северо-востоке, нас ждут Кижи. Каждый снимок – это нечто совершенно новое. Сначала небо бледно-розовое, потом оно краснеет, и, наконец, из-за пурпурной кромки воды выныривает край малинового солнца. Оно все выше, выше, гамма цветов всё меняется, малиновый постепенно становится кроваво-красным…

И тут у меня кончается плёнка. Заученным движением я разворачиваюсь, чтобы не засветить отснятое, дожидаюсь конца жужжания, меняю на полном автомате старую пленку на новую, закрываю фотоаппарат, и поднимаю голову.

Неожиданно я замечаю, как с юго-запада на корабль наступает кромешная мгла. Тишину разрывает вой ветра. Именно так, как я слышал, начинаются торнадо. Неужто они здесь тоже бывают?

На корабле включается громкоговоритель:

– Всем покинуть палубу! Задраить люки!

Я ныряю в люк и задраиваю его на пару с каким-то матросом, после чего мы с ним приникаем к иллюминатору в коридоре. Через минуту, мгла обволакивает корабль, его начинает сильно качать, в иллюминатор видны высокие волны. В голове проносится мысль: похоже, все – от берега мы далеко, и, если теплоход перевернется, то, даже если мы выберемся, то земную твердь мы уже не увидим.

Но, как ни странно, качка постепенно стихает, и, через несколько минут, тьма начинает рассеиваться.

Не обращая внимания на оклик: “Куда, бл…?”, я лихорадочно открываю люк и выбегаю на палубу.

Мне открылся залив необыкновенной красоты, окаймленный двумя холмистыми полуостровами, поросшими высокими соснами. Россыпь изумрудно-зеленых островков дополняла пейзаж. Над водой реют бурые пеликаны, черные бакланы и белые чайки. Время от времени, один из пеликанов ложится на крыло и пикирует прямо в воду. Солнце стоит высоко – здесь давно уже день. И лишь небольшой черный сгусток тумана потихоньку рассеивался метрах в двадцати от “Форт-Росса”.

Первой моей мыслью была фраза из фильма, который я обожал, когда был маленьким – «Волшебник страны Оз»: «Да, Тото, похоже, мы больше не в Канзасе». То есть, не на Онеге. И даже не на Ладоге.

И, если я не ошибаюсь, вообще не в России. Потому что я узнал место, где мы находились.

Ребёнком я часто ездил к дяде, жившем на «Русском холме» в Сан-Франциско – тогда это был район белой эмиграции, а сейчас там, конечно, живут в основном китайцы… Я очень любил этот город – когда рассеивался туман и светило солнце, то это было одним из самых красивых мест, какие я когда-либо видел. Викторианские домики, улицы, идущие вверх-вниз по холмам, пирамида Трансамериканской башни, знаменитый остров Алькатрас – Пеликаний остров – на котором белело здание знаменитой тюрьмы…

Сейчас же не видно ни домиков, ни старой тюрьмы, ни небоскребов. А вот ландшафт был, несомненно, тот же. Да, не было искусственно намытых районов у Северного порта и насыпанного Острова Сокровищ. Но все остальное выглядело практически таким же, какое я помнил с раннего детства. И пеликаны, и горы, и острова… Вот разве что секвойи во времена моего детства здесь больше не росли.

И вдруг я слышу, на чистом русском языке:

– Спасите! Помогите! Тонем!

Там, где секунду назад был последний отголосок принесшей нас сюда мглы, за допотопную деревянную перевернутую лодку держались четверо – две женщины и двое детей.

2. Однажды на Файр-Айленде…

В юности я каждое лето работал спасателем на пляже на южном берегу Лонг-Айленда, на косе Файр-Айленд. Спасателем быть хорошо – ты целый день загораешь. Сидели мы по двое, так что и поболтать было с кем. С девушками, опять же, легко было знакомиться. И нам за это еще и деньги платили.

Но время от времени все же приходилось заниматься спасением утопающих, или тех, кто заплыл далеко в море и не мог самостоятельно вернуться. А в начале июня вода была еще холодной – в среднем 59 градусов по Фаренгейту, они же 15 по Цельсию. Конечно, у нас была лодка – но обычно, пока мой напарник спускал ее на воду, я уже плыл на помощь. Удовольствие, скажу вам сразу, ниже среднего. Но мы свою работу делали хорошо, и ни разу никого не потеряли.

И в один прекрасный день я увидел, как в воде барахтается какая-то маленькая девчушка. У самого берега вода чуть потеплее, и там часто играли ребятишки помоложе. По всему пляжу висели таблички с призывами не оставлять детей в воде одних, но родители часто забывали о своих обязанностях, и мне то и дело приходилось выгонять посиневших малышей из воды, и при этом порой даже выслушивать гневные тирады от родителей. А иногда мальцы заходили слишком глубоко, и их приходилось спасать – как в этом случае.

Мой приятель Стив, как у нас было заведено, побежал спускать лодку, а я поплыл к девочке. Течение сегодня было сильнее обычного, и ее унесло от берега. Девочка уже почти не барахталась – начиналась гипотермия. Еще секунду-две, и она начнет глотать воду…

Но я тогда успел – подхватил ее и погреб обратно. Стив все еще боролся с лодкой, а я уже добрался до места, где смог, наконец, встать, поднять девочку над водой, и донести до берега. Как и положено в таких случаях, мы сразу же стали ее растирать, потом Стив заставил её выпить горячего чая из термоса.

Девочка немного оклемалась и вдруг заплакала.

– Я думала, что уже утонула…

– Ничего, всё нормально. Только ты больше не лезь в воду без родителей.

– Я здесь с сестрой. Она отлучилась в туалет и сказала мне, чтобы я к воде без нее не подходила. А я не послушалась. Нас же в YMCA[2] учили плавать, я и решила попробовать… Теперь сестра ругать будет, – и она опять заплакала.

– Не будет, я с ней поговорю. Если ты мне пообещаешь больше так никогда не делать…

– Обещаю… Я вообще в воду никогда не полезу!

– А вот это ты зря. Когда вода потеплеет, плавай на здоровье. Только всегда под присмотром старших.

– Нееет… Боюююсь…

И тут примчалась высокая и очень красивая девушка.

– Вы мою сестру не видели?

– А это не она?

– Она! – девушка неожиданно перешла на русский. – Женя, что случилось?

Тут ответил я, тоже по-русски:

– Ничего страшного, просто она немного искупалась.

– Я ж тебе говорила, не лезь без меня в воду!

– Да ладно, – сказал я, – она и так уже перепугалась до смерти. Не надо ее ругать.

– А вы что за нее заступаетесь?

– А я ей обещал…

– И кто вы вообще такой?

– Алексей Иванович Алексеев, к вашим услугам.

– Ясно. Теперь понятно, почему вы по-русски говорите. Ладно, так и быть, не буду ее ругать. А меня зовут Лиза. Елизавета Николаевна Долгорукова. А это моя непутевая сестрица Евгения.

– А вы из Нью-Йорка?

– Нет, из Калифорнии, мы здесь в гостях у бабушки. Приехали на все лето – родители в отъезде, в Греции.

Это было самое чудесное лето моей жизни. Женю я научил плавать – не так, как их учили на курсах в YMCA, а по-настоящему, в море. А с Лизой мы уже строили планы на будущее. Только осенью она начинала учебу в Калифорнии, а я недалеко, в Нью-Джерси.

Наш роман продолжался полтора года – на Рождество она прилетела ко мне, лето она опять провела у бабушки, на следующее Рождество я полетел к ней на каникулы. А потом – каюсь – когда одна моя сокурсница начала строить мне глазки, я решил, что одно другому не мешает.

И один раз, когда Лиза мне позвонила, трубку схватила моя тогдашняя пассия. В результате я потерял и ту, и другую. И если местную заменить получилось без проблем, то Лизу я утратил навсегда. Много раз я ей звонил, просил прощения – сперва она просто бросала трубку, потом все же ответила – сказав мне спокойным равнодушным голосом никогда ей больше не звонить. А ещё через пару лет я узнал от сестры, что Лиза вышла замуж. Вскоре после этого я и познакомился с дамой, на которой я с горя через полгода так неудачно женился.

Вода в заливе Сан-Франциско редко поднимается выше шестидесяти градусов, или шестнадцати градусов по Цельсию. То есть даже в августе здесь так же холодно, как в июне на Файр-Айленде. Я сорвал с себя халат, бросил на него фотоаппарат, и с разбегу, ласточкой, прыгнул в воду, успев крикнуть выбежавшему на палубу матросу:

– Бросай круги! И шлюпку на воду!

Я нырнул в холодную воду залива, подумав мельком, что в штате Нью-Йорк за купание в голом виде меня могли бы и посадить…

3. Дело рук самих утопающих…

Прыгнул я хорошо – вынырнул футах в десяти от утопающих. За спиной я услышал скрежет лебедки – на корабле спускали шлюпку, а недалеко от нас плюхнулся сначала один, потом второй спасательный круг.

За перевернутую деревянную лодку цеплялись четверо – женщина лет сорока, молодая девушка, девочка-подросток и маленький мальчик. Я подхватил один из кругов и посадил на него мальчика и девочку, крикнув оставшимся:

– Держитесь!

Шлюпка уже была спущена на воду. Я отбуксировал к ней спасательный круг, передал детей, которых сразу же перехватили матросы, и поплыл обратно. Мог, конечно, и подождать, но не факт, что оставшиеся женщины смогли бы и дальше держаться, всё-таки гипотермия – страшная штука. На этот раз я подхватил второй круг, положил на него женщину постарше, и направился в сторону лодки.

Руки уже коченели – вода была всяко похолоднее, чем тогда на Файр-Айленде. Еще немного, и тело резко ослабеет, по нему разольется истома, и я буду, увы, сам нуждаться в спасении. Мне некстати вспомнилась фраза из «Двенадцати стульев», которые я прочитал в свое время в университете – дома у нас этой книги не было, родители не признавали советской литературы, кроме «Доктора Живаго», Солженицына, и бездарей, уехавших на запад, таких, как Максимов и Марамзин. А фраза как нельзя лучше описывала нашу ситуацию: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих».

Плыть с кругом получалось слишком медленно, потому я его оставил и поплыл из последних сил со скоростью, на которую еще был способен. До места я добрался вовремя – у бедной девушки разжались от холода пальцы, и она уже сползала в море лицом вниз. Я успел ее подхватить сзади за плечи, как нас учили, и поплыл с ней к шлюпке, которая и сама шла в нашу сторону. Девушка попыталась в меня вцепиться, пришлось придерживать ее руки, иначе мы оба пошли бы ко дну.

Из последних сил мы добрались до лодки, и чьи-то сильные руки втащили в нее девушку. Я попытался схватиться за бортик, но пальцы свело, и я плюхнулся обратно в воду – сил не оставалось. В последний момент, кто-то успел подхватить и меня. Теряя сознание, я осел на дно шлюпки.

Несколько мгновений спустя я почувствовал, что меня растирают жестким полотенцем, а женский голос наставительно сказал:

– Нинель, не надо смотреть на голого дядю.

Я с трудом, как гоголевский Вий, поднял веки. Женщина постарше закрывала глаза девочке, но та все равно ухитрялась смотреть через щель в пальцах матери. Тут, к счастью, кто-то накрыл мне «стратегическое место» полотенцем, а потом обернул другим, большим. Мне, конечно, было весьма неловко – во-первых, потому, что каждый американец знает, что таким образом можно растлить малолетних, чего мне совсем не хотелось, и, во-вторых, меня в неглиже видели другие две женщины, а я все-таки не привык щеголять в таком виде перед незнакомыми представительницами прекрасного пола. Кроме того, в голове промелькнула крамольная мысль, что соответствующие места после купания в холодной воде явно меньшего размера, чем в обычном состоянии. И другая – мне показалось, что девушку помоложе я где-то уже видел.

Кто-то плеснул мне в рот водки, после чего я нашел в себе силы чуть-чуть привстать. Все спасенные, точно так же, как и я, были закутаны в полотенца, а их насквозь мокрая одежда лежала кучей на дне лодки. Через две-три минуты, шлюпку подняли на борт «Форт-Росса». В нас тут же вцепились матушка Ольга и две девушки из команды – врач и горничная. Нас всех отнесли вниз и по очереди заносили в медпункт. Когда дошло дело до меня, меня вновь раздели, искупали в горячей воде, и растерли спиртом, после чего я, кутаясь в халат и поддерживаемый одной из девушек, сумел кое-как добрести до своей каюты, где сразу уснул.

Обед в номер мне принесла Лена. Она же, с трудом меня растолкав, рассказала мне, что спасенные оказались пассажирами теплохода «Армения», который перевозил беженцев из Севастополя на Кубань и был потоплен немцами в одна тысяча девятьсот сорок первом году.

– В сорок первом?!

– Да, в сорок первом. Мы, кстати, и шлюпку подняли – она и в самом деле с «Армении». Спасенные рассказали, что когда корабль начал тонуть, они спрыгнули в воду, ухватились за шлюпку, оказавшуюся в воде, а она возьми и перевернись. И, откуда ни возьмись, тьма, как и у нас. Очутились они здесь, рядом с «Форт-Россом»… Ладно, лучше скажи, ты-то как?

– Да вроде ничего.

– Сам встать сможешь?

– Смогу, наверное. Озноб бьет, но это так, пройдет.

– Володя созвал военный совет в баре. Говорит, что очень хотел бы твоего присутствия. Если, конечно, ты в состоянии.

– Ну дай тогда хоть переоденусь. А то я в халате.

– Ничего, – засмеялась она. – На этот раз можешь обойтись без костюма и галстука. Все лучше, чем тот вид, в котором тебя доставили с лодки…

Я с трудом встал и, поддерживаемый Леной, добрел до бара, где уже сидели Володя и его друзья, а также капитан корабля. Меня уложили на один из диванчиков, налили чаю с ромом, после чего Володя взял слово.

– Ребята, как это так – когда нужно было спасать людей, этим занялся лишь один наш американец?

Все по очереди подошли ко мне – кто похлопал меня по спине, кто просто пожал руку, после чего Володя продолжил.

– Ну а теперь давайте поговорим о делах наших скорбных…

4. Совет в Филях

– Дорогие друзья и товарищи по несчастью. Совет в Филях объявляю открытым. Для того, чтобы это соответствовало истине, предлагаю переименовать бар в «Фили», тем более, что именно Фили – моя малая родина. Кто «за»?

Я засмеялся и поднял руку. За мной последовали и остальные.

– Вот и ладушки. Первый вопрос решен единогласно. Переходим ко второму. Позволю себе процитировать бессмертное выражение дорогого Леонида Ильича, согласно анекдоту – «иде я нахожусь?»

Все промолчали. Выждав паузу, я с трудом поднялся и подошел к стене, где Володя разместил один из подаренных ему мной прошлой осенью календарей с видами США. Сейчас он открыт был на июле, с видом на колониальные здания Филадельфии – все-таки день нашей независимости – четвертого июля, и подписана была декларация именно там.

Я снял календарь и перекинул одну страницу назад; Сан-Франциско был основан 29 июня, поэтому именно вид на сей прекрасный город с залива был представлен на июньской фотографии.

Задняя стена бара представляла из себя длинную череду окон. Подойдя к ним, я сказал:

– Господа, посмотрите наружу и сравните пейзаж с тем, что мы видим на календаре.

Один за другим, участники совета подходили, присматривались к календарю, затем к очертаниям берега, и с обалдевшей физиономией уступали место следующему. Когда все насладились сравнением, я добавил:

– Как видите, господа, мы находимся либо в заливе Сан-Франциско, либо в абсолютно идентичном по ландшафту месте… Вот разве что не хватает части прибрежных районов – но их намыли в девятнадцатом и частично в двадцатом веках.

На меня смотрели три десятка пар квадратных глаз. Затем Лена неуверенно спросила:

– Леш, ты уверен?

– Увы, да. Профиль гряды холмов – практически такой же, разве что чуть менее сглаженный – его немного сровняли во время строительства.

– Но почему мы не видим ни единого здания?

– Знаешь, как сказал Шерлок Холмс: «Отбросьте всё невозможное, и останется один-единственный факт, который и есть истина». Вряд ли где-нибудь еще в мире есть место, в точности повторяющее контуры берегов Сан-Францисского залива. Значит, мы, скорее всего в прошлом, причем не позднее, чем тысяча семьсот семьдесят шестой год. 29 июня того года здесь была построена испанская крепость Святого Франциска Ассизского, которая и дала название городу.

Один из Володиных друзей мрачно произнес:

– Час от часу не легче. Ты уверен в том, что говоришь?

– Я провел здесь достаточно много времени. Так что, да, уверен. Кроме, конечно, временных рамок. Это может быть и восемнадцатый, и семнадцатый, и шестнадцатый век, а может быть и намного более седая старина. Либо, конечно, отдаленное будущее – но вряд ли в таком случае не осталось бы никаких следов города. И вряд ли бы холмы вновь поросли секвойями.

Наступило напряденное молчание. Я сел – все-таки я не полностью оправился от недавнего купания. Но, минуты через полторы, послышался спокойный голос отца Михаила:

– Значит, Господу было угодно, чтобы мы попали в это место и в это время. И я вижу две альтернативы – либо мы сможем найти возможность вернуться в наше время, либо нам нужно будет устраивать наш быт здесь. Первое, как мне кажется, маловероятно; и даже если у нас это и получится, то не исключено, что мы попадем в совсем другое будущее. Вспомните "Эффект бабочки" Брэдбери. Да и вряд ли нас Всевышний отправил бы сюда просто так.

Володя вздохнул и ответил:

– Понятно… Как говорится, «Картина Репина – «Приплыли»[3]… Ну что ж, если Господь с нами, то кто на ны?[4]. Значит, придется нам обосноваться здесь для начала. Неплохо бы разведать этот район. Вдруг где-то здесь уже есть, к примеру, испанцы. Или враждебно настроенные индейцы. Леш, тебе про них что-нибудь известно?

– Здесь жили – точнее, наверное, живут и сейчас – индейцы нескольких племен. На самом заливе – племя мивок; они были впоследствии полностью истреблены золотоискателями, лишь севернее осталось небольшое их количество. Но геноцид в нашей истории проходил в девятнадцатом веке, после перехода Калифорнии к Соединенным Штатам. Они считались мирными индейцами – занимались охотой и рыболовством. И практически не оказали никакого сопротивления золотоискателям. А их сюда понабежало много – чего-чего, а золота здесь немало.

– Золото – это хорошо, – задумчиво сказал Володя. – Но есть его как-то несподручно. А кушать нам и нашим потомкам что-нибудь надо будет. Можно, конечно, торговать с испанцами. Или с Китаем каким-нибудь…

– Можно, конечно, – сказал я, – но у китайцев в почете скорее серебро. Оно, впрочем, в Калифорнии тоже есть. Только чуть южнее. А если пойти на восток, в Аризону и Неваду, так там его немерено – и тоже все бесхозное. Пока еще бесхозное.

– А может, здесь еще и нефть и газ есть?

– Навскидку – нефть и газ – под Лос-Анджелесом. Там же и уголь, хотя не уверен, какого сорта. Есть железная и медная руда, да и еще много чего. И для сельского хозяйства места здесь идеальные – в Форт-Россе снимали по два, а то и по три урожая в год. Овощи, плодовые деревья, цитрусовые растут хорошо. А в Напе, Сономе и других долинах замечательные места для виноделия.

– А что с соседями?

– Здесь – одни индейцы. Если мы в пятнадцатом веке или раньше, то больше никого. Если в шестнадцатом, то, начиная с 1519, в Мексике испанцы, примерно в двух тысячах миль – это около трех тысяч километров. В семнадцатом веке появятся и французы, и голландцы, и англичане – но до них будет еще дальше. Зато испанцы будут осваивать земли все севернее – и в конце семнадцатого века появятся и в Нижней Калифорнии, а во второй половине восемнадцатого – и в собственно Калифорнии. Русская экспедиция Креницына появится в этих водах в шестидесятых годах восемнадцатого века, именно поэтому в 1776 году испанцы решили основать крепость Святого Франциска. На Аляске, по одной из версий, могли появиться русские уже в семнадцатом веке – но официально первая колония, на острове Уналашка, возникнет только в 1772 году. То есть, может быть, она уже существует, но до нее и в этом случае две с лишним тысячи миль.

– Увы, наш теплоход не дойдет ни туда, ни туда. Так что придется пока обойтись своими силами. Эх, нам бы людей побольше… А то нам придется породниться с индейцами. И будут наши потомки со временем краснокожими.

– На самом деле кожа у индейцев коричневая.

– Не все ли равно… Лишь бы наши внуки и правнуки по-русски говорили и, с Господней помощью, в православную церковь ходили. А пока начнем с малого – поищем, где можно пока будет обосноваться. А потом пойдем на разведку местности. Желательно для начала остров какой-нибудь.

– У моего дяди была яхта, я ходил по Заливу. Попробую вспомнить, – я наморщил лоб. – Значит, так. У Алькатраза нет хорошей гавани, а у Йербы Буэны весьма коварные воды. Острова Сокровищ и Аламиды еще нет – их намыли – пардон, намоют – или уже не намоют – в девятнадцатом веке. А вот остров Ангелов нам подойдет. Там находились охотничьи и рыболовные угодья местных индейцев, но сами они там не жили. Остров не слишком большой, всего три квадратных километра, но нам пока больше и не нужно. И там есть одна неплохая бухточка.

– Ты сможешь нас туда провести?

– Смогу. Не раз там бывал. Именуется, кстати, бухтой Айала – в честь ее первооткрывателя.

– Ну, первооткрывателем у нас будешь ты. Поэтому назовем остров «Русским», а бухту – «бухтой Алексеева». Пошли на мостик. Покажешь дорогу…

5. В флибустьерском дальнем синем море…

– Вот те на, – озадаченно сказал Володя. – Там, оказывается, уже кто-то есть…

В новоназванной бухте Алексеева мы увидели два бревенчатых домика, один из которых изрядно покосился, а чуть поодаль виднелись две кучи сгнивших бревен – похоже, что там тоже раньше стояли дома. Рядом находилось здание чуть побольше, с крестом на крыше. А у самых мостков, рядом с дощатым сараем, предназначенным, вероятно, для лодок, стояла позеленевшая бронзовая пушечка.

Из дома вышел, прихрамывая, седобородый человек, одетый в лохмотья. В руках у него была ржавая сабля. Увидев теплоход, у него самопроизвольно открылся рот, и он опустил оружие.

– Леша, похоже, нам может понадобиться переводчик. Этот, вероятно, испанец – а ты испанский вроде знаешь.

– Была у меня пассия-мексиканка, у нее и выучил.

Я не стал добавлять, что именно эта пассия, пусть и по моей вине, стала причиной моего разрыва с Лизой.

– Ну что, ты сможешь пойти с нами на берег – или все еще плохо себя чувствуешь?

– Почему же, смогу.

– Тогда надень вот это, – и он подал мне бронежилет, а также штаны, майку, и ветровку – ведь я так и не успел одеться и продолжал щеголять в халате. Тем временем, и он, и Миша, его школьный приятель, успевший повоевать в Афганистане, тоже надели по такому же жилету. И, наконец, он достал три пистолета какого-то незнакомого мне типа.

Увидев мое недоумение, он рассмеялся:

– Бери, бери, это всего-навсего ТТ. Думаю, справишься.

– А зачем тебе все это было нужно на борту? Понятно, не здесь и сейчас, а там, в России.

– А щоб було… С распадом СССР в стране начался жуткий беспредел. Нападут на теплоход, что делать будем? Я и попросил немцев сделать мне несколько тайников. Там не только пистолеты и охотничьи ружья, там и кое-что посерьезней найдется.

Через несколько минут, мы причалили к берегу. Бородач ждал нас у своей хижины.

Когда мы подошли к нему, он сказал нам на чистом английском языке, но с весьма странным произношением, и с вкраплениями слов, которые встречались мне разве что у Шекспира и Марлоу:

– Кто вы, странники?

– Русские, – коротко ответил я.

– Из России? Которую открыл Ричард Ченслор?[5]

– Да, именно оттуда.

– Но у нас рассказывали, что Россия – дикая страна. А у вас железные корабли без парусов и самодвижущиеся шлюпки. И вы хорошо говорите на английском языке. Только слова странно выговариваете. Позвольте представиться, меня зовут Джон Данн.

– Рад с вами познакомиться. Меня зовут Алексис Алексеев, можно просто Алекс, а это капитан Романенко и лейтенант Неделин

.

– Сложные у вас, московитов, фамилии. «Алекс» – это я еще могу произнести, а вот фамилии…

– Зовите меня Влад – бегло, хотя и с акцентом, сказал Володя.

– А меня Майкл – добавил Миша.

– Лэд? Майкл? Алекс? Очень приятно. А меня, опять же, зовут Джон, – сказал бородач. – Добро пожаловать в мое жилище. Увы, все остальные люди из моей команды умерли – последним я в марте позапрошлого года похоронил Неда, лейтенанта моей «Выдры».

Дом чем-то напоминал русскую деревенскую избу, разве что в окнах – ставни были широко открыты – не было стекол, а вместо печи рядом с домом под навесом находился открытое сверху огнище, на котором еще дымились дрова, и рядом с ним – большой разделочный дубовый стол. Комната, в которую мы вошли, была довольно светлой, когда ставни были открыты; с обеих торцов располагалось по двери – одна из них была приоткрыта, и в той комнате виднелся широкий топчан, застеленный красным покрывалом. Горница же, как я про себя окрестил помещение, где мы находились, была обставлена грубой дубовой мебелью, среди которой выделялись два резных стула и столик прекрасной работы, на котором лежала толстая книга в обветшалом кожаном переплете. На одном из стульев сидела миловидная индианка, которой можно было дать и тридцать лет, настолько гладкой и молодой была ее кожа, и все шестьдесят, если принять во внимание ее седину. Она встала и чуть поклонилась нам, когда мы вошли, а за ней поднялась молодая девушка лет шестнадцати, в которой изумительно сочетались гены предков по английской и индейской линиям. Когда они встали, я машинально обратил внимание, что сиденья были обиты материалом, напоминавшим шелк, а также на серьги с зелеными камнями на ушах женщины постарше – ее волосы были пострижены довольно коротко, тогда как черные, как смоль, пряди волос девушки были распущены и достигали талии.

– Познакомьтесь, это моя жена Мэри, – сказал Джон, – индейское ее имя даже я не могу произнести. А это моя дочь Сара. Не согласитесь ли вы разделить с нами скромную трапезу? Сегодня у нас рыба – увы, мясо бывает редко, с тех пор, как кончился порох – и корнеплод под названием «патат», завезенный нами из испанского вице-королевства Перу. Вы такой в своей России, наверное, и не видели никогда.

– Почему же, – сказал я с удивлением, – у нас его тоже очень любят.

– Интересная у вас страна, Алекс. После ужина, я расскажу вам свою историю. Но сначала помолимся.

Все встали, и он сказал:

– За то, что нам предстоит вкусить, благодарим Тебя, Господи.

Мы отведали очень вкусную рыбу, печеный картофель, и толченое нечто со вкусом, похожим на лесной орех. Потом Джон достал из сундука бутылку темного стекла без этикетки, срезал ржавым ножом сургучную печать, и разлил ее содержимое в четыре деревянных стопки. Оглянувшись, я заметил, что Мэри и Сары с нами уже не было – они успели бесшумно удалиться. Джон улыбнулся и произнес:

– Ваше здоровье, джентльмены!

Мы выпили. Напиток оказался чем-то вроде чуть сладковатой, но вполне приятной на вкус водки.

– Этот ром мы захватили на том же корабле, где нашли и пататы. Да, я ранее был корсаром. И я молюсь каждый день за упокой душ всех, в смерти кого виновен, за всех, кого обидел, и за то, чтобы Господь простил мне хотя бы часть моих грехов.

Юнгой я служил на корабле «Юдифь» под командованием капитана Фрэнсиса Дрейка, и, когда меня только произвели в матросы, участвовал в бою под Сан-Хуаном-де-Улуа, в котором выжил только наш корабль.

– Простите, Джон, но битва при Сан-Хуан де Улуа произошла ведь в тысяча пятьсот шестьдесят восьмом году…

– Не знал, что в вашей далекой России известна эта история, – с удивлением сказал Джон. – Да, именно так. Мне тогда было семнадцать лет.

Мы остолбенели. Теперь мы окончательно поверили в то, что мы в далеком прошлом. И только сейчас я наконец осознал – мои родители были правы, когда сказали мне, что больше меня не увидят. Конечно, виноват в этом не КГБ, но разве им от этого будет легче? Не увижу я никогда ни своих сестер, ни свою родню, ни друзей, которые не отправились с нами на «Форт-Россе» в Карелию…

Наш хозяин, которому наши мысли были неведомы, продолжил:

– На «Пеликане», когда мы обогнули мыс Горн и начали охоту за испанцами, я был уже лейтенантом.

– Но ведь корабль Дрейка назывался «Золотая Лань», – сказал я, выйдя на секунду из ступора.

– Да, после того, как мой капитан лишился двух других кораблей эскадры – «Мэриголд» был потерян во время шторма, а «Элизабет» серьезно поврежден и был вынужден вернуться в Англию – капитан объявил нам, что он принял решение переименовать наше судно. Новое свое название, «The Golden Hind» – «Золотая Лань» – наша девочка[6] получила в честь герба покровителя нашего капитана, сэра Кристофера Хаттона. Тогда, наверное, нет смысла рассказывать вам про то, что я тогда считал подвигами, а ныне – преступлениями. Но, как бы то ни было, мы привезли такое количество золота и серебра, что Ее Величество, получив лишь часть этой суммы, смогла выплатить все долги английской короны. Сэр Дрейк был кровожаден, но к своей команде он был очень щедр. Моей доли хватило на то, чтобы купить большой дом и харчевню, и еще оставалось немало. Тогда же я сделал большую ошибку – я женился на женщине, которую привлекали лишь мои деньги, и которая превратила мою жизнь в ад, а потом сбежала со всеми моими деньгами. Поговаривали, она ушла к какому-то местному барону любовницей.

Я чуть кивнул – со скидкой на историческую эпоху, его первый брак был во многом похож на мой неудачный опыт.

Тут Володя наконец-то задал вопрос, который нас всех волновал, но который я все не осмеливался задать:

– Джон, а какой сейчас год?

Теперь удивился старый пират:

– Так ведь тысяча пятьсот девяносто девятый от рождества Христова. Первое апреля, а для проклятых папистов – одиннадцатое [7].

– А сколько сейчас времени? – спросил уже Миша.

Джон достал из сундука тряпочку, в которую были завернут хронометр, на котором была лишь одна стрелка – часовая. Времени было около половины четвертого, что он нам и сообщил. Я посмотрел на часы на своем запястье – они показывали час восемнадцать. Джон спросил меня дрожащим голосом:

– Алекс, скажите, что это такое?

– Наручные часы, – и я снял их и поставил правильное время; Джон не переставая крестился. Я протянул их ему. – Примите их, пожалуйста, в дар.

– Но я не могу принять столь дорогой подарок. Те часы, которые у меня, я нашел у капитана галеона, чему был несказанно рад. Они стоят баснословно дорого. А ваши – вообще волшебство.

– Они будут работать еще года полтора или два, потом цифры пропадут. Только не жмите на эти кнопки; потом я вас научу с ними обращаться.

Джон прижал руку к сердцу и низко поклонился, а Володя, который успел уже переставить свои "офицерские" на новое время, напомнил:

– Джон, ваш рассказ нас очень заинтересовал. Прошу вас, продолжайте!

6. Испанское пророчество

Наш хозяин перекрестился, пробормотал "Lord, have mercy upon us"[8], и вновь заговорил:

– Я продал и дом, и харчевню, купил на вырученные деньги каравеллу, назвал ее «The Otter» – «Выдра» – и, получив каперский патент, отправился в самостоятельный вояж на Тихий океан. На Карибах уже действовали корсары – в основном французские, да и испанцы ходили, как правило, с эскортом, так что "Выдра", скорее всего, прожила бы относительно недолго. А на Тихом океане напугать испанцев смог разве что вояж "Золотой лани", но он был на тот момент единственным.

Как и мой бывший капитан, я обошел Южную Америку и прошел через тот же пролив[9]. Как и тогда, проход был весьма непростым – сильнейший ветер, высокие берега с обеих сторон, не слишком дружелюбные индейцы… Да и путь вдоль Южной Америки запомнился постоянными штормами, но продвигались мы достаточно быстро, и через достаточно короткий отрезок времени, западнее Перу, мы увидели наш первый испанский галеон.

Пушки наши были дальнобойнее, выучка наших людей на высоте, и мы, как обычно, подошли к врагу на расстояние выстрела. Наш бортовой залп достиг цели; ответные выстрелы испанцев плюхнулись в море футах в пятистах, а мы тем временем чуть отошли, повернулись другим бортом, и дали еще один залп. Испанец попытался спастись бегством, но мы его быстро догнали. В самый последний момент, испанец сделал залп уцелевшими орудиями, и – увы – четыре испанских ядра достигли цели. Мы пошли на абордаж, но драться не пришлось – испанцы побросали оружие.

"Санта Рита", так именовалась наша добыча, шла в Панаму с грузом золота и серебра, частично в слитках, частично монетами, частично еще не переплавленными статуэтками, кольцами, браслетами и кольей весьма искусной индейской работы. Кроме того, в капитанской каюте мы нашли несколько шкатулок с крупными изумрудами и ювелирными изделиями из них. Может, вы обратили внимание на серьги обеих моих дам…

Был там и ром – мы его как раз пьем. Провианта было не так много, но в его число входили несколько мешков пататов. С этим корнеплодом мы познакомились, когда «Золотая лань» вставала на ремонт в одной из южноамериканских бухт. На всякий случай, я распорядился их пока не трогать – да и большинство моих матросов не имели представления, что это за овощ. А вот мясо – частично вяленое, частично свежее – пришлось весьма кстати – моим матросам надоела солонина, а рыба, которой изобиловали местные моря, была у них не в почете.

Но самое ценное, что мы там нашли – карты тихоокеанского побережья Америки, от Огненной Земли до обеих Калифорний[10]. Эта карта была в тысячи раз лучше, чем то, что я нарисовал по памяти после вояжа на Золотой Лани.

Увы, сама "Санта-Рита" получила столь значительные повреждения, что ее пришлось затопить. Допросив оставшихся в живых членов команды, мы вежливо попросили их прогуляться по доске, после чего приняли решение следовать к морским путям между Новой Испанией и Генерал-Капитантством Филиппины, которые капитан "Санта-Риты" весьма учтиво указал нам на карте. Но сначала нужно было залатать наши пробоины. И мы, ознакомившись с нашей новой картой, отправились к острову Кокос; он находится примерно в трехстах милях до берегов Центральной Америки, и мы понадеялись, что нас там не обнаружат. Действительность превысила наши ожидания – на острове было достаточно пресной воды, росли сладкие дикие фрукты, бегали одичавшие свиньи, что позволило нам питаться свежим мясом. Легкая и прочная бальза, так хорошо подходившая для ремонта, а также более твердые породы дерева для обшивки, росли здесь в изобилии, так что не прошло и двух недель, как мы залатали наши раны. Но пришлось остаться чуть на подольше – неожиданно начались ветер и сильный дождь – такое обычно означает, что недалеко бушует ураган.

А когда мы пошли дальше, мы наткнулись на галеон "Санта-Исабель", шедший из Манилы в Санта-Лусию[11]. В результате шторма, он отбился от кораблей эскорта, и к тому же потерял две мачты, ядра, и часть пушек. После первого же бортового залпа, испанец спустил флаг. Его груз состоял в том числе из шелка из Китая, специй из далекой Индии, драгоценных пород дерева из азиатских джунглей. А еще на нем оказались пассажиры – богатая аристократическая сеньора и ее дочь лет двенадцати. Мать нас игнорировала, а вот девочка умоляла нас оставить им с мамой жизнь, и я чуть было не дрогнул. Я взял с собой из Англии два десятка лишних матросов именно на случай, если нам удастся захватить испанский галеон для продажи на родине, и у меня была мысль отправить "Санта-Исабель" на остров Кокос, где бы его отремонтировали и подготовили к возвращению в Англию; на него можно было бы погрузить более тяжелую часть добычи с обоих галеонов, чтобы "Выдра" не теряла скорости и верткости.

Но осмотр корабля, поврежденного ураганом и нашими ядрами, показал, что он вряд ли выдержит переход из Тихого в Атлантический океан. Кроме того, мои офицеры напомнили мне, что на острове мы нашли следы недавнего пребывания людей, которые, вероятно, заходили туда для пополнения запасов мяса. А это грозило нам преждевременным раскрытием нашего присутствия в этих водах, что привело бы к целенаправленной охоте за нами, которая ничем хорошим бы не кончилось.

И, наконец, женщина на корабле, как известно, к несчастью, и нам с трудом удавалось защитить наших пленниц от похоти команды. Мы поселили их в каюте Неда Бейтса, моего лейтенанта, который переселился в мою, и поставили охрану из матросов, которых я знал еще по "Золотой лани". Но две ночи подряд другие матросы не только ломились к пленницам, но и начали драться за право первыми обладать "коровой и теленком" – "конечно, после капитана и лейтенанта".

Поэтому я распорядился перегрузить все ценное на нашу "Выдру", затопить галеон, и пригласить не только команду "Санта-Исабель", но и обеих пассажирок прогуляться по доске.

Джон вздохнул и продолжил:

– И когда эта сеньора, держа дочь за руку, делала свои последние шаги, а под ней акулы рвали на части несчастную команду галеона, она повернулась к нам с выражением брезгливости на лице и сказала на неплохом английском:

"Сеньоры пираты, Господь не простит вам убийства невинного ребенка. Он в своей милости открыл мне, что всех вас ожидает скорая и ужасная гибель. Всех, кроме двоих – вас, капитан, и вас, лейтенант; я слышала, как вы не дали вашему зверью надругаться не только надо мною – что было бы еще полбеды – но и над моей девочкой. Если вы раскаетесь в своих поступках и перестанете грабить и убивать безвинных людей, то Господь помилует вас двоих."

Все остолбенели. Ходили слухи, что многие испанки и цыганки – ведьмы, и, если проклянут, пиши пропало. А дама перешла на испанский, который я тоже немного знал:

"Пилар, пойдем, девочка моя любимая, и да упокоит Господь наши души!" – и они, взявшись за руки, смело шагнули в море.

Джон еще раз перекрестился и продолжил:

– Не думаю, что это было проклятие, скорее, та сеньора увидела наше будущее. До сих пор, картина того, как они с дочкой шагают с корабля к акулам, стоит у меня перед глазами. Но команда быстро оправилась от испуга, тем более, что мы захватили весьма неплохой груз. Кроме того, в кубрике, где жили две дамы, мы обнаружили этот столик и эти стулья, а также кое-какие драгоценности. Общий вес, казалось бы, был не столь велик, но, вкупе с тем, что мы взяли у Перу, наш корабль был перегружен. И, как говорится, если Господь хочет тебя наказать, он первым делом отнимает ум. Нам бы вернуться поскорее в Англию, но, посовещавшись с офицерами, мы приняли решение пограбить еще и направились к точке примерно в ста морских милях от Санта-Лусии; именно там, по словам покойного капитана "Санта-Исабель", как правило, проходят манильские галеоны.

И, после этого, фортуна повернулась к нам задом. Точнее, Господь решил наказать нас за наши грехи.

На траверсе этого порта нас нагнала военная эскадра. Не будь наша "Выдра" перегружена, мы бы без труда ушли от погони. Увы, мы не смогли уйти, а первый же неприятельский залп чуть не потопил наш бедный кораблик, убив и искалечив две трети команды. Лишь сумерки, и необыкновенное везение, помогли нам уйти от погони – и от петли.

Вокруг не было ни единого дружественного порта, а бежать было можно лишь на север. Вскоре берег превратились в пустыню, поросшую кактусами, и я принял решение отправиться в Новый Альбион – так те края, где мы с вами сейчас находимся, назвал капитан Дрейк, когда мы сюда заходили в восьмидесятом году. Там мы намеревались по возможности отремонтировать "Выдру" и уйти через Тихий и Индийский океаны обратно в Англию – дорога вдоль американского побережья стала весьма опасной.

Погода благоволила нам до самого захода в залив Нового Альбиона, но потом начался редкий здесь шторм, и «Выдру» вынесло на берег этого острова – на нем ранее было много оленей, и мы назвали его Deer Island – Олений остров. Конечно, этих благородных животных стало намного меньше за годы нашей жизни на острове, но с тех пор, как у нас кончился порох, они опять расплодились.

Нас выкинуло на берег чуть восточнее бухты Провидения, как мы назвали то место, где мы находимся сейчас. Команда была измождена, а вероятность прихода испанцев в этот залив была весьма мала, и я дал команде неделю на отдых перед началом ремонта корабля. Мы направились на шлюпках в одну из индейских деревень, знакомых нам по первому походу и находившуюся на расстоянии чуть более мили от места крушения "Выдры", – и он показал рукой направление.

– Индейцы приняли нас радушно – они были весьма дружелюбны и очень гостеприимны; у нас даже появилась возможность переспать с женщиной. У мивоков не приветствуются добрачные и внебрачные связи. А вот вдова вольна переспать с любым – с ними, как правило, получают первый опыт мальчики, и, за небольшой подарок, или даже без такового, она вполне может согласиться провести время с моряком. Но вдов на всех не хватило, и в первую же ночь с десяток тех, кто не хотел ждать своей очереди, изнасиловали трех незамужних девушек. Мивоки – мирное племя, но такого они не прощают, и, когда мы все спали сладким сном, они перебили не только насильников, но и почти всю мою команду. Лишь семерым из нас посчастливилось добежать до лодки и вернуться под градом стрел, убивших еще одного матроса, на Олений остров. Сразу после этого, ветром принесло запах горелой плоти – индейцы сожгли своих и наших мертвых – и, как мы узнали позже, наших выживших тоже. Мивоки два раза приходили сюда, но наши мушкеты и снятая с "Выдры" носовая пушка не позволяли им высадиться. Но и мы не решались больше уходить с острова дальше, чем на расстояние пушечного выстрела.

Теперь наша судьба была накрепко связана с этим островом. Даже если мы и отремонтировали бы "Выдру", нас было слишком мало, чтобы самостоятельно уйти в море. Инструмент у нас был, дерева здесь достаточно, и мы первым построили этот дом, где мы сначала поселились вшестером. За ними последовали дома поменьше, по одному на каждого, далее мостки и лодочный сарай, а потом мы запрудили ручей, чтобы у нас всегда была пресная вода, и посадили пататы. А через два месяца мы увидели еще один корабль в заливе, судя по силуэту, наш, английский. Мы три раза стреляли из пушки холостыми зарядами, чтобы привлечь их внимание, но, как оказалось, мы зря расходовали драгоценный порох – к нам они так и не подошли, зато деревню мивоков напротив нас они сожгли, после чего ушли. Мы решили по возможности помочь соседям, несмотря на трагическую историю, и обнаружили, что ни одной хижины не осталось, а между пепелищами валялись трупы мужчин, женщин, стариков, и детей.

Но футах в ста мне почудился шорох. Там прятались две девушки, которых те неизвестные корсары не нашли. Женщины набросились на нас, пытаясь выцарапать нам глаза, и мы еле-еле смогли их успокоить, объяснив им на пальцах, что мы им не желаем зла, и что они вольны остаться на пепелище или уйти с нами. Они выбрали второе; одна из них – я дал ей имя Мэри – пошла жить ко мне, а Нед взял к себе другую, которую он назвал Сюзан.

Но, вскоре после этого, женщин захотела и оставшаяся четверка. Сначала они, не поставив нас в известность, совершили набег на деревню где-то на материке, но вернулись только двое, и без женщин. Тогда они пришли к нам с Недом и потребовали, чтобы Мэри и Сюзан перешли в общее пользование. Это закончилось жестокой дракой, в которой оба матроса были убиты, но они успели ранить Неда в руку, а когда беременная Сюзан бросилась к нему, подстрелили и ее, и она умерла на месте. Самого же Неда мы выходили, но руку пришлось отнять. Мэри, к счастью, не пострадала, а у меня была сломана нога, и она неправильно срослась, так, что я до сих пор хромаю. Именно тогда Мэри поседела – ей немногим более тридцати лет, но она выглядит намного старше. Но я ее люблю и такую – его глаза предательски заблестели, но он продолжал чуть дрогнувшим голосом:

– Мы поняли, что все происшедшее – расплата за грех пиратства и особенно за убийство тех двух испанок. Как только я вновь встал на ноги, мы разобрали два дома покойников и построили из них часовню. И это несмотря на то, что у Неда была лишь одна рука. С Выдры я принес корабельную Библию – Джон показал на резной столик, – а Нед – подаренный его мамой Общий Молитвослов[12]. Светлый был парень, да помилует Господь его душу…

Через пять месяцев после того памятного боя, у нас родилась Сара, и ее мы крестили, как умели, в той же часовне. С тех пор у Мэри, увы, были только выкидыши – может, после таких событий, а, может, потому, что еда наша была слишком скудна. Пока у нас был порох, мы охотились на оленей – пули по возможности извлекались из туш и использовались заново. Когда они кончились, мы стали изготавливать пули из серебра – чего-чего, а сего презренного метала у нас на «Выдре» было немало. Но четыре года назад кончился и порох, и с тех пор мы питаемся только рыбой, пататами, которые сажает Мэри, и пюре из желудей.

Лишь иногда нам удавалось найти умирающего или только что умершего оленя, и тогда мы устраивали настоящий пир. Но два года назад мы с Недом нашли животное, которое уже вовсю пахло гнилью. Хорошо, что ни Мэри, ни Сара не захотели есть то мясо, а мы с Недом отравились. Я-то выжил, а бедный Нед скончался в страшных муках. С тех пор мы мяса не ели.

Джон какое-то время помолчал, а затем неожиданно спросил:

– Алекс, а у вас есть на корабле священник?

– Есть, православный.

– Но это не папистский священник?

– Нет, Джон, мы не католики.

– Тогда не могли бы вы его попросить, чтобы Мэри и Сару крестили по всем правилам, а затем, чтобы нас с Мэри обвенчали по-настоящему?

– Уверен, что он вам не откажет. Давайте с нами на корабль, мы вас познакомим, а заодно и отужинаем.

– Лучше завтра. Мы рано встаем и рано ложимся спать – с наступлением темноты. Ведь ни свечей, ни ламп у нас нет, освещаем дом лучиной, но она дает очень мало света, да и пожара побаиваемся.

– Завтра, так завтра, – сказал Володя. – В двенадцать часов вам подойдет?

– Конечно, Лэд. Мы будем вам очень благодарны. И, мои друзья, если захотите здесь поселиться – милости просим! Я молил Господа все эти годы, чтобы еще хоть раз в жизни увидеть белых людей. И Господь исполнил мою молитву. Вот только со строительством смогу помочь лишь немного – все-таки мне уже почти пятьдесят лет, силы уже не те…

– Мы будем вам очень благодарны, Джон. Давайте обсудим все это завтра у нас на борту. Алекс прибудет за вами в полдень.

– Благодарю вас, друзья мои! Храни вас Господь!

7. Смуглянка-индианка

Когда мы вышли из дома, солнце уже клонилось к закату – засиделись мы, однако, у гостеприимного бывшего пирата… На столе у огнища стояла каменная ступка с какой-то массой, которую каменным же пестиком старательно толкла Сара. Обернувшись к нам, она улыбнулась; выглядела она при этом сногсшибательно – точеная фигурка, высокая упругая грудь, горделивая осанка… Лицо было чуть широким, но черты лица – скорее европейскими, курносый носик, карие большие глаза изумительной формы, длинные ресницы… Одета она была в шелковое платье, немного выцветшее, весьма простого фасона, но очень выгодно оттеняющее ее достоинства. Я вспомнил про шелк, захваченный на манильском галеоне – материал, скорее всего, оттуда, а шила, наверное, Мэри. Девушка была столь хороша, что мне пришлось напомнить себе, что ей всего пятнадцать лет.

– Здравствуй еще раз, Сара, – я чуть склонил голову.

– А вы что, уже уходите?

– Мы хотели бы попрощаться с тобой и твоей мамой.

– Мама ушла в лес за желудями – видите, там дубовая роща. Алекс, так ведь вас зовут, да?

– Именно так.

– А вы женаты?

– Был, – невесело улыбнулся я. – Теперь уже нет. А что?

– Да нет, так просто спросила, – и она засмеялась переливчатым смехом и посмотрела так, как будто рублем подарила, да не теперешним российским, а старым, серебряным, имперским; такие были еще в родительской коллекции, а один, с профилем Петра Первого, висел на стене в рамочке.

– Скажите, Сара, а как вы здесь живете?

– Работы всегда хватает. To готовим, то убираем, то рыбу ловим, то воду несем, то желуди собираем, то новую одежду шьем… А папа лес рубит, по дому все чинит, мастерит мебель, посуду, удочки… А еще он меня читать и писать научил, и много чему другому. Мама же учит меня шить, готовить, желуди собирать. Вот только по воскресеньям мы отдыхаем – так в Библии написано. С утра папа читает молитвы в часовне, а потом мы или гулять ходим, или на лодочке вокруг острова – не дальше, там нас не любят, могут и убить. А когда вода немного прогревается, то и купаемся помаленьку, не здесь, а с той стороны, на отмели, там теплее.

– Но сегодня же воскресенье.

– Готовить еду и собирать желуди можно и в день отдыха – так мама с папой порешили. Ведь сказано, что не человек для субботы, а суббота для человека.

– А гости у вас бывают?

– На моей памяти вы – первые. Мивоки нас не жалуют, всех белых они теперь считают убийцами. Другие индейцы нас тем более не привечают, ведь мама – из мивоков. Конечно, когда дядя Нед был жив, он все время проводил с нами, только спал в своем доме. Но какой он был гость?

– А что вы готовите?

– Желуди. Мы их собираем, очищаем, обжариваем и варим из них суп. Или делаем пюре. Вам сегодня понравилось?

– Понравилось, – откровенно признался я, – было очень вкусно.

– Меня мама научила, ведь желуди – самая любимая еда ее народа. А на рассвете я наловлю рыбы – тогда она лучше всего клюет. Приезжайте завтра, мы с мамой приготовим что-нибудь эдакое, как на Рождество или Пасху. Папе всегда очень нравится.

– Завтра вы обедаете у нас, мы уже договорились с твоим папой. Надеемся, что и мы сможем вас чем-нибудь удивить.

И я поцеловал ей руку. Ребята уже сидели в лодке и ждали только меня, поэтому я поклонился и пошел к мосткам.

Сара улыбнулась, сделала книксен (кто ее, интересно, научил?), и снова занялась своими желудями.

– Ну, ты даешь, – рассмеялся Володя, когда я присоединился к своим. – Не успел познакомиться с хроноаборигенкой, и уже глазки ей строишь. Хоть и молодой, да, видно, из ранних…

8. Как много девушек хороших…

Вернувшись на теплоход, мы зашли на мостик и избавились от бронежилетов и оружия, а, выходя, столкнулись с Алевтиной Ивановной. Лет ей было, наверное, сорок-сорок пять. Она ранее была замужем за офицером из той же части, что и Володя, и работала главным поваром в офицерской столовой в военном городке. После распада СССР, муж ее бросил и укатил на родную Украину, к которой он вдруг воспылал патриотическими чувствами и решил, что с супругой-«кацапкой» и такими же дочерями ему не по пути. Саму же часть расформировали, и она осталась с двумя дочками без средств к существованию.

Узнав об этом, Володя взял ее к себе, а затем сделал главой корабельного сервиса, потому что, как он говорил: «я ей доверяю целиком и полностью, как самому себе». Алевтина Ивановна боготворила шефа, а другие ее побаивались – все, кроме меня. Ко мне она относилась по-матерински, разрешила называть себя "просто Алей", и то и дело мне рассказывала, какие ее дочери красавицы и умницы, и что, когда я приеду в Москву, то она обязательно меня с ними познакомит. Наряду с капитаном, только она из всего экипажа участвовала в «Совете в Филях».

Сейчас у нее были абсолютно нетипичные круги под глазами, просвечивающие сквозь слой косметики – не иначе как плакала, когда поняла, что больше своих дочерей не увидит. Но держалась она молодцом, и голос у нее был бодрый:

– Владимир Николаевич, за время вашего отсутствие никаких ЧП не произошло. В час дня мы всех накормили обедом.

– Молодец, Аленька. Я и не сомневался, что у тебя все будет в порядке.

– Только странно как-то – половина четвертого всего, а солнце скоро сядет. Прямо как в каком-нибудь Питере зимой.

Аля была коренной москвичкой, и Питер для нее был такой же провинцией, как какой-нибудь Салехард.

– Аля, здесь время другое. Сейчас – он посмотрел на часы – без четверти шесть.

– Ясно, – она посмотрела на дамские часики на своем запястье. – Разница в два часа восемнадцать минут. Распоряжусь перевести все часы. Какие будут еще инструкции?

– Думаю, если все недавно поели, смысла их кормить в ближайшее время нет. Сделаем лучше так. Детям и женщинам с "Армении" можно принести ужин прямо в номер, к семи часам. Пусть поедят и ложатся спать – настрадались они знатно, да и биологические часы у них тикают по другому, ведь время переноса практически соответствовало местному.

– Так точно, сделаем. Скажу им, чтобы оставили посуду у двери на подносах.

– Других детей лучше, наверное, покормить в то же самое время в баре. И тоже пусть потом идут спать, или по крайней мере к себе в номера.

– Так точно.

– А мы все соберемся на еще один совет, в половину восьмого. Пригласим всех, кроме вахтенных матросов – пусть девушки твои тоже все придут, как только смогут. А после совета можно будет сразу поужинать.

– Вас поняла, Владимир Николаевич. Будет исполнено. Все в «Фили» не поместятся, поэтому, наверное, лучше будет провести совет у «Резанова». Тогда не придется потом никуда переходить.

«Николаем Резановым» назывался ресторан на борту «Форт-Росса», в честь Николая Петровича Резанова, по чьим планам и было основано русское поселение Росс в Калифорнии, хотя ему не суждено было там побывать – он скоропостижно скончался в Красноярске по дороге в Петербург, где он собирался просить императора походатайствовать перед Папой Римским о разрешении его брака с Консепсьон Аргуельо[13].

– Аля, молодец, так и сделаем. Пусть твои девочки всех оповестят. Леха, – он посмотрел на меня, – отдыхай, у тебя сегодня был тяжелый день. Хочешь, пойди поспи. Или сходи пока в «Фили» – я улыбнулся, услышав это название – выпей чего-нибудь. Но чтобы в семь тридцать был у «Резанова», как штык – нас с тобой ждет вторая часть «марлезонского балета», сиречь совета.

Я поцеловал Алину руку, повернулся, и пошел по палубе к лестнице вниз, когда меня кто-то тронул за руку. Я посмотрел и увидел… Лизу. Ту самую, которую я потерял одиннадцать лет назад. Она была немного постарше, чем тогда, но волосы были такими же светлыми, черты лица – такими же прекрасным, а чуть вздернутый носик и немного узковатые глаза делали ее еще более неотразимой. Да и спортивная её фигура за эти годы стала еще привлекательнее.

Я только и сумел выдавить из себя:

– Лиза?..

– Так вы меня знаете? А я вас сегодня в первый раз увидела. Тогда, когда вы нас спасали, – и она чуть зарделась, наверное, вспомнив мое неглиже…

Да, голос у этой Лизы был чуть другим, рост – сантиметра на два-три поменьше, а глаза – я вдруг разглядел – оказались изумрудно-зелеными – у той Лизы они были васильково-синими. И уши были немного другой формы. Но, в остальном, эта Лиза была точной копией той моей, утерянной Лизы.

– Извините, померещилось. Вы очень похожи на одну мою старую знакомую.

– Ничего, я просто хотела вас поблагодарить. Без вас мы все бы погибли. Меня, кстати, зовут Елизавета Максимова.

– А меня Алексей Алексеев.

– Очень приятно, – произнесла Лиза, и кивнула мне.

– Позвольте пригласить вас на чашечку кофе, – предложил я, и дождавшись ее согласия, повел в «Фили», где мы уселись в углу, хотя никого, кроме нас, в баре не было. Впрочем, не успели мы расположиться, как, откуда ни возьмись, материализовалась официантка, приняла заказ, и через три минуты перед нами стояло по чашечке капуччино. Я тогда еще подумал, что скоро кончатся и кофе, и молоко, да и электричества не будет. Так что нужно наслаждаться тем, что пока есть.

– А что это за другая Лиза? – спросила вдруг девушка.

– Моя старая подруга из Калифорнии.

– Из Калифорнии? Но это ж Соединенные Штаты. Там же капитализм…

– Да и сам я из Соединенных Штатов. Мои предки бежали туда от большевиков.

Лиза побледнела, чуть отодвинулась, и испуганно посмотрела на меня. Да, подумал я, молодец, Леха. Так держать! Одну Лизу потерял, теперь над второй работаешь… Но через какое-то время она неожиданно сказала:

– У вас же в Америке Великая Депрессия, трудящиеся голодают, капиталисты наживаются…

– Было такое, но давно.

– Как же давно? Нам рассказывали, что началось все в двадцать девятом году и так до сих пор и не закончилось толком…

Я набрал в легкие воздуха и произнес:

– Лиза, Депрессия закончилась в сороковом году, когда начала развиваться военная промышленность и потребовались рабочие руки. Но моему папе тогда было четыре года, а моей маме всего год.

– То есть как это? – с недоумением спросила моя собеседница.

– Лиза, мы прибыли сюда из девяносто второго года.

Я боялся, что моя собеседница еще сильнее испугается, но, как оказалось, был неправ. Она осмотрела зал – цветной телевизор, по которому показывали какой-то мультик, ряд разноцветных бутылок в баре, а потом увидела подаренный мной календарь, который после совета повесили обратно, но в закрытом виде, так, что явственно было видно число 1992.

– Да, теперь понятно, почему все непривычно, почему люди одеты совсем не так, как у нас, почему они ведут себя по другому, почему картинка движется, – она показала на телевизор. А, главное, почему не стреляют и не бомбят. Вы не представляете себе, какое это счастье – не бояться, что вот-вот прилетят немецкие самолеты, появится в тумане немецкий корабль, или, как у нас в Одессе, вражеские полчища войдут в твой город. Хорошо, конечно, что меня там уже не было, а вот мама моя там осталась. Скажите… а мы победили?

– Победили! Тридцатого апреля тысяча девятьсот сорок пятого года взвился первый красный флаг над Рейхстагом[14], и Красная Армия взяла Берлин, а несколькими днями спустя наши освободили Прагу. А в августе разгромили и Японию.

Лиза вскочила, захлопала в ладоши, потом смутилась и села, а я продолжил:

– Оба моих деда тоже воевали, но в составе американской армии, дед с папиной стороны воевал с Японией, на Тихом океане, а со стороны мамы был ранен на Сицилии, потом вернулся в строй и закончил войну на Эльбе, на мосту у города Торгау, где они встретились советскими солдатами. Он побоялся тогда им сказать, что тоже русский… Потом жалел.

Я боялся ей сказать, что и коммунизма-то не построили, что Россия скатилась в дикий, первобытный капитализм – помню, как я радовался, что Россия теперь свободная и скоро начнется процветание, пока Володя не рассказал мне, как все обстоит на самом деле. Так что я поскорее решил перевести разговор на другую тему, тем более, что как раз об этом она рано или поздно все равно бы узнала:

– Лиза, вот только мы и не в нашем времени. Мы в очень далеком прошлом. В тысяча пятьсот девяносто девятом году.

– Леша, ну не надо так шутить.

– Видишь те холмы, за которыми скоро сядет солнце? А теперь посмотри на эту страницу в календаре.

Как и другие до нее, она неуверенно взглянула наружу, на страницу календаря, прочитала «Сан-Франциско», охнула, но потом быстро совладала с собой.

– Леша, ты… вы… уверены про год?

– Мы встречались сегодня с единственными жителями этого острова. Он англичанин, а жена его местная индианка.

Про Сару я инстинктивно решил не рассказывать, и продолжил:

– Вся информация – от них. Впрочем, белые здесь по-настоящему начали селиться во второй половине восемнадцатого века, так что мы уже знали, что мы здесь не позднее июня тысяча семьсот семьдесят шестого года. Но оказалось намного раньше.

– Леша, а вы не хотите прогуляться по палубе? Посмотреть на закат?

– Конечно, – и я галантно, как мне показалось, приготовился взять ее под руку. Она лишь горько засмеялась:

– У нас это не всем нравится – считается пережитками буржуазных привычек.

Но руку дала, и мы прошли по лестнице вверх на палубу. Мне, конечно, хотелось зайти к себе за камерой – после утреннего купания, я нашел ее на столике своей каюты – но потом решил, что еще успеется. Тем более, что проявлять пленку тоже было негде.

9. Глядя на луч пурпурного заката…

Мы стояли, наблюдая за тем, как солнце уходит за холмы. Становилось прохладно, и я снял ветровку и накинул ее на девичьи плечи. Она посмотрела на меня, улыбнулась, и вдруг попросила:

– Леша, расскажите мне о той… другой… Лизе.

– Она тоже была из эмигрантской семьи. Фамилия ее была Долгорукова.

– Как странно… это была девичья фамилия моей мамы. Она ее потом всю жизнь скрывала, а мне рассказала, когда я уже выросла. Поэтому она и уехала из Москвы в Одессу и взяла бабушкину фамилию Либих. В Одессе, евреи думали, что она была одной из них, и поэтому ей было легче. А фамилия бабушкина немецкая – первый Либих, прибывший в Россию, служил царю Петру Первому. Только вы не подумайте, по маминым словам, бабушка всегда говорила, что она русская и никакая не немка, и я тоже так про себя считаю…

– И правильно. У меня часть предков – поляки, и что? Я тоже русский, хоть и русский американец. А прадеда у Лизы звали Иван Андреевич Долгоруков.

– Мою маму зовут Елена Андреевна… у нее был младший брат Ваня, который учился в Кадетском корпусе, а потом ушел на Дон. Больше она от него ничего не слышала. Мама с бабушкой думали, что он погиб.

– Да нет, выжил, воевал в Сибири, на Дальнем Востоке, ушел потом сначала в Харбин, потом в Америку. Там стал профессором математики в одном из калифорнийских университетов. Рассказывал Лизе про семью – отец его погиб в Первую Мировую, а про судьбу мамы и двух сестер Иван Андреевич ничего не знал.

– Бабушка и тетя Зина умерли от тифа в начале двадцатых… А другой родни у мамы не было. Папа у меня тоже не из Одессы – он родился в Москве, но преподавал в Одесском Государственном Университете, а, когда немцы подходили к Одессе, записался в ополчение и в первый же день погиб.

– А вы?

Неожиданно, Лиза вдруг посмотрела мне в глаза и улыбнулась.

– Леша, я знаю, что я, наверно, младше, но давайте перейдем на «ты»!

– Конечно! Вот только родились вы… ты… задолго до меня…

– Никак не могу к этому привыкнуть. Так вот. Я закончила Одесский медицинский институт по специальности «хирургия», а тут началась война, и меня призвали в армию. Работала хирургом сначала в Одессе, потом в Севастополе, а шестого ноября сопровождала группу раненых, которых эвакуировали в Новороссийск. Ночью мы зашли в Ялту, взяли еще беженцев, и вышли уже засветло. И в половину двенадцатого – меня как раз попросили осмотреть кого-то на палубе – прилетели немцы и нас разбомбили, хотя на корабле ясно был виден красный крест… Вшестером мы схватились за шлюпку, каким-то образом оказавшуюся в воде, а она возьми да перевернись. Двое сразу ушли под воду, а мы вчетвером – Зинаида Михайловна, дети ее, Нинель и Алеша, и я – держались, как могли, хотя было ясно, что жить нам оставалось считанные минуты. Я же врач, я знаю, что такое гипотермия. А потом нас накрыло тьмой, и вдруг мы увидели ваш корабль… и Зинаида Михайловна закричала: «Спасите!» И вдруг вы – ты – приплыл и спас нас.

– Не только я. Ребята помогли.

– А как вы сюда попали?

– Володя купил этот теплоход…

– Володя – капиталист? – сказала она удивленно, но более холодным тоном. Лица ее я уже практически не видел – стемнело.

Ну я дурак, подумал я. Не хотелось же ей говорить, а придется теперь.

– В России вновь решили построить капитализм. Володя и многие другие были офицерами, и в одночасье их всех уволили. И он смог-таки наладить свое дело, а теперь решил устроить туристическую компанию, чтобы катать туристов по озерам и рекам. И, когда мы были на Онеге, нас, как и вас, захлестула мгла – и мы оказались здесь.

Лиза зарыдала, и мне хотелось успокоить ее, прижать к себе, но я не решился, лишь погладил ее по голове и начал шептать:

– Все хорошо, все будет нормально, вот увидишь…

– Лешенька, мы же всю жизнь надеялись, что наши дети или внуки будут жить при коммунизме. А оказалось, что все это было напрасно…

– Нет, милая, теперь нам решать, как будут жить наши дети и внуки. Мы в новом месте, в новое время, нам будет тяжело, но я верю, мы справимся…

И я осмелился наконец и приобнял ее за еле различимые в сгустившейся темноте плечи – и она вдруг прижалась ко мне и робко поцеловала меня в губы, потом отпрянула и прошептала:

– Ох, я только что подумала – что скажут теперь в комитете комсомола…

– Нет здесь никакого комсомола. Есть лишь наш теплоход, Володя с ребятами, Зинаида Михайловна с детьми, и англо-индейская семья на острове. Нам придется строить здесь новую жизнь. И такие, как ты, здесь будут очень нужны – врачи всегда на вес золота. А вот мои способности вряд ли кому-нибудь понадобятся.

– А кем ты работаешь? Точнее, работал?

– Программист. Компьютерщик.

– А что это такое?

Тут я вдруг сообразил: в ее время не было ни одного компьютера, изобрели их только в сорок четвертом году.

– Ну, что-то вроде программного инженера для специальных счетных машин. Один компьютер есть и на корабле, я тебе потом его покажу.

И тут Лиза вдруг сказала:

– Леша, мне зябко, даже в твоей куртке. Давай пойдем обратно вниз.

Напротив трапа, мы увидели часы – две минуты восьмого. И Алю, которая, увидев нас, строго посмотрела на меня:

– Алексей, я как раз Лизочку ищу – ты же знаешь, у нее ужин у нее в каюте.

– Леша, а ты? – спросила моя спутница.

– У меня в половину восьмого совет, и только потом ужин.

– А что за совет?

– Будем обсуждать, как нам дальше жить.

– А можно я лучше останусь с тобой? Ведь и я кое-что умею. И, может быть, смогу чем-нибудь помочь коллективу…

Аля посмотрела на ее и улыбнулась.

– Только пойди переоденься, а то холодно. У некоторых моих девочек твой размер, они с тобой поделились одеждой, все лежит у тебя на кровати. А Зиночка в мое оделась.

Я проводил Лизу до каюты, где ее разместили вместе с Зинаидой Михайловной. Пока я ее ждал, у меня перед глазами появилась прекрасная смуглянка-индианка, и я подумал, что хороша Маша, да не наша. Точнее, хороша Сара, да не она мне пара… Один раз я уже потерял свою Лизу, и если мне уж дан Господом второй шанс, то им надо будет непременно воспользоваться.

10. Русская Америка на борту одного отдельно взятого теплохода

Лиза отсутствовала минут двадцать – я слышал то голос какой-то женщины, то Лизин. Потом приоткрылась дверь, и появилась моя любимая – иначе я уже не мог о ней думать.

– Лешенька, прости, Зинаида Михайловна немного беспокоилась. Надеюсь, я смогла ей помочь.

Ресторан на «Форт-Россе» занимал носовую часть третьей палубы и мог вместить до семидесяти человек. Предполагалось, что на круизах пассажиры будут есть в две смены. Но, так как пассажиров было не более трети от максимального числа, то места хватило на всех, даже с учетом команды и персонала.

Присутствовали все, кроме двух вахтенных – мы, хоть и пришли ровно в половину восьмого, оказались последними. Володя приветственно помахал нам рукой:

– Леша, садись! Ты как раз вовремя. Лиза, рад, что вы с нами! Добро пожаловать! Итак, товарищи, мы все в сборе.

Помню, как для меня, потомственного эмигранта, само слово «товарищи» было как скрип железа по стеклу. Но на мой вопрос после первого Совета Володя ответил, что для советских – и нынешних российских – офицеров слово «господа» точно так же звучит диссонансом. И показал мне слова адмирала Корнилова к солдатам и морякам пятнадцатого сентября 1854 года: «Товарищи!.. на нас лежит честь защиты Севастополя, защиты родного нам флота! Будем драться до последнего! Отступать нам некуда, сзади нас море.» Подумав, я согласился – пусть у нас в Русской Америке будет именно такое обращение.

А Володя продолжал:

– Первое заседание Совета Русской Америки объявляю открытым. Отец Николай!

Батюшка наш, в черном подряснике, встал, подошел к иконам, и произнес несколько молитв, после чего все, кроме Лизы, перекрестились, многие неумело. Похоже, даже те, кто был атеистами или агностиками. Лиза чуть замешкалась, но потом последовала примеру других.

После молитв, наш батюшка сказал:

– Дорогие братья и сестры, надо бы выбрать председателя совета.

Я поднял руку и сказал:

– Предлагаю кандидатуру Владимира Николаевича Романенко.

Все подняли руки. Володя сказал:

– Ну что ж, единогласно. Спасибо за доверие.

Товарищи, большинство из вас уже знает, что мы с вами неизвестным образом переместились в залив Сан-Франциско. Время – конец шестнадцатого века, а, точнее, первое апреля 1599 года по старому стилю, или одиннадцатое по новому – как подсказал отец Николай, разница в этом веке и следующем веке составляла десять дней. Точнее, составляет.

И это место будет теперь нашим домом. Вероятность вернуться в наше время исключить невозможно, и я бы это только приветствовал, но на это особо бы не рассчитывал.

Отец Николай предложил назвать нашу новую родину Русская Америка. Справедливости ради, знаменитый корсар Фрэнсис Дрейк посетил эти места и дал им наименование Новый Альбион – но еще до него здесь побывали и испанская, и русская экспедиции, поэтому, как мне кажется, название это можно и изменить, тем более, что Альбион – одно из названий Англии, злейшего врага России. Другие предложения либо замечания имеются? Нет? Тогда кто за? Единогласно.

Далее. Самое выгодное место для нашей будущей столицы – это то, на котором находится Сан-Франциско в нашей истории. Но Франциск Ассизский – не наш святой. Да и именовалась русская колония в этих местах Росс, или, как ее называли американцы, Форт-Росс. В честь этой колонии и был назван наш теплоход. Предлагаю назвать нашу будущую столицу точно так же – Росс, а залив – Русским.

А вот острову и бухте, где мы сейчас находимся, лучше оставить имена, данные им Джоном Данном – так зовут нашего английского друга. Остров он назвал Оленьим, а бухту – Провидения. Прости, Леха, в твою честь мы назовем что-нибудь другое.

Есть еще предложения по названиям? Нет? Тогда кто за? Вновь единогласно.

А теперь, товарищи, что мы имеем? Один теплоход, который может оставаться здесь, в Русском заливе, но в открытый океан на нём лучше не выходить. Сорок один пассажир, включая спасенных с «Армении» – из них девятнадцать мужчин, шестнадцать женщин, шесть детей. Плюс экипаж и персонал – тридцать человек, из них двенадцать мужчин и восемнадцать женщин. Список Аля подготовила – и он показал на листы бумаги, отпечатанные на принтере.

– Попрошу всех не позже завтрашнего дня указать свои профессии, хобби и навыки.

Теперь про материальную часть. Горючего нам должно хватить на самое ближайшее время. Но я предпочел бы как можно скорее переселиться на остров, чтобы не расходовать его понапрасну. У нас есть запас еды примерно на полмесяца. Имеется оружие – как охотничьи ружья, так и боевое оружие и боеприпасы согласно прилагаемому списку. Не так уж и мало, но и не то чтобы много. Среди прочего инвентаря, тоже перечисленного в отдельном списке, хочу особо отметить удочки и рыболовные сети; предлагаю в ближайшее время наладить лов рыбы.

Из аборигенов на этом острове находятся лишь наш друг-англичанин с женой и дочкой. На полуострове к западу от вас, там, где в нашей истории находился Сан-Франциско, а мы надеемся рано или поздно основать наш Росс, живут индейцы племени мивок. Известно, что эти индейцы плохо относятся к белым людям из-за печального опыта общения с английскими корсарами. Нашей задачей будет постараться наладить с ними отношения, а затем интегрировать их в наше общество. Русские не истребляют аборигенов, мы не англичане. И не делают из них рабов, как испанцы.

Завтра к нам на теплоход приедут наши друзья с Оленьего острова. Я надеюсь воспользоваться помощью жены и дочки нашего друга для наведения контактов с индейцами. И, если они согласятся, также включить их в список граждан нашей новой родины.

И, наконец, нам уже сейчас неплохо было бы распределить обязанности. Жду ваших предложений; выдвигать можно как собственную кандидатуру, так и таковую любого гражданина Русской Америки.

Я предложил бы следующие кандидатуры, но каждый из вас может выдвинуть себя или кого-либо другого. Леха, пиши! Васю – он посмотрел на одного из своих шкафообразных друзей – я вижу нашим министром обороны. Матушку Ольгу – министром здравоохранения. Леху – он улыбнулся мне – как единственного из нас, кто хорошо знает английский, и немного испанский, и, как выяснилось – вообще способен к языкам, я бы назначил министром иностранных дел. Нужен еще министр снабжения – кроме Али, другой кандидатуры я не вижу. Остальные должности распределим позже, но сначала неплохо бы согласовать их список. Да, отец Николай – наш духовник, но это и так ясно.

Ну что, товарищи, у кого еще какие кандидатуры? Не бойтесь, самовыдвигайтесь, выдвигайте других.

– Дурных нема, – засмеялся Миша. – Давай уж проголосуем. Кто за?

И опять голосование было единогласным. У меня засосало под ложечкой – где я и где министр, тем более иностранных дел? И, как я и боялся, сюрпризы для меня не кончились – Володя добавил:

– Через три дня, давайте соберемся для доклада о ситуации в мире конца шестнадцатого века. Леш, если ты не против, доклад будешь делать ты – ты же сам рассказывал, что интересовался этим периодом истории. К твоим услугам – судовая библиотека. Кроме того, есть кто-нибудь, кто хоть немного знаком с историей данного времени?

Как ни странно, подняли руки Лиза и Аля, больше никто.

– Вот и хорошо. Поможете Леше, если ты, конечно, не против.

– Нет, конечно, – улыбнулся я.

– Еще вопросы будут?

Мне страстно захотелось спросить, почему я, я вообще в политике не разбираюсь, а историю подзабыл. Но я подавил в себе этот порыв, да и другие не горели желанием ничего спрашивать. Лишь Алевтина Сергеевна спросила:

– Владимир Николаевич, а довольствие будет по старым нормам?

– Пока да, а там посмотрим. Наладим охоту и рыбную ловлю в ближайшие дни.

Ну что ж, давайте помолимся и приступим к обеду.

После молитв за успех нашего дела и перед вкушением еды, Алю и ее девочек как ветром сдуло – свое дело они знали на отлично. И уже через пять минут перед нами стояли тарелочки с салатом, заранее подготовленные нашим новым министром снабжения, а также фужеры с «Советским Шампанским».

И, после того, как мы выпили за Русскую Америку, Лиза повернулась ко мне и спросила весьма спокойным голосом:

– Леша, а ты мне не рассказал, что у англо-индейской пары есть еще и дочка. Забыл?

11. Любви все возрасты покорны

Я выскочил из лодки и пошел к избе Джона.

– Рад вас видеть, Алекс, – сказал мне старый пират, – но вы же сказали, что будете здесь в двенадцать? А сейчас – он с благоговением посмотрел на часы, которые красовались на его запястье – только десять часов двенадцать минут. А мы, если можно, собирались еще приодеться и подготовиться…

– Джон, мы пойдем на корабль, когда вам будет удобно. А я пока, с вашего позволения, погуляю немного по острову.

– Конечно! Сара сейчас собирает желуди в дубовой роще. Если вы не против, то она покажет вам мои – точнее, теперь уже наши – владения.

Если честно, то после знакомства с Лизой я предпочел бы избежать оставаться наедине с Сарой. Но что тут поделаешь…

По дороге к дубовой роще, я увидел небольшое кладбище. У двух любовно вырезанных из дерева крестов лежали свежие красные цветы – я не знал их названия, но видел их не раз в свои визиты к калифорнийской родне. На них были вырезаны надписи – «Сюзан Бейтс, любимая супруга, умерла в 1582, ожидая нашего первого ребенка, да почиет в мире», и «Бенедикт Бейтс, лейтенант "Выдры" и хороший друг, 1555–1597, да почиет в мире». Два других креста находились чуть в стороне – это были две сколоченные гвоздем палки, без каких-либо имен или иных надписей.

Мне сразу стало грустно, и я вознес к Господу молитву за упокой души рабов Божих Сусанны и Венедикта, а также, подумав, и за двух других, «имена их Ты, Господи, веси.[15]»  Хоть они и показали себя с худшей стороны, но «кто из вас без греха, пусть первый бросит в нее камень»[16]. Или, в данном случае, в них.

К роще я подошел в весьма подавленном настроении, но изобразил на лице вымученную улыбку. Сару я увидел не сразу. Она как раз сидела на ветках одного из дубов метрах в пяти над землей и трясла ветки, с которых на расстеленный снизу старый парус падали желуди; увидев меня, она очень споро, хватаясь то за одну, то за другую ветку, спустилась вниз и с царственным видом подала мне руку для поцелуя, а затем засмеялась все тем же переливчатым смехом и поцеловала меня в щеку. Я явственно почувствовал восхитительный аромат каких-то местных цветов – тогда еще я не очень хорошо разбирался в флоре Калифорнии.

– Алекс, рада вас видеть! Что, уже пора?

– Да нет, Джон сказал, что вы можете показать мне остров.

– А что именно? Хотите, заберемся вверх, на холм, а хотите, пойдем в другие, весьма красивые места…

– Да времени осталось маловато – менее полутора часов.

– И мне еще надо будет переодеться… Давайте сходим туда в другой раз. А пока я соберу желуди, и мы пойдем прогуляемся.

Я попытался ей помочь, в результате чего часть желудей скатилась на землю. Она лишь улыбнулась и споро собрала их в корзину. Я попросил прощения, а она лишь улыбнулась. Тогда я предложил нести корзинку с желудями, и она с улыбкой передала ее мне, после чего спросила:

– И что вы хотите увидеть?

– Во-первых, как тут у вас с водой?

– Рек здесь нет, а вот источники и ручьи – есть. После дождей ручьи набухают и разливаются. Папа и дядя Нед запрудили один ручей, вон там, видите? Воду для полива, когда дождей нет, и для стирки мы с мамой берем оттуда. Чуть выше, папа сделал второй пруд, специально для купания. Ведь мама его научила, что нужно всегда быть чистым.

– А какую воду можно пить?

– Родниковую. Видите тот ручей? Он вытекает из родника в роще – там самая вкусная вода.

– А что вы выращиваете?

– «Пататы». Но вы их, наверное, не знаете, они растут только в Америке, папа рассказывал.

– Нет, почему, знаем… Только у нас они именуются «картофелем».

– Если хотите, мама поделится с вами клубнями – здесь они растут очень хорошо. Олени их не едят – вершки у них ядовитые, ягоды тоже.

– А жуки их не портят? – спросил я, вспомнив, как моя мама воевала с колорадским жуком.[17]

– Не видела, – сказала с удивлением Сара. – Кстати, это не единственное, что мы едим. Про желуди я вам уже рассказывала. Кроме того, у нас здесь много ягод, разнообразные травы, есть и съедобные грибы – этот, например, и этот. Если их сварить, то они очень вкусные, – и она положила их в корзинку поменьше.

Я еще подумал, что ни разу не видел, чтобы кто-нибудь ел дикие грибы в Америке; среди нас, русских, рассказывали, что в России их едят, но местным их видам никто не доверял.

– А они не ядовитые?

– Есть и ядовитые – этот, например, – она показала на гриб, очень похожий на второй из съедобных. – Но я могу научить вас их различать.

– Спасибо, Сара!

– Если хотите, то завтра я покажу вам весь остров. Только приходите пораньше – у нас тут много интересного. Покажу вам и лучшие места для ягод и грибов, и местные травы, и разные источники, и всякую живность – оленей, кроликов, и, например, опоссумов, вот только папа их не ест. А в море есть не только рыба, но съедобные ракушки, и крабы.

Дорога обратно заняла более получаса – Сара то и дело наклонялась и срывала грибы, и, когда мы пришли, лукошко было почти полным. На моих часах – я сегодня надел «Командирские», подаренные мне Володей – уже было двадцать пять минут двенадцатого. Сара высыпала желуди в большой чан, а лукошко поставила под навес – на случай дождя.

– Алекс, я пойду переоденусь, ладно? Если хотите, можете зайти, вы не помешаете, мама с папой одеваются у себя в спальне.

– Да нет, лучше уж воздухом подышу.

И она, еще раз чмокнув меня в щеку, упорхнула в дом.

Минут через пятнадцать вышел Джон, одетый в костюм, похожий на испанский, с кружевами вокруг воротника и манжетов. В руках у него была довольно-таки большая шкатулка. Присев на лавочку рядом со мной, он посмотрел на меня и сказал:

– Хорошая у меня дочка. Красивая, умная, работящая. Вот только, увы, не каждый захочет себе в жены индианку… А из них получаются замечательные жены – я каждый день благодарю Господа, что он послал мне Мэри. И Сару.

– Джон, вот подрастет она немножко, отбою у нее от женихов не будет – настолько она красивая. А что наполовину индианка – так это для многих даже интереснее будет. Еще года три, и будут у вас внуки.

– А почему это она слишком молодая? Ей через месяц уже шестнадцать будет. А у мивоков девушка и в тринадцать лет уже замуж выйти может. Да и у нас в Англии многие до шестнадцати уже выходят.

– У нас, как правило, не ранее восемнадцати. Можно и в шестнадцать, если родители согласны, но это редко бывает.

– А мы и будем согласны, лишь бы жених хороший был, – и он посмотрел на меня весьма пристально.

Но я ничего не успел ответить – открылась дверь дома, и вышла Мэри. Я впервые увидел ее при свете дня, и оказалось, что ее золотисто-коричневая кожа выглядела необыкновенно молодо, а платье красного шелка поразительно красиво облегало ее стройную фигуру. Волосы же были уложены в достаточно замысловатую прическу, причем их седина ничуть ее не старила. Казавшаяся вчера намного старше женщина сегодня выглядела лет на двадцать пять. Увидев, какой эффект она произвела на меня, она улыбнулась и дала, как ее дочь до нее, поцеловать ей руку.

– Осталась только Сара, – улыбнулся Джон.

Мы посидели на лавочке, выпив родниковой воды из кувшина – она и правда оказалась весьма вкусной. В начале первого, наконец, из дома вышла Сара. Если мама была красавицей, то дочь, с волосами, заплетенными в длинные косы, в изумрудно-зеленом платье, дала бы фору практически любой модели. Я еще подумал, что уже сейчас завидую ее будущему мужу – то, что это буду не я, было ясно сразу, ведь у меня теперь есть Лиза. И мы, усевшись в лодку, поплыли к близлежащему «Форт-Россу». Хотя расстояние было всего лишь пара десятков метров, я решил пофорсить и включил мотор, что впечатлило в первую очередь Джона.

Встречали нас Володя, Лена и Аля. Последние две забрали с собой девушек, а Джону, в сопровождении Володи и переводчика в моем лице, капитан «Форт-Росса», Вася Домбровский, показал корабль. Джону было интересно все – электрический свет, застекленные окна, корпус из металла, приборы на мостике, корабельный двигатель…

Ресторан уже ожидал нас – Алины девочки превзошли самих себя, и, зная, что наши гости стосковались по мясу, накормили их – ну, и нас всех – борщом со свининой, говядиной в горшочке, салатом оливье, и, на десерт, припасенным на конец круиза киевским тортом. Наши гости не скупились на похвалу, а потом начался предметный разговор.

Мне пришлось переводить для Володи и особенно для отца Николая – тот сильно подзабыл свой английский. Володя им сначала рассказал нашим гостям про планы основать русскую колонию, на что Джон только спросил:

– А вы не примете в свои ряды одного старого англичанина с семьей?

Никто из нас не был против, и устный договор скрепили рукопожатием. После чего с ними заговорил отец Николай.

Самой большой проблемой был тот факт, что Джон уже был в свое время женат – в Англии. Отец Николай долго думал, а потом сказал, что, насколько он помнит английские законы, abandonment (оставление супруга), особенно сопровождаемое изменой, считается веской причиной для расторжения брака. Тем более, свадьба прошла по англиканскому обряду, а англиканская церковь не являлась каноничной, потому как отделилась от матери-церкви без ее согласия, а токмо по воле монарха. Обычно решения о признании брака недействительным принимает епископ, но здесь его нет, и отец Николай считает себя вправе признать брак недействительным.

– Сегодня понедельник, второе апреля. Завтра я приму исповедь у Джона…

– Очень я грешен, батюшка, – сказал старый корсар.

– Грешны все мы, но Господь привел тебя на путь истинный. А потом я тебя миропомазую – у меня есть с собой немного мира – и ты станешь православным христианином. А затем я проведу беседу с тобой, Мэри, и с тобой, Сара, и крещу вас в субботу. Ведь воскресенье – Пасха, и в субботу перед Пасхой был день, когда крестили новообращенных.

– Значит, сейчас Страстная седмица? – спросил я с некоторым стыдом. Вообще-то на этой неделе был строгий пост, который даже я пытался по возможности держать, а мы съели столько скоромного… Но отец Николай – я, кстати, заметил, что он почти ничего не ел, но не придал этому значения – улыбнулся и ответил:

– Ну, вы в пути, и ситуация такая, что не до поста. Конечно, в данном случае было бы хорошо, если бы вы выдержали хотя бы пятницу и субботу.

С венчанием же, по словам отца Николая, придется подождать до пятнадцатого апреля, в день после окончания Светлой седмицы. Тогда мы и обвенчаем раба Божия Иоанна и рабу Божию Марию. А двадцать второго апреля последует венчание рабов Божих Владимира и Елены.

– А еще через неделю можно будет отпраздновать еще одну свадьбу, – и он с улыбкой посмотрел на меня. Я подумал, что, да, пора делать предложение Лизе.

Джон тут же, при всех, обнял и поцеловал Мэри, после чего смутился – у англичан так на людях обычно не поступали, хотя, конечно, столько лет, проведенных в Новом Свете со своей новой семьёй, пусть и гражданским браком, много что изменили.

Потом наши щедро их одарили. Для Джона, Мэри и Сары нашли одежду, которая была примерно их размера. Еще презентовали ножи, кастрюли, вилки, где-то нашли открытки с видами Петербурга… Мэри и Саре кто-то из женщин подарил бусы и колечки. Джон встал, поклонился всем, и протянул шкатулку Володе:

– Лэд, прими в дар самое ценное, что у меня есть – карты тихоокеанского побережья Америки и пролива между Тихим и Атлантическим океаном, а также составленную мною самим карту Оленьего острова и тех частей Залива, которые мы успели промерить. Кроме того, я был бы очень рад, если бы вы взяли все, что вам понадобится в трюме моей бедной "Выдры". А если вы сможете ее отремонтировать, то я буду поистине счастлив, и готов научить любого ею управлять – тогда у нашей Русской Америки будет два корабля.

Все тепло попрощались с нашими гостями, и я отвез наших гостей обратно на остров. Недалеко от дома росли необыкновенно красивые цветы – красные, желтые, фиолетовые. Получив у Джона разрешение, я нарвал небольшой букет и, пожелав нашим новым гражданам спокойной ночи, вернулся на теплоход.

12. Великая сила

Когда я вернулся на «Форт-Росс», солнце еще стояло довольно высоко, но тени были уже длинными, а птицы на берегу Оленьего острова начали свой вечерний концерт. Самцы искали себе подругу, кто на один раз, кто на год, а кто, наверное, и на всю жизнь. Примерно, как я.

Букет я временно поставил в стаканчик у себя в каюте, навел там марафет, и пошел искать любимую. Ее не было ни на палубе, ни в баре, ни в библиотеке (где меня начала глодать совесть – ведь никто за меня доклад не подготовит, а послезавтра мне его представлять). В ресторане Аля с девочками наводила порядок после нашего ужина. Увидев меня, она кивнула мне и бросила:

– Лешенька, если тебе нужна моя помощь с твоим докладом, то где-нибудь через час после ужина, раньше не получится.

– Аль, давай я лучше начну, а завтра посмотрим вместе, что у меня получилось.

– Договорились!

– А Елизавету ты не видела?

– В последний раз в обед. Может, она у себя?

Я пошел к каюте, в которой жили Зинаида Михайловна с Лизой. Она мне рассказала, что эта каюта и соседняя – семейный блок, между ними есть дверь, которую можно открыть лишь с их стороны, а во второй каюте блока разместили детей.

Подходя, я услышал голос девочки:

– Ешь, Алеша, если хочешь, чтобы у тебя пиписька выросла, как у дяди, который нас спас.

И тут же гневный голос ее мамы:

– Нинель, я же тебе говорила тогда, не смотри на голого дядю. Если бы не он, мы бы все погибли, а ты…

Я покраснел, подумав, что, действительно, в Америке меня и за меньшее причислили бы к сексуальным маньякам. Я отошел минут на десять, а когда вернулся, постучался.

– Да-да, войдите.

Зинаида Михайловна как раз закрывала дверь за детьми. Увидев меня, она зарыдала и бросилась ко мне на шею.

– Сынок, спасибо, мы все обязаны тебе жизнью…

– Да ладно, не надо, я сделал лишь то, чему меня в детстве учили.

Но она все плакала, и лишь минут через пять немного успокоилась. Мы сели за стол. Зинаиде Михайловне и ее детям еду принесли прямо в каюту – в отличие от Лизы, она была все еще в шоке, и наши врачи решили, что лучше ей пока не выходить на публику.

Я впервые смог ее рассмотреть. Стройная женщина, красивое, хоть и заплаканное лицо, даже без косметики. Светлые волосы, заплетенные в косу, неплохая фигура, разве что чуть округлый животик. Она налила мне чаю из чайника и сказала:

– А Лизочки-то нет. Ушла к какой-то матушке Ольге, говорит, будет договариваться насчет работы по специальности. Угощайтесь, она скоро придет.

– Да нет, спасибо, Зинаида Михайловна, мы только что хорошо поели. А вот за чай спасибо.

– Никак не могу привыкнуть, что все здесь – не наше, даже еда. И что у нас больше нет своего дома.

– Не переживайте, Зинаида Михайловна, все будет хорошо. А и дом, и еда здесь общие – в том числе и ваши.

– Мы вообще-то из Севастополя. Муж был морским офицером, а я в порту бухгалтером работала. Степа мой погиб при первой же бомбежке, и мы с детьми остались одни. Потом и наш дом разбомбили, и мы перебрались к родственникам. А позавчера нас эвакуировали. Наш теплоход разбомбили немцы. Он начал тонуть, и тогда я взяла детей за руки, и прыгнула с ними в воду. Мы с Лизой, и еще две женщины, ухватились за какую-то шлюпку, а она взяла и перевернулась. Дальше – тьма… А потом вижу – мы держимся за шлюпку, и рядом – теплоход. А затем вы нас спасли, – и она снова обняла меня и зарыдала.

– Зинаида Михайловна, успокойтесь. Все плохое уже позади. Вы теперь с нами. Вам и вашим детям больше ничего не угрожает.

Тут я, конечно, подумал, что в данной ситуации «не все так однозначно», ведь мы и сами не знаем, что будет с нами если не завтра, то послезавтра. Но я ничего ей, понятно, говорить не стал, и вместо этого продолжил.

– И не надо меня на «вы» называть – зовите меня просто Лешей.

– А я Зина. Я ненамного старше вас… тебя. Мне всего лишь тридцать лет. Нинели девять, а маленькому Леше всего пять. И скоро, если Бог даст – ох, простите, я машинально – ведь мы, коммунисты, знаем, что Бога нет…

– Зина, а я вот верю в Бога. И, думаю, что почти все здесь верят. Именно Господь спас вас и ваших детей.

– А где мы?

Я подумал, стоит ли ей обо всем рассказывать, но потом все-таки решился, и сказал:

– Теплоход наш – из тысяча девятьсот девяносто второго года.

– То есть как это – из тысяча девятьсот девяносто второго?

– Зиночка, все мы непонятно каким образом очутились в далеком прошлом, в тысяча пятьсот девяносто девятом, у берегов Калифорнии. И мы, и вы.

Зина побледнела, а потом сказала:

– Как говорила моя мама, на все воля Божья. Значит, мой третий ребеночек родится в Америке. А Нинель и Лешу хорошо бы крестить, мы с мужем хотели, но так и не решились.

– Поговори с отцом Николаем. Я ему скажу, чтобы он к вам зашел. У него четверо детей, так что у Нинели и Леши будет, с кем поиграть.

– Леша, а чем война-то кончилась?

– Мы победили. Трудно было и долго, и очень много людей погибло. Но в тысяча девятьсот сорок пятом году Красная Армия взяла Берлин, и немцы капитулировали.

Зина снова заплакала, потом вытерла слезы и сказала:

– Значит, мой Степа не напрасно погиб.

Тут в дверь постучали, открылась дверь, и вошла Лиза со стопкой книг.

– Лешенька! – она бросила книги на свою тумбочку и обняла меня.

– А я тебя как раз искал. Пройдемся немного?

Лиза кивнула, и мы, распрощавшись с Зиной, пошли по коридору. Я открыл дверь своей каюты и вручил ей скромный букетик, собранный на острове, затем встал на одно колено, поцеловал ей руку, и сказал:

– Елизавета Максимова, будьте моей женой!

Та от неожиданности побледнела, но затем немного грустно улыбнулась:

– Лешенька, зачем я тебе? Ты же меня почти совсем не знаешь. Да и внешность у меня – ничего особенного, а дочка англичанина – такая красавица, и я видел, как она на тебя смотрела!

– Лизочка, мне она не нужна, мне нужна лишь ты. Я люблю тебя и только тебя.

– Тогда пообещай мне, что, пока я жива, ты к ней не уйдешь!

– Лиза, ты – все, что мне надо от жизни, я ни к кому от тебя не уйду. И не надо этого «пока я жива» – женщины, как правило, живут дольше мужчин. Я надеюсь, что и у нас будет так.

– А вот этого тоже не надо. Глупый, я тоже успела тебя полюбить, и зачем мне жизнь без тебя? Конечно, я согласна.

Держась за руки, мы пошли на ужин – про себя, я решил до Пасхи по возможности держать пост, но девочки нажарили много вкусной рыбы, только что пойманной в заливе. И хотя рыбу в Великий пост, как правило, нельзя, я все же не удержался.

За обедом, Лиза мне успела рассказать, что она договорилась с матушкой, что она будет работать во врачебной команде хирургом – «ну и терапевтом, если надо». Книги, которые она принесла, как раз были по современной медицине, и она собиралась в ближайшее время ознакомиться с новыми ее достижениями.

Откуда-то появилась Аля и, увидев нас, спросила у Лизы:

– Ну что, сделал он тебе предложение?

– Откуда ты знаешь? – обескураженно спросил я.

– А у тебя все на физиономии написано. Совет вам да любовь! – и она сделала знак Маше, одной из своих девочек, которая тут же принесла нам по бокалу шампанского. Мы выпили, поблагодарили, после чего взглянули друг на друга и пошли на верхнюю палубу.

Уже стемнело. Вчера после заката небо затянуло тучами, но сегодня оно все было в звездах – крупных, южных. Все-таки мы были примерно на широте Афин, даже чуточку ближе к экватору. В лунном свете мы уселись на одну из скамеечек, и вдруг Лиза прижалась ко мне и зашептала.

– Лешенька, если есть Бог, то, похоже, он послал мне тебя. Я тебя знаю всего лишь сутки, но хочу быть твоей и только твоей.

Я обнял ее за плечи, и мы стали смотреть вместе на звёзды. И вдруг одна звезда покатилась вниз по небосклону.

– Лёша, ты загадал желание?

– Загадал, а ты?

– Тоже. Но нельзя говорить, какое, а то не оно сбудется…

Я поцеловал ее. Потом мы долго сидели, касаясь губами друг друга. А пожелал я вот что: чтобы мы с Лизой жили долго и счастливо на этой земле, куда привел нас Господь.

И вдруг я заметил, что она начала ежиться. И, действительно, становилось прохладно. Я спросил:

– Замерзла?

– Ага… Леша, проводи меня до моей каюты.

Конечно, в своей прошлой жизни я пригласил бы девушку к себе, и мы, скорее всего, очутились бы в постели. Но когда она всего лишь поцеловала меня перед тем, как зайти к себе, мне стало так хорошо, как никогда ранее. И я, подумав, пошел в библиотеку, и работа шла весьма споро – все-таки любовь – великая сила.

Глава 2. Здесь будет город заложён

1. «О, сколько нам открытий чудных…»

Над докладом я работал до половины второго утра, и успел законспектировать практически все мое выступление. Всю ночь мне снилась Лиза – причем сны мои были, как ни странно, вполне целомудренными. И когда я проснулся и ее не было рядом со мной, мне стало на секунду грустно.

Побрившись и почистив зубы – я еще подумал, а что будет, когда зубная паста кончится, а бритвенные ножи затупятся? – я без особых надежд обыскал свой чемодан; все подарки, которые я не успел подарить Лениным подругам, были в том, другом чемодане, оставшемся в Питере будущего. Но мне повезло – в углу я нащупал коробочку с женскими часами «Гуччи», а рядом сними – духи «Dune» в золотом флаконе, купленном мною, если честно, на распродаже в армейском магазине – за сорок долларов вместо семидесяти. И то, и другое я собирался презентовать особенно понравившейся мне девушке, и моё желание, похоже, сбудется.

Конечно, как мне разъясняла моя первая жена, каждому типу кожи соответствуют свои духи, так что опасения, что Лизе они не подойдут, присутствовали. Но, как бы то ни было, «попытка не пытка».

Было еще рано, и я взглянул на мой конспект. И ужаснулся – не знаю, как работал мой мозг вчера вечером, но то, что я увидел, представляло из себя «хаос вместо доклада». И до завтрака я его целиком и полностью переписал.

Около половины девятого, я пошел за Лизой. Зины с детьми уже не было – они сегодня впервые решили показаться на публике – а моя невеста, как оказалось, решила меня подождать.

– Лиза, это тебе, – сказал я.

– А откуда ты знаешь, что у меня сегодня день рождения? – удивилась она, и поцеловала меня в губы. Потом открыла коробочку с часами и растроганно прошептала:

– Лешенька, это мне?

– Да, милая.

Она их надела, и они выглядели на ней весьма симпатично. Потом она, не без моей помощи, распаковала духи и спрыснула ими руку, потом втянула их аромат, а затем поднесла запястье к моему носу. Запах был восхитительный, и я ей про это сказал.

– Леша, а у меня ничего нет, что бы я могла тебе подарить.

– Ну, во-первых, день рождения сегодня у тебя, а не у меня, а во-вторых, для меня достаточно того, что ты подаришь мне руку и сердце, – улыбнулся я. – А пока пойдем позавтракаем.

В ресторане мы сели рядом с Зиной и ее детьми. Во время завтрака подбежала Лена и сказала:

– Лизочка, подойди, пожалуйста, к матушке Ольге, она хотела с тобой что-то обсудить. Нинель, Леша, а вы познакомьтесь с Мишей, Женей, Викой, и Дашей.

Лиза пересела во «врачебный угол», а дети присоединились к отпрыскам отца Николая.

Лена же посмотрела на меня и сказала:

– Леш, а я поговорю с Зиной, думаю, у меня найдется работа и для нее. А ты пока посиди с Володей, у него к тебе просьба.

Володя, посмотрев на меня, сказал:

– Ну что ж, герой-любовник…

Я покраснел.

– Да ладно, это я так, любя. Значит, вот какое дело…. Если ты не против, завтра мы с тобой пойдем к «Выдре», а затем на материк, к индейской деревне. Заодно и посмотрим, вдруг там есть кто живой.

– Ладно, мне эта идея тоже нравится. А что у нас сегодня?

– Тебя же вроде пригласили на тур по Оленьему острову? Вот и сходи, расскажешь потом, что увидел. Заодно оцени место крушения «Выдры» – по словам Джона, оно находится в довольно-таки малодоступном месте.

– Володя, а может, этим займется кто-нибудь другой? А то на меня Сара вроде глаз положила. А я уже без пяти минут женатый человек.

– Ну и веди себя соответственно. Руссо туристо там, облико морале, в общем, сообразишь. Просто тебе Сара все покажет, а кому-нибудь из наших вряд ли. Да ты не бойся, с тобой Аля поедет, она с Мэри о сельском хозяйстве поговорит, пока вы с Сарой гуляете по острову.

Он мне успел показать кассету с «Бриллиантовой рукой», так что я понял, о чем он говорил. Но где та теория, а где практика…

Через час, мы уже были на острове. Аля, которая, как оказалось, сносно говорила по-английски, уединилась с Мэри в кладовке. Джон, до сих пор находившийся под впечатлением вчерашнего визита, обнял меня и сказал:

– Алекс, Сара сейчас придет. Она пошла за грибами. Потом она тебя вроде хотела поводить по острову. Я б с вами пошел, да стар я уже, спину ломит. А я тут рыбку половлю, чтобы потом вас угостить.

Я вручил ему очередной подарок – оцинкованное ведро, набор рыболовецких снастей, спиннинг и запасную леску. После того, как я показал ему, как всем этим пользоваться, он пришел в полный восторг. Уже через десять минут он во всем разобрался, и ведро быстро стало наполняться местной рыбой.

И тут я вдруг услышал мелодичный голос Сары:

– Алекс! Молодец, что приехал, как обещал. Ну что ж, пошли?

Она потянула меня за руку и повела по острову. То и дело, мы видели оленей – крупных, мелких. Они нас почти не боялись, ведь за ними в последнее время не охотились. Сара рассказала, что после того, как порох кончился, Джон несколько раз рыл ямы и накрывал их веточками и дерном, но олени ни разу в них не попадали, а сам он один раз упал и потом неделю не мог ходить.

– Жалко. Мясо их вкусное, а обувь и зимнюю одежду мама шила из их шкур. С тех пор все у нас поизносилось… кроме того, конечно, что из китайского шелка.

– А чем шить у вас есть?

– Иголки еще остались, а вместо ниток она нарезала тоненькие полоски из оленьей шкуры.

Потом Сара мне показала опоссума – я слышал, что их много в лесах по всей Америке. Но я ни разу их не видел, и даже не знал, как они выглядят. Сумчатый американский абориген был больше похож на мышку, висящую на ветке. Впрочем, сумки как таковой у него не было – детеныши висят, цепляясь за мамин мех.

– Раньше здесь было много куропаток, водились дикие индейки, кролики… Увы, их мы довольно быстро съели.

Зато птиц, в пищу не годящихся, было немало – в том числе и экзотических для людей из России, но привычных мне по Нью-Йорку – ярко-синих блю-джейс (придется придумать для них русское название, подумал я) и красных кардиналов.

То и дело, Сара показывала мне родники, мелкие и крупные, откуда вытекали ручейки, поляны, поросшие прекраснейшими цветами, цветущие кустарники, вокруг которых вились маленькие колибри, своими размерами похожие на шмелей, только ярко-зеленые. У некоторых были малиновые грудки.

– Мы так и назвали гору посреди нашего острова – «Гора колибри», – сказала Сара.

И вот мы приблизились к вершине горы. Конечно, она была скорее холмом – высотой не более трехсот метров. Но я все-таки запыхался, а Сара все так же неутомимо вела меня к цели. Увидев, что я немного устал, она меня подвела к камню, который окружали заросли ежевики, и сказала:

– Алекс, посидите и отдохните. Поешьте ежевики, она здесь очень вкусная. А я сейчас воды принесу.

Через минуту, я уже пил воду из чашки, которую она предусмотрительно принесла с собой. И вдруг я увидел краем глаза, как она одним движением скинула подаренное ей вчера платье, под которым ничего не оказалось, и не успел я отреагировать, как она прыгнула на меня и заключила меня в крепкие объятия…

2. «Облико морале»

Сказать, что я был ошеломлен этим поступком Сары, значит не сказать ничего. Где-то в голове сверлила мысль: ну не сволочь ли ты, Володя?! Говори ей теперь про «облико морале». И что означали твои слова про то, что она, мол, "покажет мне все"??

А она тем временем стащила мою футболку, шорты (где-то в голове проскочила мысль, что зря я сегодня надел спортивные шорты – будь у меня молния, она не справилась бы; а потом подумал, что она просто оторвала бы пуговицу и разорвала молнию). На секунду замешкалась, увидев трусы, но потом одним движением стащила и их. И только сейчас я очнулся от оцепенения.

Я, надо сказать, не дрался по-настоящему лет, наверное, с десяти. Да, я играл в американский футбол (впрочем, я был всего лишь wide receiver, тот, кто бежит и ловит мяч – нужно уметь держать удар, когда тебя потом припечатают защитники, а самому лишь пытаться вырваться из их объятий); да в аспирантуре я два года занимался тхеквондо и вышел оттуда с зелёным поясом. Но даже там я не мог сражаться с девушками – пару раз, когда мне довелось заниматься с ними спаррингом, я всего лишь ставил блоки, да и то не очень сильно, чтобы им не было больно.

Чтобы сделать Саре больно, не могло быть и речи. Я с трудом расцепил ее руки и выскользнул из ее объятий – но Сара тут же схватила своё платье и мою одежду и запустила их через живую стену ежевики, затем еще раз подскочила ко мне.

Единственно правильное решение пришло инстинктивно. Когда она ухватила меня за причинное место, которое к тому же при виде всех прелестей Сары предательски увеличилось в размерах, я вдруг подумал – а ведь мы находимся в другом времени, где мы катастрофически не готовы к местным условиям. Нас мало, у нас скоро кончатся ресурсы, а всё моё скаутское прошлое и поход во время курса молодого бойца – и, полагаю, военное прошлое моих друзей – не подготовили нас к тому, что походная ситуация затянется навечно. А тут мне приходится избегать молодую и прекрасную девушку. Расскажешь кому, не поверят. И я неожиданно для самого себя захохотал.

У Сары на лице промелькнула обида, потом она выпустила предмет моего организма, который уже по-хозяйски лежал в ее руках, и звонко рассмеялась вместе со мной. Через пару секунд она, впрочем, опомнилась и с некоторой обидой спросила, что же для меня оказалось таким смешным в ее поведении.

– Сара, – сказал я, – понимаешь, у нас тут вообще ничего не понятно, мы не знаем, что будет дальше. А тут на меня со всех сторон насели женщины…

Сара резко отпрянула от меня и спросила:

– Так у тебя есть женщина?

– Да.

– В вашей России?

– Нет, здесь, на корабле…

Она горько заплакала, да так, что теперь уже мне пришлось её успокаивать. Потом она сказала:

– Понятно… Она ещё и не индианка, а белая. Небось, красивая…

– Да, Сара, очень. Но и ты тоже красавица. Ничего, найдём тебе хорошего мужа. Если б у меня не было Лизы…

– Так вот как эту сучку зовут.

– Нет, она хорошая. А ты ещё очень молодая. У нас считается, что замуж женщине нужно не раньше, чем после двадцати. Или, в любом случае, когда ей не меньше восемнадцати. А тебе даже шестнадцати еще нет. – Женщина должна стать женой и матерью. Так мне говорит мама. Зачем ждать до восемнадцати? – Тебе учиться надо… – Зачем? Читать и писать я умею. – Сначала выучишь русский язык. Затем получишь профессию. Станешь, например, врачом или учителем. Мы это организуем. А потом ты найдёшь себе человека по душе.

Сара снова заплакала, но в этот раз быстро успокоилась, посмотрела на меня и тихо сказала:

– Учиться – это ладно… Но все равно ты будешь моим. Не нужно мне другого. Когда я тебя увидела, то сразу поняла, что нашла свою судьбу. Подожду уж два года до восемнадцати – а там посмотрим. Ладно, прости, что я так себя вела. Обними меня, и пойдём дальше.

Я, вздохнув про себя, обнял её, про себя подумав, что только этого мне и не хватало для полного счастья.

Следующей проблемой было достать нашу одежду. Часть её висела на ежевике, но так, что до нее было не дотянуться. Часть же улетела куда-то за ежевику. Будь у меня нож, может быть, я и сумел бы прорубиться к ней ход сквозь колючие ветки. Но лезть голым в заросли ежевики… Бр-р-р…

– Ничего, – с ехидной усмешкой на лице сказала Сара, наблюдая за моими мучениями, – есть здесь одна тропинка сквозь кустарник.

Но и она успела зарасти колючими лианами. Хорошо ещё, что Сара не сняла с меня обувь. Я отказался наотрез пускать её туда – всё же она девушка, и направился туда сам. Одной рукой, превозмогая боль, я раздвигал ветви ежевики, другой защищал самое свое нежное место. Через какое-то время, весь исколотый, я все-таки добрался до крохотной прогалины, где лежали мои трусы и шорты, а в кармане шорт – швейцарский перочинный ножик «Victorinox», чуть ли не первое, что я купил, когда приехал в Германию.

Конечно, он мало подходил для стоявшей передо мной задачи – мне бы мачете… Но и этим ножиком я как-то сумел проложить путь к месту, где на ежевике лежали моя футболка и её платье, и даже сумел снять их оттуда, не порвав тонкую ткань. Только вот руки и тело у меня были все исколоты. Когда я с большим трудом вышел из зарослей, Сара стояла лицом ко мне без тени смущения. Я машинально обратил внимание на то, какая же она была красавица – смуглая, ладно сложенная, без грамма лишнего жира, с небольшой, чуть конической, но очень красивой грудью и великолепными бёдрами. Я отдал ей платье, она повернулась ко мне на секунду задом (полагаю, чтобы я увидел её и с другой стороны – зрелище и здесь было незабываемым) и ловко накинула его на себя, схватила меня за руку, и повела вверх по склону.

Через две-три минуты мы были на вершине. Здесь цвели какие-то жёлтые цветы, от которых пахло медом, а вокруг вились десятки колибри. Отсюда, как на ладони, был виден весь остров, а также гористый Северный полуостров, холмистый Россовский, и более равнинный Восточный (так мы их окрестили).

– Смотри, Алекс! Вон «Выдра»!

Как Джон и рассказал нам, «Выдра» была вытащена на пологий берег с другой стороны острова. Но, пока я её рассматривал, Сара вдруг прижалась ко мне. Я хотел было отодвинуться, но причина на этот раз оказалась далеко не сексуальной: девушка вдруг испуганно сказала:

– Алекс, что это?

И показала рукой на островок, известный в той истории, из которой мы прибыли, как «Алкатраз». Мы с Володей решили так и назвать его – Пеликаньим ("Алькатрас" по-испански – пеликан). До него было не более двух километров. Мимо него в сторону Оленьего острова шёл корабль, размерами, наверное, не больше, а, может быть, и меньше нашего «Форт-Росса». Вот только приближался он очень уж быстро. Если я, как дурак, не взял с собой нормального ножа, то уж бинокль-то у меня был всегда с собой. Равно как и нож, он лежал в застёгнутом кармане и, несмотря на все мои попытки сохранить относительную девственность, оказался на месте. Он был всего лишь десятикратным, но и этого мне вполне хватило.

Кораблей с подобными очертаниями я ещё никогда не видел. Флаг на таком расстоянии было видно плохо, даже в бинокль, но у меня почему-то сложилось впечатление, что на корме корабля развевался именно андреевский стяг.

3. Нашего полку прибыло

Как последний дурак, я оставил у себя на столе в каюте «уоки-токи», поэтому пришлось как можно скорее возвращаться на теплоход.

До шлюпки мы добежали где-то за двадцать минут – оказалось, что паршивка Сара меня вела наверх кружной дорогой, поэтому-то подъем занял так много времени. Еще через пять минут мы были на борту «Форт-Росса». Я побежал к Володе и рассказал ему про увиденный мной корабль.

– Интересно. Андреевский флаг, говоришь? – задумчиво произнес он.

– Наверное. Но точно сказать не могу – он был далеко.

– Ну ладно, если так. Опиши-ка мне этот корабль.

– Да не помню я. Футуристические какие-то линии. На мачте – шар и решетки… И шел он очень быстро.

– Решетки – это антенны. А вот шар… Не знаю. Ладно, посмотрим.

И вдруг мы увидели этот корабль – он появился откуда-то с запада. У него были действительно весьма плавные очертания корпуса и надстроек – практически не было прямых углов. Покрашен он был в странный голубовато-серый цвет.

Неожиданно ожила рация.

– Малый сторожевой корабль Каспийской флотилии «Астрахань». Кто вы и откуда?

– Пассажирский теплоход «Форт-Росс», порт приписки Санкт-Петербург, – сказал Владимир. – У рации Владимир Николаевич Романенко.

Далее последовало указание прибыть на «Астрахань» – Володя еще удивился, ведь, согласно уставу, они должны были выслать досмотровую команду. Но мы подчинились, и к нашему удивлению, у трапа нас встретил сам капитан. Володя представился еще раз, тот ответил абсолютно не по-уставному:

– Товарищ подполковник, вы ли это?

– Был подполковник, а ныне гражданский. А вы?

– Дядя Володя, не узнаете?

Володя присмотрелся к нему и вдруг раскрыл объятия:

– Не может быть! Леня! Кто бы мог подумать, что из карапуза вырастет капитан 3-го ранга… Познакомься – это Леша Алексеев. В прошлом тоже офицер, только не нашей армии.

Через две минуты, мы уже сидели в каюте капитана. По дороге туда, Володя пояснил:

– Это – сын моего боевого друга, Вани Потапова. Они с женой и детьми должны были отправиться с нами на круиз, но не смогли вовремя вылететь с Камчатки.

– Именно так, дядя Володя, – подтвердил капитан третьего ранга. – Папа потом несколько раз пытался с вами связаться, но нам сообщили, что вы пропали неизвестно куда. Он потом еще ездил к вам в Москву, но в квартире жила ваша сестра, и она про вас ничего не знала. Слава Богу, что вы живы! Да и выглядите так молодо…

– Так ведь прошло же всего два года с нашей последней встречи.

– То есть как это два года? Сейчас уже, чай, две тысячи четырнадцатый год на дворе!

– А что, и у вас тьма была?

– Она, проклятая. У нас были совместные морские маневры с казахами в районе их южной границы на Каспии. Вдруг налетела тьма, волны, ветер, а потом все стихло, и смотрю, мы здесь. А куда мы попали?

– Залив Сан-Франциско, точнее, Русский залив, третьего апреля тысяча пятьсот девяносто девятого года.

– Какой Сан-Франциско? Это который в Калифорнии?

– Да, именно там.

– Ну и ну. То-то смотрю, что эфир девственно чист, «ГЛОНАСС» спутники не ловит, и мобильные телефоны не работают. Если можно, то обрисуйте поподробней сложившуюся ситуацию.

И Володя рассказал ему про то, как мы здесь оказались, и про наши планы.

– Так что, Леня, присоединяйтесь к нам, мы тут Русскую Америку строить будем.

Тот невесело пошутил:

– Социализм строили, коммунизм строили, капитализм строили, почему бы Русскую Америку не построить?

– Будете нашими военно-морскими силами. Один ваш корабль без труда уничтожит флот любой здешней державы.

– Уничтожит-то он, конечно, уничтожит, да у нас горючки и боеприпасов не так чтобы очень много. И зона действия река – прибрежные районы моря.

– А что у тебя за корабль такой диковинный?

– Малый сторожевой корабль класса «Буян». Боюсь, что большая часть его вооружений лишняя – кому здесь нужны зенитные или противокорабельные ракеты? Или РЛС новейшего поколения?

– Ничего, зато нам некого будет бояться. Скорее наоборот. А то сюда иногда пираты шастают.

– Где швартоваться-то?

– Да прямо здесь, в бухте. Причалов еще нет – думаю, что надо будет построить – для начала деревянные.

– А кто у вас тут главный?

– Пока я. Президент и диктатор, так сказать, в одном лице. Но могу уступить тебе свои полномочия.

– Нет уж, раз выбрали вас…

– Лень, ты теперь не так уж и намного младше меня, так что давай уж на «ты». И Леха, думаю, не обидится, – он показал на меня, и я кивнул.

– Хорошо, попытаюсь, – улыбнулся он. – Мне вполне достаточно, если меня оставят командиром корабля.

– Не просто командиром, а главнокомандующим нашими военно-морскими силами.

– Пусть будет так. Какие поступят приказы?

– На сегодня – обустраиваться. А тебя и твоих помощников жду на «Форт-Россе». Там и обсудим наши дальнейшие действия. Через час – точнее, в четырнадцать часов – сможете? Заодно и перекусим.

– Понятно! Только сейчас уже семнадцать тридцать три.

– Это в Каспии две тысячи четырнадцатого. А здесь двенадцать пятьдесят четыре. Да, и привези с собой список команды.

– Сделаю. Или, знаешь что, я прихвачу с собой ноутбук – там у меня вся необходимая информация.

– Что возьмешь?

– А вот это, – улыбнувшись, сказал Леонид, показав какую-то плоскую коробку. – Компьютер такой.

Я видел в своей жизни немало компьютеров, но не такой формы ни разу, о чем и не преминул ему об этом сказать.

– Леша, то, чем вы занимались – каменный век, – рассмеялся он. – Я тебе тоже такую же штуку подарю, будешь, как белый человек. Думаю, осилишь…

Первое, кого я увидел, когда прибыл обратно на «Форт-Росс», оказалась Лиза, с грехом пополам разговаривавшая на своем рудиментарном английском с Сарой. Она обняла меня, и я вдруг скривился от боли. Краем глаза я заметил, что Сара улетучилась.

А Лиза недоуменно спросила:

– Что такое, что случилось?

– Больно… Угодил сегодня в колючие заросли.

– Но толстовка же у тебя целая…

Я с трудом понял, что она так обозвала мою футболку.

– А я ее снял, чтобы не порвать. А у тебя что нового?

– Сара попросила, чтобы я ее научила русскому языку и врачебному делу. Милая девочка. Я, конечно, согласилась.

Да, подумал я, не самое лучшее решение. Но не рассказывать же Лене про мои приключения на Горе Колибри. Тем более, «не виноватая я, он сам ко мне пришел». Конечно, с точностью до наоборот.

– Прости. Это я ей сказал, что ей надо учиться. Я же не знал, что она пойдет именно к тебе.

– И правильно, – улыбнулась моя будущая вторая половинка.

4. «Выдра»

Утро одиннадцатого июля тысяча пятьсот девяносто девятого года выдалось теплым и сухим. Нам положительно везло с погодой.

Вчера вечером произошло несколько знаменательных событий, и два несколько менее знаменательных, но таких, которые непосредственно затронули мою судьбу. Начнем со знаменательных.

У нас теперь есть военно-морские силы. В лице, конечно, одной лишь «Астрахани» и катеров с нее. Но теперь мы уже можем без особых опасений исследовать весь залив – на катерах.

А еще у нас стало на двадцать девять граждан Русской Америки больше – за счет членов экипажа «Астрахани».

Было решено, что с завтрашнего дня начнется строительство деревни на Русском острове. А сегодня мы обследуем «Выдру» и индейскую деревню напротив Русского острова.

Теперь к менее знаменательным событиям. Во-первых, Сара попросила Володю разрешить ей жить пока на «Форт-Россе», мотивируя это тем, что это позволит ей начать учебу, и делиться знаниями об острове и о заливе. Ее, увы, приписали к Лизе – и ко мне.

И еще. Вчера вечером я почувствовал, как царапины от колючек ежевики начали болеть все больше. Не будь я дураком, я бы пошел к врачу на «Астрахани» – но я, увы, не нашел ничего лучшего, как отправиться в наш врачебный центр; Лиза, которую уже успели назначить одним из заместителей матушки Ольги, дежурила там днем, а вечером я надеялся, что будет сама матушка. Но, переступив порог кабинета, я узрел Ренату Башкирову – судового врача «Форт-Росса».

Рената была кузиной Миши Неделина. Не так давно, ее бросил муж, и она, такое впечатление, невзлюбила практически весь мужской пол. Единственными исключениями являлись сам Миша, Володя, который без вопросов взял ее на работу по просьбе друга, и отец Николай. Врачом она была неплохим, но, узнав о том, что меня бросила моя первая супруга, сказала:

– Значит, ты сам был виноват – довел женщину.

Я тогда промолчал – какой смысл был доказывать ей обратное? Но она единственной из всех всегда смотрела на меня волком. Мне бы сказать, что зашел по ошибке, но я рассказал, что сильно поцарапался колючками, и мне было приказано раздеться. Увидев, что царапины были у меня и на филейной части (меня не раз и не два хлестали по спине – и пониже – ветки, которые я отводил рукой), она процедила:

– Что это ты в голом виде по колючкам шастал?

Но помазала меня йодом, заклеила некоторые места, и сказала приходить завтра вечером на контроль. В это время зашла Лиза, бросила один взгляд, и вышла; за ужином я увидел, как Рената ей что-то втолковывала.

Когда ужин закончился, и Володя мне напомнил про мою завтрашнюю лекцию, я решил подойти к Лизе – тем более, что она сама предложила мне свою помощь. Но она посмотрела на меня, как на пустое место, и демонстративно встала и ушла. С горя я вместо библиотеки пошел в «Фили», где взял из холодильника бутылку фленсбурговского «Пильзнера» (команда затарилась немецким пивом в Любеке) и стал размышлять о том, что второй раз я теряю свою Лизу, причем на этот раз абсолютно безвинно.

Подошла Лена и спросила, что случилось. Я не хотел ей говорить, но пришлось. Выслушав меня, она посмотрела на меня и сказала:

– Поговорю я с твоей Лизой. Все-таки я тебя не так плохо знаю, и все мои подруги в Питере, как одна, были от тебя без ума – и многие из них даже недоумевали, почему ты был таким джентльменом. Практически все из них, знаешь ли, надеялись на большее, чем созерцание белых ночей. Так что я не могу себе представить, чтобы ты занялся развратом в зарослях ежевики – тем более с малолеткой.

– Спасибо, Леночка!

– Не знаю, получится ли… Только ты не забывай про доклад. Кстати, Аля уже не раз спрашивала, когда тебе понадобится ее помощь.

Доклад я в тот вечер подготовил с Алиной помощью, но Лиза так и не пришла. Да и на следующее утро она демонстративно села за другой стол, а Лена с несколько виноватым видом лишь пожала плечами.

Так что наша экспедиция была для меня хоть какой-то возможностью отвлечься. Мы решили прогуляться к «Выдре» пешком – Володя, Сара (в качестве гида), и я. Сначала, впрочем, мы зашли к Джону и спросили, чем мы можем распоряжаться из найденного на его корабле, а что он хочет оставить себе.

– Все, что мы хотели для себя, – сказал старый пират, – мы давно уже взяли. Так что все там ваше.

По рассказам Джона, большую – или бОльшую – часть золота и другой добычи они достали почти сразу, и многое хранилось у Джона и Мэри, смешно даже сказать, в обычном сарае. Джон присовокупил:

– То, что в сарае – наш вклад в общее дело, а вот то, что в доме – приданое моей Сары.

И многозначительно посмотрел на меня. Хорошо еще, подумал я, что этого взгляда не увидела Лиза.

«Выдра», судя по повреждениям, налетела в свое время на камни – и ее сумели вытащить после этого на берег. В каютах мы не нашли ничего интересного, кроме пустого тайника в капитанской каюте, про который нам рассказал сам Джон. Мы спустились в трюм.

Там оставалось несколько рассохшихся бочек – судя по всему, в них была когда-то вода; Сара сказала, что другие бочонки – с солониной и с вином – давно уже были выгружены. Там же мы нашли несколько полусгнивших сундуков. В большинстве из них были серебряные слитки и монеты, большей частью с перуанским клеймом – его нам указала Сара – а в парочке было золото в виде монет и слитков (тоже с клеймами).

Я вдруг заметил, что один из сундуков, был выполнен из тика, дерева, которое практически не гниет. На нем был вырезан герб Манилы – башня, и под ней морской дракон с крестом. В нём оставалось несколько зерен перца – давно уже слежавшегося и испортившегося. Но он показался мне на удивление маловместительным для своего размера, и слишком тяжелым. Но как я ни осматривал днище, оно было подогнано настолько хорошо, что не было похоже, что там есть какой-либо тайничок. Кстати, там были потемневшие от времени следы ножа – кто-то до меня явно пытался поддеть дощечку, но безуспешно.

Я начал шарить по стенкам – и вдруг заметил, что одна из них не так плотно прилегает к остальным. Тогда я вставил в паз нож, и из стенки вышел рычажок, а туда, где был нож, и где могла быть моя рука, высунулась острая иголка с какой-то бурой массой на кончике. Похоже, что это когда-то был яд. Вряд ли он до сих пор оставался таковым, но вдруг?

Часть днища сундучка приподнялась, а под ним располагалась тиковая же коробка, подогнанная под выемку в сундуке. Открыв ее, мы увидели кучу ювелирных изделий, а также некие юридические документы.

– Сара, все это по праву принадлежит твоему отцу, – сказал Володя.

Сара посмотрела, и отобрала себе пару ожерелий (одно изумрудное, скорее всего, из Колумбии, и одно с сапфирами – наверное, из Индии), а также два изумрудных колечка. Потом она нашла еще два, побольше и поменьше, но тоже с изумрудами, передала их мне, и со слезами на глазах сказала:

– Алекс, прости меня. Пусть это будут обручальные кольца для тебя и Лизы. Она очень хорошая, ты женись на ней. А я подожду… И у меня теперь есть подарок для нее на свадьбу. Влад, а оставшееся пусть пойдет на наше общее дело.

Конечно, подумал я с грустью, вряд ли ее пожелание теперь сбудется. Но я не мог не оценить ее искренний порыв, приобнял ее, и поцеловал – в щечку.

Володя усмехнулся и сказал:

– Ребята, не отвлекайтесь. Значит, так. Коробочку мы возьмем с собой. За серебром и золотом вернемся на лодке. Дерево корпуса, как ни странно, сохранилось очень неплохо: его мы используем для того, чтобы достроить церковь и построить клуб. Документы нам, наверное, не пригодятся.

Забегая вперед, должен сказать, что здесь он был неправ. Эти бумаги нам принесли немалую пользу, но об этом чуть позже.

5. Лекция о международном положении

Когда мы вернулись к мосткам, яркое солнце неожиданно закрыла невесть откуда взявшаяся туча, и зарядил дождь, сначала мелкий, но быстро перешедший в проливной.

– Может, отложим визит к индейцам на завтра? – спросил с невеселой улыбкой Володя.

– Или так, – невесело усмехнулся я. На «Форт-Россе» мне стало неуютно с тех пор, как у меня разладились отношения с Лизой. Казалось бы, знаю ее четвертый день, а чувствую, что не могу без нее… Но Володя меня обрадовал:

– Тогда давай сходим на «Астрахань». Или тебе нужно еще поработать над докладом?

– Да нет, все, в общем, готово.

– Ну и ладушки, – улыбнулся Володя. – А то тебя Леня хочет с одним своим человеком познакомить. Говорит, твой тезка.

Старшина первой статьи Алексей Иванов оказался компьютерщиком-любителем. Именно он, по распоряжению Лени, принес мне этот самый ноутбук и, с видом корифея, мечущего бисер перед свиньями, открыл его и стал показывать, как им пользоваться.

Конечно, плоский экран меня очаровал, а вот клавиатура оказалась какой-то слишком уж неудобной. Софт, конечно, был песней – Windows 7 (он не забыл присовокупить, что у него, мол, уже давно Windows 8.1, но для меня и это сойдет) далеко ушел от Windows 3.0, а Microsoft Word 2010 и Excel 2010 – от WordPerfect 5 и Lotus 1-2-3, которые стояли у меня на старом компьютере. Но, к его удивлению, я быстро врубился – а потом показал ему, как нужно делать кое-что из того, что он считал невозможным.

После этого с него слетел гонор, и он оказался нормальным и достаточно толковым парнем. Он ко всему прочему оказался начинающим программистом-самоучкой, и с гордостью показал мне три книги по кое-какой методологии, которой в мое время еще даже не существовало. У него, впрочем, с самим программированием было довольно туго, и когда я посмотрел по его просьбе написанные им программы, то весьма быстро нашел его ошибки (привыкаешь, знаете ли, после двух лет работы ассистентом в университете). С той минуты он начал смотреть на меня с неподдельным уважением.

Во время разговора он обмолвился, что у него есть огромная электронная библиотека на трех внешних дисках, в которой чего только нет – и беллетристика, и руководства, и куча работ по истории, экономике, химии и многому другому, даже сельскому хозяйству. А еще карты всего мира и лоции всех (!) побережий. Леша был типичным «хомяком» – у него были полностью скачаны несколько электронных библиотек, среди них даже то, что никому никогда не будет интересно.

Конечно, как он сам мне сказал, карты и лоции двадцать первого века могут сильно отличаться от положения в шестнадцатом, но как исходный материал его запасы были для нас бесценны.

Меня, впрочем, тревожил один вопрос – рано или поздно, вся эта электроника полетит. Так что более важные работы неплохо бы сделать ж бумажном варианте. У них были принтеры, определенный запас «тонера» (это, по Лехиным словам, что-то вроде чернил), и бумаги. Я подумал, что нужно решить, что именно из его библиотеки необходимо печатать в первую очередь. И обдумать, как сохранить те книги, которые будут наиболее интересными для наших потомков.

Леша потом стыдливо попросил меня научить его программированию, пообещав взамен классифицировать свою библиотеку согласно моим критериям. А я, забрав ноутбук (ну и словечко – для меня оно доселе означало всего лишь тетрадь), вернулся на «Форт-Росс», тем более что Володя тоже закончил свои дела с Лёней.

После ужина, к нам присоединилась практически вся команда «Астрахани» и «Форт-Росса», и все до единого пассажиры, кроме детей. Отсутствовали лишь вахтенные, и даже Сара решила почтить мою лекцию своим присутствием, хотя она практически ничего не понимала. Я приклеил к стене скотчем карту мира, найденную в загашнике у Володи, и начал:

– Дамы и господа, – я с удовлетворением рассмотрел, что многие поморщились. Сами виноваты, навязали мне «товарищей офицеров», теперь моя очередь. – Материала много, и у нас два основых вопроса. Первый затрагивает нас непосредственно – ведь нам жить именно здесь, в Америке. Сегодня мы обсудим ситуацию на американском континенте, а также в Западной Европе.

Вторая тема – положение на нашей с вами Родине. Да, даже моей, хоть я там и не родился. И семьи Данн – ведь они по собственному желанию стали русскими. Но эту тему предлагаю обсудить через одну или две недели.

Володя кивнул, и я продолжил:

– Ну и третье. Есть еще вопрос Османской империи, арабского мира, Персии, и Африки. Кое-что я расскажу применительно к первым двум темам. Но вообще-то этот вопрос, да и первые два, есть смысл исследовать более профессионально, в том числе и на материале электронной библиотеки, за которую мы в неоплатном долгу перед старшиной первой статьи Ивановым.

Я показал рукою на Лёху, который зарделся – судя по всему, не ожидал похвалы. А я продолжил:

– Итак. Главный игрок на американском континенте – Испания. Не так давно, она была главной силой не только в Новом, но и в Старом свете. Ей принадлежат все колонии в обеих Америках, кроме португальской Бразилии. Самые значимые – вице-королевство Новая Испания и вице-королевство Перу. Кроме них, есть ряд генеральных капитанств и генеральных аудиенций, де-юре подчиненных одному из двух вице-королевств; в их число входят даже заморские Филиппины.

Наш ближайший сосед – Новая Испания, в наше время известная как Мексика. На данный момент, большая часть ее населения проживает в высокогорных регионах; практически все сообщение с подчиненными ей карибскими территориями и материковой Испанией ведется через единственный порт – Веракрус, а с Филиппинами – через Санта-Лусию, которую в семнадцатом веке в нашей истории переименуют в Акапулько.

Но в самой Испании все далеко не так радужно. Экономика страны подорвана в том числе и огромным количеством серебра, ввозимого из Америки, после чего ценность серебра резко упала, а в Испании началась дикая инфляция. Экономика же стагнирует, ведь зачем развивать производство, если деньги и так идут из-за океана? Кроме того, по Испании сильно ударила засуха, несколько раз уничтожавшая урожаи в прошлой декаде, и прошлогодняя вспышка бубонной чумы, которая, к счастью, прошла.

Политически, изгнание евреев и мавров после реконкисты, охота на тайных евреев, и недавно начавшееся притеснение почти всех христиан – потомков мавров точно так же не способствуют внутренней стабильности. И, наконец, с военной точки зрения их могущество резко упало после фиаско Армады. Хотя их сухопутные армии до сих пор, вероятно, лучшие в мире.

Интерес представляют и их взаимоотношения с арабами. С одной стороны, североафриканские пираты то и дело захватывают европейские, в первую очередь испанские, корабли на Средиземном море и в Атлантическом океане. С другой, арабы поставляют испанцам различные азиатские и африканские товары, в первую очередь рабов – именно они, как правило, занимались первичной работорговлей, испанцы и португальцы лишь скупали рабов у них для Америки.

Индейская же политика испанцев такова – вначале, земли индейских племен были перераспределены между испанскими поселенцами, а сами индейцы были превращены в рабов. Система эта именовалась репартимьенто, и она, вкупе с болезнями, привела к массовой смертности местного населения, в первую очередь на карибских островах. Доминиканские монахи, в первую очередь Бартоломе де лас Касас, протествовали против этого, после чего начали ввозить африканцев, а репартимьенто заминили на энкомьенду – что-то вроде крепостного права для индейцев. Но испанцам не возбранялось брать жен-индианок, и дети от таких браков не просто признавались полноценными испанцами, но и могли наследовать дворянские титулы у родителей.

– А что там с их теперешней династией? – спросил кто-то из «астраханцев».

– В прошлом году к власти пришел Филипп III. Известен своей порядочностью – и, увы, некомпентентостью. Де факто правит Франсиско де Сандоваль и Рохас, маркиз Денийский, только что получивший титул герцога де Лерма. Сей великий муж запомнился в первую очередь тем, что в первую очередь заботился о своей мошне.

– Что-то типа Березовского… – услышал я из зала.

– А кто это? – с недоумением спросил я.

– Олигарх. Тоже был одно время в правительстве. Награбил миллиарды и бежал в Англию.

– Наверное, да. Вот только Лерма никуда не уезжал. Его заставили вернуть часть награбленного, но папа Римский в нашей истории сделал его кардиналом в 1621 году.

– За взятку?

– По слухам, именно так. До того, именно Лерма был главным инициатором изгнания мориско, ненужных войн с Англией, а также событий в Нидерландах, приведших к их потере. С другой стороны, он только что заключил мир с Францией, а через пять лет замирится с Англией. Но и это оказалось палкой о двух концах – именно после мира с Испанией Франция и затем Англия тоже начали успешную колонизацию Нового Света.

А на данный момент в Новом Свете колонии, кроме Испании, имеются только у Португалии. Точнее, одна колония – Бразилия, которая пока еще представляет из себя пятнадцать капитанств, простирающихся от побережья до так называемого «меридиана Тордесильос», примерно соответстующих сорок шести с половиной градусам западной долготы; де факто, впрочем, это побережье от устья Амазонки на севере и до устья Рио Плата на юге. Им же принадлежит также ряд колоний в Африке, Индии, Индонезии, а также Макао у берегов Китая. Кроме того, они – единственная нация, которой разрешено торговать с Японией через порт Нагасаки. Да-да, тот самый, который был уничтожен американской атомной бомбой в августе сорок пятого. Тысяча девятьсот сорок пятого.

Но с тысяча пятьсот восьмидесятого года Португалия, хоть формально и является отдельным королевством, находится под властью короля Испании. Лишь в тысяча шестьсот сороковом году она получит независимость в результате мятежа, а новым королем будет провозглашен лидер повстанцев, Жуан, герцог Браганзский.

Далее, Франция. На престоле сейчас Генрих IV – тот самый «Анри Четвертый», про которого поется в известной всем песне. Заключив мир с Испанией, он сейчас воюет в первую очередь в Савойе. В ближайшем будущем начнется французская экспансия на американском континенте – в Канаде и на Карибах. А французские пираты присутствуют в Карибском море уже сегодня – и они намного успешнее английских.

У Анри есть интерес и к Азии. Первая экспедиция в Индию отправится через два года, но колонии в Азии и Африке появятся только в восемнадцатом веке.

В нашей истории, Анри был убит в тысяча шестьсот десятом году, но и до того на него покушались дюжину раз. Посмотрим, что будет в той истории, которую нам предстоит пережить.

И, наконец, Англия. После неожиданной победы над испанской Непобедимой Армадой, обусловленной в большой мере погодными условиями, Англия готовится к освоению Америки. Первая колония, на острове Роаноук, уже была основана – и пропала без следа. В 1609 году возникнут поселения в виргинском Джеймстауне и на Бермуде. И, в скором времени, именно английские пираты начнут играть первую скрипку на Карибах, где англичане колонизуют Барбадос, а также отобьют целый ряд территорий у испанцев, включая Тринидад, Ямайку, и большую часть Малых Антильских островов. Но все это в будущем.

Зал взорвался аплосдисментами, из чего я понял, что народу хочется есть, а мне пора закругляться. Но кусок в горло не лез – мне очень не хватало моей вновь найденной и вновь потерянной любви.

Но не успел я дойти до своей каюты, как меня кто-то обнял сзади и прошептал мне на ухо:

– Милый, прости меня. Когда Лена мне говорила, что ты мне не изменял, я не поверила. Но когда ко мне пришла Сара и рассказала, как все было, я поняла, что была неправа. Просто мне не хочется тебя ни с кем делить…

И, развернув меня за плечи, Лиза впилась своими губами в мои.

6. Разговор есть

Не успел я лечь спать, как в дверь каюты забарабанили.

– Лех, ты еще не спишь? – услышал я голос Васи Нечипорука.

Гениальный вопрос, что тут скажешь… Даже если бы и спал, то после такого проснулся бы как миленький.

– Ждем тебя в «Филях». Разговор есть.

Однако… Я в России был всего ничего, но уже успел узнать, что такая постановка вопроса не есть хорошо, тем более, когда твой собеседник сложен так, как великанам из сказок и не снилось. Но, к моему счастью, оказалось, что Вася попросту схохмил – Володя решил собрать очередное заседание «совета министров».

За столом сидели Володя, Вася, Леня, и матушка Ольга. Меня уже ждала запотевшая кружка только что налитого пива («пей, пока не выдохлось!»), и Володя торжественно провозгласил заседание открытым. Сначала еще раз подтвердили планы с утра посетить индейскую деревню, а затем был поставлен вопрос ребром, причем адресован он был мне.

– Товарищ министр иностранных дел, вы что-то там говорили про электронную библиотеку. Огласите весь список, пожалуйста.

Я беспомощно посмотрел на товарища президента, тот лишь усмехнулся:

– Вот что значит, вырос за океаном. Надо будет тебе «Операцию Ы» показать, кассета у нас на борту имеется. Но я имел в виду список того, что содержится в библиотеке.

– Лучше уж спроси, чего там нет. Десятки тысяч книг – ну это как минимум, может, и намного больше. Там и беллетристика, и руководства, и работы по истории, экономике, химии и многому другому, даже сельскому хозяйству. Карты, лоции, путеводители… Да, и еще куча музыки и фильмов в электронном виде – я не видел, мне Леха рассказал. А список по категориям Леха будет потихонечку составлять, я договорился.

Да, и еще. Надо бы самое важное напечатать для будущего. Ведь вся электроника когда-нибудь да полетит.

– Инициатива, дорогой мой товарищ Громыко, наказуема…

– У вас же министром Козырев.

– Я про настоящего министра, а не про «мистера йес». Так вот. Есть мнение по совместительству назначить тебя министром информационных технологий.

– А меня-то почему? Есть же мой тезка.

– Ну уж нет. Тебя я знаю. А с иностранными делами сейчас все равно работы мало. Заместителем твоим можешь его назначить, но это уже твое решение. Если Леня, конечно, не против.

– Бэри, дарагой, – с наигранным кавказским акцентом сказал Леня. – Вот только пусть он на «Астрахани» останется.

– И хорошо, – сказал Володя. – Еще вопросы имеются?

Матушка Ольга вдруг встрепенулась:

– Леша, не знаю, что нужно другим, но я бы взглянула, что у твоего тезки есть по медицине.

– Есть у Лехи электронная читалка. Обещал оторвать ее от сердца. Тоже, конечно, не вечная игрушка, но загрузить можно будет именно туда.

– Вот и хорошо. Кстати, я сделала своим замом твою Лизу, я надеюсь, ты не против. У нее есть все задатки, чтобы стать хорошим врачом.

– А что с отцом Николаем? – вдруг спросил Володя.

– Забыла тебе сказать – просил прощения. Он проводит беседу с Нинелью и Алексеем-младшим, готовит их к крещению; затем у него беседа со взрослыми, также изъявившими желание креститься в субботу. А завтра у него в планах – разговор с Джоном, Сарой и Мэри – нужно и с ними обсудить все подробности будущих таинств. Да, в том числе и венчания. Просил, кстати, и тебя с Леной прийти к нему на беседу, и – она хитро посмотрела на меня – вас с Лизочкой тоже. В понедельник сможете?

– Спасибо! – кивнул я. – Придем, конечно!

– Совет вам всем да любовь. И много детей, – улыбнулась матушка. – Да, и еще. Отрезы на свадебные платья мы получим у Джона – есть у него шелк, увы, не белый, но и так будет красиво. Вот для мужчин сложнее, но что-нибудь придумаем. Шить будут девочки Алевтины Ивановны – сами вызвались, тем более, пара швейных машинок имеется. Банкеты тоже организует Аля. Надеюсь, все в курсе, что завтра Саре исполняется шестнадцать? Надо будет завтра вечером отпраздновать. Подарок мы уже приготовили, вручим за завтраком.

А еще отец Николай просил передать, что со следующей недели хочет начать преподавание базовых предметов для детей. Зина уже предложила свои услуги в качестве учителя математики и природоведения. Если еще кто-нибудь захочет присоединиться, отец Николай только будет рад. Также с понедельника начнут работать языковые курсы для наших англо-индейцев; есть у нас среди Алиной команды пара филологинь, так что преподаватели и там имеются.

– Тогда давайте назначим отца Николая еще и министром образования, – сказал Володя. – Кто против?

– Отец Николай будет не очень за, – грустно улыбнулась матушка. – Но согласится, куда же он денется.

– Предлагаю такое постановление, – вдруг сказал молчавший до этого Вася. – Религиозная толерантность – это, конечно, хорошо, но пусть в Русской Америке будет прописана роль Русской Православной Церкви – пока в лице отца Николая.

– Плохо то, что он даже не может никого рукоположить, нужен епископ, – блеснул я знаниями, полученными в воскресной школе.

– Ну тогда при первом же посещении России будет оговорена структура РПЦ в Америке. Конечно, епископом отец Николай стать не сможет, чай, не монах, так что церковное начальство у нас, понятно, после этого поменяется.

– Да и вообще, – добавил вдруг Володя, – надо бы нам хоть формально стать официально территорией России. Иначе нас просто сомнут, ведь нас мало, а здесь рано или поздно появятся всякие разные другие. И, если за нашей спиной будет наша страна, то эти другие могут и задуматься, прежде чем бодаться с нами. Но желательно при этом сохранить нашу автономию.

– Думаю, это реально, – подумав, ответил я. – Ведь таким образом Россия прирастает территориями, так сказать, абсолютно бесплатно.

– Тогда давайте проголосуем. У нас три пункта – роль Церкви в Русской Америке, будущее подчинение ее российскому патриарху, желательное присоединение Русской Америки к Российской Империи в форме автономии. Кто за первый пункт?

– Я «за» по всем трем, – поднял руку Вася. К нему присоединились и все мы.

– Единогласно, – подытожил Володя и добавил не в такт. – Ну что ж, если вопросов больше нет, заседание объявляю закрытым. Пора спать – завтра рано утром в индейскую деревню, как там ее?

– Хичилик, – поделился я информацией, которую почерпнул у Сары. – Означает на языке мивоков «пумы».

– Ну вот и хорошо. Идем баиньки.

Спать и правда хотелось, но пришлось сначала еще раз переворошить чемодан – ведь нужно же будет что-нибудь подарить…

7. Мертвая деревня

Утро выдалось весьма пригожее, небо вновь обрело девственную синеву, и мало что напоминало о вчерашней непогоде. За завтраком нестройный хор голосов спел Саре «Happy Birthday», на самом что ни на есть английском языке, после чего ее одарили. Ну и, вдобавок к общим подаркам, я презентовал ей футболку, купленную мной на одном из лотков на Невском, и еще, к счастью, не ношенную. Конечно, для Сары она была откровенно велика, но ей очень понравилось цветное изображение Зимнего дворца и стрелки Васильевского острова с Невы. После завтрака мы пошли к Северному, в район мыса, называемого в моё время «Тибурон» (что по-испански означает «Акулий»). По дороге, мне сообщили, что еще до моего прихода на вчерашний совет было принято постановление о переименовании его в мыс Алексеева. А город, если он там когда-нибудь возникнет, было решено назвать Новая Астрахань, в честь нашего второго корабля.

Именно на нем мы туда пошли – ведь места там были неразведанными, и существовала вероятность вооруженных столкновений. На сам берег мы высадились на одном из «астраханских» катеров. Во время перехода, я рассказал, что именно представляет собой деревня племени мивок. По крайней мере, я бывал в месте под названием «Куле Локло», где такая деревня была реконструирована.

Дома строились из коры секвой, а полы покрывали шкурами. Сами дома напоминали вигвамы (точнее, типи) из фильмов про индейцев, но были намного меньше по размеру. Еще в каждой деревне обязательно был так называемый «круглый дом», обычно полуземляночного типа, который совмещал из себя функции храма, места для собраний, и места для торжеств, когда на улице была плохая погода. Чуть поодаль находилось что-то вроде сауны, тоже представлявшее из себя крытую землянку с небольшой дырой в крыше.

Кора секвойи практически не гниет, и индейскую деревню можно было узнать издалека по красным пятнам трех несгоревших домов – но вблизи оказалось, что кора давно уже валяется на земле. Под ней в первых двух домах мы нашли лишь полусгнившие шкуры и выложенные камнями кострища. И только в третьем доме мы обнаружили два скелета – судя по тазовым костям, женщины и маленького ребёнка. Другие кости и черепа, со следами зубов животных, лежали вперемешку по всей деревне.

– Сара, – спросил я, – а неужто никто никого не хоронил?

– Папа с мамой, Сюзан и Недом пробовали туда вернуться, и даже успели похоронить тела родственников; знаете, вообще-то у мивоков трупы сжигаются, но папа настоял на том, чтобы проводить их в последний путь по-христиански. Но потом они вернулись на Олений остров. Намеревались еще раз сходить в деревню, но вскоре после этого Сюзан погибла, а папа с Недом получили ранения. После этого, любое посещение материка стало слишком опасным – ведь мивоки нас теперь очень не любили.

Хорошо еще, подумал я, что на всех нас бронежилеты и каски, а по периметру стоят Володины друзья с оружием. Но нас никто не тронул. Мы похоронили все останки на небольшой поляне чуть в стороне от деревни, рядом с тем местом, где камнями было выложено место погребения родителей и родственников Мэри.

На могилы мы поставили кресты, заранее подготовленные на Оленьем острове, и положили рядом куски коры, на которых отец Николай выцарапал: «Жители деревни Хичилик, убитые пиратами 7 мая 1582 года и похороненные 5 апреля 1599 года. Господи, упокой души их!» Затем батюшка прочитал несколько заупокойных молитв и акафист святому мученику Уару Египетскому.

– Отец Николай, а разве можно молиться за некрещеных? И что это за святой Уар? – спросил я.

– Святому Уару, Леша, и молятся за упокой душ некрещёных. Ему, Господу нашему Иисусу Христу, и Пресвятой Богородице.

Сара попросила, чтобы ей перевели, после чего заплакала:

– Испанцы или англичане никогда бы не отнеслись к народу моей мамы с таким уважением, как русские. Отец Николай, крестите меня поскорее, я хочу быть русской.

На что тот улыбнулся:

– Ты и так уже русская, осталось тебе только язык выучить. А послезавтра крестишься и станешь православной.

Назад мы шли молча. Только когда мы подходили к несостоявшейся бухте Алексеева, я сказал:

– Мы должны защищать индейцев, ведь именно они – хозяева земли, куда Господу было угодно нас привести.

– Именно так, – ответствовал Володя. Сара не поняла, о чем речь, и я ей перевел свои слова, после чего она меня обняла и поцеловала. Вот только она при этом как-то не вполне целомудренно прижалась ко мне грудью. Эх, нужно от нее держаться подальше, подумал я…

8. И мальчики кровавые в глазах

После нашго возвращения из мертвой деревни, Мэри загнала всех, кто участвовал в захоронении останков жителей Хичилика, в баню, построенную рядом с прудом для купания. По рассказам Джона, Мэри настояла на возведении бани еще в самом начале их совместной жизни. Сначала она была построена из дерева, но одновременно Джон работал над новой, капитальной; и не успел он ее возвести, как первая баня сгорела.

Снаружи она напоминала приземистую мивокскую хижину, разве что стены были выложены Джоном из камня, а не коры. Внутри же баня оказалась неожиданно просторной – пол был загублен в землю примерно на метр, и спускались туда по земляному пандусу. Как мне пояснили, сделано это было для того, чтобы зимой было не так холодно. Практически все здание изнутри опоясывала длинная деревянная лавка, а в середине же находилось сложенное из камней кострище, открытое сверху; дым выходил через специально оставленное отверстие в потолке. Получилось нечто, хоть внешне и не похожее на сауну, но действующее примерно по тому же принципу.

Когда мы прибыли, костер уже горел вовсю, и в бане было достаточно жарко. Согласно предложению хозяев, в первую очередь туда пошли мы с Володей, а другие члены экспедиции дожидались своей очереди. Но, к нашему удивлению, практически сразу к нам присоединились Джон, Мэри и Сара. Я, конечно, привык к немецким саунам, которые практически всегда смешанные, да и Володю несколько раз туда водил, но одно дело – анонимная атмосфера немецких бань, а другое – нахождение в голом виде рядом с девушкой, которая имеет на тебя виды, тем более, такой красивой… Впрочем, и мама оказалась весьма ладно сложена. Как я потом узнал, у мивоков это было в порядке вещей, а Джон успел привыкнуть за долгие годы жизни с женой из этого благородного племени.

Самое пикантное, наверное, что обсуждали мы в основном даже не то, что мы увидели на материке, а предстоящее крещение. Именно сейчас Мэри попросила меня быть своим восприемником; я предложил свои услуги и Саре, ведь, как известно, крестный отец и крестная дочь венчаться не могут, и я понадеялся, что она от меня тогда отстанет. Но Сара ответила, что уже попросила Мишу Неделина и матушку Ольгу, при этом хитро взглянула на меня. Не иначе, как кто-то ей рассказал про эту традицию.

В Великую субботу мы собрались в корабельной церкви, где отец Николай крестил на литургии Мэри, Сару, Нинель, Алешу, и несколько других некрещеных, а также миропомазал Джона. Точнее, большинство пришедших стояло в коридоре, ведущем к церкви, но я был в числе восприемников, и нам надлежало присутствовать в самом небольшом помещении храма.

Крестильные имена каждый получил соответственно своим мирским именам: так, Джон стал Иоанном, Мэри – Марией, Алеша так и остался Алексеем, Нинель стала Ниной. Сара же так и осталась Сарой – к моему удивлению, оказалось, что и у нас в православии праматерь Сара почитается как святая.

Той же ночью мы стояли в церкви на Светлое Христово Воскресение, после чего я, впервые за долгое время, получил возможность отоспаться; в тот же вечер был дан банкет и в честь новокрестившихся.

Во время последовавшего за этим праздника, уничтожившего нехилую часть запасов вина и шампанского, наконец-то перезнакомились экипажи обоих кораблей, а также пассажиры «Форт-Росса», и оказалось, что народ, даром что разных поколений, понимает друг друга чуть ли не с полуслова. И, начиная с понедельника, закипела работа.

Во-первых, по инициативе нашего министра снабжения, Али, нашего военного министра, Васи, и новоназначенного морского министра, Лени Голубкина (почему-то он всегда усмехался, что, мол, не какой-то там «Голубков»), была проведена полная ревизия состояния обоих кораблей, количество горючего, состояние материальной базы. Аля же выявила среди своих девочек одну, Ларису Родионову, с инженерно-строительным образованием. Увы, она была лучшей барменшей на корабле, впрочем, в «Филях» практически все время теперь было темно, да и вообще корабли готовились к консервации, особенно «Форт-Росс» – «Астрахань» должна была быть готова отразить любое нападение.

Рассудив, что ночью никто нападать не будет, первым делом подготовили место для поста наблюдения на верхушке горы Колибри (это название было решено сделать официальным, как и другие наименования, данные Джоном и его семьей). Там был построен навес, под которым в светлое время суток постоянно дежурили двое с оптикой и, естественно, с рацией. Это позволило обесточить радары на «Астрахани», равно как и многие другие системы. Свет сделали намного более тусклым, а после десяти вечера оставалось лишь аварийное освещение. К тому же на кораблях отключили почти все кондиционеры. Последнее было особенно малоприятно – окна не открывались, было душно, и моя каюта, когда солнце пробивалось через окно, быстро превращалась в парную.

Включали их только тогда, когда по вечерам показывали фильмы на «Астрахани». Сара приходила каждый раз; сначала она сидела в зале с открытым ртом, но вскоре привыкла и стала заядлой киноманкой. А еще она уже могла произнести целый ряд фраз по-русски – многие из них, как это ни было бы смешно, пришли в ее лексикон из кинофильмов. Ее любимым выражением стало «надо, Федя, надо!» Команды обоих кораблей были готовы носить ее на руках, и практически любой готов был предложить ей руку и сердце, благо наш Совет разрешил браки с шестнадцати лет (ведь надо же было «плодиться и размножаться»). Но Сара с милой улыбкой давала всем понять, что она готова со всеми дружить, но не более того.

Было на удивление тепло и сухо, но я в самом начале довел до народа информацию о том, что Марк Твен сказал: «самой холодной зимой, которую я когда-либо помню, было лето в Сан-Франциско». Да и зимой, хоть температура практически никогда не падает ниже нуля, весьма промозгло. Поэтому придется рано или поздно строить печи – их мы делаем из обожженной глины, с выходом наверх. Вместо окон пока делаем ставни – стекла нет и, увы, пока не предвидится, а снимать его с кораблей сочли пока нецелесообразным. Впрочем, в электронных книгах из коллекции Леши Иванова есть инструкция по изготовлению стекла. Мы решили, что попробуем заняться этим осенью. Планов, как обычно, громадьё, а вот людей, умеющих все это делать, мало…

По согласованию с Джоном была сделана первоначальная планировка нашей будущей деревни. Места было не очень много, и потому было решено, что, на первых порах, будут построены общежития, чтобы к осени все смогли бы переселиться на берег; на кораблях остались бы только вахтенные. Но первым делом подготавливались площадки для будущих общественных зданий – решили для начала построить церковь побольше, затем клуб и русскую баню с примыкающей к ней купальней. Я еще съязвил, что мы идем по пути мивоков – и у них тоже главное – круглый дом (который, как мы помним, и храм, и клуб) и парилка. Но одно дело – глупые шутки, а другое – навыки подобной работы. Увидев меня в деле, Миша Неделин отослал меня на корабль от греха подальше, присовокупив:

– Займись лучше своей библиотекой. И своим докладом про Россию. А сюда не лезь. Тем более, что та же баня – не только возможность помыться, но еще и шанс научиться делать печи. А тот же клуб – еще и место, где можно будет временно разместить народ, если общежития еще не будут готовы, а корабли придется законсервировать.

И я уселся за свой доклад, а также занялся на пару с Лехой Ивановым систематизацией имеющейся информации. Тем временем, прошла Светлая Седмица, и в первое воскресенье после Пасхи, как только стало можно, Джона и Мэри повенчали на литургии, впервые проведенной в старой церкви – ее успели снабдить занавеской, изображавшей иконостас, алтарем и жертвенником, причем мне пришлось быть шафером. Отпраздновали мы все это на свежем воздухе, и Аля, как обычно, была на высоте – банкет удался на славу.

Доклад мой планировался на четверг, двенадцатого апреля. Но за день до него Леня предложил наконец-то рассказать «людям из девяностых» про те двадцать два года, с лета тысяча девятьсот девяносто первого по лето две тысячи четырнадцатого, которые им не довелось пережить.

Впервые я увидел, как боевые офицеры плакали. Ужасающая бедность, которая лишь усугублялась, несмотря на «реформы»… Богатство, сконцентрированное в руках верхушки. Расстрел «Белого дома» в 1993, хотя, как сказал Леня, «обе стороны были хороши». Война в Чечне, штурм Грозного на Новый год, позорный хасавюртовский мир… Расширение НАТО, бомбежка Югославии, залоговые аукционы, «МММ», ваучеры… И постепенное восстановление государства, начиная с самого конца девяносто девятого – но только после того, как Борис Ельцин, мой кумир, на которого я готов был молиться за то, что он, как мне казалось, дал России свободу, наконец-то произнес сакраментальное «я устал, я ухожу».

А в конце Леня сказал, с грустной улыбкой:

– Теперь про меня лично. Девяностые я провел на Камчатке. Папа не вернулся из очередной командировки в Чечню в девяносто шестом, и меня растила мама, работавшая учительницей в школе в Петропавловске. Хорошо помню, как мы, как манны небесной, ждали баржу с мазутом, чтобы наконец-то у нас на какое-то время появилось тепло и электричество. Как мы с сестрой и с мамой отправлялись за ягодами и грибами к вулканам, и как я ловил камбалу и лососевых, чтобы хоть как-нибудь прокормиться. Как цены все росли, а зарплаты так и оставались на том же уровне. А многие другие не выжили – кто ушел в криминал, где и погиб, кто покончил жизнь самоубийством, кто случайно попал под огонь во время разборки… Впрочем, практически каждый из тех, кто в девяностых жил в России, может рассказать схожие истории.

Но хуже было русским в других республиках. Старшина первой статьи Алексей Иванов, например, жил в детстве в Таджикистане, в Курган-Тюбе, где его отец работал врачом. В один прекрасный день к нему пришли бывшие его пациенты, предупредившие его, что он в списке на уничтожение, составленном исламистами. Мама его с детьми уехала к родне в Питер, а папа остался, чтобы продать дом и другое имущество – и был найден мертвым.

Так что у Борьки Ельцина, как у царя Бориса, были «мальчики кровавые в глазах», и слава Богу, что после него власть переменилась, и жизнь достаточно быстро стала налаживаться.

9. Брат-близнец Ричарда Третьего

– Дамы и господа, – сказал я с улыбкой. – Начнем, как обычно, с географии. Вот карта России, увы, современная. Сейчас, на рубеже шестнадцатого-семнадцатого веков, ее западная граница практически совпадает с таковой Российской Федерации девяностых годов двадцатого века – вот только на западе она граничит не с Беларусью, а с Речью Посполитой, точнее, с Литвой, являющейся составной частью вышеуказанной конфедерации – и уже три года, после Брест-Литовской унии, являющейся ареной наступления униатов на православие. Севернее же Литвы находятся территории, ранее являвшиеся вотчинами немецких Орденов; теперь они – вассалы Речи Посполитой либо, как в случае с Эстляндией, территория Швеции. Граница с Финляндией также примерно совпадает с границей конца двадцатого века, но Финляндия, в свою очередь, тоже принадлежит Швеции.

Соседи с запада, как уже было сказано – Речь Посполитая, злейший враг Руси, и враждебная же Швеция. Особую пикантность ситуации придает тот факт, что теперешний король Польши, Сигизмунд Ваза, одновременно и король Швеции; но в июле этого года его сместят с этого поста в результате дворцового переворота. Одна из причин – Сигизмунд был католиком, тогда как Швеция уже перешла в протестантизм.

Теперь о южных границах. Чернигов, например, полностью российский город, то же можно сказать и о землях, позднее присоединенных большевиками к новосозданной Украине – так называемая Слободская Украина, включающая в себя Харьков, Изюм, и многие другие территории. Там усиленно селятся беженцы с территорий, принадлежащих Литве, чем русское их население было не слишком довольно.

Южнее – полоса русских земель, принадлежащих все той же Литве. Частично они пребывают в состоянии анархии – там находится и Запорожская Сечь. В нашей истории именно запорожцы, даром что православные, грабили, жгли и убивали больше всех во время Смутного времени, хотя их боевая ценность была под вопросом.

А все побережье Черного и Азовского морей, включая Крым – владения либо Османской империи, либо ее вассала – Крымского ханства. Крымские татары то и дело осуществляли набеги на южные рубежи Руси, но после разгрома при Молодях в 1572 году они больше не прорывались внутрь Руси, хоть и совершали набеги на пограничные села, и даже один раз сожгли Чернигов.

Далее на восток – бассейн Дона и Северского Донца, где поселились донские казаки, Поволжье, северное побережье Каспия, Урал, и Сибирь.

Теперь о собственно Руси. Начнем с Бориса Годунова, который в прошлом году стал царем. До того, он был де-факто премьер-министром при своем шурине, царе Федоре Иоанновиче. В этом качестве, он показал себя весьма искусным политиком, дипломатом, и администратором. Именно он укрепил Москву и другие города, в частности Смоленск. При нем были построены многие пограничные города, укреплено Поволжье, продолжено начатое Ермаком освоение Сибири. Ему удалось вернуть практически все земли, потерянные в результате Ливонской войны. И, наконец, именно ему Россия обязана становлением Патриаршества.

Царем он стал после смерти Федора Иоанновича, и продолжил ту же линию. Более того, при нем Россия вновь начала знакомиться с достижениями европейской культуры и науки; в страну валили валом купцы, художники, военные, даже ученые. Его планы открыть в Москве университет наткнулись на сопротивление части духовенства, тогда он послал несколько десятков молодых людей на обучение на Запад. Увы, с пришествием Смутного времени все они решили остаться там, где учились.

Вчера Леня рассказал нам всем о «новом царе Борисе». О человеке, к которому даже у нас в эмиграции многие относились с надеждой и симпатией. Но, увы, на чьей совести многие тысячи загубленных жизней, миллионы неродившихся, десятки миллионов обнищавших.

Но, как мне кажется, нельзя ровнять Ельцина с настоящим царем Борисом – человеком, который, не случись событий, ему неподвластных, остался бы в отечественной истории как один из величайших ее правителей.

– А Пушкин? – раздался чей-то голос. – Он описал Бориса совсем другим.

– Пушкин писал на основе версии истории, которая продвигалась теми, кто способствовал приходу на трон Лжедмитрия, а затем и Романовых, чья легитимность в глазах большинства тогдашней знати была как минимум сомнительна. Кроме того, считается, что на него оказала определенное влияние историческая пьеса Шекспира «Ричард III», в которой Ричард точно так же изображается тираном, узурпатором, и убийцей, хотя на самом деле, судя по сохранившимся свидетельствам, он был весьма разумным правителем, а очернили его при власти Генриха VII, пришедшего к власти после убийства Ричарда. Пасквиль тогдашнего епископа Джона Мортона послужил прообразом истории Ричарда, написанной Томасом Мором, которая, в свою очередь, послужила источником для Шекспира.

Но я отвлекся. Дело в том, что Борис был своеобразным братом-близнецом Ричарда. Точно так же его оклеветали те, кто пришел к власти. Точно так же он вошел в историю преступником, хотя именно этого преступления он, скорее всего, не совершал. У Ричарда, например, не было причины убивать «принцев в башне» – и есть свидетельства, что их видели еще в самом начале правления Генриха. А вот у Генриха, узурпировавшего трон, такие причины были.

Примерно так же обстояло и с Димитрием Иоанновичем. Димитрий был от брака, не признанного Церковью, и потому не считался кандидатом на престол. Погиб он во время правления Федора Иоанновича, в далеком девяносто первом году. Не так давно нашли подлинник уголовного дела комиссии Шуйского, расследовавшего смерть царевича, и, судя по всему, действительно имел место несчастный случай. Но даже если он был убит, то вряд ли по приказу Годунова.

– Понятно, – сказал Леня. – Ну, если так, то заочно прошу прощения у батюшки царя. А что за события, о которых ты упомянул?

– Девятнадцатого февраля следующего года по новому стилю начнется извержение андского вулкана Уайнапутина.

– При чем здесь Анды? – удивился кто-то из «астраханцев».

– А вот при чем. Извержения продолжались около двух недель. Было уничтожено несколько деревень, и город Арекипа, находившийся в семидесяти километрах от вулкана, тоже был наполовину разрушен от сопровождавших извержение землетрясений.

Но главное, что произошло – в воздух было выброшено огромное количество пыли. Она не сразу дошла до Старого света, но когда пришла, то два года подряд в Европе практически не было лета. И хуже всего пришлось именно России. Лето тысяча шестьсот первого года было очень холодным и дождливым, а пятнадцатого августа ударили морозы. Урожая в том году не было вовсе. Примерно то же произошло и в следующем году, тем более, что семенного запаса не оставалось. Те, у кого было зерно, часто отказывались его продавать, надеясь, что цена его еще вырастет. А вот Борис распорядился раздать все царские запасы голодающим. Но, все равно, население за эти два страшных года уменьшилось с восьми миллионов до четырех. И единственным плюсом был тот факт, что многие ушли на восток – на Урал и в Сибирь, где был основан ряд новых поселений.

– А почему он отменил Юрьев день? – сказала кислым тоном Рената.

– Юрьев день был приостановлен еще при Иване Грозном введением так называемых заповедных лет. Потом это ужесточил Федор Иоаннович, но окончательно отменен он не был. Более того, при Борисе, Юрьев день был вновь введен во время голода, чтобы крестьяне могли переходить на другие земли, на Юг, на Урал, в Сибирь. Вновь потерял силу он именно из-за противодействия бояр. Но окончательно отменило его лишь Соборное уложение 1649 года.

Далее. В тысяча шестьсот третьем году голод пошел на убыль, но уже на следующий год в Польше объявился Лжедмитрий. Воеводы Бориса его разбили, и он ушел в Путивль. Но в апреле пятого года Годунов умер; возможно, его отравили, а его сын Федор Борисович не смог удержать власть и был убит в результате мятежа. И Россия на много лет погрузилась в хаос.

Скажу сразу, если кого интересует, могу предоставить вам подтверждение моих слов – кое-какие материалы, с некоторыми из которых я знаком, я нашел в библиотеке Лехи Иванова.

– Так что делать-то? – вздохнул Вася Нечипорук.

– Будь у нас возможность, я бы немедленно отправился к Борису и попытался смягчить эффекты будущего голода. Ведь в следующем году по всей Европе будет хороший урожай, зерно будет дешевым, да и можно в массовом порядке заготавливать грибы, рыбу, ягоды… Да и в военном смысле мы смогли бы ему помочь, если бы он, конечно, захотел нас слушать… Но у нас нет даже возможности добраться до России.

– Именно, – сказал Володя. – Но будем иметь это в виду – вдруг что-нибудь придумаем?

10. Добро пожаловать!

После моего второго доклада, Володя изрек:

– Лех, мечты – это хорошо, но давай спустимся на грешную землю. Завтра, как ты помнишь, планируется экспедиция на Росский полуостров. Айда с нами, ты все-таки наш министр иностранных, не побоюсь этого слова, дел. А индейцы местные пока еще не наши. Так что налаживание отношений с ними – твоя прямая обязанность.

– Оно-то оно, да вот языка их я не знаю от слова вообще. Разве что возьмем с собой Мэри.

– Вот и хорошо.

Мэри сразу же согласилась, но с утра, когда мы за ней пришли, оказалось, что у нее началась тошнота и рвота. Пришлось ее перевезти на «Форт-Росс» и отвести к матушке Ольге. После обследования, наша главврач сказала:

– Значит, так. Девушка в положении. У нее уже было несколько выкидышей, и я не дам ее зря тревожить. Пусть побудет у меня какое-то время и понаблюдается. Надеюсь, что на этот раз все у них с Джоном получится.

Все попытки Володи добиться хотя бы разрешения взять ее с собой в качестве переводчика матушка с улыбкой отмела, добавив:

– Возьмите лучше Сару. Она же тоже язык знает, и медицинских противопоказаний в ее случае нет никаких.

Так Володя и решил. Я, естественно, не был в восторге, но решил не озвучивать свои претензии вслух. Тем более, мивокского более не знал никто, а откладывать визит на полуостров до морковкина заговения как-то не хотелось.

Наша цель, которую ребята обнаружили с наблюдательного поста на горе Колибри, располагалась на холме, получившем в девятнадцатом веке название «Телеграфный». Он располагался прямо на побережье – район, известный в двадцатом веке как «Северный пляж», еще не был намыт.

Как тогда с Хичилик, мы пошли на «Астрахани», которая стала на рейд недалеко от индейской деревни. Володя посмотрел в бинокль (у него тридцатикратный, не чета моему), потом передал его мне.

Я впервые увидел не реконструкцию, как в Куле Локло, и не разрушенную деревню мивоков, как Хичилик, а живую. Склон холма был усеян красными жилищами из коры секвойи, между которыми сновали индейцы – коричневые, низкорослые. Дети были, как правило, голые, невысокие мужчины – тоже, разве что у некоторых были головные уборы из перьев. Женщины ходили с голой грудью, но у них было что-то вроде юбки из двух узких кусков ткани – спереди и сзади. У многих из них к животу были приторочены младенцы. Чуть в стороне находилась постройка покрупнее – вероятно, баня, а на вершине холма располагался «круглый дом» достаточно большого диаметра.

Когда я передал бинокль Саре, она какое-то время рассматривала деревню, потом сказала:

– Маленькие они какие-то. Моя мама повыше будет. И покрасивее. Похоже, другое племя мивоков…

Не успели мы подойти к берегу метров на триста, как в деревне начался переполох. Женщины с детьми помладше побежали в хижины. Мужчины и мальчики лет, наверное, от десяти тоже, но через минуту они выскакивали с луками или копьями с черными блестящими наконечниками.

Мы решили их по возможности не пугать, и пошли к берегу впятером на небольшой моторной шлюпке – Володя, Сара, я, и два матроса. Но как только мы приблизились на расстояние выстрела из лука, как по нам ударил град стрел. От моего бронежилета отскочили штуки три. И тут вдруг раздался крик Сары.

– Назад! Назад, вашу мать! – закричал Володя. Я же бросился к девушке. У нас у всех были одеты каски и бронежилеты – Володя лично проследил за этим, хоть Сара и долго с ним препиралась. Я стащил ее юбку и увидел, что обсидиановый наконечник стрелы впился ей в бедро.

В скаутах меня учили первой помощи. Наконечник не был зазубренным, и вроде не разбился, вытащить его было несложно. Один из матросов сунул мне пакет первой помощи, и я обильно полил рану йодом (от чего Сара заверещала ещё сильнее), скрепил её края пластырем, и забинтовал. На корабль я отнёс Сару на руках – она держалась всю дорогу за мою шею, а в последний момент еще и поцеловала в губы, пользуясь тем, что отстраниться я никак не мог.

Я передал Сару Саше Дерюгину, судовому врачу, который посмотрел на плоды моей работы и сказал:

– Все правильно сделал, но лучше уж я эту рану промою – вдруг все-таки там остались осколочки… А потом зашью, и будет наша барышня как новенькая.

Когда я вышел на палубу, Володя как раз отдавал приказ:

– По индейцам ни в коем случае не стрелять! Возвращаемся!

И мы пошли обратно в Николаевку, где Володя созвал заседание совета.

– Ну-с, товарищи, вот вам и «добро пожаловать»… Что скажете?

– Хотели, как лучше, а получилось, как всегда, – невесело усмехнулся Леня.

– Придется отложить знакомство с этими соседями до лучших времен, – сказал Вася. – Вот только как войти с ними в контакт?

Все молчали минут, наверное, десять, после чего Володя подытожил:

– Да уж. Неужто ни у кого нет ни единой умной идеи?

– Давайте для начала попросим Мэри обучить некоторых из нас мивокскому, – сказал я. – Не обязательно знать его хорошо, но хоть «мы пришли с миром» выучить можно. Ну и еще пару фраз для контакта. А то я больше не хочу подставлять Сару.

– Ты, наверное, прав. Ну что ж, ты у нас полиглот, тебе и карты в руки. Тем более, как ты, я надеюсь, помнишь, инициатива…

– Наказуема, – уныло пробормотал я.

11. Колибри

В следующее воскресенье была сыграна третья свадьба – на этот раз моя собственная. Лиза была сногсшибательна в платье из красного шелка, который подарила нам Мэри, а сшила лично моя любимая. Я же надел хорошие брюки, белую рубашку и галстук, которые я в далеком будущем на всякий случай взял с собой в плаванье, не подозревая, зачем они мне понадобятся. Перед венчанием, Сара неожиданно подарила нам от имени своей семьи два изумрудных кольца, которыми нас и обручили, и сапфировое колье, которое так хорошо смотрелось на Лизиной шее. Стоя под венцом, который держал Володя, я был абсолютно счастлив; а потом, после банкета, мы с Лизой уединились в выделенной нам теперь каюте-полулюкс, куда уже были перенесены все наши вещи.

Что было дальше, с вашего позволения, пусть останется нашей с Лизой тайной. Но когда мы, наконец, заснули в объятиях друг друга, я ощущал себя самым счастливым мужчиной на всем земном шаре.

Первую половину понедельника мы провели в каюте; как меня заранее предупредили, завтрак и бутылка шампанского с двумя бокалами ждали нас на подносе перед дверью. На этом, увы, наш медовый месяц закончился – точнее, по словам Лены, «не бойтесь, и у вас, и у нас, и у Джона с Мэри он еще будет…» После обеда, Лиза отправилась к матушке Ольге, а я – к Мэри на очередной урок мивокского. Должен сказать, что у нашей индианки проявился недюжинный педагогический талант, но, понятно, до хоть какого-то знания языка меня отделяли недели, если не месяцы.

Где-то за час до заката на верхней палубе прошло еще одно заседание Совета.

– Ну что, – сказал Володя. – В Россе не получилось, попробуем в другом месте. Что находится за мысом твоего имени?

– В мое время там был город Саусалито, а за ним – пролив Золотые Ворота. А сейчас не знаю.

– Вот туда и сходим. Там, конечно, туманно, но, когда туман рассеивается, с горы Колибри становятся видны красные домики, километрах, наверное, в трех. И, да, еще. Придется все-таки взять Сару.

– Володь, побойся Бога. Ее уже один раз ранили.

– Нашей задачей будет проследить, чтобы больше такого не повторилось. Ведь другого переводчика с мивокского у нас нет. Или ты уже вовсю зашпрехал на нем?

– Увы…

– Вот видишь. Завтра на рассвете будь готов.

Я не выдержал и строго-настрого приказал Саре не высовываться из-за борта лодки, если возникнет хоть какая-нибудь угроза со стороны мивоков. И наша «Астрахань» встала в трехстах метрах от берега, после чего с нее была спущена шлюпка с тем же составом, что и в прошлый раз.

Домов здесь было побольше, но самих мивоков, как ни странно, намного меньше, чем на той стороне пролива. Сами они были повыше своих кузенов, а женщины – наверное, более изящными, но форма одежды, если ее можно так назвать, ничем не отличалась. Увидев нас, они отреагировали совсем не так, как на Россовском полуострове. Никто никуда не убегал, никто не вооружался. Наоборот, люди стояли и глазели на нас.

Когда мы приблизились к берегу метров на тридцать, Володя встал во весь рост и поклонился. На что пожилой мивок в головном уборе из орлиных перьев – похоже, вождь – прижал руку к сердцу.

Сара высунулась из-за борта, и что-то крикнула по-индейски. Ей ответил вождь.

– Он говорит, добро пожаловать в деревню Личичик, – перевела она, – на языке мивоков это означает «колибри».

Мы пристали к берегу. Сара прижала руку к сердцу, мы сделали так же. Вождь и другие мивоки повторили тот же жест, затем он заговорил. Сара прислушалась и сказала:

– Он говорит, что люди, которые похоронили наших родственников с почестями в деревне Хичилик – это означает «пумы» – так вот, эти люди – наши друзья.

На «Выдре» мы нашли некоторое количество испанских ножей. Они были не из лучшей стали, но этот подарок был принят с восторгом, равно как и пара зеркалец, и бусы; их когда-то купил Володя в подарок племянницам, которых он, увы, вряд ли когда-нибудь еще сможет увидеть.

Вождь же, которого звали Элсу – «летящий сокол», поблагодарил нас и сказал, что он и его люди сделают всё, что в их силах, чтобы помочь нам. Но сейчас многие, увы, болеют, а другие уже умерли. Недавно к ним заходил деревянный корабль с белыми людьми, а после этого люди начали хворать.

Володя сделался мрачнее тучи и сказал:

– Скажи ему, мы привезем врачей.

Отвернувшись, чтобы не смущать мивоков, он заговорил – похоже, в рацию.

– Срочно нужны врачи. Тут какая-то инфекционная болезнь, скорее всего, занесенная англичанами.

Элсу что-то сказал мне, и Сара перевела:

– Он спрашивает, не с предками ли разговаривает ваш человек.

– Можно сказать, что и так.

Через десять минут, с «Астрахани» доставили лейтенанта Сашу Дерюгина, того самого врача, который вчера впервые осмотрел Сару после её ранения и моего лечения. А ещё через пятнадцать пришла моторка с матушкой Ольгой, Лизой, и Ренатой, а также тремя девушками из Алиной команды, которых матушка начала обучать работе медсестры. Болезнь, к счастью, оказалась всего лишь гриппом. Но из примерно двухсот жителей деревни болели почти все, где-то половина тяжело. А около трёх десятков уже умерло.

Врачи каким-то чудом обошли за шесть часов все полторы сотни больных, выдали им лекарства, которые те из нас, кто ничего не смыслил в врачевании, несли за ними в чемоданчиках. Двенадцать самых тяжелых по распоряжению матушки Ольги отправили на «Астрахань», а Лиза и Женя, одна из ассистенток Ренаты, решили остаться в деревне. С ними оставили меня и Сару, как единственного переводчика. Нам выделили два местных домика, в одном из которых поселились Лиза и я, а в другом – Женя и Сара. И нам с Сарой пришлось делать самую тяжелую работу по уходу за больными. Впрочем, я не жаловался – мивоки оказались благодарными, увидев, что их больные стали быстро поправляться. Мясо и рыбу, по распоряжению врачей, выдавали в основном больным, а нас кормили запеченными желудями (любимая еда мивоков), орехами, ну и иногда и нам перепадал кусочек оленины, куропатки, или лососины.

И вдруг заболела сначала Сара – которая, впрочем, наотрез отказалась уезжать, несмотря на Лизин приказ, а на следующий день и я. Я попытался сделать вид, что у меня все нормально, но Лиза наметанным глазом определила температуру и вызвала по рации замену. На этот раз пришел «Форт-Росс», меня с Сарой переправили на корабль, а вместо нас санитарами отправились двое из Володиных друзей. На замену Саре прибыл ее папа – хоть Мэри, как я потом узнал, и порывалась приехать лично, несмотря на беременность, матушка Ольга этого, естественно, не допустила. Джон же, как оказалось, знал достаточно мивокского, чтобы спросить, где что болит, и даже понять ответ. Матушка и сама предложила Лизе ее заменить, но та сказала:

– Да ничего страшного, я уже привыкла и знаю всех больных.

В тот же вечер, температура у меня резко подскочила, и меня разместили в одной из кают, служивших теперь стационаром. На столе лежал колокольчик, и, когда мне нужно было в туалет, я в него звонил; приходила одна из сестер и, как это было ни унизительно, помогала мне с этим делом. К вечеру мне стало немного лучше, но начались галлюцинации – сначала вокруг моей головы закружились маленькие ярко-зеленые колибри, а затем в каюту вошла Лиза. Несмотря на мою болезнь, она вдруг забралась на койку и на меня, и меня накрыла волна блаженства. Конечно, мне это привиделось – когда я проснулся с утра, жар спал, и в каюте не оказалось ни колибри, ни Лизы, вот только почему-то на простыне появились следы крови. Я спросил у Ренаты, что бы это могло означать, но она и сама, внимательно осмотрев все мое тело, недоуменно покачала головой – ничего не кровоточило, а, если бы я кашлял кровью, то следы были бы в районе подушки, а не намного ниже.

12. Юрьев день

Лиза вернулась через два дня, одиннадцатого мая. Меня вот-вот должны были выписать, но матушка Ольга решила, что мне пока лучше к ней не приближаться. Да, моя любимая провела полторы недели в обществе гриппозных больных и не заболела, но «ты же знаешь, она ни с кем из них не целовалась». Поэтому ей хоть и позволяли меня изредка – очень редко – навещать, но она всегда одевала марлевую повязку – за этим следили и матушка, и Рената. Она мне рассказала, что за все время, пока она и другие работали в Лиличике, умерла лишь одна старушка – «там ничего нельзя было сделать, болезнь слишком далеко зашла» – зато все остальные выздоровели. А когда я порывался что-нибудь сказать, она с улыбкой прикладывала палец к губам – мол, расскажешь попозже.

Было невыносимо скучно – меня не подпускали ни к какой работе, ни физической, ни даже умственной. Разрешалось лишь читать бумажные книги, и, кроме того, Мэри написала для меня список слов языка мивок в английской транскрипции, который я прилежно штудировал. Впрочем, без знания правил языка не выучишь, а уж без разговорной практики – тем более.

Мне уже разрешали вставать с кровати, и я часами наблюдал за тем, как кипит работа в Николаевке. Кроме того, матушка Ольга разрешила мне встречаться с Сарой, ведь мы оба выздоравливали от одной разновидности гриппа. Половину времени я учил ее русскому, а половину она меня мивокскому, как могла. Мы даже начали составлять некое подобие грамматики языка.

Шестнадцатого мая мне объявили, что у меня кончился кашель, и я уже не был заразен. После обеда я наконец-то смог вернуться в нашу каюту. Должен сказать, что встреча наша с Лизой была весьма бурной, и поговорили мы только за ужином. Я, конечно, рассказал ей про галлюцинацию, думал, обрадуется, ведь это доказывает, что я без неё даже при высокой температуре жить не могу, а она почему-то задумалась и погрустнела.

И, чтобы хоть как-то развеселить ее, я вспомнил, что на острове цветы, как в будущем споёт Высоцкий, «необычайной красоты». На следующее утро, когда Лиза уехала проведать последних пациентов в Лиличике, я упросил-таки матушку Ольгу разрешить мне прогулку на берег – «только без физических нагрузок», сказала она строго.

Лучшие цветы, как я помнил, росли сверху, на Горе Колибри. И я направился туда по тропинке, протоптанной с тех пор, как там появился наблюдательный пост.

День был изумительный – ярко светило солнце, пели птицы, то и дело пробегали олени (ведь охота на них еще не началась). Залив был не свинцово-серым, каким я его запомнил с детства, а ярко-синим, и над ним кружили пеликаны, бакланы, морские орлы… Пару раз я останавливался полакомиться ежевикой – все-таки она здесь действительно необыкновенно вкусна.

И вот я набрел на цветы. Вспомнив, что мне говорила Лена, когда я купил для очередной ее подруги желтых роз – что желтый цвет считается символом печали – я нарвал красных, белых и синих цветов, как раз под цвета российского флага.

– Лех, ты что там как не родной? Заходи! – со смехом окликнул меня старшина Иванов, которому сегодня довелось командовать постом.

Я подошел. Мне протянули бутерброд:

– Угощайся!

Я взял его и в свою очередь поделился ежевикой, собранной мною в корзиночку.

– Ну и как тут у вас?

– Да все как обычно. Скучно, ничего не происходит. Взгляни сам!

Я и посмотрел. Вон красные пятна Лиличика, хотя людей с такого расстояния не было видно даже через подзорную трубу. Вон Россовский полуостров… Интересно, когда мы предпримем еще одну попытку установить контакт с тамошними индейцами? А с той стороны – Восточный Залив, и та часть берега, где в моем будущем находились Окленд и Беркли. И, наконец, мыс Алексеева и то, что осталось от Хичилика.

И вдруг я увидел, что в изрезанный заливчик между Хичиликом и Лиличиком спустилась мгла, такая же, которую я так хорошо помню с Ладоги.

– Лех, смотри! – закричал я.

Старшина Иванов припал к окуляру.

– Надо же… Как тогда на Каспии, – и побежал к рации.

Мгла задержалась недолго – минуты, наверное, с три, пока Леха Иванов докладывал об увиденном, и пока Володя говорил со мной, подумав, что теперь галлюцинации начались у Лехи. Я подтвердил ему, что тезка не грезит, но тут мгла неожиданно исчезла.

Все было точно так же, как раньше. Вот только в заливе теперь качались три огромных зеленых корабля. Флаги их я, понятно, не разглядел, но два из них были очень уж похожи на те, которые я помнил с детства по кинохронике о боевых действиях на Тихоокеанском океане во время Второй Мировой войны. Более того, первый из них был ужасно похож на корабль, фотография которого, с моим дедом на его фоне, висела у нас в гостиной. Другой очень уж напоминал танкер. А вот третий был похож на трамп, на фоне которого когда-то снялся дедушкин брат Иван. Тот самый, который пропал без вести где-то в районе Окинавы.

В любом случае, у нас, похоже, появились конкуренты. Леха, впрочем, выразил это несколько иначе. Нет, непечатных оборотов он, как ни странно, не употребил. Вместо этого, он просто сказал:

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.

Глава 3. В тумане

1. Пещера Аладдина

Мне было приказано немедленно спускаться – предстояли переговоры, причём не обязательно дружественные (хотя, конечно, во время Второй Мировой Штаты и СССР были союзниками). Через пятнадцать минут, я уже был внизу, где меня ждала шлюпка, доставившая меня прямиком на «Астрахань». На борту я сумел выцыганить пустую банку, в которую поставил цветы, и вышел на палубу.

Вскоре мы обошли мыс моего имени (никак не могу привыкнуть!) и вошли в заливчик. Три корабля все так же покачивались в том же самом месте, и уже отчётливо можно было разглядеть звёздно-полосатые флаги. Вот только звёзд было не пятьдесят, как в моё время, а всего лишь сорок восемь, и расположены они были прямоугольником, восемь на шесть. Когда мы подошли поближе, мы с удивлением увидели, что на палубах никого нет.

– Не нравится мне всё это, – сказал Володя. – Слушай, как твой голос?

– Да вроде нормально уже.

– Крикни им в мегафон, что мы хотим с ними поговорить.

Я это и сделал. Ответом были лишь ветер, волны, и крики чаек.

– Так. Спускаем шлюпки. И, если что, идём внутрь. Лёх, пойдёшь со мной?

– Пойду, куда ж я денусь.

Мы подошли к первому кораблю, на борту которого у кормы вместо названия виднелось буквенно-цифровое обозначение USS LSM-149, а спереди и на круглой башне посреди корабля виднелся белый номер «149». На носу, на круглом помосте, находилось две спаренные 40-миллиметровые зенитные пушки, а по бортам – ещё две, поменьше, калибра 20 миллиметров.

– Интересно, – сказал я. – Мой дед служил на LSM-148. Никогда не видел эти корабли вживую, но это средние десантные корабли.

Нас, как и ранее, никто не окликнул – на корабле царила полнейшая тишина. Шлюпка пошла к корме корабля, с которой спускалась металлическая лесенка.

Первыми наверх забрались два матроса, третьим пошёл Володя, четвёртым я. Не знаю, что мы думали там увидеть – трупы, разрушения… Вместо этого, к палубе корабля были принайтованы ящики – и не было ни одной живой души. На капитанском мостике наблюдалась схожая картина, равно как и у орудий. Мы спустились вниз.

Всего описывать не буду, но там было и оружие (американское, понятно, в основном карабины М-1, пулемёты, лёгкие орудия, миномёты, и боеприпасы к ним), и ящики с едой и питьем (парочку мы открыли, увидели тушёнку разных типов, овсяные хлопья, и – вот это да! – пиво «Schlitz», которое в моё время было дешёвой гадостью). Была и мастерская, в которой было несколько станков и немалое количество заготовок, гвоздей, гаек, болтов, и запчастей.

Но самым интересным было не это. У одной из стен сиротливо стоял одинокий танк М-4 «Шерман» – узнать его было несложно, два точно таких же стояли в качестве памятников на одной из казарм в Штутгарте. Рядом с ним – что-то гусеничное, которое, к моему вящему стыду, смог идентифицировать не я, а один из матросов, Лёня Исаев, который был фанатом техники времён войны. Это оказался LVT, грузовик-амфибия на гусеницах.

А перед ним стояли шестиколёсные грузовички, которые были мне очень даже знакомы. В Бостоне и Вашингтоне предлагаются – или предлагались в моё время – Duck Tours, поездки на грузовиках-амфибиях по городу с заходом в реку и пересечением таковой. Так вот, эти «утки» получили своё название по коду изделия, DUKW. И пять таких «уток», только с установленными на них пулемётами, дополняли наш новонайденный автопарк. Последним же был одинокий джип марки Виллис MB.

Володя вдруг выпалил:

– Ну ни хрена себе. Прямо-таки пещера Аладдина!

Второй корабль, USS «Sheepscott», оказался танкером, причем, судя по стрелочке в рубке, заполненым под завязку горючим. Там же лежал судовой журнал, в котором было указано, что было залито 1150 тонн дизельного топлива, 30 тонн бензина, и в отдельный отсек 50 тонн пресной воды.

И наконец, последний корабль, самый большой, поразил нас в первую очередь своим названием – «U. S. S. R. Victory». На его носу гордо красовался номер «V3». Это был трамп, забитый всякой всячиной – в том числе и стройматериалами, и кое-каким инвентарем. Были даже маленький экскаватор, бульдозер, пара тракторов, и разнообразное военное имущество – форма, личное оружие, боеприпасы, палатки, спальные мешки…

А еще на этой «Победе» были холодильники с мясом, зерно, крупы и даже свежие фрукты, плюс ящики самых разных напитков – кока-колы (от чего я бы с удовольствием отказался), пива, и даже вина, шампанского, виски… И, до кучи, разные лекарства, понятно, что не современные. Но все лучше, чем вообще никаких.

Там же мы нашли и коробки с пакетиками семян разных растений. А на палубе был оборудован небольшой загончик с овцами, свиньями, и курами.

– Для офицерской столовой, – уверенно сказал Володя. – Они-то не хотят тушёнку жрать.

Вдоль стен трампа шли длинные металлические коридоры с каютами и другими помещениями по обе стороны. Мы время от времени открывали двери, но нигде не было ни души. Обстановка была, как правило, спартанской – двух- и трехъярусные кровати в кубриках, металлические столы и табуреты в столовых, гальюны и душевые без перегородок. Только на верхнем ярусе дверей стало больше, но и здесь ни в одном помещении из тех, чьи двери мы открывали, людей не было.

Никого не оказалось и в капитанской каюте, которая, в отличие от других, была немного более роскошной, ни в кают-компании, обставленной деревянными столами и удобными стульями. Пора было возвращаться, и мы отправились к трапу на верхнюю палубу. Я уже поставил ногу на первую ступеньку, как мне почудился стон из-за закрытой двери в одну из кают.

Мы ещё раз прошли коридором, где располагались каюты офицеров, и вдруг услышали стон из-за закрытой двери.

2. Иван

Дверь оказалась незаперта. Каюта была раза в два меньше моей на «Форт-Россе». Обстановка была спартанская – железная койка, привинченная к стене и застеленная синим одеялом, узкий металлический шкаф, железная тумбочка, откидной столик, полочка с книгами. Под потолком горела тусклая лампочка. Стонал же лежавший на железном полу человек с шевроном лейтенанта американских военно-морских сил[18] и с огромной ссадиной на лбу. Похоже, что в момент перехода корабль накренился, и обитатель каюты упал и ударился обо что-то твердое – вероятно о столик – головой.

На полу валялась металлическая миска, судя по всему, упавшая со стола. Я вспомнил, что в коридоре мы прошли мимо двери с табличкой «OFFICERS' HEAD» (гальюн для офицеров). Я побежал туда, набрал в миску холодной воды из умывальника. Мы перевернули бесчувственное тело на спину. Пока Володя вызывал по рации врача, я, обратив внимание на то, что лейтенант мне смутно кого-то напоминает, вылил воду ему на голову.

Тот застонал еще громче. Схватив лежащее рядом полотенце, я побежал обратно в туалет, намочил его, вернулся, и положил его на лоб офицеру.

Через несколько секунд, он открыл глаза. Сначала, похоже, он не мог их сфокусировать, потом его взгляд стал осмысленным, и он вдруг сказал:

– Что случилось? И… почему в моей каюте посторонние?

– Успокойтесь, – сказал Володя на неплохом английском. Мы…

– Немедленно покиньте мою каюту, или я буду вынужден передать вас корабельной полиции!

Я посмотрел на него:

– Увы, корабельной полиции на борту нет. Равно как и кого-либо еще. Кроме овец, свиней и кур на верхней палубе.

– Как это? – офицер попытался встать и чуть не грохнулся вновь – я еле-еле успел придержать его за плечо.

– Хотите, я помогу вам выйти в коридор и вы сами во всем убедитесь.

Опираясь на мою руку, тот выглянул за дверь. Закрыл глаза, открыл их вновь, заморгал, ущипнул себя за руку, осмотрелся еще раз.

– Вы правы, в коридоре всегда дежурят корабельные полицейские, а сейчас никого нет. И тишина, как в могиле… Хорошо. Кто же вы такие?

– Подполковник Владимир Романенко и капитан Алексис Алексеев, – ответил я на английском. Но того этот ответ не удовлетворил:

– Русские?

– Русские. Но я служил в американской армии, а подполковник – в российской.

Тот перешел на русский.

– Хорошо, господа, но как вы попали на борт?

– Видите ли, лейтенант…

– Айвен Алексеев, флот Соединенных Штатов Америки. По-русски Иван.

– Взгляните.

Я подвел его к окну. Он посмотрел наружу и обернулся к нам, побледнев еще больше, хотя, как нам казалось, он и так был бел как мел:

– Ничего не понимаю, господа. Это очень похоже на Калифорнию, а не на Гавайи – мы же только что вышли из Перл-Харбора… Определенно Калифорния – точнее даже, Сан-Франциско; мы в него заходили перед переходом на Гавайи. Но где сам город? И… что это за странный корабль под Андреевским флагом?

– Лейтенант, – сказал Володя на вполне сносном английском, – мы все провалились в прошлое. Мы – из тысяча девятьсот девяносто второго года. А корабль, который вы видите – из две тысячи пятнадцатого. Поэтому у него андреевский флаг. И мы действительно в заливе, известном в том времени, из которого мы – и вы – сюда попали, как Сан-Францискский.

– И в каком же мы сейчас году? – недоверчиво спросил лейтенант.

– В тысяча пятьсот девяносто девятом. Нам это известно, потому что мы наткнулись на англичанина, живущего в этих местах.

– А кто еще попал сюда на борту моего корабля?

– Кроме вас, мы больше никого не нашли. Хотя осмотрели около трети помещений на этом и двух других судах.

В коридоре послышались шаги, и в каюту вошел Саша Дерюгин. Осмотрев лейтенанта, он сказал:

– Судя по всему, сотрясение мозга. Вас необходимо будет понаблюдать пару дней. Вы сможете идти сами?

– Смогу, наверное, – голос Айвена был неуверенным.

– Давайте я вам помогу, – сказал я. Я вспомнил наконец, откуда я знаю Айвена Алексеева, но решил эту тему пока не поднимать.

Лейтенант, опираясь на моё плечо, с трудом взобрался вверх по лестнице и посмотрел по сторонам.

– Точно, вон там должен быть Сан-Франциско; именно оттуда я уходил на войну. А эти корабли – он показал на два других американца – вышли вместе с нами из Перл-Харборa. На них я не служил, но с их устройством знаком.

Когда мы сели в шлюпку, он спросил:

– Кстати, капитан Алексеев, мы с вами, случайно, не родственники?

– Полагаю, что да. Вы очень похожи на фотографию Ивана, брата моего дедушки Михаила Александровича, снявшегося на фоне корабля, похожего на этот, и моста через Золотые Ворота. Она висела в его квартире на 76-й улице у пересечения с Седьмой авеню.

– Да, я сфотографировался как раз перед началом похода. Два снимка я послал невесте и родителям – они именно там и жили, ведь Миша – мой старший брат. А третий экземпляр у меня в каюте; если вы откроете шкаф, то вы его увидите.

Он чуть помедлил, а потом выпалил:

– В голове не укладывается… Мишин внук. А мне все еще двадцать шесть лет… А тебе… вам?

– Двадцать восемь. И давайте на ты, все-таки мы родня.

– Давайте… то есть, давай.

На что вмешался Володя:

– Ну и со мной давайте тогда тоже на ты.

Что мы и скрепили рукопожатием, после чего Иван спросил:

– А как вы все сюда попали? Мы – я даже не знаю. Стало очень темно, потом корабль качнуло, а потом вдруг у меня холодная тряпка на лбу, и в моей каюте люди в гражданской одежде, которых на военном корабле и быть-то не может… – и он неуверенно улыбнулся.

– Наш теплоход – так мы называем корабль с двигателем внутреннего сгорания – его захлестнула тьма, и мы очутились здесь, в этом заливе. Только мы решили назвать его Русским, а страну нашу – Русская Америка. С тех пор, к нам присоединился еще один корабль – тот самый, который вы видели из иллюминатора. – И я показал на «Астрахань».

Ваня задумался, потом сказал:

– А Русская Америка – она большевицкая?

– Она – для всех. У нас есть и советские офицеры, и американские, – Володя показал на меня – но СССР прекратил свое существование в тысяча девятьсот девяносто первом году, и коммунистическая партия канула в лету вместе с ним. То, что сейчас именуется коммунистической партией – точнее, именовалось так в том времени, из которого мы пришли – имеет довольно мало отношения к большевикам, да и власти никакой у этих коммунистов нет.

– И поэтому у вашего корабля Андреевский флаг…

– Да, именно поэтому.

Мы причалили к борту «Астрахани», и шлюпку подняли лебедкой на ее борт. Мы пожелали Ивану скорейшего выздоровления, а он неожиданно сказал:

– Раз той страны, которой я приносил присягу, больше – или еще – нет, то… скажите, могу ли я служить Русской Америке?

– Конечно, и мы на это надеемся.

– Ведь мы всю жизнь росли в надежде когда-нибудь принести пользу России, которая для нас всегда была Родиной, даже для тех из нас, кто никогда там не был. Вот как я, например; служба на «U. S. S. R. Victory», хоть меня туда и случайно направили, понравилась мне уже из-за названия корабля. А я, смею надеяться, смогу быть полезным.

По специальности я инженер-машиностроитель. Даже магистра успел получить, и работал над докторской, когда началась война, и я пошел в школу флотских офицеров. Могу управлять любым из тех кораблей, которые вы здесь видите. Могу чинить их машины. Могу еще много чего – ведь нас, инженеров, учили и статике, и строительству, и электрике… Могу и учить других – ведь в аспирантуре я подрабатывал ассистентом.

Володя в ответ обнял его, посмотрел ему в глаза, и сказал:

– Вот только сначала оклемайся. А то лейтенант Дерюгин на меня волком смотрит.

– Господин лейтенант, – Иван посмотрел на Сашу, – позвольте только Алексею остаться со мной минут на пятнадцать. Поверьте мне, если я не смогу его кое о чем расспросить, то я не засну…

– Ладно, – пробурчал Саша – но не более пятнадцати минут.

Ваню разместили в стационаре, в котором, кроме него, никого не было. Он посмотрел на меня:

– Расскажи про семью и про себя.

Я ему вкратце обрисовал жизненный путь дедушки с бабушкой, родителей, и мой собственный, после чего сказал:

– Подробности я тебе расскажу, когда будет больше времени.

– Хорошо, только еще один вопрос. Чем закончилась война?

– В Европе – разгромом нацистов и поднятием советского флага на Рейхстаг первого мая сорок пятого. В Азии – победой над Японией в августе того же года. Капитуляция японцев была подписана второго сентября.

– Расскажешь потом поподробнее, ладно?

– С удовольствием. А, еще лучше, пусть Володя расскажет. Он о войне знает практически все.

Когда я вышел на палубу, «Астрахань» уже подходила к «Форт-Россу». Володя наказал мне отдохнуть – «не забывай, что ты только что болел», а сам отправился к Але планировать, как лучше всего распорядиться нашим неожиданным рогом изобилия. А я хотел было отправиться к себе, но меня вдруг посетила одна мысль. Уж очень меня уже заинтересовал такой факт: ни мы, ни «астраханцы», ни даже выжившие при потоплении «Армении», при перемещении никого не потеряли. А вот из моих бывших соотечественников сюда переместился только Ваня, который тоже русский и православный.

В коридоре я столкнулся с отцом Николаем, выходившим из «Филей», где он только что вел занятия с нашими детьми. Я не нашел ничего умнее, чем задать ему этот вопрос. Но тот не обиделся, и, подумав, сказал:

– Похоже, на то воля Господня – решать, кто должен был здесь оказаться, а кто нет. Только не понятно, кому от это легче – тем, кто остался в своем времени, или тем, которым предстоит построить здесь новый мир. И нам нужно быть достойными того подвига, который Господь на нас возложил.

– Вот только нам бы еще людей, чтобы можно было распорядиться всем этим добром, – вздохнул я про себя.

3. Зона низкого давления

Климат в Сан-Францискском, тьфу ты, Русском заливе очень изменчив. Город, точнее, место, где будет город, часто окутывают туманы, и никого не удивляет, если едешь по улице, солнечно, двадцать пять градусов Цельсия, и вдруг за пятиметровым пригорком въезжаешь в облако с температурой в двенадцать градусов. Особенно часто туман опускается на Золотые ворота и на всю зону вдоль Тихого океана. А вот в восточной части Залива такое бывает реже.

Но иногда туман сдувает дальше на восток, и иногда случается, что Золотые ворота – в лучах яркого солнца, а остров Ангелов, а ныне Русский остров – в тумане и под дождем. А могут погрузиться в туман и Лиличик, и Залив Елизаветы, как теперь назвали бухту между мысом Алексеева и индейской деревней.

Так случилось и в это утро. Еще вчера ярко светило солнце, и наше ополчение под командой Васи (к которому меня, увы, не подпускали врачи) пристреливало новое оружие, добытое на десантном корабле, с другой стороны горы Колибри. До того, наши спецы с Ваниной помощью смогли заправить и "Астрахань", и "Форт-Росс", а на самих кораблях были размещены патрули на случай, если кто-нибудь из посторонних заинтересуется нашими новыми приобретениями. Команды для них у нас, увы, не было.

А сегодня с утра нас окружала молочная пелена, видимость была от силы пятьдесят метров, и мы сидели спокойно за завтраком – все равно, пока туман не рассеется, ничем полезным не займешься. И вдруг где-то далеко, со стороны Россовского полустрова, послышалась канонада. В конце шестнадцатого века порох и ядра были не так уж и дешевы, чтобы бездумно палить по площадям, так что это могло означать лишь, что те, кто открыл огонь, видят, куда они стреляют.

«Астрахани» было приказано готовиться к срочному выходу – радар мог видеть наземные и наводные цели, а многие подводные камни и мели были известны. Но все равно нам не улыбалось потерять единственный наш патрульный корабль, и в тумане он двигался весьма осторожно. На его палубе собрались полтора десятка ополченцев, все с американским оружием – для своего было маловато боеприпасов.

Лишь недалеко от той самой безымянной деревни, где ранили Сару, мы вышли из серого марева. Теперь красные хижины пылали, а метрах в ста от берега стоял корабль под белыми флагами с красным крестом. Я посмотрел в бинокль и увидел, как за фигурками индейцев гоняются другие, в европейской одежде. Судя по флагу, это были англичане.

«Астрахань» мчалась к кораблю, с которого в нашу сторону был сделан пушечный залп. Мы были вне досягаемости их орудий, и ядра упали в воду где-то в двухстах метрах от нас, подняв высокие фонтаны воды.

То, что произошло после этого, иначе как избиением младенцев назвать было нельзя. Лёня решил не тратить почем зря боеприпасы шестиствольных АК-306. Вместо этого, на баке разместился Миша Неделин с тяжелым пулеметом Браунинга М2. Две очереди разворотили заднюю настройку и пушечные порты справа, и больше с пирата не стреляли. Кто-то копошился у носовой пушки, но еще одна короткая очередь, на этот раз из Васиного легкого Браунинга 1919М6, и, желающих сражаться на том корабле больше не осталось.

«Астрахань» летела дальше к берегу, где пираты уже бежали к своим шлюпкам. От сторожевика отделился катер, помчавшийся им наперерез, и другой, в направлении корабля, чье название нам не было известно.

Несколько очередей из Васиного пулемета по скоплению пиратов на берегу, и немногие выжившие повернули обратно, помчавшись вверх по склону. Вокруг валялись мертвые мивоки – мужчины, женщины, дети… Живых индейцев в пределах видимости не было. Катер выскочил на узкий пляж, с него посыпались ополченцы, и через десять минут все было кончено – без единого убитого или раненого с нашей стороны.

Из пиратов на берегу выжили лишь трое – причем все они были ранены. На всякий случай проверили все тела, но ни одно из них не подавало признаков жизни. Немногих выживших индейцев мы обнаружили в бане, до которой сыны туманного Альбиона просто не успели добраться, но по которой они сделали несколько выстрелов. Из ста шестидесяти жителей в живых остались восемь женщин, почти все раненые, и трое детей – две девочки и один мальчик лет шести.

Мы не взяли с собой Сару, так что мне пришлось объясняться с ними самому. Вряд ли они что-либо поняли. Но нас они уже не боялись, хотя, когда Саша Дерюгин начал их перевязывать, смазывая раны и ссадины йодом, они снова начали кричать. Но, увидев, что мы не желаем им зла, индейцы быстро успокоились, и одна из девочек даже доверчиво взяла меня за руку, когда мы пошли вниз к нашей шлюпке.

На корабле же из двенадцати человек, десять из которых были в кормовой надстройке, двое в носовой, в живых остался лишь капитан корабля, запершийся в своей каюте. Потом мне рассказали, что, когда ребята вышибли дверь, тот попытался было качать права, утверждая, что имеет корсарский патент и волен воевать со всеми, кто не является подданным британской короны. Но, осознав, что именно произошло, чему поспособствовала пара пинков, он резко поменял свой тон и рассказал, как они здесь оказались.

Вскоре после похода Дрейка, два корсара попытались повторить его «подвиг» и отправились в обход Южной Америки, но ни один из них не вернулся. С тех пор корсары действовали, как правило, в Карибском море, где французов было намного больше – и они не гнушались время от времени поохотиться на своих английских коллег.

В прошлом году, в Англию вернулся некий капитан Гор, который живописал, как, обогнув Южную Америку, он сумел захватить манильский галеон, набитый золотом и серебром. И несколько капитанов отправились туда же в составе эскадры из пяти кораблей; командовал ей все тот же Гор. Но когда они проходили пролив между Южной Америкой и какой-то землей южнее, начался шторм, и два корабля – включая флагман, которым командовал Гор – налетели на камни и погибли. Три других благополучно избежали участи своих собратьев, но их разметало сильнейшим ветром у гряды островов к западу от Южной Америки.

Вскоре "Золотому Руну" – именно так именовался корабль нашего пленника, капитана Симмондса – улыбнулась удача – они смогли захватить галеон «Энкарнасьон», направлявшийся в Манилу. Сам корсар получил при этом несколько пробоин, и капитан принял решение, как когда-то Джон, уйти к берегам Нового Альбиона для ремонта.

У индейцев, живших на побережье, они увидели золотые украшения, и англичане перебили их всех, позабавившись сначала с индианками; один из индейцев знал немного испанского и перед смертью успел рассказать, что «солнечный камень», как они именовали золото, они выменивают у индейцев «большой воды между холмами», по направлению к «полуночной звезде». А еще они услышали, что другая «большая лодка» недавно проходила тем же маршрутом, под английским флагом – вероятно, именно они заразили жителей Лиличика.

Вчера они уничтожили еще одно селение двадцатью милями южнее, но золота там не нашли. Видимость резко ухудшилась, но они шли далее на север, пока не увидели вход в залив. Там они обстреляли известную нам деревню мивоков, после чего высадились и стали отлавливать всех индейцев. Действительно, у многих из них, даже детей, были браслеты либо нагрудные украшения из золота. Индейцев убивали – кого из пистолетов, кого саблями – и поджигали их хижины, и лишь наше появление заставило их попытаться уйти.

Англичан мы пока заперли в одном из помещений «Астрахани» – хотя, вероятно, жизнь их будет непродолжительной. Выживших индейцев доставили в лазарет, где после Ваниной выписки пациентов не было. А вот «Золотое Руно» – так назывался пиратский корабль – решили по возможности восстановить. Его взяли на буксир и потащили к бухте Провидения.

Пока мы туда шли, я, Володя и Леня Голубкин осмотрели наше приобретение. В трюме мы обнаружили большое количество испанских золотых и серебряных монет и слитков, мешки с кукурузой, какао-бобы, а также два ящика с ювелиркой. Всего это было так много, что мы не могли понять, зачем им понадобилось еще и индейское золото. Впрочем, есть древняя история про репортера, который спросил у Джона Рокфеллера: «Мистер Рокфеллер, а сколько денег, по вашему, достаточно?» Тот подумал, и сказал: «Немного побольше, чем у тебя есть, сынок.»

В кубрике мы не нашли ничего интересного – вонючие гамаки команды, какие-то тряпки, пара ненужных нам мушкетов и сабель. В пороховом погребе тоже ничего интересного, ведь зачем нам их порох столь скверного качества? То же и с их пушками – они нам если и понадобятся, то либо на продажу, либо на переплавку, либо как музейный экспонат.

Но вот каюты капитана и других офицеров оказались поинтереснее – там мы нашли золото и драгоценности весьма искусной работы, с крупными камнями, а также карты и другой инвентарь. Карты, конечно, нам были не особенно-то и нужны, тем более что особой точностью они не отличались. Но нам было интересно сравнить их с нашими. Да и кое-какие обозначения на них – испанские населённые пункты, индейские деревни, а также карты Карибского бассейна, побережья Южной Америки, Филиппин, Африки, и Европы тоже заслуживали внимания. Судовой журнал мы взяли для тщательного изучения.

И тут мы неожиданно услышали чей-то голос. Один из ключей на связке, отобранной у капитана, открыл ничем не приметную дверь. Там мы увидели молодого человека, связанного по рукам и ногам. Одежда его, когда-то богатая, превратилась в лохмотья.

– Кто вы? – спросил я его по-английски.

– Senor, perdóneme, no hablo inglés. Soy espanol.[19]

Его акцент несколько отличался от привычного мне, но все же я сумел его понять.

– Кто вы? – спросил я его уже по испански.

– Диего Хуан Альтамирано де Веласко, испанский дворянин. А вы?

– А мы русские. Добро пожаловать в Русскую Америку. – Сказав это, я развязал ему руки и ноги.

– Никогда не видел русских. Слышал, что вы живёте там, где всегда снег, и носите шкуры медведей.

– Как видите, сеньор Альтамирано, мы и сейчас так одеты, а вокруг снег и лед. – пошутил я.

Он засмеялся, а я продолжил:

– Идите с нами, вас необходимо показать нашим врачам, а также накормить. Пейте, – и я дал ему свою флягу с водой.

Испанец жадно припал к ней, и выпил почти все, что там было.

– Спасибо, сеньор…

– Алексеев.

– Спасибо, сеньор Алесео, – сказал он. – Надеюсь, вы сохраните мне жизнь? За нее, я полагаю, можно получить неплохой выкуп.

– Сеньор Альтамирано, мы не пираты и не воюем с Испанией. Мы вас передадим испанским властям при первой возможности. И никакого выкупа мы за вас не потребуем.

– Сеньоры, я у вас в неоплатном долгу, – сказал кабальеро. – Эти пираты захватили корабль, на котором я шел в Манилу с распоряжением Его Величества Католического Короля. И я уже два месяца их пленник – всех остальных моих спутников они заставили пройти по доске. А вот за меня они захотели получить большой выкуп. Поэтому я до сих пор жив.

– Сеньор Альтамирано, а не могли бы вы передать испанским властям послание от нас?

– Сеньор Алесео, сочту за честь.

– Мы хотели бы договориться о мире и торговле между нашими великими державами, а также о границах Русской Америки.

– Сеньор Алесео, я полагаю, что это будет не только в ваших, но еще более в наших интересах. Во-первых, вы уничтожили наших врагов и спасли жизнь посланцу Его Величества. Во-вторых, я не знаю, как именно вы это сделали, но вам это не составило, как я понял, никакого труда. Не думаю, что в интересах Его Католического Величества воевать с таким противником. Я только надеюсь, что мы сможем найти разумный компромисс по поводу границ Русской Америки и владений Его Католического Величества.

– Сеньор Альтамирано, а теперь давайте отправимся на наш корабль.

Сам вид «Астрахани», а также катер, на котором мы перебрались на нее, ввергли его в ступор. После врачебного осмотра, который выявил сильную степень истощения, но не более того, мы решили переправить его на «Форт-Росс». Впрочем, вряд ли испанский гранд шестнадцатого века обрадуется врачам женского пола. Поэтому было решено, что Саша Дерюгин будет навещать его ежедневно и заберет обратно на «Астрахань», если ему вдруг понадобится стационарное лечение.

4. Огненное прощание

В Бухте Провидения «Золотое Руно» отцепили и подогнали поближе к берегу, где и поставили на якорь. Сеньор Альтамирано вместе со мной и Володей перешли на «Форт-Росс», где ему была выделена каюта. Меня хотели оставить в качестве переводчика, но тут оказалось, что Инна Семашко, главный корабельный повар, была урожденной Эрнандес – ее родители когда-то бежали из Испании, и она отлично говорила по-испански. Конечно, язык за четыреста лет успел измениться, но Инна по сравнению со мной была как небо и земля. Конечно, потом оказалось, что сеньор Альтамирано предпочитал мои услуги, ведь в Испании того времени женщины не занимали каких-либо постов, но об этом он мне сказал несколько позже. Поэтому я с чистым сердцем вернулся на «Астрахань» – надо было вернуться к россовским берегам и похоронить погибших.

Вдруг Леня Голубкин спохватился:

– Слушай, ты не знаешь, как мивоков хоронили по их обычаям?

– Не знаю. Спросим у Мэри.

Но оказалось, что Мэри вернулась на Олений остров, зато я наткнулся на Сару. На наш вопрос, она ответила неопределенно:

– Мертвых мивоки сжигают, но там довольно сложная церемония, причем женщины в ней не участвуют. Поэтому вам лучше будет спросить у Элсу и его людей. Знаю лишь одно: то, что остается, складывают в корзины и закапывают.

– То есть то, что мы сделали в Хичилике, было неправильно…

– Да, но в Лиличике это все равно произвело хорошее впечатление – они увидели, что мы отдавали убитым почести по своему обычаю.

– Ладно, – подумав, сказал Леня. – Пойдем сразу на Росс, а то солнце сядет через час-полтора…

Еще издалека мы увидели столбы дыма, поднимавшиеся из того места, где еще недавно находилась злосчастная деревня. В бинокль были видны огромные костры и десятки мивоков вокруг них. Увидев нас, никто не взял в руки оружие – наоборот, они стали нам махать, а, когда мы подошли поближе на катере, седовласый индеец с перьями на голове что-то закричал.

– Они говорят нам, «Добро пожаловать», – сказала Сара.

Мы сошли на берег и увидели, как несколько погребальных костров вовсю горят, а на очередную горку из бревнышек, коры секвой, и хвороста уже сложили последние несколько тел, после чего зажгли ветку от одного из уже горящих костров и подожгли ветки.

Тот самый человек, который приветствовал нас, сказал что-то, из чего я разобрал лишь слово «друг».

Сара перевела:

– Он говорит, что его зовут Хесуту. Его люди из другой деревни, Ливанелова, которая находится дальше на запад, на «большой воде». Они знают, что белые люди убили злых белых людей, которые напали на эту деревню, и спасли несколько мивоков. Он просит прощения за неразумные действия, когда жители деревни Мокел напали на белых людей. Но на них уже нападали другие злые белые люди, некоторые пытались увезти женщин, а другие искали золото. Поэтому местные мивоки не доверяли белым людям.

Я ответил:

– Сара, скажи, что мы всегда готовы защищать мивоков от злых людей, а также лечить тех из них, кто болен или ранен. Что те, кто выжил, сейчас на «Астрахани», и Хесуту может их увидеть, если хочет.

Хесуту прижал руку к сердцу:

– Нет, о белый человек, мы тебе верим. И мы благодарим тебя за твою защиту и помощь. Если вы захотите построить здесь свою деревню, то ни один мивок не нападет на вас и не будет вам мешать. И ваше присутствие здесь сейчас – честь для погибших.

Потом он спросил, как меня зовут, и сказал:

– Я не могу выговорить твое имя, белый человек, поэтому, если ты не обидишься, я буду называть тебя Лисе.

Я видел, что Сара с трудом подавляла усмешку, и прямо спросил ее, что это означает.

– Это рыба, которая живет в реках на материке, и иногда выходит в море, папа называет ее лосось.

Ну что ж, лосось так лосось, подумал я и в свою очередь прижал руку к сердцу:

– Хесуту, мы хотели бы похоронить белых людей. Не ради почестей, а потому, что если этого не сделать, то люди, которые будут рядом с их трупами, могут заболеть.

– Хорошо, Лисе, делай, как знаешь.

Мы вырыли яму и начали сваливать в нее трупы пиратов, предварительно обыскивая их. Мы нашли ножи, пистолеты, золотые и серебряные монеты, а также искусно сделанные ювелирные золотые изделия – по словам Сары, индейской работы. Все мивокское золото мы хотели отдать Хесуту, но тот сказал:

– Если бы мы знали, кому принадлежало это золото, то мы бы надели его на хозяев перед тем, как сжечь их тела. Но мы этого не знаем, поэтому бери, Лисе, это теперь твое. Подари что-нибудь девушке, если она у тебя есть.

Ножи же мы презентовали Хесуту и его людям, чему они были очень обрадованы. Но вдруг лицо вождя опечалилось, и он что-то сказал, а Сара перевела:

– Лисе, у нас здесь ничего нет, что мы могли бы вам подарить. Золото не в счет, оно было не нашим. Приезжайте к нам в деревню, вы теперь навсегда наши братья, и мы вас отдарим так, как сможем. Но у меня к вам еще одна очень большая просьба. Не могли бы вы передать нам тех злых белых людей, которых вы взяли живыми, и которые теперь у вас?

Я сказал Саре передать ему, что не я это решаю, но я надеюсь, что наш Совет старейшин согласится на это. Ведь эти люди убивали женщин, детей и стариков.

Мы засыпали яму положили вокруг камни, после чего мы, посмотрев на Хесуту, вновь приложили правую руку к сердцу, мивоки сделали то же самое. И «Астрахань» пошла обратно в Бухту Провидения.

Когда мы наконец перестали обонять тошнотворный запах горелого человеческого мяса, я спросил у Сары, что же мивоки могут сделать с пиратами. Сара задумалась, и наконец сказала:

– Алекс, у мивоков распространена кровная месть. Пираты проживут недолго и, боюсь, закончат жизнь в страшных мучениях.

5. А дальше?

Пока нас не было, капитан Симмондс, увидев мощь Русской Америки, и решив, что это – только вершина айсберга (ну кто в здравом уме мог бы предположить, что эти пять кораблей и есть всё, чем мы располагаем?), вдруг запел так, что иная канарейка удавилась бы от зависти. Тем более, что его собеседниками были два Володиных приятеля – Ринат Аксараев, бывший спецназовец с опытом Афганистана, а также, судя по некоторым его репликам, и Анголы, человек с приятными манерами и весьма располагающим к себе лицом, и Миша Неделин, бывший морпех, тоже побывавший в разных «горячих точках», внешне несколько напоминавший медведя гризли. Причём гризли наверняка испугался бы Миши.

Миша, Ринат и Володя дружили ещё со школы и понимали друг друга с полуслова. Поэтому они и решили попробовать классическую схему «добрый и злой следователь»: если Симмондс начинал запираться, врать, или хамить, то Ринат выходил «на минутку», и у Симмондса при виде привстающего с места Миши мгновенно исчезали спесь и желание лгать. Метод сработал так хорошо, что Симмондс вскоре начал отвечать на вопросы, которые ему еще не задавали – более того, делиться самой неожиданной информацией.

Были также проведены короткие допросы английских матросов. Они подтвердили всё сказанное Симмондсом, кроме тех моментов, о которых они знать не могли.

А выяснилось много интересного. На карту был проложен полный маршрут, по которому «Золотое Руно» прибыло в Русский залив, а также его прошлые вояжи по Атлантике и Карибам. Подробности были, как правило, занесены в судовой журнал в форме, которую мог понять только человек посвящённый, каковыми Миша с Ринатом ныне являлись. В результате на карте появились испанские поселения и крепости, английские и частично французские пиратские опорные пункты, индейские деревни, а также мели, камни, и, что тоже было немаловажно, основные маршруты манильских и кадисских галеонов. Оказывается, наши герои, во время прошлого своего тура по Карибам, преследуемые французами, ушли к Бермудам. На одном из островков они нашли пещеру, в одном из ответвлений которой они оставили практически всю добычу, награбленную ими на тот момент, после чего вернулись на Карибы. Местонахождения входа в пещеру Симмондс показал нам на карте Бермуд, составленной его людьми, равно как и план самой пещеры. Знали об этом лишь трое, и они все, такая незадача, не вернулись из того плаванья, а добыча от второй части вояжа нагрузила «Руно» так, что клад на Бермудах капитан решил забрать в другой раз.

Конечно, в те места мы нескоро попадем, но Симмондс рассказал и о двух тайниках на борту «Золотого Руна», в которых было обнаружено немалое количество золота и драгоценностей, а также детальные карты некоторых портов Мексики, Филиппин, и Карибского моря, взятые на испанских галеонах. Там же была и та самая рукописная схема Бермуд.

Но больше всего из содержимого этих тайников нас поразило описание морского пути вокруг Норвегии к Архангельску. Оказалось, что Симмондс в молодости ходил туда юнгой на купеческом корабле.

После того, как его распотрошили, Совет задумался, что теперь делать с пленными пиратами. Оставить в живых мы бы их не смогли при всем желании – тюрем у нас не было, а отпустить их под честное слово было бы весьма чревато для индейцев, да и нам могло создать немалые трудности. Казнить их никто не хотел – все-таки мы не палачи, а воины. Тем более, Симмондс умолял нас не вешать его, расстрел был бы напрасной тратой боеприпасов, а прогулка по досочке казалась варварством. Так что просьба передать их мивокам была как нельзя кстати – решение было принято единогласно. Было решено проведать индейцев в ближайшее время и передать им этот живой «подарок».

Следующим пунктом повестки дня был вопрос, что нам делать дальше.

В краткосрочном плане была выдвинута идея как можно скорее построить Росс, благо место для него теперь есть, и даже мивоки из Ливанеловы нас в этом поддержат. Начать можно с форта; для земляных работ есть и трактора, и экскаватор. Начнем мы с земляных валов; позднее на них можно будет возвести деревянные стены с башнями, которые, если понадобится, можно будет в будущем заменить на каменные. Форт придётся сделать достаточно большим, чтобы дать городу возможность расти в существующих границах.

Я напомнил ребятам, что в этом районе весьма велика вероятность землетрясений, и что у нас нет сведений, когда именно они происходили – первое, о котором нам достоверно известно, произойдет примерно двести лет спустя. К счастью, в загашнике у Лёхи Иванова оказалась и книга про строительство, где была и глава о сейсмически активных регионах, а я вспомнил рассказы дяди (кстати, строительного инженера) о том, как это делалось в Сан-Франциско. Было решено строить дома с деревянным каркасом из балок крест-накрест.

Животные, найденные на «Победе», уже находились в загоне на Русском острове. В перспективе для них придётся соорудить еще один такой же, только побольше, в Россе. Кстати, занялись ими – причём с большим удовольствием – дети. Они же проращивали некоторые из найденных там семян – по трети пакетика помидор, огурцов, редиски, кабачков, тыквы, сельдерея; а из початков, найденных на «Победе», мы добыли семена кукурузы. Первые всходы уже проклюнулись, и, вполне вероятно, наша диета скоро станет намного более разнообразной и свежей.

А Джон решил восстановить «Золотое Руно» и сделать из него корабль для патрулирования Залива. Лёня Голубкин и пара его ребят ходили в свое время на «Крузенштерне», а у родителей Ваниной невесты была своя яхточка, на которой так и не состоявшийся тесть в свое время неплохо его натаскал. Я же немного баловался виндсерфингом – не то же самое, но кое-какое представление о хождении под парусами даёт.

Пока же, впрочем, «Золотое Руно» нужно отремонтировать – его сильно повредили мощные пули крупнокалиберного пулемета. На ее восстановление Джон собирался пустить некоторые детали своей «Выдры». Проблема упиралась в то же самое, что и всё остальное – у нас банально не хватало людей для команды. А про заселение чего-либо, кроме одного форта, вообще не шло речи.

Но откуда их взять? Испанцев и англичан мы по понятным причинам сразу исключили – Русская Америка должна оставаться русской. Мивоки и прочие индейцы – та же проблема. Хотя, конечно, определенное их число следует потихоньку ассимилировать. Моя идея предложить жителям Ливанеловы и Лиличика взять часть их молодежи на обучение после короткой дискуссии была признана хорошим началом.

Следующим пунктом были ресурсы. «Пещеры Аладдина» рано или поздно опустеют, но полезные ископаемые в Калифорнии имеются. Уголь, нефть, железная руда, серебро – в районе Лос-Анджелеса, для которого нужно будет придумать новое название. Золото, к востоку и частично к северу от Росса. Медь – к северо-востоку. Но нельзя забывать, что везде живут индейцы, и они далеко не везде такие миролюбивые, как мивоки. Особенно если учесть, что и мивоки оказались не такими уж и мирными… Кроме того, если не принять меры, лет через десять начнется освоение Нижней Калифорнии испанцами. А на востоке материка вот-вот появятся англичане и французы.

Значит, нужно привезти русских… На одном из кораблей класса «Победа» во время Корейской войны эвакуировали более одиннадцати тысяч человек. Есть все основания думать, что, пусть не десять тысяч, но хотя бы три-четыре, можно было бы вывезти в относительном комфорте даже с другого конца света. Вот только неблизко это… Можно идти или вокруг мыса Горн, или – намного дальше – вокруг Азии и Мыса Доброй Надежды. Северо-Восточный Проход – к северу от Сибири – можно смело забыть – у нас нет ледокола. В любом случае, по дороге надо будет высадить нашего испанского гостя.

И еще. Раз мы попали сюда до извержения Уайнапутины, то нужно сделать все, чтобы помочь предотвратить массовую смертность от голода в России. Будь у нас достаточно людей, то можно было бы послать три «американских» корабля вокруг мыса Горн в Европу, затем покупать зерно в Данциге – чего-чего, а серебра у нас много – и доставлять его через Ладогу на Русь. Кроме того, помочь в подготовке запасов зерна, рыбы, грибов; привезти картофель, который, скорее всего, сможет дать хоть какой-нибудь урожай в условиях «года без лета»; и пособить Его Величеству в пресечении сокрытия зерна «хомяками»-помещиками, купцами, монастырями. Заодно и помочь русскому войску в их войне с поляками и шведами, которые стопроцентно попытаются нажиться на русском горе.

А потом набрать как можно больше безземельных крестьян и доставить их в нашу Русскую Америку; по дороге их можно будет научить читать, писать и считать. Одновременно можно было бы помочь русскому войску разбить войска поляков и их ставленников.

Идея классная. Но, увы, невыполнимая. Ведь у нас даже нет команды для перехода в Европу. Но мечтать не вредно – предположим, что она бы нашлась…

Конечно, не может быть уверенности в том, что нас примут с распростертыми объятиями – и что царь Борис прислушается к нам, а не передаст нас в Тайный приказ или что у них там сейчас имеется. Но лучше так, чем всю жизнь прожить с мыслью о том, что у тебя был шанс спасти тысячи человеческих жизней – и ты не стал этого делать.

6. Братья и сестры

Ливанелова напоминала Лиличик, только раза в два побольше. Круглый дом находился на центральной площади, в центре которой высилась огромная куча хвороста, примерно метр в высоту и три-три с половиной в длину. В ее середине лежало тело того самого вождя, который не так давно приказал своим людям стрелять по нам. Он был обнажен, как и все индейцы, но на нем было надето золотое колье, а на руках – по несколько золотых же браслетов. Слева и справа она несколько сужалась, и из нее торчали высокие и прочные жерди.

– Хуслу, вождь погибшей деревни Мелок, – сказал Хесуту, – он был ранен, смог убежать от злых людей, но умер в лесочке к северу от деревни. Несколько молодых воинов пошли туда сегодня утром на охоту – там всегда много дичи – и нашли его тело.

А теперь, дорогой Лисе, примите от нас скромные дары, – и индейцы вынесли нам кожаный мешок.

Сара перевела все без запинки; я уже знакомым жестом приложил руку к сердцу. Затем я взял в руки мешок, показавшийся мне неожиданно тяжелым, и развязал тесемки. Он был набит золотыми слитками; я посмотрел на Хесуту и сказал ему:

– Друг мой, это слишком ценный подарок.

– Лисе, мы меняем этот «солнечный камень» у соседей на рыбу. Он хорош для того, чтобы делать украшения, но мы его не считаем таким уж ценным. Возьмите его. И посмотрите, понадобится ли вам содержимое этого кувшина, – и по его сигналу вынесли большой пузатый кувшин, похожий на амфору, но с плоским дном. – Мы нашли его в большой лодке, которая разбилась о камни прошлой зимой. Люди оттуда ушли и забрали почти все содержимое, но это они оставили.

Сосуд был закрыт плотно подогнанной пробковой крышкой. Я высыпал немного содержимого себе на руку и ахнул. Это была пшеница – причем выглядела она еще вполне товарного вида.

– Благодарю тебя, о Хесуту, – я прижал руку к сердцу. – А теперь позволь нам передать тебе злых людей, убийц ваших родственников.

Капитан Симмондс и его люди, увидев, к кому они попали в руки, заверещали и попробовали убежать, но мивоки привязали каждого из них сыромятными ремнями к одному из шестов. Я понял, что нужно как можно быстрее ретироваться – мне совсем не улыбалось наблюдать за тем, как живьем сжигают людей.

Но сначала я с поклоном подарил Хесуту еще с дюжину ножей для бифштексов из трюмов «Победы». Он попробовал один из них пальцем и порезался, но не обиделся, а пришел в восторг.

– Друг мой Лисе, этими ножами можно резать все, что угодно! Спасибо тебе!

Только теперь я решился озвучить предложение нашего Совета.

– Хесуту, брат мой. Если вы пошлете к нам детей, мальчиков и девочек, мы обучим их нашему языку и многому из того, что мы сами умеем.

– А зачем это вам, Лисе? – на лице Хесуту отобразилось удивление.

– Мы и вы – братья и сестры. Ваши дети научатся самым разным умениям, но и мы можем много чему научиться от них.

– Лисе, благодарю тебя, но мне это нужно будет обсудить со старейшинами племени. И скажу сразу – мальчиков мы отпустим, но зачем учить девочек? Они обещаны в браке с раннего детства, и им нужно уметь готовить еду, выделывать шкуры, собирать ягоды и тростник, а, когда вырастут, рожать и воспитывать детей. Вот разве что те, у кого жених умер или погиб – они тоже считаются вдовами, и могут оставаться без мужа. Но таких мало.

– Хесуту, девочки могут намного больше, чем только готовить и рожать детей. Вот, например, моя жена – доктор, она лечила больных в Лиличике.

– Слышали мы про нее от наших соседей. И что, вы можете научить и наших девочек? Хоть у них кожа не белая, а коричневая?

– Сара этому учится, и ее кожа такая же коричневая, как и у вас. И моя жена говорит, что Сара будет очень хорошим целителем.

Сара не хотела этого переводить, но я грозно посмотрел на нее, и она, запинаясь, выдала пару фраз. Хесуту ответил:

– Я подумаю, мой друг Лисе.

Из чего я понял, что совет старейшин советом старейшин, но решает в первую очередь Хесуту. И дети мивоков будут учиться у нас.

Я поспешил распрощаться, хоть Хесуту и предлагал нам остаться и лицезреть смерть злых людей и вознесение Хуслу к богу Солнца. Но мы сказали, что нам нужно еще посетить Лиличик, что было абсолютной правдой, пусть и не всей правдой.

7. Привет из Крыма

Мы опять вошли в Золотые ворота. Погода была замечательная, и я решил остаться на палубе. Как это бывает в Сан-Франциско, вдруг из ниоткуда возник и спустился туман. Радары на «Астрахани» были включены, и мы пошли дальше, резко сбавив ход. Я вдруг почувствовал, что ко мне кто-то прислонился грудью. Я не сомневался, кто это был – этой грудью до меня дотрагивались уже не раз, и не могу сказать, чтобы это было неприятное ощущение, но я был женат и не собирался изменять своей супруге. Так что, как только мы вышли из тумана, я попробовал, скажем так, несколько дистанцироваться от прижавшейся от меня девушки… Но Сара (понятно, что это была она) прижалась ко мне еще сильнее. Я уже хотел гаркнуть на нее, но тут увидел глаза Сары – в них вновь был неподдельный ужас, как тогда, на горе Колибри.

Насколько это было возможно в данной ситуации, я повернул голову. Прямо по курсу перед нами колыхался огромный сгусток мглы.

Я внутренне похолодел, вспомнив, что произошло, когда подобное случилось с «Форт-Россом». Но шли мы довольно медленно, и потому оставалось некое пространство для маневра, да и команда оказалась на высоте. «Астрахань» резко положила руль вправо и успела повернуть так, что наш борт прошел в двух-трех метрах от тьмы, даже не зацепив ее.

Сторожевик начал закладывать вираж – подальше от мглы, на случай, если она начнет двигаться в нашу сторону. Но она ни с того ни с сего рассосалась, и водная гладь Русского залива отразила синеву почти безоблачного неба. Только за нашей спиной, над Золотыми воротами, все еще висела пелена тумана.

А на том месте, где только что была тьма, покачивался, как мы и ожидали, корабль – небольшой, всего лишь метров тридцать-тридцать пять в длину. На корме его развевался красный флаг, а на борту блестели начищенные медные буквы: «Константин Паустовский».

Я побежал к мостику, где, как оказалось, Леня уже отдал приказ спускать шлюпку.

– Пойдем вместе – ты, я и пара матросов, – сказал он.

В шлюпке Леня сообщил мне:

– Ходил я как-то раз на нем, еще ребенком, вдоль южного берега Крыма. Такое впечатление, что он из того времени – конец семидесятых или начало восьмидесятых.

Через несколько минут мы уже были на борту «Паустовского». На нас испуганно таращились глаза его пассажиры – в основном молодые люди.

– Граждане, бояться нечего, – улыбнулся им Леня. – Все нормально.

Похоже, это возымело обратный эффект – послышался женский визг, потом кто-то сказал:

– Товарищ, мы не хотели!

– Что не хотели? – не понял Леня.

– Нарушать границу!

Мы с Леней расхохотались – похоже, те подумали, что мы пограничники, а они каким-то образом приблизились к морской границе СССР.

– Да ни в чем вы не виноваты – громко сказал он. – Нам просто нужно переговорить с капитаном.

И мы прошли на мостик.

– Командир пограничного сторожевого корабля «Астрахань» капитан 3-го ранга Голубкин, – представился Леня. – А это… эээ… товарищ Алексеев.

Мне стало еще смешнее, ведь обращение «товарищ» было одним из худших ругательств для эмигрантов. Потом, увидев, как побледнел капитан, я понял, что он меня принял за гебиста.

– Капитан Ле… Лелюшенко, командир теплохода «Константин Паустовский» – с запинкой сказал тот. – А в чем, собственно, мы виноваты?

– Да ни в чем. – сказал я. – По крайней мере, нам такие факты неизвестны.

Шутка оказалась неудачной – Лелюшенко побледнел еще сильнее.

– Да не бойтесь вы, – сказал Леня. – Мы не из органов, таких здесь просто пока еще нет.

– Здесь?!

– А вот это и есть самый основной вопрос. Вы не заметили, как изменился пейзаж?

– Товарищ капитан третьего ранга, – сказал тот. – На нас налетела какая-то тьма, а потом мы оказались в совершенно незнакомых местах. А тут еще военный корабль. – тут вдруг его глаза стали и вовсе квадратными. – А это Андреевский флаг у вас на корме?

– Он самый, родимый, – бодро ответил Лёня. – Только ничего вы не нарушили, не бойтесь. А вот попали вы изрядно. Мы сейчас в Русском заливе.

– В Русском заливе??

– Тот, который в наше время именовался Сан-Францискским. А теперь тут Русская Америка.

– Теперь?

– Да, теперь. Год у нас здесь тысяча пятьсот девяносто девятый. Добро пожаловать в прошлое!

Лелюшенко рассмеялся, но, увидев, что мы серьезны, огляделся по сторонам и вдруг сказал:

– Вы знаете, точно, у меня есть альбом, «Самые красивые порты мира», и там есть фотографии Сан Франциско. По-моему, это было вон там, – и он показал на Россовский берег.

– Верно, – сказал я. – Ну что ж, добро пожаловать к нашему очагу. Меня, кстати, Алексей зовут.

– Меня Петр Иванович. Можно Петя.

Леня вмешался:

– А меня Леня. Петя, слушай сюда. Я тебе оставлю тут Леху, и мичмана сейчас пришлю – вы следуйте за нами, если что, мичман эти места уже знает, подскажет, что не так. И не бойся, все будет хорошо. Лех, лады?

– Ага, – сказал я. Леня вышел.

– А что у вас здесь за пассажиры? – спросил я у Петра.

– Мы прогулочный пароход, ходим вдоль Южного берега Крыма. Когда просто туристов возим. Сейчас у нас здесь группа ребят с БАМа, студенты-отличники из Москвы, Питера и Ростова, и передовики сельского хозяйства. Сто восемьдесят семь человек всего. Плюс я и дюжина матросов.

Да, подумал я, население наше более чем удвоилось.

– Петь, я пойду, попробую поговорить с народом.

– Дай я им сам все скажу по громкой связи.

И поднес микрофон ко рту:

– Граждане, сейчас к вам выйдет товарищ Алексеев и обрисует ситуацию. Она полностью контролируется нами, и бояться вам нечего.

Я вышел с мостика. Никто не визжал, но почти все смотрели на меня с испугом.

– Товарищи, что происходит? – завизжала какая-то девица.

– В чем мы виноваты? – спросил другой.

– Мой папа – дипломат. Он этого так не оставит, – начал угрожать третий, не уточнив, впрочем, что за "это" такое.

Тут, к счастью, подошла шлюпка, и из нее вышли мичман Саша Орлов и матрос Валя Андрейченко. Валя обладал весьма миролюбивым характером, но размером больше напоминал шкаф. Из всех русских американцев, только Миша Неделин был больше его по габаритам. Я оценил Ленину идею – намного проще было говорить с пассажирами, когда рядом с тобой стоит такой Валя.

Выдержав паузу, я сказал:

– Дамы и господа, добро пожаловать в Русскую Америку!

Кто-то громко крикнул:

– Что за глупые шутки?

– Я не шучу. Мы в Русском заливе, известном в наше время – точнее, в том времени, откуда мы пришли, как Сан-Францискский залив. А год сейчас тысяча пятьсот девяносто девятый.

Снова завизжала первая девица:

– Какая Русская Америка? Мы в Крым приехали, слышите, в Крым!

– Увы, – ответил я, – мы тоже сюда не стремились. Так получилось. Если кто не верит, посмотрите на эти пейзажи.

Одна девочка, до того молчавшая, вдруг сообщила:

– Точно, это он – Сан-Франциско. Мы же учили про Калифорнию на уроках американоведения в Инязе. А где сам город?

– Как где? Нет еще. Предстоит построить.

Мне пришлось отвечать на все новые вопросы. Кто-то реагировал агрессивно, но в основном народ просто испугался. В конце концов, мы прибыли в бухту Провидения. Возник вопрос с размещением народа – «Константин Паустовский» не был предназначен для ночлега, там были только скамейки у иллюминаторов. А на «Форт-Россе» хватало места еще максимум на сто пятьдесят человек.

Ситуацию спасли ребята с БАМа – двадцать парней и девятнадцать девушек. Они посовещались между собой, потом один из них подошёл к нам с Володей и сказал:

– Ребята, у вас есть палатки? А то нам не привыкать – поселимся пока в них.

То же говорили и передовики сельского хозяйства, но там было тридцать девушек и женщин, а мужиков было всего десять.

Подумав, мы сошлись на таком варианте. Был практически закончен клуб, и туда мы поместили шестнадцать раскладушек с «Победы», и БАМовцы-мужчины, кроме четырех семейных, переехали туда. Удобства мы уже построили, а Мэри предложила свою баню к их услугам. Питаться они будут на «Форт-Россе», там же для них есть и душевые.

Ну и, конечно, им мы обещали построить жилье в первую очередь.

– Слышали мы такое уже, – проворчал один из них.

Немногих семейных (четыре пары с БАМа, три из колхозов, пять студенческих) мы поместили в каюты на двоих, а часть других кают – те, что побольше – уплотнили с помощью дополнительных раскладушек. Так что влезли все.

Оказалось, что у нас, в дополнение к БАМовцам и колхозникам, имеется двадцать шесть студентов-инженеров (все парни), несколько математиков, физиков, химиков (тоже почти все молодые люди), а вот по языкам, истории, психологии были практически одни девочки. Среди студентов-медиков представительниц прекрасного пола также было большинство.

Вечер прошел за экипировкой (почти все были одеты по-летнему, и пришлось подбирать им форму из американских запасов, благо ее было много), и после ужина Володя объявил:

– Завтра обсудим, кто как может быть полезен. А сегодня всем спать!

8. Мы наш, мы новый мир построим…

Итак, теперь у нас количество женщин и количество мужчин практически сравнялось, и это даже если не считать индианок, спасённых нами от англичан.

Все они были либо замужем, либо обещаны в браке. От сынов туманного Альбиона бежал один лишь вождь, тот самый Хуслу, чье огненное погребение мы так и не увидели. Все же остальные погибли в бою. Мэри разъяснила нам, что каждая считалась теперь вдовой, и, по правилам мивоков, три луны не сможет даже говорить с другими мужчинами. Но взгляды, которые практически все они бросали на некоторых из проходящих мужчин, показывали, что они ждут не дождутся конца этих трех лун. Впрочем, и без них у нас теперь был небольшой перевес женщин.

Все взрослые пациентки, и двое из троих детей (третий, мальчик, был слишком мал), учили русский язык на экспресс-курсах, организованных девочками-языковедами. Заодно две из них, пользуясь случаем, составляли грамматику и словарь мивокского языка.

Впрочем, и у врачей было пополнение – одиннадцать девочек и трое мальчиков. Две из девочек и один из мальчиков учились на стоматологов, что не могло не радовать; матушка Ольга с облегчением призналась мне, что она с ужасом думала, что делать, если у кого-нибудь придется сверлить зубы. Ведь бормашина на «Форт-Россе» была, равно как и необходимые материалы, а вот обращаться с ней никто толком не умел. Еще одна бормашина, только более примитивная, нашлась на «Победе», которой решили оставить это название. Другие два американских корабля переименовали в «Мивок» (десантный) и «Колибри» (танкер).

БАМовцы же заявили, что мы все строим неправильно, потребовали ознакомиться с планами, и откомандировали для этого дела двоих – Саню Телегина и Валеру Ивлева. Подумав, мы пригласили еще и Витю Ефремова, единственного четверокурсника из студентов-архитекторов, и двух студентов-строительных инженеров. Как ни странно, вся пятерка спелась с первой же минуты, и они не не только сумели серьезно скорректировать наши планы, но и решили, не откладывая дел в долгий ящик, начать строительство форта. Ведь трактор, экскаватор и бульдозер имелись, равно как и бетономешалка, и куча прочих строительных механизмов. Радовало, что у них еще и имелся опыт строительства в сейсмически нестабильных регионах.

Тем временем, студенты-геологи уже начали изучать найденные у Лёхи Иванова книги про Калифорнию и про полезные ископаемые в Америке. А передовики сельского хозяйства, и единственный студент-агроном, начали работать над нашими посевами. Тут, конечно, имели место некие трения с Мэри, которая до сего момента была нашим сельскохозяйственным экспертом. Но вскоре все друг друга зауважали.

Катастрофически не хватало семян, а крупного рогатого скота и вовсе не было, что весьма огорчило наших знатных доярок. Но, тем не менее, рядом со стройкой на Россовском полуострове появились поля. Плуг, борону, серпы наши инженеры сделали на станках на «Мивоке» и «Победе». А колючая проволока, которой было много на «американских» кораблях, позволила защитить поля от оленей и других незваных гостей.

Те же из мужиков, которым было относительно нечего делать, поняв, что бухла у нас почти нет, а если и есть, то только по торжественным случаям и в малом количестве, сначала начали скандалить. Но после разговора с парочкой-троечкой из Володиных ребят они перестали качать права. Кто пошел на стройку – лопатой мог орудовать практически каждый – а кто принял предложение войти в команду к Джону, который, с помощью Лени и его ребят, ремонтировал и переоборудовал «Золотое Руно».

Конечно, большинство пассажиров «Паустовского» до сих пор считали себя атеистами, Но, как ни странно, почти все, кто был некрещен, неожиданно прониклись после переноса в прошлое, и пошли на курсы катехизации к отцу Николаю. Как мне сказал один студент, «кто знает, может, и правда Бог есть, а тогда лучше уж быть крещеным…»

На «Победе» мы нашли и портативные генераторы. Большая их часть работала на бензине, но были и гидрогенераторы (газогенераторы?), после чего и в Россе, и в Николаевке появилось электричество. Вскоре БАМовцы переехали из клуба в Николаевке в общежитие в Россе, где теперь было и электричество, и пара туалетов, пусть относительно примитивных, и даже вода из одного из родников.

Одну из боковых комнат в опустевшем теперь клубе Николаевки решили отдать под музей, куда и поместили индейскую работу с «Выдры» и «Руна». Сеньор Альтамирано даже подарил новоявленному музею необыкновенной красоты золотую фигурку явно индейской работы – где он ее прятал, я так до сих пор и не понял. Когда я ему шепнул, что этот подарок слишком дорог, он ответил:

– Дон Алесео, это пустяки. Это работа индейцев Новой Гранады – а четверть всего, что они приносят, принадлежит администрации, к коей относится и мой отец, герцог Альтамирано. Обычно золото отправляют на переплавку, но мой отец знает, как я ценю искусство индейцев, и отдает мне наиболее интересные вещи. У меня дома в Картахене огромная коллекция, надеюсь вам ее когда-нибудь показать.

Тут я понял, что это еще и намек на то, что, дескать, в гостях ему хорошо, а дома лучше.

– Дон Хуан, мы надеемся уйти в плаванье в скором времени, и тогда мы вас доставим в один из портов на тихоокеанском побережье колоний Его Католического Величества.

– Тогда, если вас не затруднит, то лучше в Санта-Лусию – там основная база торговли с Манилой, а мне нужно либо самому туда отправиться, либо послать туда человека. Кроме того, это лучшее место и для вас – другие порты, Колагуа и Сан-Блас, представляют из себя маленькие деревушки.

– Хорошо, дон Хуан, мы пойдем именно в Санта-Лусию. Тем более, я в ней… – и прикусил язык. Конечно, я уже успел побывать в Акапулько в восемь лет, вместе с бабушкой и дедушкой, но не рассказывать же об этом нашему гостю!

В тот же вечер – на календаре было тридцатое июня по старому стилю – Совет собрался на совещание. Главным вопросом повестки дня были наши планы на дальнейшее будущее.

– Неплохо бы сходить в Санта-Лусию и попытаться наладить контакты с тамошним начальством, – сказал я. – Во-первых, мы высадим там Альтамирано – а это наш пропуск в испанский мир. Во-вторых, можно заняться кое-какой торговлей, в частности купить там хотя бы коров и лошадей. И заложить основы наших отношений.

– Слова какие у тебя умные, – усмехнулся Миша Неделин. – Но смысл действительно есть. И когда ты хочешь туда пойти?

– Где-нибудь через месяц. Наверное, на «Мивоке». Все-таки он вооружен, и не испугается ни пиратов, ни испанцев, а горючего туда и обратно должно хватить. Только вот еще какое дело.

– Рассказывай, не томи.

– Дон Хуан дал мне понять, что глава экспедиции должен быть как минимум грандом. Я наврал, что я таковым являюсь. Но, хоть я и дворянин – кто из моих предков служил еще Иоанну Грозному, кто получил дворянство за боевые заслуги – но ни князей, ни даже графьев с баронами у меня нет. Но авось проканает.

Лена, улыбнувшись, подняла руку.

– А что если… давайте придумаем княжеские титулы для тех, кто будет непосредственно общаться с испанцами. Таких людей я вижу в первую очередь двоих – президент и министр иностранных дел. Так что сделаем Володю князем Россовским, а тебя, например, Николаевским. Вот только передавать мы их будем не по наследству, а по должности. А все остальные пусть будут дворянами – для испанцев идальго.

– Не все, – сказал я. – Испанцы не поймут, если идальго станут вдруг заниматься торговлей. Не царское это дело. И не дворянское.

– Ну тогда те из нас, кто займется этим непосредственно, будут именоваться купцами.

На том и порешили.

9. Росс не сразу строился…

Конечно, с ростом населения появились проблемы, которых раньше не было. Когда нас было мало, у нас царил своего рода коммунизм – «каждому по потребностям, от каждого по способностям». Понятно было, что подобная ситуация – дело временное, и что рано или поздно придется придумывать экономическую модель.

А вот теперь началось некоторое брожение в нашем обществе. Конечно, БАМовцы и почти все студенты оказались хорошими ребятами; только четверо из студиозусов – историков и экономистов, похоже, из «мажоров» – требовали все больше, и не хотели ничего делать. Почти все колхозницы – за исключением двух – тоже без проблем влились в коллектив; впрочем, многие из них требовали коров – мол, мы ведь передовицы-доярки. Но эту проблему мы собирались решать. А вот среди мужиков-колхозников из десяти «отказниками» оказалось четверо.

Налицо был первый кризис. Провели тайное голосование, пока по группам, и Совет расширили за счет победителей – двух БАМовцев, четырех студентов и шести студенток, трех колхозниц и одного колхозника. И на первом же заседании порешили, что те, кто не работают, дебоширят, либо совершат кражи и другие преступления, могут быть вышвырнуты из колонии; а за изнасилования и убийства наказание – вплоть до смертной казни. Как ни странно, когда решение было объявлено, многие успокоились и занялись делом. Упорствовать продолжал лишь один «мажор» – Кирилл Поросюк, тот самый «сын дипломата». Но, после того, как было объявлено, что ему придется покинуть Росс, он заверещал, встал на колени, и клятвенно пообещал исправиться. Посовещавшись, мы решили дать ему испытательный срок в три месяца – с перспективой изгнания при любом нарушении.

В дополнение к уже созданным «министерствам», были созданы новые – по строительству, по сельскому хозяйству, по промышленности. Кроме того, все, кому уже исполнилось четырнадцать лет, и кто еще не в ополчении, пройдут курс молодого бойца. В качестве стандартного вооружения была принята самая массовая винтовка с «Мивока» – американская М-3. Всем, кроме военных моряков, придется сдавать нормативы по стрельбе, по разборке и чистке оружия, и по азам рукопашного боя и пехотной тактики, по метанию гранат, а также по физподготовке. Отдельно будут обучать пулеметчиков и минометчиков, а также стрелков из М-18 – «карманной артиллерии», что-то вроде помеси гранатомета и небольшой пушки. А Ринат Аксараев взял на себя обучение разведчиков.

Работа кипела, но под лозунгом «делу время, потехе час». Каждые выходные были праздники – венчались то одни, то другие из новоприбывших, а креститься успели уже все из тех, кто не был ранее крещен, те, кто был еврейского, мусульманского или даже буддистского происхождения. Согласно тому, что рассказывала Лиза, к ним постоянно ходили девушки для проверки на беременность, и в следующем году у нас появится несколько десятков младенцев. Совет уже решил, что о детях будет заботиться вся колония. Увы, у нас с Лизой пока не получалось, что ее, да и меня, расстраивало. Но мы, скажем так, не щадили сил для того, чтобы помочь пополнить население родной колонии.

Вместе с Лехой Ивановым и некоторыми из студентов, мы занимались систематизацией информации. Сначала мы сделали каталог практически всего, что Леха нахомячил (поверьте мне, процедура нудная и архисложная), потом начали печатать самое важное. Чернил у нас было мало, так что решение печатать ту или иную книгу принималось в консультации с Советом. Кроме того, я и далее учил язык мивоков вместе с девочками-филологинями, и именно мне приходилось постоянно навещать обе деревни наших соседей.

Недавно и те, и другие попросили нашего покровительства. Договор наш был составлен так – они признают себя частью Русской Америки, мы же будем их лечить, а также учить их детей. И первого августа нам пришлют учеников из обеих деревень, причем обоих полов. Мы же получили право строить наши поселения, пользоваться лесами, водой и всем остальным, кроме тех охотничьих угодий, которые, по договоренности, принадлежали только им; (леса рядом с обеими деревьями); за это мы обязались их защищать от любых поползновений. Для этого на вершине холма у Золотых ворот был устроен наблюдательный пост, такой же, как и на Горе Колибри, только на этот раз укрепленный. Конечно, проблемы могли быть в случае тумана – но тогда и корабли супостатов вряд ли решатся на заход в залив.

Еще один опорный пункт организовали в Бухте Елизаветы, где с помощью понтонов три стоявших там корабля были соединены с берегом. Впрочем, и для них планировалось как можно скорее построить причалы у Росса, равно как и верфь для ремонта и в перспективе строительства кораблей.

Тем временем, вооруженные катера обследовали весь залив. Я и не знал, насколько он был огромен – самая северная его часть была местом впадения рек, известных в моё время как Сакраменто и Сан-Хоакин, а ныне, с легкой руки Васи Измайлова, командира катера, они получили названия Ахерон и Стикс. После некоторых дебатов мы решили, что, Стикс уж пусть будет, а Ахерон по-русски звучит несколько двусмысленно, и незадачливый любитель греческой мифологии все-таки согласился, что ее переименуют в Русскую реку.

То здесь, то там ребята наносили на карту все новые индейские деревни, после чего мы с Сарой туда наведывались. Кроме мивоков, вокруг Русского залива обитало племя охлоне; язык их отличался от мивокского ничуть не меньше, чем польский от русского, но всегда находился кто-либо, кто говорил на языке мивоков. А новость о том, что мы лечим и защищаем мивоков, уже успела разнестись по всей округе, и каждая деревня начала просить российское подданство, что бы это ни означало для них, на тех же условиях, что и Лиличик с Ливанеловой. Побочным эффектом стало строительство большой школы с общежитием – иначе ожидаемых учеников никак не разместить.

В общем, жизнь кипела, и Росс успешно вырастал из ничего; одновременно формировалась команда для «Мивока», чтобы посетить наших южных соседей. Все шло по плану, и никаких сюрпризов не было, пока двадцатого июля не пришло сообщение с наблюдательного поста у Ворот:

– Мгла у Ливанеловы.

10. Мелочь, а приятно

Мы с тезкой сидели у него в кубрике; я учил Леху программированию на Яве, языке, которого в девяносто втором году и близко не было, так что я и сам его только что выучил. Это мне напомнило статью в «Новом Русском Слове» 70-х о том, как выучить английский: набирает такой один группу по изучению английского языка. Год их учит, два учит, глядишь – и сам чему-нибудь научится.

Лёхина первая программа гордо написала "Hello, world!", и только я собрался дать ему второе задание, как по громкой связи объявили про тьму у Ливанеловы и приказали всем занять места согласно штатному расписанию. Для меня такого места предусмотрено не было, и я побежал на верхнюю палубу, наблюдая, как «Астрахань» снимается с якоря и выходит в Золотые Ворота.

Минут через двадцать, мы увидели тот самый сгусток мглы, который практически сразу начал рассеиваться. На ее месте качались на воде два корабля – один под известным уже нам американским флагом с сорока восемью звездами, а на флагштоке второго развевался Union Jack, современный нам английский флаг, комбинация флагов Англии, Шотландии и Ирландии (не современного нам ирландского флага, а красного Андреевского креста на белом фоне – флага «английской» Ирландии.

Корабль под британским флагом назывался «St. Helena» – «Святая Елена». Первое, что мы увидели, когда взошли на него – это стопку рекламных брошюр. Я заглянул для проформы, и зачитался – именно с его помощью с базы в Кейптауне в нашем будущем совершался завоз на остров Святой Елены и острова Вознесения и Тристан-да-Кунья. Ни на одном из этих островов не было аэропортов, поэтому «Св. Елена» была практически единственной связью этих островов с миром. Она везла почту, грузы, а также пассажиров – жителей этих островов и туристов. Для удобства последних он был одновременно и круизным кораблем, с каютами на сто шестьдесят пять пассажиров.

В тех же книжицах были планы и других круизов – на Канары, на Мадейру, а также с заходом в Уолфиш-Бэй в Намибии. А трюмы были забиты грузами. Там оказались пшеница, кукуруза и ячмень, а также немалое количество контейнеров, и отдельное почтовое отделение, где у стены громоздились ящики с почтой, для нас не столь интересные. Конечно, придется просмотреть и их – вдруг там найдется что-либо ценное.

Примерно половина палубы была предназначена для комфорта пассажиров – бассейн с шезлонгами, бар, заставленный бутылками (и множество ящиков с бутылками в кладовке), пивные краны (бочки с пивом мы потом нашли в трюме). Этажом ниже – сауна, тренажерный зал, театр, и неплохо оборудованный врачебный кабинет. Там же была и библиотека. Большинство книг являлись беллетристикой на английском языке, но там же были и путеводители, в основном по тем местам, куда «Св. Елена» заходила, и кое-какая специальная литература.

В капитанской каюте мы нашли не только пару коробок с кубинскими сигарами – впрочем, намного больше их оказалось в бывшем магазине беспошлинной торговли – но и неплохой набор карт, особенно этих самых островов. Там же мы нашли манифест корабля – с описанием грузов. И здесь значились наименования, от которых я пришел в восторг.

Была, например, оргтехника для переоборудования как администрации островов, так и местных школ, и даже местного центра занятости. Тут было, судя по описанию, около трехсот компьютеров (в большинстве своем ноутбуки, некоторые – башни с мониторами), несколько десятков принтеров (чернильных и лазерных), огромное количество бумаги и запасных картриджей, и множество других вещей. В наличии были и кое-какие запчасти.

Имелись одежда, обувь, кухонная утварь, ножи, ножницы и другие металлические изделия, генераторы, бытовая электроника… И, наконец, несколько грузовиков и тракторов, запчасти к ним, и куча другой всячины. Да, жесткой экономии пришел конец.

А вот американский корабль – USS «Fomalhaut» – оказался плавучим складом боеприпасов и вооружения – как стрелкового, так и артиллерийского, а также корабельного. Там же имелись и несколько «виллисов», и грузовики «студебеккер». И это только то, что мы увидели при беглом осмотре…

Вечером собрался Совет.

– Ну, какие будут предложения? – спросил Володя после того, как он и Лёня Голубкин рассказали о том, что мы нашли на кораблях.

Я поднял руку.

– Разгрузить корабль – стрела у него есть – и пойти в Санта-Лусию на «Святой Елене» вместо «Мивока». Сначала ее можно, конечно, вооружить.

Отвезем испанцам их гранда и закупим у них, к примеру, скот, лошадей, да и семена какие-нибудь. Ну и предложим им дружбу и торговлю. Тем более, что в бумагах, снятых нами с «Выдры», есть кое-какие интересные моменты.

– Мысль дельная, – сказал Володя. – Мне она, во всяком случае, нравится. То, что в контейнерах, разгружать можно будет под открытым небом – дождя они не боятся. В будущем часть из них можно будет даже использовать как временные помещения. А вот для того, что вне таковых, потребуются сараи. Равно как и амбары для зерна.

– В процессе постройки, будут в течение недели, – бодро отрапортовала Алина Тудегеева, делегат от БАМовцев. Я залюбовался ей – ладная, красивая, хотя и мускулистая, с лицом той истинно восточной красоты, которая встречается у буряток. Но, поймав недовольный взгляд супруги, отвел глаза.

– Если не хватит времени, можно, наверное, будет «уплотнить» часть контейнеров, – предложила Аля.

– Ладно. Далее. Леха, нужна будет команда для «Леночки». Большая там и не нужна, тем более, что аниматоры и уборщики кают нам, надеюсь, не понадобятся. Ну и – это уже по Васиной линии – человек восемь «идальго», сиречь ополченцев потолковее.

– Сделаем, – улыбнулся Вася. – Сам отберу. И сам, кстати, пойду. Меня Миша заменит.

– И, наконец, нужны «купцы». Человека, наверное, четыре. Все мужчины – с прекрасным полом испанцы торговать не будут. А если они еще и испанский знают, было бы вообще здорово.

– Федя Князев, Женя Быков, Вова Ивашевич, и, наверное, Кирилл Поросюк, он лучше всех знает испанский, жил три года в Коста-Рике, когда его отец там был послом. Другие трое учили его в универе, но за их уровень я не ручаюсь, – предложила Аля.

Потом были дебаты по переименованию кораблей. «St. Helena» так и осталась, согласно моему предложению, «Святой Еленой», что, кстати, очень понравилось нашей Лене Романенко, Володиной жене. А «Fomalhaut» торжественно переименовали в «Золотые ворота», хотя я и предлагал оставить его «Фомальгаутом» – хорошая звезда, так мне кажется… «Золотые ворота» попросили «окрестить» Мэри (она была этим очень польщена), а «Святую Елену», понятно, Лену.

Началась подготовка к вояжу. Командовать парадом, после некоторого размышления, Володя поручил мне – чего мне совсем не хотелось.

Мои обязанности по департаменту информации я передал Лехе Иванову и паре студентов-математиков. Их же я попросил продолжить начатую мною недавно работу над компьютерным курсом – теперь отмазка о том, что компьютеров мало и их надо беречь как зеницу ока, не прокатывала. Свой ноут я взял с собой, равно как и один экземпляр диска с самой ценной частью Лехиного собрания; по моему распоряжению, важные книги не только печатали, но и перегоняли на DVD, в надежде хоть как-то сохранить их для будущих поколений.

Команду-минимум из двенадцати человек сформировали из «форт-россовцев» и «астраханцев», а капитаном поставили Ваню Алексеева. С купцами, ополченцами, четырьмя девушками из Алиной команды, Лизой – нашим судовым врачом, и мною нас получалось ровно тридцать человек. Подумав, мы добавили еще четверых – для погрузки-разгрузки, ведь «идальго» физическим трудом заниматся не положено. А еще я настоял на студентах-филологине и географу.

Зерно было перегружено в уже построенные специальные хранилища – и сельскохозяйственное управление сразу же взяло его в оборот. Почту передали для сортировки нескольким студентам – им было поручено отбирать все ценное (в основном из посылок), но и книги, журналы – словом, все, что может нам хоть в чем-то пригодится. А прочую почту решили пока не уничтожать – место для нее было, а потом мы уже решим, что пойдет в музей, а что – на вторсырье…

Для контейнеров мы огородили специальное место и обнесли его колючей проволокой. Мы, конечно, всем доверяем, но, как говорил (или будет говорить) некто Рональд Рейган, «doveryay, no proveryay». Для самых ценных вещей ребята построили каменный погреб в форту – пока там только золото, серебро и драгоценности, все остальное может испортиться. Конечно, и серебро может потемнеть, очень уж там влажно – так что прорабатывается вопрос установки кондиционера, множество которых нашли в одном из контейнеров. Проблема, как обычно, заключалась в том, чтобы его установить, и при этом не сделать лазейку для потенциальных воров.

Пару контейнеров оставили на палубе, загрузив их кое-каким товаром на продажу, а рядом установили столбы для загонов для скота и лошадей. И, наконец, пятого августа мы были готовы к отплытию.

11. А вот теперь, похоже, точно все

Шестого августа мы с Ваней и Васей совершили крайний осмотр «Святой Елены». Все было готово, и было решено уйти восьмого числа рано утром. А я решил сходить с группой в Гаркин, мивокское селение, находившееся на берегу северо-восточного рукава Русского залива.

Договор о присоединении был заключен сразу, после чего Рената и две студентки-врачихи приступили к осмотру больных. Одну девушку пришлось взять обратно для стационарного лечения – у нее была сломана рука. Гипс ей наложили сразу, но решили, что вряд ли там о ней будут заботиться – она уже год была вдовою, и, так как у нее не было детей, ее никто не брал замуж. Звали ее Хови («горлица»).

Рената настояла на том, чтобы на нашу пациентку надели специально привезенную безрукавку, как она ни сопротивлялась. Для того, чтобы ее рука с гипсом туда прошла, отверстие для левой руки сделали пошире. Когда лодка полетела обратно, она сначала заверещала, но потом, судя по выражению ее лица, ей это начало страшно нравиться, а еще ей, увы, понравился я. И самое смешное, что меня от ее поползновений (томные взгляды, «нечаянное» оголение действительно красивой груди через прорезь для руки, «случайные» прикосновения) защищала Сара, после первых же инцидентов усевшаяся между нами и бросавшая на вдовушку злые взгляды.

До Оленьего острова оставалось не более трех километров, когда перед нами возник новый сгусток мглы, подобный тому, что мы видели уже не раз. Хови завизжала, и Сара начала ей втолковывать, что бояться нечего. Интересно, что язык в Гаркине довольно сильно отличался от языка мивоков района Золотых ворот, так что понимала ее Хови не сразу.

На этот раз мгла не рассеялась, а стала на секунду серебряной и затем ушла ярким лучом в небо.

– Она с нами прощается, – сказал Витя Степанов, старший команды на лодке.

А там, где она только что была, мы увидели два корабля – один огромный, другой немного поменьше. Первый был под советским военно-морским флагом, и на борту его виднелась надпись: «Владимир Колечицкий». В полукилометре от него мы увидели ржавый пароход под Андреевским флагом и с надписью славянской вязью – «Москва».

– Ну ни фига себе, – сказал Витя. – Что делать-то будем, Лёх?

– Свяжись по радио с нашими, и пойдем к танкеру.

По радио нам ответили, что «Астрахань» скоро будет. Сами же мы пристали к танкеру, и я поднялся на борт.

В меня уперлись несколько стволов, а подошедший лейтенант подозрительно посмотрел и сказал:

– Кто такой?

– Алексей Алексеев, Русская Америка.

– Какая такая Америка??

Тут я не выдержал, и решил сразу взять быка за рога:

– А ты что, сам ни хрена не видишь?

– А что я, собственно, должен видеть? – немного растерянно ответил он мне.

– Ты где был только что?

– Не твоё дело! – похоже, лейтенант уже начинал заводиться.

– Даже если не моё дело, то прикинь – место, где ты был, выглядело так, как сейчас, или все было немного по-другому?

Видно до лейтенанта, наконец, дошло, и он вдруг резко поменял тон.

– И правда, мы только что стояли на рейде Петропавловска, солнце светит, и вдруг невесть откуда взявшаяся тьма, а теперь мы здесь. Где, кстати?

– Если тебе это так интересно, то знай – это Сан-Францисский залив. Точнее, теперь уже Русский залив.

– Ну ни фига себе… – удивленно сказал он. – А где же Сан-Франциско?

– А нет его. Вместо него Росс.

– Слушай, – озадаченно сказал лейтенант, – давай сходим к командиру. Ты расскажи ему все то, что ты только что рассказал мне.

Командир, сидя по его погонам, капитан 3-го ранга, услышав мой рассказ, недоверчиво посмотрел на меня, а потом сказал:

– Парень, а ты не врешь?

– Да нет, сами посмотрите. Вы когда-нибудь все это видели?

– Ну и где ваш Росс?

– Следуйте за нами. Только сначала мне надо будет подойти к «Москве», похоже, они тоже сюда угодили так же, как и вы.

– Я просто обалдел, увидев их, – с усмешкой сказал командир, – какой-то раритет, с трубами и мачтами. Прямо «дедушка русского флота». Ладно, парень, сходи к этой «Москве», а потом доставишь меня к своему начальству.

– Договорились.

Пока мы с ним беседовали, на горизонте показалась «Астрахань».

– А это еще кто? – удивился командир танкера.

– Это «Астрахань», наш патрульный корабль, – ответил я.

– А что он такой странный?

– Потому что помоложе вашего будет. – И я достал из кармана рацию.

– Лосось на связи. (Это я, как дурак, рассказал всем, как меня обозвал Хесуту, и получил в награду позывной «Лосось»).

– «Лосось», это что за корабль? – спросили меня с «Астрахани».

– «Владимир Колечицкий»…

– Танкер? Вот здорово! Скажи командиру, пусть следует за нами.

Я спустился вниз по трапу, мы отвязали лодку и поплыли к «Москве». Там наш прием был намного радушнее. Нас встретил лично капитан.

– Лейтенант Алексеев, – представился я.

– Капитан Неверов. Скажите, это не залив Сан-Франциско?

– Он самый.

– Интересно, а где все города? – капитан «Москвы» озадаченно почесал подбородок, заросший недельной щетиной.

– Залив-то тот самый, только мы сейчас в 1599 году. А города строятся – только русские.

– То есть мы в российских водах.

– Именно так.

– Вот как? – удивленно произнес капитан. – А мы вышли из Владивостока, куда вот-вот должны были войти красные.

– А куда вы направлялись?

– В Гензан[20].

– Что за пассажиры у вас на борту?

– В основном женщины, дети, и раненые.

– А много раненых?

– Шестьдесят морских офицеров, тридцать три сухопутных, сто девяносто два моряка, шестьдесят девять солдат и нижних чинов. Тяжелораненых нет, их перевозили другие суда. Кроме того, девяносто три человека команды при штате в сто двадцать восемь, около четырехсот женщин – жен и вдов, точного учета не велось. Может, семьдесят-восемьдесят детей. Еще есть несколько крестьянских семей, бежавшие от красных; примерная численность – шестьдесят человек.

– Капитан, поднимите нашу шлюпку и следуйте за этим кораблем.

– Так там же красные! У них на флаге серп и молот.

– У нас в Русской Америке нет ни красных, ни белых, ни серо-буро-малиновых. Мы тут все русские. И все из будущего. Моя родственники со стороны матери тоже бежали из Владивостока в 1922 году. Не все потом, правда, нашлись.

– А кто потерялся?

– Мичман Николай Корф, муж бабушкиной тети, и супруга его, сиречь сама бабушкина тетя, Александра.

– Они на нашем корабле, – улыбнувшись сказал капитан Неверов. – Николай и Александра Корф. Можете потом их проведать. Только у нас на борту почти нет воды и кончилась еда. Нас унес шторм, и потом мы попали в тьму, и вынырнули здесь…

– Капитан, не бойтесь, еды и воды у нас достаточно, есть и врачи, и лекарства.

Тем временем, шлюпка была поднята, и я ввел ребят в курс дел. «Москва» набрала ход – в котлах уже подняли пар – и корабль пошел вслед за «Колечицким». Я передал по рации о бедственном положении «Москвы» и попросил к ее приходу подготовить все необходимое. Когда же она пристала прямо к понтонам с другой стороны «Колибри», то на борт «Москвы» сразу же направились врачи.

Первое здание больницы было только что построено, но оно никак не было рассчитано на такое большое количество людей. Поэтому туда забрали только самых тяжёлых. Других же пришлось лечить на «Москве». Выход «Св. Елены» в поход пришлось отложить на неделю. Лизу я почти не видел – она практически все время проводила на «Москве». Через неделю, я пошёл вместе с ней, и капитан Неверов сказал мне, где мне найти своего родственника.

Я постучался в дверь каюты, на которой желтели три медные цифры – «112».

– Войдите! – ответил женский голос.

На одной из коек лежал человек с перевязанной ногой. На другой сидела миловидная дама, очень похожая на мою бабушку.

– Здравствуйте, Николай Германович, здравствуйте Александра Ильинична! Позвольте представиться, – сказал я. – Алексей Алексеев.

– Здравствуйте, – сказала дама, – а откуда вы знаете наши имена?

– Александра Ильинична, – спросил я, – вам уже известно, где мы находимся?

– Говорили, что в некой Русской Америке в шестнадцатом веке.

– Именно так оно и есть. Я тоже прибыл в это же место и в это же время, разве что на несколько месяцев пораньше. Только я прибыл из тысяча девятьсот девяносто второго года, а мою бабушку звали Екатерина Ильинична, урожденная Сапожникова. Ваша сестра, Александра Ильинична.

Та вдруг всхлипнула.

– Значит, Катенька спаслась… Лёшенька – это ничего, что я вас так называю? Как-никак, а мы с вами родственники.

– Конечно, Александра…

– Саша. А это мой муж, Коля. Его ранило во время боев у Спасска. Рана загноилась, мы уже думали, что все, – тут Александра Ильинична не выдержала, и всхлипнула. – Но тут пришла девушка, заботливая такая, ее Лизой зовут. Она обработала рану, и теперь, видите, все заживает.

– Лиза – это моя жена. А почему Коля воевал на суше, он же моряк?

Коля хмуро посмотрел на меня и сказал:

– Да у нас кораблей почти и не осталось – а лучшие из тех, что были, союзнички реквизировали, будь они неладны. Так что многие моряки попросились на фронт воевать против большевиков. И я тоже. Теперь вот буду воевать за Русскую Америку – моя семья хоть и остзейского происхождения, но я русский, православный, всегда таким был, и таким останусь.

Я обнял своих вновь приобретенных родственников, мы расцеловались, и я вернулся на берег – работы было много. С «Москвой» всё было в порядке – желание служить, как только они смогут, выразили все без исключения моряки и солдаты, находившиеся на ее борту. У меня были некоторые опасения насчет «Колечицкого», но и там нам повезло: капитан 3-го ранга Ермолаев с «Колечицкого», как оказалось, служил в свое время под началом Володиного отца. Так что все сомнения и недоверие рассосались сами собой, и вместе с танкером и с огромным количеством мазута мы получили ещё и верного союзника. Теперь потенциальный поход в Европу становился реальностью.

Было решено на Совете, что экспедицию будут готовить, пока мы будем «прохлаждаться», по Володиным словам, в Новой Испании. Пойдут «Победа», у которой запас хода – пятнадцать тысяч морских миль, и «Колечицкий», который, согласно предложению капитана Ермолаева, останется у острова Святой Елены; оттуда до устья Невы шесть тысяч морских миль, и «Победа» сможет дойти туда и вернуться обратно даже при непредвиденных дополнительных вояжах.

И вот настало пятнадцатое августа, день отплытия. Все члены команды, включая Лизу, были уже на борту «Святой Елены». Ну, а мне, как «министру иностранных дел» досталась почетная обязанность проводить сеньора Альтамирано в его каюту и передать ему два послания – Его Величеству Католическому Королю, вице-королю Новой Испании дону Гаспару де Суньига Асеведо и Фонсека, пятому Графа Монтеррейскому и, как оказалось, двоюродному дяде Хуана. Кроме того, было письмо и для Висенте Гонсалеса и Лусьенте, мэра города, но его я собирался вручить лично.

На палубе нас ждал Володя. Хуан поклонился ему и сказал:

– Дон Ладимиро, я очень благодарен вам и всем русским за моё спасение, и за ваш радушный прием. Обещаю вам, что я сделаю все, чтобы отношения между Испанией и Россией, а также между Новой Испанией и Русской Америкой, стали дружескими, и чтобы обе наши державы жили в мире, согласии и процветании.

Володя поблагодарил Хуана за теплые пожелания и ответил в схожем ключе (что было для меня как переводчика совсем непросто – ну не учил я придворного испанского). Потом провожающие покинули палубу, трап был поднят, концы отданы, и «Святая Елена» резво направилась к Золотым Воротам.

Глава 4. Пасо добле

1. Если уж путешествовать по морям…

Я очень люблю фильм «Назад в будущее», в котором главный герой, Марти, путешествует в прошлое на машине времени, переделанной из «Делореана», спорткара конца семидесятых из Северной Ирландии. И когда Марти впервые видит эту машину, он говорит ее изобретателю, Доку:

– Но, Док, это же «Делореан»!

На что тот отвечает:

– Знаешь, Марти, если уж путешествовать во времени, делай это стильно!

По времени мы уже попутешествовали, хоть и недолго, и на самом что ни на есть обыкновенном теплоходе. А вот по морям можно ходить, как в шестнадцатом веке, в тесноте, никогда не моясь, поедая червивые сухари и опостылевшую солонину, и запивая это зеленой водой или, ладно уж, ромом.

А можно и по-другому. С бассейном, с хорошей кухней, с кондиционерами и душем в номерах… Нам разрешили взять с собой бочонок рома и немалое количество кока-колы, которая, увы, составляла изрядную часть напитков, перевозимых на «Святой Елене». Я ее терпеть не могу (кока-колу, а не «Святую Елену»), кроме как в трех случаях – с пиццей, с гамбургерами (ни то, ни другое нам пока не грозило), и в качестве составной часть коктейлей. И если «Лонг-Айлендский чай со льдом» требует не только рома, но и водки, текилы, и джина, то «Куба Либре» – он же «ром с колой», был как раз тем, что нужно. Барменом, кстати, частенько я работал сам – люблю я это дело ещё с университетских годов.

В первый день хлынул ливень, но, как я и предсказывал, как только мы подошли к Монтерею, точнее, к месту, где Монтерей располагался в моей истории, небо резко посветлело, и с второй половины дня погода была просто замечательной. И с этого момента, сделав по стаканчику на каждого, я присоединялся к народу в бассейне – все-таки сидеть в прохладной воде, когда вокруг жара, самое то. Обедали мы в ресторане – на улице было жарко, а вот ужинали под открытым небом, у бассейна.

Мы шли довольно близко от берега, и Гоша Свиньин (зря, что ли, мы взяли с собой студента-географа) наносил на карту то одну, то другую индейскую деревню. Мы решили не подходить к ним, но, когда подходили к острову, именуемому в нашей реальности Санта-Роза, мы увидели, как от берега отделилось каноэ, в котором сидели трое индейцев.

Они были безоружны, и мы направились им навстречу на веслах на шлюпке. Я взял с собой только тех, у кого не было даже простуды, ведь в нашей истории индейцы очень быстро умирали от болезней белых людей. Oдин из индейцев, с пером в длинных седых волосах, вдруг сказал на ломаном испанском:

– Хаку! Добро пожаловать, белый люди. Я имя Виштойо. Мы чумаш. Вы испанец?

– Нет.

– Англичанин?

– Тоже нет – мы русские.

– Русские…

– Моё имя Алексей.

– Алексео…

С ним было трудно общаться – его испанский заставлял желать лучшего, а словарный запас был весьма мал. Тем не менее, мы смогли разговориться. Он был захвачен испанцами много лет назад, а потом его взяли с собой – в качестве раба – на «Золотую лань» самого Френсиса Дрейка. И когда англичане проходили мимо его родного острова, они подошли близко к берегу и остановились там ночью на якорь. Он смог прыгнуть с корабля в воду, ухватиться за какую-то ветку, и, преодолев сильное течение, доплыть до пляжа. Когда это было, я так и не смог выяснить. Но он нас настоятельно приглашал на берег, и несколько человек – я, Лиза, Маша Затулина, студентка-филологиня, и семеро морских пехотинцев – приняли его приглашение.

Ханаян, деревня чумашей, выглядел совсем не так, как деревни мивоков. Дома были похожи на перевернутые корзины с дыркой наверху. По словам Виштойо, эту дырку завешивали шкурой при дожде. Одевались они, если это можно так назвать, практически так же, как и мивоки. Дети ходили абсолютно голые, у мужчин были узкие пояски, на которых висели костяные ножи и другие предметы, а на женщинах к такому же пояску были приторочены два небольших куска кожи, еле прикрывавшие их причинные места и ложбинку между ягодиц, а на груди, как правило, висело по нескольку ниток бус, в основном из ракушек, а иногда и из когтей медведя. У многих дам были еще костяные или нитяные браслеты, а над бицепсами намалеваны белые полосы.

Чумашей в этой деревне было около полусотни. Мы их одарили десятком железных ножей, шестью зеркалами, и тремя плюшевыми мишками, после чего Виштойо нас долго благодарил и просил прощения, что золота у него нет. Узнав, что мы не ищем золота, он обнял меня и сказал:

– Вы хороший белый люди. Не как испанец.

Он познакомил нас со своей женой Топангой; она прижала руку к сердцу, но выражение ее лица было очень грустным. На вопрос Лены, не случилось ли чего, Виштойо сказал:

– Наш сын Сисквок очень болен.

Когда я перевел его слова, Лиза сказала:

– У меня есть с собой кое-какие лекарства. Пойдем, посмотрим на Сисквока.

Мальчику было лет шесть. Лиза приложила руку к его лбу и сказала:

– Около сорока-сорока одного градуса.

И сразу же заставила его выпить жаропонижающее, после чего спросила у Виштойо, когда мальчик заболел и какие были симптомы. Точнее, переводить пришлось мне, хоть ни я, ни Виштойо не знали таких слов. Но потихоньку картина стала ясна.

– Похоже, что это грипп. Жаль, что мы не сможем здесь остаться. Но форма заболевания менее тяжелая, чем в Лиличуке у мивоков.

Из дальнейших расспросов Виштойо стало известно, что болеют пока только трое детей, но лишь у Сисквока такое тяжелое состояние. Лиза обошла всех детей, выдала им по таблетке и по маленькой игрушке, которые, оказывается, были у нее в карманах. Потом она дала Топанге упаковку жаропонижающего и сказала Виштойо (опять же, через меня):

– Вот это – лекарство белого человека. Если у кого-либо будет горячий лоб, дайте ему, и он почувствует себя хорошо. Но только одну таблетку для детей и две для взрослых. И только один раз. Если лоб опять станет горячий, то еще один раз.

Топанга обняла Лизу, а Виштойо надрезал свой палец подаренным ножом, потом надрезал мой, смешал свою и мою кровь, и сказал:

– Теперь, Алексео, ты и я – брат. А Топанга и Лиса – сестра. Всегда.

Распрощавшись с Виштойо и чумашами, мы продолжили свой путь далее на юг. Становилось все суше и жарче. К востоку от нас начались бесконечные пустыни Нижней Калифорнии. Индейских деревень уже практически не было – климат здесь был не слишком благоприятным для жизни. Наконец, на утро пятого дня, мы подошли к южной оконечности Нижней Калифорнии. Я ожидал увидеть испанское поселение, но там не было ничего, кроме огромных разлапистых кактусов.

Мы перешли горловину моря Кортеса и пошли вдоль побережья, окаймленного высокими горами. Берег, окаймленный высокими горами, был все зеленее, а море кишело рыбой, которую кое-кто из наших «идальго» постоянно вытаскивал из воды – то это был тунец, то рыба-меч, то дорадо… Сеньору Альтамирано путешествие очень понравилось, и он все время повторял:

– Сеньор Алесео, я хочу пригласить достопочтенную донью Лизу и вашу честь когда-нибудь погостить и у меня. У меня есть дом и в Мехико, и в Картахене, и вы всегда там желанный гость.

И вот мы увидели мыс с прекрасными пляжами, и недалеко от него островок Рокета, который мы на всякий случай обошли. Далее открывался прекрасный залив и высокие скалы – те самые, с которых в моё время прыгали бесстрашные ныряльщики. И, когда мы обошли полуостров, известный в наше время как Полуостров пляжей, нам открылся небольшой городок, так непохожий на Акапулько моего детства.

– А вот и наша прекрасная Санта-Лусия, – сказал с гордостью дон Хуан.

2. О пользе кружев и титулов

Мы увидели небольшую деревушку у подножия гор. Чуть правее от центра располагались длинные одноэтажные строения, а перед ними – два длинных пирса. У правого стояло два трехмачтовых корабля неизвестного мне типа, а левый был девственно пуст.

По заверениям Хуана, залив весьма глубок, и к причалам беспрепятственно подходят галеоны с осадкой до одиннадцати вар, или примерно девяти метров. Это же подтверждали и найденные нами лоции Санта-Лусии. Тем не менее, мы решили пока не дразнить судьбу и не подходить к пустому пирсу – а вдруг это не понравится местному начальству? Вместо этого, мы остановились метрах в пятидесяти от берега.

За полчаса до этого, мы с Лизой переоделись в сшитую специально для этих событий одежду. Необходимость последнего была обусловлена словами Хуана, который деликатно дал нам понять, что в Испании встречают не только по титулам, но и по одежке. Он тогда добавил:

– Досточтимые доны, так не только в Испании, но и во многих других странах – и у голландцев, и у жителей стран Италии, и у еретиков-немцев, и даже у шведов и этих исчадий ада-англичан. Наверное, ваша Россия находится так далеко, что вам неизвестна европейская мода.

Пришлось поискать книгу про средневековую одежду. После длительных поисков, Леха Иванов показал мне портрет испанского короля Филиппа II, умершего всего лишь год назад. Монарх был изображен в черном одеянии с кружевным воротничком и кружевными же манжетами. В описании было отмечено, что черные ткани были весьма дороги – ведь на них уходило много краски. Чего-чего, а черной ткани у нас было более чем достаточно, даже занавески у нас были из черного шелка. Кружева мы нашли не сразу, но на «Святой Елене» оказался ящик, полный кружевных трусиков из дешевой синтетики. Так что мне и моим заместителям-мужчинам (испанцы не могли представить себе женщин-дипломатов, так что, по крайней мере, все «официальные лица» были мужиками) сшили шелковые кафтаны и шелковые панталоны с воротниками и манжетами из женских трусиков; моя Лиза удостоилась нескольких платьев по образцу женских портретов Веласкеса, разве что не столь тяжеловесных. Хуан, увидев нас в новом одеянии, благоговейно изрек, что такой роскоши иначе, как при королевском дворе в Мадриде, или, в крайней случае, вице-королевском, в Мехико, нигде не увидишь.

Письма от «дона Ладимиро, князя Россовского и Русско-Американского», свидетельствовали, что податель сих – Aleceo Alecseyev, Principe de Nicolayevca – Алесео Алексеев, князь Николаевки собственной персоной. Мэр города, конечно дворянин, но по сравнению с ним я практически небожитель, человек, стоящий на две, а то и три ступеньки выше его по социальной лестнице. Конечно, он не знал, что Николаевка состоит всего из десятка домов и пристани, да и Хуану мы этого не говорили, чтобы не ронять свой авторитет в его глазах – он даже не подозревал, что так именуется поселение на Оленьем острове. А Лиза моя в одночасье оказалась княгиней – по-испански «princesa», над чем она все время потешалась.

И вот я, в величественной позе, с Хуаном и четырьмя «идальго», подхожу на шлюпке к причалу Санта-Лусии. Там нас уже ждали с десяток испанцев с алебардами и мушкетами. Сказать что они смотрели на нас квадратными глазами – значило не сказать ничего. Огромный самодвижущийся корабль, самодвижущаяся лодка, странно экипированные солдаты – и между ними два, с их точки зрения, роскошно одетых человека с надменными лицами.

Первым нас встречал, судя по всему, офицер – в широкополой шляпе, кафтане, короткой юбочке (!) и со шпагой на боку. Он внимательно посмотрел на нас и вдруг, отвесил поклон, почтительно сняв шляпу. Дальнейший диалог протекал на придворном испанском, который я довольно плохо понимал, но смысл разговора был примерно таким:

– Ваше превосходительство, сеньор Альтамирано! Какая радость, что вы живы! А мы думали, вы погибли от рук этих проклятых англичан!

Дон Хуан небрежно кивнул и сказал:

– Сеньор де Аламеда, меня, хвала Господу нашему, спасли наши русские друзья под командованием князя Алесеево – мою фамилию он так и не смог правильно выговорить, зато величественным жестом указал на мою персону. – А теперь доставьте меня как можно скорее к сеньору алькальде (мэру).

– Слушаюсь, ваше превосходительство! А как прикажете принять наших гостей?

– Сеньор де Аламеда, его превосходительство князь изволит вернуться на свой корабль в ожидании встречи, соответствующей его высокому статусу – не каждый день Санта-Лусия встречает таких важных гостей. Надеюсь, что его светлость мэр – он подчеркнул слово «светлость» – не заставит ждать его превосходительство и его очаровательную супругу, ее превосходительство княгиню.

Мы дружески обнялись (Хуан сказал заранее, что это не противоречит протоколу), де Аламеда помог ему выбраться на пирс, и наша шлюпка вернулась к «Святой Елене».

Вскоре у пирса начали происходить весьма интересные события. Откуда-то приехало несколько карет, из которых вышли с десяток людей в парадной форме, часть с алебардами, часть со шпагами – наш почетный караул. Из лодочного сарая кто-то вынес весьма красивую весельную лодку. Вскоре к пирсу подъехала нарядная черная карета, запряженная черными же лошадьми. Лакеи в вышитых золотом ливреях помогли выйти двоим – толстяку и, судя по всему, его секретарю, одетому в кафтан победнее. Они сели лодку и отправились на ней к «Святой Елене». Матросы помогли толстяку подняться на борт нашего корабля – он, похоже, пребывал в состоянии полного обалдения – и не только потому, что к нему пожаловало высокое начальство, и даже не потому, что к нему приехал князь, пусть и из непонятной страны. Сам наш корабль, его внешний вид, никак не укладывался в его картину мироздания.

Он низко поклонился, зацепив шляпой палубу, и сказал:

– Ваше превосходительство, сеньор князь! Я идальго Висенте Гонсалес и Лусьенте, мэр этого города. Для меня было бы огромной честью, если бы ваше превосходительство, ее превосходительство княгиня, и другие русские идальго согласились бы прибыть в мой скромный дом на ужин в честь столь высоких гостей! В любое время, когда вам будет угодно.

Я, вспомнив советы дона Хуана, так же небрежно кивнул и сказал:

– Сеньор Гонсалес и Лусьенте, мы с радостью примем ваше приглашение. Скажите, когда это будет удобно хозяину?

– Ваше превосходительство, если вы прибудете к пяти часам, то тем самым вы дадите время моим поварам приготовить обед, который сможет понравиться их превосходительствам. И если сеньор князь скажет, какие именно блюда любят русские гранды, то мы попытаемся приготовить именно их.

– Ваша светлость, я лично имел удовольствие попробовать кухню мексиканских владений Его Католического Величества, и она мне весьма понравилась. Полагаю, что сеньора княгиня тоже отнесется благосклонно к подобным блюдам. Кроме того, я хотел бы взять с собой господ купцов, дабы они могли встретиться с вашими негоциантами.

Сеньор алькальде опять низко поклонился, заверил меня, что это и в интересах вверенного ему города, предложил нам пока пришвартоваться к причалу, и попросил моего разрешения вернуться домой, дабы распорядиться о подготовке нашего пиршества. Получив таковое дозволение, он с поклоном спустился по трапу в свою лодку и отбыл на берег.

3. В гостях у его светлости

В нашей делегации было два гранда Русской Америки – Его превосходительство князь де Николаевка и Её превосходительство княгиня де Николаевка. Свитой им служили шестеро ополченцев, которые считались более мелким дворянством, «идальго». Это было, конечно, не так далеко от правды – служивое сословие и составляет, как правило, основу будущего дворянства. Вот разве что в Русской Америке дворян нет и не будет… Кроме того, «идальго» первоначально означало всего лишь "hijo d'algo" – «сын кого-то». А каждый из наших ребят и был сыном «кого-то».

За нами прислали тяжелую карету из черного дерева с вырезанным на ней зáмком с тремя башнями – как я потом узнал, гербом фамилии Гонсалес. До дворца мэра оказалось всего лишь около двухсот метров, и я так и не понял, почему мы не прогулялись пешком. Впрочем, принцесса, она же княгиня, не возражала. Она дала сеньору Гонсалесу и Лусьенте поцеловать себе руку и с царственным видом села в сию духовку на колёсах. Одета Лиза была сногсшибательно – ей сшили платье из лучших тканей, которые только смогли найти в наших «пещерах Аладдина», расшив их предварительно золотом. На «княгине» были изумрудное ожерелье и бриллиантовый браслет – подарки Сары. Туфли ее не были видны – подол платья, как тогда полагалось в Испании и ее колониях, подметал землю, чтобы, не дай Бог, никто не увидел ножек прекрасной дамы.

Карета для «идальго» была намного проще, без всяких украшений и занавесочек на окнах, а за купцами прислали третью – веселенького синего цвета, после чего мы тронулись в путь. Наш рыдван почти сразу остановился – мы уже прибыли на центральную площадь, названную ацтекским словом «сокало» (хотя в этих местах ацтеков никогда не было). Сеньор алькальде помог княгине выйти из кареты, и мы оглянулись по сторонам.

Город был весьма богатый, что меня не удивило, ведь вся торговля с Восточной Азией проходила через его порт. Сокало представлял собой весьма длинную и узкую площадь, на нижнем конце которой находилась красивая церковь Богородицы, рядом с которой по обе стороны простирались торговые ряды. Сверху находились мэрия и двухэтажное здание, про которое мне сеньор алькальде, понизив колос, сказал, что там находится «la santísima inquisición» – святейшая инквизиция. Чуть ниже возвышались несколько частных домов, похоже, принадлежавших самым богатым людям города. Самым красивым был дом мэра, находившийся в левом верхнем углу. Но два дома были еще больше – один строгий, без архитектурных излишеств, другой – покрытый португальским цветным кафелем и плохо гармонировавший с другими строениями.

В центре выбеленного фасада дома мэра располагались высокие ворота – всадник мог туда въехать, даже не наклонившись. Слева и справа – еще по одним воротам, поменьше – вероятно, для слуг. Над каждыми из них – окна с балкончиками, закрытые тяжелыми ставнями. Третий этаж окаймляла крытая деревянная галерея с четырьмя дверьми. На галерее стояли три девушки в длинных платьях и глядели на нас, обмахиваясь веерами.

– Мои дочери, – сказал сеньор алькальде. – Надеюсь их представить вашему превосходительству.

Открылись тяжелые створки ворот, и карета въехала в прелестный внутренний двор. Вокруг цвели экзотические деревья, пели птицы, и журчали сразу два фонтана. В тени деревьев были накрыты два столика – один побольше, один, чуть подальше, поменьше, и более изысканно накрытый. Если на улице было очень жарко, и я успел сильно вспотеть, то здесь было намного прохладнее, то ли из-за фонтанов и деревьев, то ли из-за того, что толстые каменные стены действовали как своего рода терморегуляторы. Третий столик располагался чуть поодаль, где, наверное, было жарче.

– Сеньора княгиня, сеньор князь, будьте добры, вот ваши места, – сказал, низко кланяясь дворецкий – судя по внешности, метис – указывая нам на столик поменьше, где уже сидел наш друг Хуан Альтамирано. Увидев на, он вскочил, поцеловал руку княгине и крепко обнял меня. Вместе с нами за него сели сам сеньор Гонсалес и Лусьенте, а также его жена, сеньора Пилар Флорес де Гонсалес и Лусьенте, такая же маленькая, как и ее муж, но намного более стройная. Через две минуты, к нам присоединились сеньориты Гонсалес, дочери мэра.

Оказалась, что старшая из них, Грасиэла, немного говорит по-английски. Лиза успела с моей помощью подучить этот язык, и женская часть стола заговорила о нарядах, об украшениях, и о прочих мелочах, которые волнуют женщин всех времен и народов. Впрочем, вскоре все переключилась на литературу. Оказалось, что Лиза читала и Сервантеса, и Лопе де Вегу, по-русски, конечно. Как подобные дискуссии удавались на ломаном английском, мне непонятно по сей день.

Наших «идальго» посадили за другой, большой стол; вскоре к ним присоединились наш старый знакомый де Аламеда и другие офицеры. А «купцы» за третьим столом сначала были одни, но вскоре начали заходить богато одетые люди, которые сначала подходили к нам, чтобы быть нам представленными сеньором Гонсалесом, а затем садились за третий стол. Их было шесть человек, но мне запомнились двое – седоватый и уверенный в себе сеньор Родриго Торрес Овьедо, и слащавый и сразу не понравившийся мне Алехандро Пенья Суарес.

После того, как все расселись, а нам принесли охлажденного белого вина, мы с доном Хуаном и мэром заговорили о своем, «о девичьем», так сказать. Сначала я, по просьбе сеньора алькальде, рассказал немного о Русской Америке. Конечно, я не стал говорить, насколько нас было мало, и что пока у нас всего два поселения – Росс и Николаевка, не считая индейских деревень под нашим покровительством. Узнав, что Русской Америке принадлежит все калифорнийское побережье, включая и Нижнюю Калифорнию, он побледнел и проблеял, что эти земли были объявлены испанскими доном Кабрильо, на что я ответил, чуток покривив душой, что их объявил российскими еще казак Семен Дежнев. Я не стал говорить, что родится он только через шесть лет, а вместо этого добавил, что я послал через сеньора Альтамирано предложение по разграничению территории, и что Россия намерена снять все возможные вопросы путем переговоров и, возможно, определенных шагов финансового характера. Что Хуан и подтвердил, в свою очередь присовокупив, что находит наши предложения вполне приемлемыми.

Я добавил, что наш корабль является кораблем купеческим, который любезно согласился доставить нашу делегацию в Санта-Лусию. Мэр кивнул – у испанцев дворянство не занимается коммерцией, но путешествие на купеческих кораблях предосудительным для дворян действием никак не является. На что тот ответил, что господа Торрес и Пенья – купцы, и что, вероятно, сейчас за соседним столом проходит дискуссия как раз на эту тему – что купить, что продать, и за какую цену.

Я заметил, что сеньор Поросюк, сидевший с краю "купеческого" стола, вдруг начал на вполне сносном испанском общаться с сеньором Пеньей, но не обратил на это внимания. А зря… Просто в этот самый момент принесли первое – посоле, суп из вымоченной и набухшей кукурузы, а затем и второе – жаркое из баранины с местными травами и кукурузными лепешками. Было очень вкусно, и разговоры перешли в кулинарную сферу.

После обеда, дон Хуан встал и, поклонившись, объявил, что ему придется завтра на рассвете уехать в Мехико, и что он просит прощения за то, что ему придется нас покинуть. После того, как он, еще раз облобызав Лизину руку и тепло распрощавшись со мной, ушел, сеньор Гонсалес неожиданно произнес:

– Дон Алесео, вы мне написали, что у вас есть кое-какие предложения.

– Да, сеньор Гонсалес. Мы хотели бы торговать с вашими купцами напрямую. Для этого мы могли бы соорудить здесь факторию и контору, а также более длинный причал. И мы готовы платить определенную сумму за эту привилегию.

– Хорошо, дон Алесео, полагаю, это и в наших интересах. А как насчет захода наших кораблей в ваши воды?

– Сеньор алькальде, этот вопрос можно обсудить отдельно. Но вряд ли ваши галеоны смогут тягаться с нашими кораблями, такими, как «Святая Елена», как в скорости, так и в грузоподъемности. Дорога туда и обратно для нас займет намного меньше, чем дорога для вас только туда.

– Ладно, дон Алесео, давайте вернемся к этой теме в более позднее время. Вы еще намекнули, что у вас есть кое-какие новости для меня лично?

– Именно так, сеньор Гонсалес. При разборе бумаг, которые мы нашли на пиратском корабле, мы наткнулись на документ, в которых упоминается ваш отец, сеньор Луис Гонсалес и Лусьенте.

Сеньор мэр посмотрел на бумагу и побледнел.

– Значит, это правда, – пробормотал он. – Это документ из Манилы про то, что мы выиграли тяжбу за нашу тамошнюю собственность. Мы так и не получили никакой весточки от манильского суда. А когда отец послал туда человека, то оказалось, что здание суда сгорело вместе с архивами; вполне вероятно, что оно было подожжено, но считалось, что все документы, доказывающие, что правомерным собственником являлся мой отец, сгорели. Спасибо, дон Алесео, что вы хотите за эту бумагу?

– Сеньор Гонсалес, она ваша. Я рад, что справедливость наконец-то восторжествует.

– Тогда, дон Алесео, я ваш должник.

4. Чем вы, гости, торг ведете?

Мы и не рассчитывали на столь удачное начало наших взаимоотношений с местными властями. Мэр города, когда мы прощались перед тем, как сесть в карету, еще раз сказал нам, что он навсегда наш должник, и с радостью принял наше приглашение на ответный визит на следующий же день, а именно понедельник, 27 августа, в сопровождении своей супруги, дочерей, и небольшой свиты, состоявшей из местных дворян и их жен и дочерей.

Наши девушки-поварихи нашли чем украсить обеденный зал, а часть его освободили от мебели под танцевальный пол. Восторги от русской кухни (особенно понравились, как ни странно, пельмени и салат оливье, а также вина из корабельного погреба) сменились изумлением, когда один из наших "купцов", Саша Печерский, сел за рояль и заиграл "В лесу прифронтовом". И мы с Лизой, объявив, что этот танец ныне весьма популярен при дворе князя Новой России, вышли и станцевали вальс. Некоторые из присутствующих дам смотрели поначалу с некоторым осуждением, но дочери сеньора алькальде упросили мать разрешить им попробовать, и три лучших танцора из наших «идальго» бережно повели их по танцполу. А затем и сама донья Пилар попросила нас научить их с супругом этому танцу – и мы с Лизой провели небольшой класс, оказавшийся хитом вечера, хотя я, в отличие от любимой супруги, танцевал лишь немногим лучше среднестатистического карнавального медведя. А потом на танцпол вышли все, кто был в паре – включая дам, которые ранее смотрели столь неприветливо.

Перед прощанием мы одарили наших гостей, и сказать, что они ушли счастливыми – это значит ничего не сказать. Все мы получили приглашения – «идальго» на охоту в сопровождении собратьев, которые они с достоинством приняли, добавив, что смогут это делать лишь посменно, ведь охрана их превосходительств, а также «Святой Елены», для них важнее всего; Лиза – на завтрашний девишник у дочерей сеньора алькальде, куда напросились и некоторые другие девушки; а я – провести время с самим главой города. Конечно, узнав, что я не люблю охотиться, он огорчился, а рыбалка, как оказалось, не считалась приличествующей дворянскому сословию. Тогда я попросил его показать мне его прекрасный город и красивые места неподалеку, на что он с радостью согласился.

Вообще провинциальная жизнь в будущем туристическом раю (который, увы, еще в восьмидесятых годах двадцатого века стал весьма небезопасным, по крайней мере, в нашем варианте истории) была для дворян весьма скучна – дамы развлекались рукоделием, музицированием и посиделками, мужики – охотой и пирушками. И те, и другие сетовали, что даже арены для корриды в городе еще не построили. Время от времени, народ отъезжал в Мехико, где были и коррида, и балы, и театры, и где у многих имелись дома. Но в последнее время участились нападения разбойников вдоль извилистой горной дороги в столицу. И если ранее нападения на дворян были практически немыслимы, то теперь и знать предпочитала путешествовать не только со слугами, как раньше, но и обязательно в составе караванов. Именно потому дону Хуану пришлось так быстро отбыть в Мехико.

Саму Санту-Лусию защищала полурота солдат и батарея из трех орудий. После того, как лет двадцать назад в этих краях впервые появились англичане, было решено разместить батареи на безымянном полуострове, защищавшем Санта-Лусию с моря (в мое время он именовался весьма оригинально – Penísola De Las Playas, «полуостров пляжей»). Кроме того, на плоском холмике к юго-востоку от города началось строительство форта. На местных индейцев была наложена трудовая повинность в пользу испанской короны, известная как «репартимьенто», и именно их привлекли к строительству – в середине лета. Но массовая смертность среди строителей заставила предшественника дона Висенте остановить строительство форта. Ведь индейцы были нужны и для возведения новых зданий в городе, и для разгрузки и погрузки кораблей.

Население городка составляло чуть более тысячи человек, большинство из которых были метисами. Дорога из порта в Мехико проходила через сокало, после чего поднималась по склону, поворачивая при этом на север. Вокруг располагались несколько плантаций, где трудились, как правило, местные индейцы йопе (мне с трудом удалось сдержать хихиканье, когда я услышал название племени). Но если еще недавно они были практически рабами, то после принятия «новых законов» у них появились хоть какие-то, но права. Сеньор алькальде шепнул мне по секрету, что, возможно, скоро в Акапулько доставят африканских рабов, которые намного более выносливые, чем эти «индиос». Я не разделял его восторга, но решил с ним не спорить. Он меня не поймет, и я вряд ли чего-нибудь добьюсь.

Тем временем, Лиза проводила достаточно много времени с супругой и дочерями сеньора алькальде, а также их подругами – сначала местные дамы были ослеплены ее титулом, а потом они по-настоящему сдружились. Когда она была на корабле, она штудировала самоучитель испанского, и уже могла кое-что сказать, а девушки с радостью ее учили, и, кроме того, тайком учились у нее танцам. Донья Пилар лишь сказала со вздохом, что она надеется, что слухи о вальсе не дойдут до Святой Инквизиции…

А вот у наших купцов дела шли весьма неплохо. Главным негоциантом я назначил Федю Князева, который не только был в шаге от красного диплома экономического факультета МГУ, но и имел немалый опыт фарцы. Причем ради московской Олимпиады он выучил испанский, и говорил на нем ничуть не хуже, чем Кирюша, проведший год в советском посольстве в Мехико и выучивший язык в стране пребывания. Кроме того, Федя был, как ни странно, бессребреником – почти все заработанные деньги уходили на семью, друзей, и прекрасный пол. Вот и сейчас я доверил ему организацию нашей торговой миссии, и не прогадал.

И Торрес, и Пенья были готовы скупить весь груз ножей, ножниц и синтетики. Взамен они предлагали нам все то, что мы надеялись у них купить – крупный и мелкий рогатый скот, кукурузу, семена томатов, сладкого перца и чили, разные сорта картофеля, виноградные лозы, деревья – яблони, груши, черешни, фиги, манго, персики, апельсины, мандарины, лимоны, лаймы… Причем задёшево – кроме, как ни странно, яблонь, груш, и черешен, которые здесь были экзотикой. Пенья предлагал чуть более умеренные цены, да и был готов платить больше за наши товары, и Кирилл требовал торговать только с ним, но Федя решил, что хорошие отношения необходимо поддерживать со всеми, и распределил и поставки, и заказы между двумя «китами», а также среди более мелких местных негоциантов. Неожиданным бонусом оказался тот факт, что сеньор Веласко оказался агентом торгового дома из Панамы, а сеньор Очоа – Веракруса, так что вскоре с нашими товарами познакомятся и там.

Время у нас еще было, и я надеялся дождаться весточки от Хуана Альтамирано, прежде чем уходить обратно в Форт-Росс. Места в трюме у нас было хоть отбавляй, серебра и золота тоже, да и денег, вырученных за продажу нашего товара, накопилось неожиданно много, и торговля, хоть и стала не столь насыщенной, продолжалась. Мне вспомнилось, насколько прекрасным было искусство некоторых индейских племен – особенно золотые и серебряные украшения. А испанцы их обычно просто отдавали на переплавку, а индейские храмы, фрески, скульптуры обычно просто уничтожались. Так что Федя по моей просьбе предложил деньги за подобные произведения искусства, да еще и дал понять сеньору алькальде, что сохранение того немногого, что осталось в этом районе – залог добрых отношений и торговли на будущее.

Это его весьма удивило, но я ему рассказал по секрету, что скоро множество русских американцев начнут приезжать в Санта-Лусию только для того, чтобы посмотреть на их прекрасный город, а также на индейские храмы. И это даст возможность городу развить инфраструктуру и торговлю. Он не мог понять, что индейские храмы могут кому-нибудь быть интересны, но обещал подумать над этим вопросом, тем более что мы попросили показать нам то, что осталось от индейских городов. Увы, от поселения индейцев племени йопе на месте города не оставалось ничего, а в соседних деревнях не оставалось ни единого храма либо другого «языческого» объекта. Мэр обещал навести справки, есть ли такие объекты недалеко от города, но присовокупил, что Святая Инквизиция, узнав о таких сооружениях, вполне может приказать их уничтожить.

Тем временем, индейское золото и серебро текло в наши руки – его нам продавали со всего лишь десятипроцентной наценкой, другими словами, за сто десять грамм серебра отдавали сто грамм индейских украшений. Испанцы не могли понять прихоти русских, и, думаю, втайне хихикали над дурачками с севера. А мы таким образом положили начало музейной коллекции Форт-Росса. Кстати, другие произведения искусства нам давали «просто так», «в довесок». В их числе был абсолютно бесподобный каменный календарь в виде круга диаметром в два метра, подаренный нам самим сеньором алькальде после того, как Лиза презентовала его супруге набор бижутерии.

И вдруг произошло нечто, что меня, скажем так, несколько испугало. На пирсе, к концу которого была пришвартована «Святая Елена», появилось несколько католических монахов. Я вышел к ним навстречу в сопровождении четверых «идальго», опасаясь худшего. Но главный из них лишь поклонился и представился:

– Дон Алесео, меня зовут брат Родриго Авила. Pax vobiscum[21]!

– Et cum spiritu tuo![22] – не помню уж, откуда я вспомнил правильный ответ.

– Дон Алесео, мы прибыли сюда по поручению падре Лопе Итуррибе, главы нашего отделения Святейшей Инквизиции. Падре Лопе хотел бы пригласить вас к себе.

Я внутренне похолодел, но сказал:

– Святые отцы, я рад, что падре Лопе нашел время увидеться с моей незначительной персоной. А когда он хотел бы со мною встретиться?

– Если дон Алесео согласится отобедать с ним, то он может поехать с нами прямо сейчас.

– Хорошо, а могу ли я взять с собой других идальго?

– Падре Лопе предвидел подобное ваше желание, и с радостью примет и двоих ваших идальго. Только ее превосходительство лучше не брать – падре Лопе, чтобы избегать искушений, предпочитает не обедать с женщинами.

И вдруг мне пришла одна мысль.

– Святые отцы, не хотели бы вы осмотреть часовню на «Святой Елене»?

Они посовещались, после чего брат Родриго ответил:

– С радостью, дон Алесео.

Посещение часовни, иконы и кресты произвели на них определённое впечатление – я услышал, как брат Родриго с удивлением пробормотал: «А он сказал, что эти русские нехристи». После этих слов он обернулся ко мне и спросил:

– Дон Алесео, верите ли вы в Господа нашего Иисуса Христа?

– Да, брат Родриго, верую. И в Матерь Его Непорочную.

– И в святых Его?

– Да, брат Родриго, и в святых Его.

– Дон Алесео, значит, русские не безбожники-протестанты, если вы верите и в Богородицу, и в святых… Рад это слышать!

С собой я взял двух ребят из Васиной компании. Брат Родриго задал им те же вопросы, получил те же ответы, пусть и в моем переводе, после чего и он, и другие монахи резко подобрели.

И мы пошли – на этот раз пешком – во Дворец Инквизиции. Нас провели в трапезную, где, в отличие от православных монастырей, на столе стояли не только вино, рыба, и кое-какие овощи, но и баранина, и свинина, и жареные куропатки.

Брат Родриго удалился куда-то, и через несколько минут вернулся со священником постарше. Тот перекрестил нас и сказал:

– Ваше превосходительство и ваши светлости, меня зовут падре Лопе Итуррибе. Я родился в городе Сан-Себастьян, но сорок лет назад Господу было угодно отправить меня в Америку, и я ныне тружусь здесь, в Санта-Лусии, слежу за тем, чтобы никакая ересь не проникла в умы и сердца подданных Его Католического Величества. Ведь в Европе сейчас весьма распространены протестантские ереси, когда уничтожается церковное искусство, закрываются монастыри, а людям говорят, что не нужно почитать Богородицу и святых. А как у вас, в России?

– Падре Лопе, – сказал я и поклонился. – Мы тоже почитаем Святую Богородицу – и тут я показал образок Пречистой Девы, некогда подаренный мне матерью и висевший вместе с крестом на моей груди. – Мы тоже почитаем святых и мощи их. Я, к примеру, был крещен в честь Алексея человека Божия. У нас в России есть монастыри, и мы почитаем Святые Иконы.

– Дон Алесео, поймите, к нам недавно приходил человек, который рассказал, что по информации, полученной им от одного из ваших людей, у вас не верят в Бога. Конечно, мы не можем устроить гранду другого государства такой допрос, который мы могли бы устроить подданному Его Католического Величества. Но нам необходимо было узнать, насколько справедливы были эти обвинения. Про нас, Святейшую инквизицию, рассказывают, что мы сжигаем всякого, кто попал к нам по ложному доносу. Но на самом деле мы всегда стараемся установить правду. И я очень рад, что обвинения, выдвинутые в отношении вас и ваших людей, не подтвердились.

– А не скажете ли нам, кто именно донес на нас, и на кого из наших людей он ссылался?

– Не могу, дон Алесео, поверьте мне. Давайте лучше выпьем вина – его нам привезли из самой Испании.

Я достал из сумки резной православный крест, сделанный ребятами в Форт-Россе и отданный мне отцом Николаем «на всякий случай», и с поклоном протянул его падре Лопе.

– Святой отец, это русский крест, который мы хотели бы принести вам в дар.

Падре Лопе благоговейно взял крест, поцеловал его, перекрестил меня и сказал:

– Сын мой, примите мою благодарность. Завтра воскресенье, и я надеюсь увидеть вас и ваших людей у нас в храме в восемь часов утра. Я знаю, что у вас служат другим чином, и что немногие из вас знают латынь, поэтому не бойтесь – никто вас не будет упрекать в незнании нашей службы.

Да, подумал я, попали мы. Но все равно лучше, чем альтернатива… Более того, отец Николай благословил нас на посещение католического богослужения, если иначе никак. Вслух же я лишь сказал:

– Падре Лопе, все наши люди, кто не будет нести караульную или другую службу, придут завтра на Святую Мессу.

5. «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро! То здесь сто грамм, то там сто грамм, на то оно и утро!»

В тот вечер, где-то за час до захода солнца, я протрубил общий сбор, и, когда народ собрался на палубе, объявил:

– У меня три новости: две хороших и одна плохая. С какой начинать?

Кто-то сказал:

– Конечно, с хорошей.

– Ладно. Хорошая новость номер один. Завтра к половине восьмого утра всем, кто не несет караульной службы и не принадлежит к команде корабля, необходимо собраться здесь. Нам нужно будет отправиться на мессу. Полагаю, оружие можно будет взять с собой – насколько я знаю, это здесь в порядке вещей. Да, и еще: отец Николай благословил нас на это, если иначе никак нельзя. И это именно тот случай.

Неожиданно послышался визгливый голос Кирюши Поросюка:

– А я в Бога не верю. Я атеист. Комсомолец.

– Так вы ж крещеный.

– Все крестились, и я крестился. Но все равно – не верю я в сказки о богах.

Я хотел было на него прикрикнуть, потом махнул рукой и сказал:

– Ладно, не идите, силком никого загонять не буду. Теперь плохая новость. Один из вас рассказал кому-то из местных, что мы, русские, не верим в Бога.

Почему-то мне показалось, что Кирюша вдруг потупил взор…

– Больше такого никогда никому не говорите, и вообще не следует обсуждать религию, если не хотим нарваться. Ладно, третья новость, на этот раз действительно хорошая. У инквизиции к нам вопросов нет. Думаю, не дошли до здешних еще новости о Брестской унии – иначе вопросы очень даже могли бы быть. Но, полагаю, на данный момент бояться нечего. Все свободны.

На всякий случай, во время вечернего сеанса связи, я попросил отца Николая прокомментировать ситуацию, и он сказал, что я, в общем, поступил правильно. И что Православная Церковь даже допускает поход в католическую церковь, если православной в пределе досягаемости нет. Но делать это надо осторожно.

На следующее утро, десять человек, включая и Его превосходительство князя, и Ее превосходительство княгиню, пошли на мессу. Как ни странно, Кирилл Петрович Поросюк был в составе нашей делегации, хотя за день до того он изо всех сил упирался. На мой вопрос, чем именно обусловлена перемена в его поведении, он ответил:

– Решил, что нужно ходить в церковь – ведь здесь так полагается.

Нас, увы, посадили на первую скамью, так что мы были на виду у местного священства, и нам пришлось сидеть прямо и внимать. Никто кроме меня не знал латыни, да и я всего лишь умел на ней читать, так что задача была нетривиальная. А служба продолжилась не менее четырех часов, после которой сеньор алькальде пригласил нас с Лизой к себе отобедать. Мы взяли с собой еще двух «идальго», а Поросюк отпросился нанести визит вежливости сеньору Пенье.

Когда мы уже подходили к карете, чтобы вернуться на «Святую Елену» (сеньор алькальде не позволял Лизе передвигаться по городу пешком, даже на такие смехотворные расстояния), вдруг подбежал Кирюша и сказал:

– Алексей, тут господин Пенья предлагает устроить экскурсию на холм «Эль-Гитаррoн», где до сих пор есть индейские развалины.

Лиза, немного подумав, сказала:

– Знаешь, милый, я устала. Поезжай сам, потом мне все расскажешь.

Я отправил обоих «идальго» с ней на «Святую Елену», а сам сел в карету Пеньи, подъехавшую к дому сеньора алькальде, и мы отправились на этот Эль-Гитаррон.

Карета у Пеньи была всяко получше, чем та, на которой мы ездили к сеньору алькальде – легкая, обитая шелком, а не тяжелым бархатом, с хорошо продуманной вентиляцией и мягким кожаными сиденьями. Вот только рессор на ней не было, их еще не изобрели, и, хоть состояние дорожного покрытия было удовлетворительным, нас встряхивало на каждой неровности.

Вскоре мы подъехали к холму, на котором находились какие-то развалины.

– Мы приехали? – спросил я?

– Да нет, ваше превосходительство, – угодливо улыбнулся Пенья, хотя в голосе его мне померещилась легкая издевка. – Это то, что осталось от недостроенного форта. Нам еще ехать и ехать.

Дальнейшая дорога оказалась хоть и живописной, но очень уж длинной, и только лишь часа через полтора мы прибыли к подножию холма метров, наверное, в сто-сто пятьдесят.

– Дон Алесео, отсюда придется идти пешком. Не бойтесь, это недалеко, – сказал мой гид, показывая рукой на вершину. Я еще успел заметить, что на кисти у него был свежий волнообразный шрам.

Через десять минут мы уже были в разрушенном селении. Домов не оставалось – скорее всего, то, из чего они были построены, давно сгнило, но платформы, состоявшие из огромных прямоугольников, располагались по обе стороны единственной улицы. А вот храм в центре сохранился, равно как и два каменных здания рядом с ним.

– Здесь жили люди, которые, по преданию, пришли с востока, а потом пришли науа, и эти люди ушли. Потом, конечно, пришли йопе и выгнали науа, – затараторил Пенья.

Мы обогнули храм и увидели огромную маску на его фасаде. И тут до меня дошло – это же ольмеки, древнейшая мексиканская цивилизация!

Зайти в храм не получилось – центральная часть его рухнула, вероятно, столетия назад. Но тут и там валялись детали рельефа, тоже весьма интересного. Я подумал, что в будущем неплохо бы договориться с сеньором алькальде о проведении раскопок – вряд ли он будет против.

Я отснял храм с разных ракурсов, и мы пошли к таинственным зданиям за ним. Неожиданно мне на голову накинули какую-то тряпку и повалили на землю. Это было последнее, что я запомнил на Эль-Гитарроне…

6. Узник замка Иф

Я очнулся и сразу почувствовал резкую боль в затылке. Я хотел ощупать голову, но не смог пошевелить руками – они оказались связаны за спиной. Попробовал пошевелить ногами и понял, что и они чем-то стянуты. Когда я открыл глаза, свет показался мне настолько ярким, что я зажмурился поначалу; а когда я всё-таки смог потихоньку поднять веки, то оказалось, что лежу я в полутемной комнате, и только через два крохотных окошка под потолком пробивалось немного света.

Стены были сложены из крупных каменных блоков, а сам я лежал на охапке соломы, на земляном полу. Было жарко, очень хотелось пить, но воды нигде не было. Я попробовал что-то сказать, но смог издать лишь негромкий стон. Прикрыв глаза, я попытался вспомнить, как сюда попал.

Вспомнилась поездка на Эль-Гитаррон, а затем в мысленном фокусе появилась рожа Пеньи. Сволочь! Но мне показалось, что кто-то передал мне его приглашение. И кто же это был?

Тут перед моим мысленным взором замаячила гнусная рожа Кирюши Поросюка. Так-так… Помнится, что именно он с первого же дня появления у нас доверительно болтал с этим досточтимым сеньором, причем на неплохом испанском, всяко получше, чем мой. Всё понятно. Заманили меня в ловушку. А я, как дурак, попался.

Ну что ж, с тем, кто виноват, мы разобрались. Остался вопрос, что делать? Ответ простой – выйти отсюда, желательно в добром здравии. Но для этого необходимо сначала разобраться с вводными вопросами. Во-первых, где я? Во-вторых, у кого я в гостях? В-третьих, что они от меня хотят? Ну и, в четвёртых, если то, что они хотят, чересчур, то можно ли отсюда слинять?

Первый вопрос мы пока оставим без ответа, за неимением возможности получить сей ответ. Второй аналогично, но, кто бы это ни был, вряд ли они захватили сеньора «эль принсипе», чтобы его замочить. Значить, будут требовать или выкуп, или что-нибудь другое. Но что? Понятно одно – если они пошли на такое, то требования будут значительными. Возможно, мне придется побыть гостем этих милых господ, кем бы они ни были, достаточно долго. И захотят они соответственно не так уж и мало – вот вам и предварительный ответ на третий вопрос. А на четвертый ответить проще всего – в таком виде, в каком я нахожусь на данный момент, вероятность побега приблизительно равна нулю.

Да и третий вопрос скорее риторический. Захотят они явно много, но моя жизнь вряд ли будет стоить таких денег. Людей у нас немало – есть и поважнее моей скромной персоны. Так что, скорее всего, придётся отказаться от выкупа и с достоинством принять то, что день грядущий нам готовит. Конечно, хотелось бы, чтобы Пенья получил своё, наряду с Поросюком. Но главное – чтобы моя Лиза, и все наши ребята, остались в целости и сохранности.

И вдруг меня словно током ударило. На «экскурсию» пригласили ведь не только меня, но и Лизу. Как же всё-таки хорошо, что она вернулась на «Святую Елену»! Впрочем, если бы она оказалась с нами, то нас сопровождали бы «идальго», и захвата, скорее всего, не случилось бы. Тем не менее, мою любимую я не хочу подвергать какой-либо опасности от слова вообще. И слава Господу, что все обошлось без нее…

Я закрыл глаза и попытался повернуться на другой бок – голова так болела, что хотелось забыться и заснуть, как в любимом романсе одной из моих бабушек. И тут я наткнулся на что-то упругое и холодное.

Передо мной находится чей-то труп. С трудом приподняв голову, я обнаружил, что окоченевшее тело кончается не головой, как у обычных людей, а обрубком шеи. Более повреждений я не увидел. Впрочем… На тыльной стороне кисти был виден довольно свежий и странно знакомый волнообразный шрам. Тот самый, который я видел у Эль-Гитаррона.

Значит, вот вы где, сеньор Пенья. Понятно, почему ваши бренные останки успели остыть – для жизни, как правило, необходима голова. Интересно, конечно, где она изволит пребывать в данный момент. Похоже, его сообщники кинули его так же, как он обманул меня, вот только я пока ещё жив, а он нет.

Версия напрашивалась сама собой – его тело положили рядом со мной, чтобы меня подготовить к дальнейшей обработке. Кроме того, люди, к которым я попал, не отличаются излишним гуманизмом. Ну и ладно, решил я и, как ни странно, спокойно заснул.

Разбудили меня женские голоса. Голова болела уже меньше. Я попытался разобрать, что эти прекрасные дамы говорили, но это не был ни один из известных мне языков. Запомнилось лишь изобилие странных для русского и американского уха звуков «тль» – с глухим «л».

Когда-то давно, еще в университете, когда я изменил своей первой Лизе с той самой мексиканкой, мне вдруг захотелось подучить язык науатль – на нем говорили ацтеки, толтеки и некоторые другие племена. Заинтересовал он меня, когда моя тогдашняя пассия сказала, что ее зовут «Местли», что означало на этом языке «луна».

Конечно, науатль я очень быстро забросил – разрыв отношений с прекрасной Местли после того самого телефонного разговора с Лизой отбил у меня желание учить не особенно нужный язык. И сейчас я не мог сказать со всей уверенностью, что я слышал именно науатль. Но именно в нем так часто встречалось глухое «л».

Я снова с трудом открыл глаза. Надо мной склонились три молодых женщины, одетые в короткие плащи, наброшенные на одно плечо – так, что одна великолепная грудь была оголена – и набедренные повязки. Одна из них была писаной красавицей – медная бархатистая кожа, овальное лицо, римский нос… Другие две были очень похожи друг на друга – чуть более тёмная кожа, круглое лицо ацтекской богини, которое не портил даже чуть приплюснутый носик… Они были, может, не столь красивыми, но при других обстоятельствах я всё равно назвал бы их весьма привлекательными. Но больше всего меня поразило, насколько обе они были похожи на мою тогдашнюю мексиканку.

– Местли, – непроизвольно пробормотал я.

Одна из них вздрогнула, посмотрела на меня, и сказала что-то на своем языке. Потом, увидев, что я ее не понимаю, спросила по-испански:

– Откуда ты знаешь моё имя, белая свинья?

Я предпочел промолчать. Но нелюбезная девица не унималась.

– Говори, или я дам тебе по яйцам.

– Уважаемая Местли, с человеком, который меня взял в заложники, бьет, и обзывает свиньей, я говорить не собираюсь.

– Ты не испанец, – с удивлением сказала она. – Может, ты и правда не свинья. Или ты инглeс[23]? Они еще худшие свиньи, чем испанцы.

– Я русо[24], – ответил я.

– Не знаю таких. И где живут эти русо?

– Далеко на севере.

– И вы тоже убиваете индейцев?

– Нет.

– Делаете из них рабов?

– Нет. Мы их лечим, а детей обучаем в наших школах.

– Врешь. Белые люди никогда нам не делали хорошо. Вот этот – она показала на то, что осталось от Пеньи – по матери на одну четверть индеец. Его бабушка и моя бабушка были сестрами. И что? Он приехал к нам, опоил нас пульке, и мы с сестрой Шочитль – она показала на вторую круглолицую – проснулись рабынями.

Мы, его родня. Он нас постоянно насиловал и давал нас своим людям. У Шочитль и у меня родились дети, он их приказал убить. Его люди при нас размозжили их маленькие головы о камни. А эта женщина – из племени Кисе, живущего далеко на севере. Её захватили испанцы и привезли сюда. Мы не можем выговорить ее имя и зовем ее Патли, «лекарство». Год назад мы убежали от него и оказались здесь. – Она хотела что-то добавить, и вдруг замолчала.

– У кого?

– Узнаешь.

– А зачем вам понадобился я?

– Не нам, а хозяевам. За тебя твои люди дадут большой выкуп. И кое-что перепадет и нам. Слушай, русо, если мы тебе развяжем ноги, ты будешь вести себя хорошо?

– А если не буду?

– Тогда будешь и дальше лежать здесь, ходить под себя – видишь, как от тебя пахнет? А если пообещаешь, то мы тебя помоем, и ты будешь спать хоть и не на пуховой перине, но все-таки на соломенном тюфяке, и будешь есть и пить. А если будешь делать нам приятно, то, возможно, будешь есть и пить хорошо.

– Придется согласиться.

– Только имей в виду, что сбежать у тебя не получится. Так что даже не думай об этом.

Они распутали веревки на моих ногах, и только сейчас я заметил, что пребывал все это время в абсолютном неглиже. Увидев моё замешательство, Местли рассмеялась.

– Русо, твоя одежда слишком хороша, чтобы позволить тебе ее испортить. Если тебя выкупят, то мы ее тебе вернем. Если нет, то она тебе больше не понадобится. Да и в голом виде ты никуда не убежишь, ведь ты не индеец, и ночью сдохнешь от холода. А теперь иди.

Они с трудом подняли меня под мышки и поставили на ноги. Я чуть не упал, но они меня придержали, и постепенно мои ноги вновь начали меня слушаться, и я смог с трудом стоять уже без посторонней помощи. Увидев это, Местли сказала:

– Следуй за мной, русо. И без фокусов. Не забывай, что руки у тебя связаны, а у Шочитль и Патли – ножи. И они умеют ими пользоваться.

Кивнув, я поплёлся вслед за ней.

7. И тройной красотой был бы окружён… Или четверной?

Меня привели в некое подобие ванной комнаты. Пол здесь был каменный, и с одной стороны располагалась небольшая дырочка – слив для воды. Здесь не было окон, зато в крыше была довольно большая дыра, и видно было хорошо.

Там сидела еще одна женщина, но если первые три были красивыми, то эта была больше похожа на огромную жабу. Когда мы все вошли, она передвинула свою табуретку к входу и заблокировала дверь своим массивным телом, на котором явственно виднелись рельефные мускулы. Затем она достала длинный нож и стала им чистить ногти, посматривая в мою сторону.

– Не беспокойся, русо, она не знает испанского, только науатль, зато она предана хозяину, и убьет тебя – не задумается. Причем с легкостью.

И она сказала что-то на науатле, после чего подняла небольшую досочку над головой.

Та молниеносно выхватила небольшой нож из-за пояса и бросила его в досочку, расщепив ее надвое. Местли отдала нож жабе.

– Ее зовут Тепин, «малышка». Она будет тебя охранять. Не советую тебе даже пытаться бежать. А теперь мы тебя помоем.

Они развязали мои полностью затекшие руки, взяли ведро – вода, к моему удивлению, оказалась прохладной, но не холодной, и омовение было вполне приятным – и начали меня мыть, смешивая воду с каким-то порошком, отчего у них в руках появлялась пена вроде мыльной. Я пытался было возразить, когда они добрались до причинного места, но, увы, все три только засмеялись, а Тепин впервые за все время даже немного улыбнулась.

Потом меня затащили через узкий ход в соседнее помещение, которое оказалось чем-то вроде сауны. Все три моих церберши, оголившись, сели вместе со мной на каменную скамейку. Вошла Тепин с вениками из травы и начала нас истязать. Должен сказать, что при виде трех граций во мне, против моей воли, взыграло некоторое желание, что было, увы, заметно, но вид голой Тепин полностью его перечеркнул. Хотя телу было приятно – стегала она так, как надо.

Затем меня вновь долго и упорно мыли, после чего отвели в комнату, где стояли кровать и стол с табуретками. Меня усадили на одну из них и накормили тертыми бобами, а также чем-то, завернутым в кукурузные листья, в котором я с удивлением узнал некий предок известных любому путешественнику по Мексике тамале. Запивал я все это какой-то кисло-сладкой алкогольной жидкостью.

– Пульке, – сказала Местли.

Про него я только слышал, но никогда не пробовал – это было пиво из агавы. Именно из него делают мескаль и текилу – для последней необходима голубая агава из региона города Текилы, и, понятно, она должна быть произведена именно там. Впрочем, изобретут и то, и другое еще нескоро. Само пульке мне сначала не понравилось, потом я вдруг понял, что оно очень даже недурственно, а я уже пьян.

После обеда, мне показали, где туалет типа сортир (в небольшом закутке, и с настоящей дверью – ацтеки и прочие местные народы очень ценили гигиену и чистоту, чем выгодно отличались от испанцев). Еще мне поставили большой кувшин с водой, положили меня на кровать – испанскую, и хоть тюфяк был соломенным, но на нем лежало что-то типа простыни из сплетенных стеблей тростника.

– Видишь, русо, мы с тобой очень неплохо обходимся. Твоя очередь сделать и нам приятное. Иначе ты окажешься там, где ты уже был.

И вдруг она перевернула меня на спину и уселась на меня в позе всадницы – и мне ничего не осталось, как подчиниться. Не скажу, чтобы это не было физически приятно – но я никак не хотел изменять Лизе, а тот факт, что у меня не было выбора, ничуть не помог загладить внезапно возникшее чувство вины. А девушка оказалась изобретательной – и я волей-неволей сделал все, чтобы ее удовлетворить.

Потом она соскочила с кровати и сказала:

– Да, ты не испанец. Эти свиньи только делают больно, и никогда не заботятся об удовольствии женщины, только о своем. А у тебя наоборот.

После этого, мне пришлось повторить то же с Шочитль. К счастью, Патли на мои услуги не претендовала, ведь сил у меня почти не оставалось. Да и чувствовал я себя мерзко, даже не потому, что я стал жертвой принуждения, но, самое главное, я, хоть и против собственного желания, нарушил обет верности.

Одно обрадовало – отношение девушек ко мне резко поменялось. Я уже не был презренным белым оккупантом – меня впервые спросили, как меня зовут.

– Алесео, – сказал я.

– Алесео, – повторила Шочитль. – Надеюсь, что тебя выкупят. Ты женат?

– Да, – ответил я. – Мне очень нравилось бы заниматься подобными делами со столь прекрасными дамами, но, увы, я предпочел бы этого не делать – у нас так не полагается, если у тебя есть законная супруга.

– Не будь с тобой так хорошо, мы оставили бы тебя в покое. Но ничего, вернешься к жене и будешь всецело принадлежать ей, а нам останутся лишь воспоминания о тебе. Алесео, а все русские такие?

– Не все, конечно, но очень многие, – сказал я.

– Может, уйти с тобой к русским? – мечтательно сказала Местли и вдруг, увидев, как на нее смотрит Тепин, посуровела. Похоже, Тепин, хоть и не знала испанского, догадалась о возможном направлении разговора.

Девушки покинули меня и вернулись только через два часа, поставив мне тарелку с кашей из какого-то зерна, которое они именовали «чиа», запеченной тыквой, и печеной куропаткой, которая оказалась необыкновенно вкусной – намного лучше, чем у дона Висенте или падре Лопе. Но после ужина ко мне пришла Патли, что еще больше увеличило чувство вины.

Когда она уходила, я услышал скрежет ключа в замке. В комнате осталась только Тепин, которая постелила перед дверью коврик из тростника и улеглась на него. Уже стемнело, и единственный свет давала свеча, горевшая в бра у дальней стены. Я подумал было попробовать к ней прорваться и поджечь… что? Тюфяк? Одеяло? И что это мне даст? Тем более, Тепин с лёгкостью пресечёт любые мои телодвижения. Я с сожалением закрыл глаза и попытался заснуть.

Сквозь сон я вдруг почувствовал чьи-то руки. Посмотрев, я увидел силуэт Тепин, склонившейся над все той же многострадальной частью моей анатомии. Я помотал головой, на что она схватила меня за то самое место и дернула так, что мне сразу стало ясно – если она сделает это чуть сильнее, то я буду петь тенором всю оставшуюся жизнь. Пришлось против воли напрячь все свои силы и представить себе на месте моей мучительницы Лизу – только так я смог совершить с ней то же, что и с тремя другими. Каким образом ножки кровати не подломились, когда она туда вскарабкалась, меня удивляет до сих пор. Насытившись утехами, она вдруг улыбнулась, погладила меня по голове, перевернула меня на живот и сделала мне, наверное, лучший массаж, который мне кто-либо когда-либо делал.

Той ночью я спал, как говорится, сном праведника, не зная, что день грядущий нам готовит.

С утра меня разбудили довольно рано, опять очень вкусно накормили, и вновь помыли. Я покорно ожидал продолжения вчерашнего банкета, но Местли сказала:

– Милый, сейчас тебе придется одеться – приходит хозяин, и ему не нужно знать, что мы здесь с тобой делали.

И с чуть заметной угрозой в голосе добавила:

– Я надеюсь, ты не будешь вести себя глупо…

8. К нам приехал, к нам приехал…

Три грации улетучились, Тепин же подошла, помяла мне пару минут спину, после чего покачала головой – мол, времени больше нет. Я не спеша оделся, сел на табуретку у стола, и с надменным видом стал ждать этого «начальника». Взглянув на это, Тепин – впервые за все время нашего знакомства – расхохоталась, и я улыбнулся ей в ответ. Да, не красавица, подумал я, но не такой уж и плохой человек. Даже несмотря на вчерашнюю ночь.

Вскоре вошли трое мужчин и сели на свободные табуретки у стола. Двое были, судя по внешности, стопроцентными индейцами, а третий, усевшийся напротив меня, хоть и явный метис, был очень уж похож на моего покойного друга сеньора Пенью.

– Позвольте представиться, ваше превосходительство, – заговорил этот третий. – Как вы, наверное, уже догадались, я кузен безвременно ушедшего от нас сеньора Алехандро Пеньи Суареса. Как меня зовут полностью, вам не должно быть особо интересно – называйте меня просто Антонио. Мне очень приятно с вами наконец познакомиться.

– Не могу сказать, чтобы мне было так же приятно познакомиться с вами, но я вас слушаю, сеньор Антонио.

– Хорошо ли с вами обращались, пока меня не было?

– Не жалуюсь, сеньор Антонио, девушки изумительные. Но, все равно, хотелось бы домой, да поскорее.

– Надеюсь, что вы все-таки решите со мной подружиться – иначе, увы, ваша жизнь будет яркой, но короткой. Так вот. Моему милому кузену пришла в голову замечательная мысль – завладеть вашим кораблем со всеми его богатствами. Сначала он попытался действовать через Святейшую Инквизицию, но эта его попытка, увы, кончилась безрезультатно. Тогда он придумал взять вас в заложники и потребовать определенной компенсации. Для этого он обратился ко мне, ведь я человек, живущий, так сказать, несколько вне закона.

При этом он настоял на том, чтобы мы для отвода глаз взяли в заложники и его. Кто же знал, что мой друг Эмилио слишком сильно ударит его по голове… Ну, ошибся парень, с кем не бывает. Зато голову Алехандро, наряду с некоторыми деталями вашего туалета, уже нашли посланные в Эль-Гитаррон солдаты сеньора алькальде. Боюсь, что ни сам мэр, ни его люди, ни, естественно, ваши найти вас при всём желании не смогут. Да и когда вас отпустят, вы же не сможете сказать, где вы находились, не так ли?

– Увы, сеньор Антонио.

– Вот и хорошо. Должен сказать, что у нас появился один друг, который как нельзя лучше описал то, что имеется у вас на корабле. И на этих основаниях мы решили установить сумму выкупа. Предложение об этом будет передано одному из священников во время исповеди.

– И во сколько же вы меня оценили?

– Полноте, ваше превосходительство. Мы, конечно, понимаем, что вы – гранд вашей империи, и что ваши люди будут готовы на всё, чтобы уберечь вас. Но наши аппетиты достаточно скромны. Нам не нужны лошади, коровы и деревья. Мы даже оставим вам кукурузу и пшеницу. А вот золото и серебро, которое у вас имеется в большом количестве, нас очень бы заинтересовало. Равно как и ваше оружие, причем не только ружья и гранаты, а – он заглянул в бумажку и прочитал с трудом – «pulemiotos». Ну и боеприпасы к ним. Все, которые есть у вас на корабле.

– Пулеметы… Интересные у вас аппетиты. И все за меня?

– Ну да. Ведь если мы всего этого не получим – или не получим хотя бы серьезного встречного предложения – то я вас отдам моим друзьям – да хотя бы присутствующим здесь Хайме и Эмилио. Знаете, они не страдают ни угрызениями совести, ни отсутствием фантазии. Или я для разнообразия позволю несравненной Тепин, с которой вы уже знакомы, расправиться с вами. Умирать вы будете в страшных муках, уверяю вас, у меня заранее сердце кровью обливается.

Я посмотрел на Тепин. Ее лицо превратилось в жуткую маску смерти – но, увидев, что никто, кроме меня, на нее не смотрит, она мне едва заметно подмигнула. Я сделал вид, что испуган, и продолжил дрожащим голосом:

– Но если вы меня убьете, то у вас не будет возможности получить хоть какой-нибудь выкуп.

– Здесь вы правы. Более того, ваши ребятки попробуют нас найти, вместе с солдатами дурака-мэра. Но, видите ли, они не знают троп в этих горах, равно как и местоположения наших объектов.

Да, подумал я, сюда бы вертолет или легкий самолет… Но как раз их у нас с собой нет – ни единого. Ну или хоть на худой конец маячок – Вася же мне его выдал, а я его так бездарно оставил у себя в каюте на «Святой Елене», вместо того, чтобы нацепить его на одежду. Ведь она, как сказала Местли, где-то здесь.

А Антонио с улыбкой продолжил:

– Так что у вас, увы, нет выбора. Тем более, мы убьём вас далеко не сразу. Мой друг Хайме очень любит отрезать не только головы, но и пальцы, руки, ноги… Или ваш детородный орган – думаю, сеньоре княгине он будет хорошим сувениром. А подбросить отрезанное, снабженное соответствующей запиской, в Санта-Лусию, да хоть к дому мэра, нам несложно.

– Интересные у вас методы.

– Знаете, они всегда работают. А те, кто пытаются нас обмануть, вот как мой братец, сказавший мне, что вы всего лишь один из русских купцов, редко заживаются на этом свете. Подумайте хорошенько. Ведь мы все и про вас, и про ваш корабль, и про то, что на нем имеется, узнали от одного вашего друга, которого мой кузен привел ко мне, не подумав, что тот сможет выйти на моих людей напрямую. Более того, он не любит русских, говорит, что он, мол, украинец, не знаю, что это такое, и что какая-то «Украина», оказывается, не Россия. Как будто мне не все равно.

– Понятно. Значит, Кирилл Поросюк… А что, если наши люди попросят его голову как часть сделки?

– Я своих людей не выдаю – а он теперь, увы, мой человек, хотя я, конечно, не в восторге от него. Но что поделаешь… Он нам уже очень многое рассказал – и готов нам всячески помочь. А теперь, когда на шахматной доске появились еще и русские, его помощь может оказаться неоценимой.

Ладно, ваше превосходительство, у меня, увы, довольно мало времени, так что я отбываю по делам. Но хотелось бы, чтобы вы написали письмо своим людям, в котором вы бы рассказали им о том, что вам грозит, и попросили бы, чтобы они или выплатили выкуп, или сделали мне предложение, от которого я, скажем так, не смогу отказаться. Письмо ваше можете написать по-русски – мой новый друг сеньор Поросуко его мне переведет.

Мы уедем завтра, так что письмо должно быть закончено до этого момента. Иначе я скажу моему Хайме, чтобы он вместо него приложил к нашим требованием, например, ваш пальчик. Ну или ухо.

А сейчас позвольте откланяться, ваше превосходительство, как я вам уже сказал, дела.

9. Как много девушек хороших…

Я уселся за письмо. Подумав, написал лишь:

«Начальнику моей охраны. Заклинаю вас, подобно святому Михаилу Меченому, дайте этим людям все, что они просят, ведь они столь же честны, как и заморские друзья сего великого святого, и так же выполнят все, что обещают. Князь».

Намек про меченого Вася поймет, а Поросуко – блин, удачное у него имечко в испанском варианте – определенно нет, ведь Мишка Горбачев в его время был рядовым членом Политбюро и ничего ещё не успел порушить. Мы с Васей примерно одинаково относимся к Горби и всему, что он сотворил. Другими словами, я распрощался с жизнью и дал ребятам понять, чтобы ни в коем случае ничего не давали этим гадам.

Письмо я передал Тепин; она кивнула и вышла с ним, не забыв демонстративно запереть дверь. Минут через пять пришли все четыре девушки. Первым делом меня вновь выпарили в бане, после чего последовал еще один замечательный обед. Затем, конечно, вновь пришлось делать девушек «счастливыми», на этот раз сначала Патли, потом все-таки Тепин – Местли сразу поняла, что произошло вчера ночью, а мне пришлось опять представлять себе на месте надсмотрщицы Лизу – иначе вряд ли бы получилось её удовлетворить. Как бы то ни было, кошки скребли на душе все сильнее.

После этого Местли переговорила с Тепин и сказала:

– Дон Алесео, вам нужно срочно отсюда уходить. Не сегодня – Антонио отлучился, но его люди здесь, а он вечером вернется. Завтра в первой половине дня он планирует уехать, а в среду вернуться ближе к вечеру. Днём уходить опасно – заметят. Ночью – ещё опаснее, можно запросто сломать себе шею. Так что если уж идти, то послезавтра на рассвете.

– А что будет с вами, если я вдруг исчезну?

– А вам не все равно, какова будет судьба у четырёх индианок?

– Нет, не всё равно. Вы – дамы. И, несмотря на… в общем, вы очень хорошие женщины. Лучше уж я останусь – моя жизнь никак не перевесит четыре ваших.

– Алесео, нет. Ты нам тоже – и она впервые потупила взор – далеко не безразличен.

– Да нет, тут или-или. Или убьют меня, или вас.

– Алесео, есть и третий вариант. Мы уходим все вместе. Тем более, что без нас ты не сможешь добраться до Санта-Лусии, минуя дорогу.

– Вы уверены?

– Да, уверены. Мы уже это обсудили. Все согласны.

– Даже Тепин?

– Тепин в первую очередь.

Я вздохнул, потом обнял её и сказал:

– Местли, я вам всем очень благодарен. Только где мы сейчас?

– В горах к северу от Санта-Лусии. В одном из небольших укреплений, построенном рабочими, приглашенными три года назад для строительства дома сеньора Пеньи. На обратном пути их захватили. Не спрашивайте, что с ними произошло после завершения строительства, Антонио сказал тогда, что новых найти не проблема.

– Понятно. И, скорее всего Пенья дал знать людям Антонио про то, что те собирались вернуться в Мехико.

– Именно так. Далее. Из укрепления есть всего один выход, охраняемый несколькими его людьми. Да, и еще – вы не боитесь высоты?

– Нет, Местли, не боюсь.

– Можно сделать так – в комнате, где мы живем с девочками, есть окно, из которого при желании можно было бы спуститься на веревке. Если это сделать еще ночью, то на рассвете можно было бы уйти. Но проблема одна – Тепин через окно не пролезет.

– А что будет с ней, если она останется?

– Ее убьют, причем весьма жестоко – люди Антонио иначе не действуют. Наверное, она сможет прихватить парочку из них с собой…

– Не годится. Или все, или никто. Умру – не я первый, не я последний. Все лучше, чем, если ради меня погибнет женщина.

Местли перевела это Тепин, та обняла меня от избытка чувств и чуть не раздавила. После чего – впервые за все время – мы сели ужинать вместе. Конечно, после обеда девушки не дали мне отдохнуть – пришлось еще раз заняться Шочитль и Местли, очень уж они просили. Затем Местли вдруг сказала:

– А не сходить ли мне на рассвете в близлежащую индейскую деревню? Мол, нужно купить еды. Точнее, забрать – индейцы боятся Антонио и денег никогда не просят.

– Зачем?

– А затем, что мне вдруг стало интересно, как именно охраняются ворота. И нет ли постов вне крепости.

На следующее утро, она ушла, и мыли и парили меня только две девушки – Шочитль и Патли. Через полтора часа, Местли вернулась.

– Вот, заодно купила индейку. Когда я выходила, у входа были всего двое – остальные шестеро находились в помещениях по обе стороны от сторожки. А сеньор Антонио сделал такую вещь – любую комнату можно закрыть снаружи, есть петли для замков. А замки у меня есть, все-таки охрана заложников – моя задача.

– И ты всегда забавляешься с заложниками?

– Ты первый. Очень ты нам с девочками понравился. Поэтому мы тебя сначала и оставили там, на соломе, чтобы ты почувствовал разницу; обычно туда складывают лишь трупы.

Чудеса, подумал я. Никогда девушки так мною не интересовались. А тут сначала Сара, а потом и эта четвёрка… Слава Богу, что хоть от Сары я смог успешно отбиться.

– Девушки, только огромная просьба, – сказал я. – Никогда не рассказывайте моей жене про наши здешние игры.

Местли посмотрела на меня с грустью.

– Я так понимаю, что забав больше не будет…

– Увы, девочки, но у нас есть достаточно много хороших молодых людей. Вы будете выбирать, не вас.

– Да кто захочет жену-индианку? Обычно мы нужны для того, чтобы повеселиться. Знаете, как здесь говорят? "Для развлечения бери девушку с кожей потемнее, для женитьбы посветлее". Метиску, да, могут взять – но только если не смогут найти белую.

– Думаю, у вас среди наших ребят от женихов отбою не будет захотят. Вы ведь красавицы… Будете любимыми женами, такими, как и все остальные.

– Но у Тепин, наверное, будут проблемы…

– Кто знает? На вкус и цвет товарища нет – так говорят у нас.

Она перешла на науатль, обсудила что-то с девочками, и потом сказала:

– Мы все согласны, Тепин в том числе. Сделаем так. Сегодня нужно выспаться, и пульке лучше больше не пить – нам завтра с утра понадобятся все силы. Перед рассветом, Тепин заходит в сторожку и убивает обоих стражников. В это самое время, мы с Шочитль запираем боковые двери в помещения охраны. Затем возвращаемся за тобой и все вместе тихо уходим к индейской деревне. Не доходя до нее, начинается тайная тропа, которую знают только местные, а также Тепин, которая сама из этой деревни. Но ни Антонио, ни его люди о ней даже не подозревают. Тропа нас выведет через хребет и прямо в Санта-Лусию. Идти там, наверное, дня два, а то и все три. И, скорее всего, Антонио, увидев в среду вечером, что нас нет, попытается нас подкараулить на подходах к городу. Но он будет ждать на дороге, причём в месте, которое не просматривается из города, и мы его сможем обойти.

– Полагаю что, когда он увидит, что меня нет, он он попытается получить хоть какой-нибудь выкуп. Конечно, главного аргумента – куска отрезанной плоти – они прислать не смогут, и у них нет никого, чьи пальцы либо… другая часть тела похожи на мои, так что этот вариант отпадает. Единственный их шанс – что наши согласятся хоть на какие-нибудь условия. Думаю, он резко снизит требования, а затем попытается обмануть наших ребят.

– Именно так, – кивнула Местли. – И если вам удастся дойти до своих, то ему ничего не останется, как затаиться здесь или в одном из других схронов.

– А много их, этих схронов?

– Я знаю только про этот, а вот Тепин… – и она перешла на науатль, потом сказала мне, – Есть еще один – южнее. Она слышала и про третий, где-то на берегу недалеко от Санта-Лусии. Но сама она там никогда не была и не знает, как его найти.

День прошел спокойно, на ужин мы доели индейку, после чего я уснул сном праведника. Вдруг меня начали трясти. Я проснулся и увидел Патли со свечой в руке.

– Алесео, пора.

Глава 5. Разбойники-покойники

1. Здесь вам не равнина, здесь климат иной…

Патли выдала мне мои трусы и футболку, которую я обыкновенно носил под «парадной» одеждой. Кроме того, мне достался длинный хлопчатобумажный плащ, который она назвала «тильматли», присовокупив, что та роскошная одежда, в которой я сюда прибыл – я, конечно, никому не рассказал, что она была сшита из занавески и женских трусиков – уже находится в одной из сумок, которые мы берем с собой. На ноги я одел ацтекские сандалии – «в них будет удобнее», сказала моя спутница, когда я посмотрел на них несколько скептически. Еще мне выдали сумку через плечо – в ней оказались те вещи, которые у меня были с собой во время поездки на Эль Гитаррон – фотоаппарат, бинокль, кошелек (как ни странно, если судить по весу, то ни одной монеты не пропало), швейцарский нож. Кроме того, там оказались кожаная фляга с водой и мешочек с тамале, теми самыми лепешками из кукурузной муки с начинкой, завернутыми в кукурузные листья. А в потайном кармане так и пребывал «ТТ», что меня несказанно обрадовало.

Сама девушка была одета намного теплее, чем обычно. На ней была светлая блуза – я потом узнал, что она именовалась уипилли, треугольная накидка – кечкематль, и длинная юбка – квейтль.

Перед выходом, Патли добавила:

– Алесео, пойдем. Но когда я подниму руку, замри.

Комплекс оказался не такой уж и маленький, но коридоры в этот предрассветный час были пустынны. Вскоре мы услышали, как кто-то два раза постучал об стену. Патли подала знак, и я прислонился к стене.

Послышался глухой удар, потом так же постучали три раза, и Патли кивнула. Мы прошли через низкий дверной проем. Слева и справа на дверях висели огромные замки, а в небольшом предбаннике у двери валялись тела двух незадачливых охранников, работа Тепин. Позже я узнал, что именно Тепин там, на Эль-Гитарроне, «упаковала» меня и Пенью – и если бы не Эмилио, ударивший уже бессознательного негоцианта, то последний до сих пор был бы жив.

Там же нас уже ждали три других девушки, Одеты они были так же, как и Патли, и у каждой были огромные сумки, особенно у Тепин. Патли схватила еще один такой баул, а Местли нашарила у одного из трупов ключ на поясе и открыла замок наружной двери. Я подхватил одну из аркебуз, принадлежавших охранникам, потом, повинуясь инстинкту, забрал стоявшую там же бутылку, и мы выбежали на свежий воздух.

Двери были толстые и, судя по весу, из дуба (потом я узнал, что леса в здешних горах, если подняться чуть повыше, были именно дубовыми). Добавьте к этому добротно сделанные петли – и у меня сложилось впечатление, что погони нам бояться не следовало.

Мы оказались на небольшой площадке, с которой спускались вырубленные в скале каменные ступени. Ветер сразу задул свечи, но уже начинало светать. Тепин повела нас вниз по лестнице, а замыкавшая процессию Местли чуть приотстала и повесила замок.

Я пытался было шепотом протестовать, мол, дайте мне еще что-нибудь, я сильный, я все понесу, вы же дамы, на что Местли поднесла палец к губам, затем беззвучно засмеялась и шепнула в ответ, что я не привык ходить по горам так, как они, и, вероятно, кончится все тем, что они заберут у меня и ту сумку, которую мне дали – а то и, чего уж там, понесут и меня самого.

Ну уж нет, подумал я. Всё-таки я любил ходить по горам – и достаточно недавно взобрался-таки на Цугшпитце, самую высокую гору в Германии, почти три тысячи метров. Но сейчас было не время, да и не место, для протестов.

Когда мы спустились по лестнице на тропинку, я подумал, что неплохо бы сфотографировать крепость Антонио – ведь в скором времени, я надеюсь, состоится штурм сего заведения, и фото для его подготовки будут нелишними. Тепин потянула меня за рукав, но не успел я повернуться, как послышались два громких выстрела. Меня швырнуло на землю – аркебузная пуля меня все-таки достала. Я сорвал сумку и перекатился в какой-то кустарник, который рос у дороги, выхватил из сумки пистолет, и…

Пистолет оказался искореженным – пуля попала именно в него, а я не был даже ранен, хотя синяк у меня намечался знатный.

– Бежим, – закричала Местли. И мы, пригибаясь, ринулись прочь.

Еще два выстрела, мимо – что и требовалось ожидать, ведь до крепости было метров шестьдесят-семьдесят, а даже у метких стрелков прицельная дальность выстрела из аркебузы была пятьдесят-шестьдесят метров, а мы еще и петляли, ведь эта часть дороги была на довольно широком склоне. Еще миг – и дорога нырнула в лесок.

Как мне вчера рассказала Местли, это укрепление именуется Эль Нидо, что означает по испански «гнездо». От него через индейскую деревню идёт дорога к магистрали Мехико-Санта Лусия. Раньше это был просёлок, но при постройке крепости его специально расширили, чтобы могла пройти и телега, и даже карета – меня несколько дней назад привезли сюда именно на карете Пеньи.

Почти вся мексиканская часть тогдашней Новой Испании, кроме береговой полоски и полуострова Юкатан, представляла из себя горы и плато. В районе Санта-Лусии, береговая линия шла практически с запада на восток, и к северу от нее простирались горы Сьерра Мадре дель Сур, которые где чуть отходили от берега, а где, как в Санта-Лусии, подходили к самой воде. Единственная удобная дорога из Мехико в Санта-Лусию шла по немногим удобным перевалам – интересно, что в моей истории, даже в конце двадцатого века, шоссе Мехико-Акапулько проходило по тому же маршруту.

Эта магистраль на большой части своего протяжения находится под контролем местных бандитов. У них имеются договоренности с основными торговыми домами, и они не трогают их караваны, а мелким купцам и просто путешественникам нередко достается. И именно этот участок дороги принадлежит Антонио Суаресу Сильве – моему гостеприимному хозяину. Поэтому нам лучше на нём не появляться.

Индейскую деревню мы так и не увидели – неожиданно Тепин показала на кусты справа от дороги, и мы в них нырнули. За кустами оказалась еле заметная тропа. Мы как можно быстрей пошли по ней, и вдруг Тепин подняла руку.

Мы остановились и прислушались – по дороге бежали какие-то люди.

– Они всё-таки смогли высадить дверь, – прошептала Местли. Шаги вскоре начали стихать – преследователи не знали про эту тропу и побежали дальше, в индейскую деревню. А мы возобновили свой путь. Тепин нас все время торопила, тропинка через какое-то время повернула на юг и резко пошла в гору. Идти было очень тяжело, но только через час, когда мы подошли к небольшому роднику, наша проводница разрешила нам привал.

Тепин, как и другие, аккуратно положила баул на землю, и тут я увидел, что у нее на разноцветной блузке расплылось кровавое пятно.

Я сорвал с нее кечкемитль и уипилли и увидел след пули, задевшей плечо по касательной. Немудрено, что никто не заметил – она все это время тащила на себе почти все сумки.

Индпакета у меня с собой, понятно, не было, зато имелся был швейцарский нож с ножницами в комплекте. Я отрезал кусок рукава от блузки и только хотел заняться перевязкой, как подумал – рану бы хоть как-нибудь обработать. И тут я вспомнил бутылку, которую я взял у убитых охранников. Открыв ее и понюхав, удостоверился, что там было что-то весьма алкогольное, уж всяко больше сорока процентов. Налил рома (или что это было) на ее рану, перевязал намоченной в той же жидкости полоской материала, отрезал ещё одну и перевязал рану снаружи. Хотел уже надеть на Тепин уипилли, как она схватила мою руку здоровой рукой и приложила ладонью к своей груди. Грудь у нее была из серии «мечта "Плейбоя"», необыкновенных размеров – и совсем не в моем вкусе, но что ж поделаешь, боевая подруга и героиня все-таки…

К счастью, ее аппетиты на данный момент этим и ограничились, и через пару минут, наполнивши все фляги, мы пошли дальше. Я попытался забрать баул у Тепин, но она так грозно посмотрела на меня, что пришлось подчиниться. Другие девушки тоже не дали мне свои баулы, так что я так и оставался со своей небольшой сумкой и с аркебузой – впрочем, последняя была достаточно тяжелой. Местли на неё посмотрела и сказала с усталой усмешкой:

– А порох, пыж и пуля у тебя есть? Нет? Можешь оставить палку здесь – не пригодится.

Тропинка поднималась все выше и выше, тропические деревья давно уже кончились и уступили место самым разным видам дуба. Сильно прохладней не становилось, несмотря на то что мы поднимались все выше и выше, разве что потихоньку среди дубов начали появляться сосны. Так прошел весь день – кроме двух привалов, мы не останавливались вовсе.

Вечером, после ужина, я при свете костра заново перевязал Тепин. Рана смотрелась нормально – похоже, спирт в роме уничтожил всех бактерий. Опять мою руку с недюжинной силой водрузили на то же место, но на этот раз Тепин, увы, не ограничилась тактильным контактом – она так умоляюще посмотрела на меня, что мне ничего не оставалось, как повторить то, что мне приходилось делать с ней в предыдущие дни. Другие дамы, к счастью, на подобного рода «забавный комплекс гимнастических упражнений» не претендовали, и мы улеглись в обнимку, накрывшись имевшимися в баулах хлопчатобумажными одеялами – шерсти местные индейцы, увы, не знали.

Ночью резко похолодало, и проснулись мы с утра сплетшимися в комок – иначе, наверное бы, замерзли. После быстрого завтрака и новой перевязки (на сей раз, к моей радости, без эксцессов), мы зашагали дальше. Вскоре тропа пошла вниз, что меня несказанно обрадовало. Пропали сосны, затем начали исчезать дубы, и становилось заметно жарче. После обеда Тепин приказала всем спать – если на горе полуденного зноя почти не было, то здесь, в долине, он очень даже чувствовался. Было так жарко, что, к моей радости, никаких поползновений в мою сторону не было, и легли мы в тени неизвестных деревьев порознь – иначе было бы слишком жарко.

Но потом дорога опять пошла в гору, и заночевали мы под соснами у гребня еще одного хребта, опять все вповалку, тем более, что ночь была еще холоднее, чем вчерашняя. С утра Тепин что-то сказала, и Местли перевела – до Санта-Лусии оставалось не более шести испанских миль – чуть более восьми тысяч метров. Причем все эти мили – спуск, то есть понадобится намного меньше сил, зато, конечно, нужно будет идти поосторожнее.

Не успел я об этом подумать, как вдруг услышал, как шедшая передо мной Патли вскрикнула и села. Я ощупал её правую ногу – так и есть, подвернула щиколотку и идти больше не сможет. Она сразу запричитала, что, мол, оставьте меня здесь. Я грозно посмотрел на нее и сказал Местли:

– Может быть, сходишь в Санта-Лусию и скажешь, что мы здесь?

– Мне не поверят, все-таки я индианка. Лучше, может, ты пойдешь? А мы подождем.

– Я не знаю дорогу.

– Верно. Да и, скорее всего, попадешь в засаду, если люди Антонио уже здесь.

– Тогда сделаем так…

Я отдал свою и ее сумки Шочитль и Местли, а Патли взял на закорки. Конечно, ее смогла бы нести и Тепин, но не с раненым же плечом. И мы – очень медленно – продолжили спуск и подошли к северной оконечности Санта-Лусии лишь пополудни. Ho не успели мы выйти на дорогу, как услышали автоматную очередь.

2. Buenos días, Señor Porosuco!

Я ссадил бедную Патли (и удостоился поцелуя в щёку), шепнул, чтобы все оставались здесь, в лесу, и указал на высокую траву; девушки все поняли и легли плашмя. Впрочем, бедную Тепин можно было при желании разглядеть, все-таки она была впечатляющих размеров. Тем временем, прозвучали еще два выстрела, уже, судя по всему, из аркебузы, и еще одна очередь.

Пригибаясь, как меня когда-то учили во время курса молодого бойца, я придвинулся к кромке леса. Чуть выше домика охраны я увидел улетающую на всех парах черную карету – и Кирюшу с окровавленным лицом, с «калашом», направленным вниз, по склону. Рядом с ним, двое мексиканцев, в одном из которых я узнал своего старого друга Хайме, стоя на одном колене, перезаряжали аркебузы.

Кирюша вдруг, судя по всему, сообразил, что бездонные магазины у автоматов бывают только в голливудских фильмах, которых, впрочем, тоже еще нет, и побежал к лесу, пытаясь на бегу заменить рожок (что у него, увы, абсолютно не получалось). И как раз вовремя – очередь снизу уже скосила как Хайме, так и его неизвестного напарника.

Как только он вбежал в лес, я врезался в него так, как нас учили при игре в американский футбол, причем настолько удачно, что он ударился об огромное «фиолетовое дерево» и выронил автомат. Я дал ему под дых, развернул его, и заехал его головой в ствол дерева. Он обмяк и закатил глаза.

Ко мне бежали уже двое «идальго», один с калашом, один с М-1, и пять испанцев. Один из «идальго», Саша Ахтырцев, наставил на меня калаш и вдруг закричал:

– Лёха! Живой!

И вот ребята уже подбежали ко мне. Сеньора Поросуко связали, после чего брызнули ему в лицо водой из чьей-то фляги. Он открыл глаза, увидел, что проиграл, и закричал:

– Ребята, не надо, я свой!

За что и получил от Саши, причем, в отличие от меня, качественно. Кстати, кровь там, куда попала вода, сошла, и под ней оказалась белая и нетронутая кожа, кроме того места, где я ударил его лицом о ствол дерева.

Пока другие уводили нашего милого Кирюшу, я сказал:

– Саша, айда со мной!

И мы сходили за девочками. Как только он увидел Местли, его взгляд вдруг затуманился, я бросил взгляд на свою боевую подругу и понял, что и он ей понравился. Но времени на шуры-муры не было, поэтому я толкнул его в бок и сказал:

– Саш, потом познакомлю, а пока нам нужно будет отнести вот эту девочку.

И мы с ним бережно подхватили Патли, донесли ее до ждавшей нас кареты, и уложили на сиденье, а напротив посадили Местли, Шочитль и Тепин. Ваня Нечипорук с автоматом сел рядом с возницей, а сами мы сели на приведенных нам лошадей.

Я спросил у Саши, что происходило, пока меня не было.

– Ты имеешь в виду, пока ты прохлаждался с прекрасными местными сеньоритами хрен знает где? Так вот, когда тебя не нашли, мы решили, что украл тебя Пенья. А еще подозрительно исчез этот вот чудак на букву «м» – и он показал на Кирюшу, которого вели двое испанцев с алебардами. – Мэр города очень испугался, обещал сделать все, чтобы тебя найти, сначала мы вместе с ним обыскали дом Пеньи, а потом, узнав про ваш маршрут, он поехал – вместе со мной и с Васей Нечипоруком, и десятком своих людей – смотреть Эль Гитаррон, где и нашли голову Пеньи и один из твоих носков. А потом кто-то оставил в церкви в исповедальне свернутый лист бумаги, с текстом примерно следующего содержания:

«Если вы хотите получить вашего князя живым и здоровым, приготовьте нам до четверга пятьдесят тысяч реалей, пятьдесят винтовок М-1 и пять ящиков патронов, а также четыре пулемета и 4 ящика боеприпасов к ним».

Мы, конечно, подумали, что про оружие на борту рассказал им ты – откуда они могли про все это знать?

– Думаешь, я б за свою жизнь так держался?

– Вот и мы удивились. Но тут пришел Кирюша, избитый и окровавленный, и, плача, сказал, что и его захватили, и что просят, чтобы мы написали письмо с подтверждением намерения тебя выкупить. Мы подготовили контрпредложение, все то же, но половину той суммы и без пулеметов – уж не обессудь, – и отдали его Кирюше – он сказал, что если он не принесет ответа в течение суток, то они тебя порешат. Я-то подумал, что могут сделать и по-другому – отрезать тебе что-нибудь для начала и прислать это в качестве доказательства серьезности намерений…

– Ну да, был разговор подобного рода. Один из тех, кого вы порешили, и был специалистом по отрезанию разных интересных органов.

– Мы послали через Кирюшу это письмо, и он настоял на том, чтобы за ним не следили, присовокупив, что, если заметят слежку, то тебя точно порешат. Рассказал, что письмо забрал амбал, который его до того пленил и бил. Тут мы немного удивились – среди испанцев амбалов мы ни разу не видели.

А вчера пришел ответ – мол, согласны на ваши условия. Встретимся в пятницу в час пополудни в двухстах варах – это, как нам Кирюша разъяснил, сто шестьдесят метров – выше города. Одна карета, в ней привезите все то, что пообещали.

– Интересно. В среду с утра мы уже сбежали.

– Потому, думаю, и не стали торговаться. Приехали на карете с занавешенными окнами, вышли эти двое и говорят, мол, сначала принесите нам часть того, что привезли, а мы вам тогда покажем вашего принца. Мы и принесли – ящик с серебром, ящик с десятком винтовок, ящик с патронами.

– А хрена?

– Ну вот. Они и погрузили все, и вдруг карета рванет вверх по дороге, а Кирюша с этими двоими начал стрелять. Убили трех испанцев, ранили еще двоих. Вот так. Впрочем, я Кирюшу и раньше начал подозревать – что-то у него кровь на лице выглядела по-другому, чем раньше. А сейчас, как видим, и не было никакой крови. То-то он всячески избегал твою Лизу, когда она хотела обработать ему раны…

3. Святая Инквизиция

У пирса нас уже ждал сеньор алькальде. Мой старый друг дон Висенте низко поклонился и затараторил:

– Дон Алесео, я так рад увидеть вас живым и здоровым. Поверьте, испанская корона никак не причастна к этому преступлению. Но вас похитили испанские подданные на испанской земле, и мы сделаем все, чтобы загладить нашу вину.

Я еле-еле сумел отбиться от него, обещав прибыть к нему в гости для обсуждения разных вопросов к пяти часам. На этот раз, как он сказал, будут только он сам, его супруга, и падре Итуррибе – что меня, признаюсь, несколько удивило. Я спросил, можно ли мне взять с собой своих ребят, на что тот ответил:

– Конечно, ваше превосходительство, только лучше самых проверенных.

Тем временем, ребята вели Кирюшу, который орал:

– Я военнопленный! У меня есть права! И я ненавижу вас, кацапов! Слава Украйини! Героям слава! Смерть ворогам! Украйина понад усе! – после чего получил под дых от Васи Нечипорука.

– Заткнись, сука бандеровская!

Кирилл чуть отдышался и вдруг перешел на испанский:

– Что это за инквизиция, которая не сжигает этих нехристей! А имел я такую инквизицию и их бога со всеми их святыми!

Я вдруг увидел, как изменилось лицо сеньора алькальде и других присутствующих испанцев. Тем временем, Вася ткнул его мордой в землю и сказал:

– Еще раз откроешь пасть, сука, яйца оторву!

Кирилл испуганно замолчал. Ребята за шиворот поволокли его на борт «Святой Елены». Я так увлекся этим зрелищем, что даже не заметил, как меня кто-то схватил и чуть не задушил в объятиях. Несмотря на присутствие посторонних, я не смог не поцеловать в губы супругу, чем смутил сеньора алькальде.

Распрощавшись с ним и еще раз пообещав прийти к нему к пяти часам, мы поднялись по трапу, и Лиза сразу повела меня во врачебный кабинет, где устроила мне полный медицинский осмотр. Но, кроме уже зажившей шишки на голове и синяка на спине, в том месте, где пуля ударила в пистолет, все было в порядке.

Увидев это, она строго посмотрела на меня и неожиданно спросила:

– А что это за бабы?

– Мои бывшие тюремщицы.

У Лизы отпала челюсть, после чего она совладала с собой и спросила:

– И зачем ты их притащил?

– Любимая, если бы не они, то получила бы ты своего супруга без пальцев и без органов, необходимых для продолжения рода. И, скорее всего, мёртвым. Ты лучше их осмотри – у одной подвёрнута лодыжка, у другой руку зацепило пулей.

– Приведи их.

Первой Лиза приняла Патли. Мне было сказано оставаться в кабинете, чтобы переводить, но встать лицом к стене и «не подглядывать». Я, конечно, не стал ей говорить, что уже имел возможность лицезреть девушек в более пикантном виде… Лодыжку она вправила на раз, других болезней не обнаружила, и поручила мне привести Тепин, оставив по моей просьбе Патли в качестве переводчика с науатля.

– Интересно, – сказала Лиза. – Сейчас я обработаю рану, но никакого заражения и близко нет.

– Я промывал рану ромом и бинтовал тряпкой, пропитанной им же.

– Молодец! Ну что ж, веди следующую.

Осмотр Местли и Шочитль продолжился недолго, после чего Лиза поручила девушек Вере Киреенко, главе нашего корабельного «сервиса», а мне приказала встать на весы.

Оказалось, что я похудел килограмм на пять – хоть и кормили меня хорошо, но трехдневная пробежка по горам, регулярные бани, а также кое-какая другая активность, о которой Лизе лучше было не знать (тем более, что всё, или почти всё, было по принуждению), сработали лучше любой диеты. Затем осмотр плавно перешел в вышеуказанную активность, после чего, сказав, что мне нужны калории, моя ненаглядная повела меня в корабельный ресторан. Увы, романтического обеда на двоих у нас не получилось – Вася, Вера, и некоторые другие решили, что именно сейчас нужно было провести, как это окрестил Саша Ахтырцев, «Фили местного масштаба».

Самой большой моей ошибкой, по их словам, был слишком уж неформальный подход – заместителя у меня, строго говоря, не было, купцы делали свое дело, и все вроде бы было хорошо, но никто не предусмотрел фактора Кирюши. И, конечно, «Идальго» весьма грамотно обеспечивали безопасность, но я в прошлое воскресенье сам отказался от их услуг.

Согласно моему предложению, моим заместителем стал Вася Нечипорук. Он пытался было возразить, но я ему сказал, что если не он, то кто? И вдобавок попросил его возглавить разведку и контрразведку. Вася сразу же предложил Сашу Ахтырцева в замы по военной части, на что я согласился. Кроме того, в совет экспедиции вошли капитан корабля Жора Лелюшенко, Лиза, как единственный врач, Федя Князев от «купцов», и Вера – от поваров и персонала.

Мы решили, что на ужин, кроме их превосходительств, поедет Саша Ахтырцев и пара других «идальго». Вася будет тем временем колоть Поросюка, а Федя сделает визит вежливости – тоже в сопровождении двух «идальго» – к нашему другу сеньору Торресу.

Когда мы вышли, Саша вдруг спросил:

– А теперь расскажи мне, что за девушки такие?

– Твою зовут Местли.

– Мою?

– Я что, не видел, как вы друг на друга смотрите? Ее имя означает «луна». А три других – Шочитль («цветок»), Патли («лекарство») и Тепин («малыш»).

– Это та, толстая? Бедная девочка, не думаю, что она кому-нибудь понравится.

– Она классная девчонка! – горячо ответил я. – Именно она нас вывела из вражеской крепости. Если бы не это, вы бы меня увидели в лучшем случае беспалым скопцом.

И я обернулся, чтобы взглянуть на нее, и глазам своим не поверил. Именно ей целовал руку Вася Нечипорук, а она, впервые за все время нашего знакомства, покраснела, насколько это может сделать девушка с бронзовой кожей.

Я порадовался и за нее, и за него. Вася с Володей были знакомы относительно недавно, через общих друзей. Вася был полтавчанин, и в свое время женился на девушке из самой что ни на есть Жмеринки. Когда СССР развалился, Вася служил под Питером. Неожиданно супруга ему объявила, что вернется на ридну Нэньку, что жизнь жены военного в новой России ей нафиг не сдалась, на что Вася ей ответил:

– Я патриот России, хоть и хохол, и свою страну не предам.

Детей у них не было, сколь-либо значимого имущества тоже (а то, что было, он отдал своей бывшей), так что развестись им, как он рассказывал, было довольно просто, и Вася остался в армии. Он и был единственным из Володиных друзей из той памятной поездки, кто все еще служил на момент переноса во времени.

Забегая вперед, мне и Местли пришлось переводить для них двоих – ведь переводчика с русского на науатль у нас элементарно не было. А переводить воркование не так уж и просто – но мы справлялись.

А сейчас, когда мы шли по пирсу, он вздохнул:

– Ты ж знаешь, як у нас – треба, щоб було за що вчепитися. А тут девушка видная, сильная, мне сразу понравилась. Думаю, женюсь, если она не будет против.

Я вспомнил, как я сказал тогда Местли – «на вкус и цвет»… И еле сдержал улыбку, представив себе, как в недалёком будущем Тепин забалакает на полтавском суржике, на который Вася скатывался, едва услышав знакомый акцент.

На этот раз карету сопровождал сам сеньор де Аламеда с десятком всадников – бдительность, похоже, стала в Санта-Лусии превыше всего. Часть из них осталась в качестве охраны перед домом мэра. А во внутреннем дворе на сей раз был накрыт только один стол. Сеньора Флорес де Гонсалес и Лусьенте и сеньориты Гонсалес поприветствовали нас, но к нам не присоединились.

Как обычно, разговор о делах наших скорбных начался не сразу.

– Ваши превосходительства, господа, во-первых, хочу от всего сердца и от имени Новой Испании принести сеньору князю извинения в связи с его похищением. Мы осознаем, что это оскорбление было нанесено не только вам лично, но и российской короне. Мы готовы сделать все, чтобы такого рода действия не повторились.

На что я разразился подготовленной речью, в которой сказал, что и Россия ценит добрые отношения с испанской короной и что мы будем благодарны за любые шаги внимания с ее стороны. Например, мы были бы готовы построить факторию или в самой Санта-Лусии, либо в ее окрестностях, например в бухте Маркéс, находящейся на юго-востоке, за Эль-Гитарроном, тем более, она не заселена (точнее, заселена только индейцами).

Сеньор алькальде напрягся при упоминании Санта-Лусии. Вероятно, земли там уже были распределены, и ему не улыбалось пустить туда еще и чужаков. А Маркес, хоть и находился в паре-тройке километров, был ничейный – не считать же тамошних индейцев собственниками земли. Это понравилось и падре Лопе. Он даже разрешил постройку небольшой православной церкви с условием, что пускать туда будут только русских и, ладно уж, индейцев. Еще, конечно, обговорили, что мы будем платить аренду – по две тысячи реалей в год в течение первых пятидесяти лет. И что холм Эль-Гитаррон тоже будет включен в аренду.

Две тысячи реалей, конечно, были не самые большие деньги – около двадцати тысяч долларов в эквиваленте 1992 года – но по тем временам это была серьезная сумма. Я пробовал добиться ее снижения, аргументируя, что наша фактория пойдет на пользу и Санта-Лусии, но мой друг дон Висенте оставался непреклонным. Эх, нужно было взять с собой кого-нибудь из «купцов», того же Федю – он умеет торговаться… Ну да ладно, денег у нас в Форт-Россе более чем достаточно, а с того, что мы привезли в Санта-Лусию, мы получили свыше тридцати тысяч. Эх, если бы часть их не ушла Антонио и его банде…

Далее были проработаны планы по уничтожению этой самой банды и отлова самого милого Антонио. Мы оговорили, что все украденное у нас оружие, деньги, боеприпасы, и прочее будет возвращено владельцу, сиречь нам. Нам же будет принадлежать и вся добыча, найденная в схронах.

Проблема была в том, как именно нам полностью зачистить владения Суареса – дон Висенте ничего не знал про его крепости, знал только, что у него есть лежбище где-то в районе дороги на Мехико. Я ответил ему, что лично был в одном из этих мест, и что один из бывших людей Суареса может показать другое. А вот третье, находящееся где-то на побережье, не известно даже этому человеку.

Я не стал говорить, что наших сил было, увы, недостаточно. Мы не ожидали боев вне досягаемости корабельного орудия, поэтому у нас не было с собой какой-либо полевой артиллерии, были только винтовки, пара «калашей», пулеметы, и еще какие-то девайсы с «Золотых ворот». Но этот вопрос придется проработать с Сашей Ахтырцевым.

Я спросил, что же теперь будет с собственностью нашего друга сеньора Пеньи. Увы, ныне покойного Пенью, как мне сказали, так ни в чем и не получилось обвинить. А вчера откуда ни возьмись объявился племянник его Гонсало Суарес Монтойя, который и потребовал признать его законным наследником. На мой вопрос, уверены ли они в том, что это не подставная фигура, мне было сказано, что сей Гонсало вырос в этом самом городе, пока не покинул его после какого-то скандала лет пять назад. Я попросил описать мне этого Гонсало и понял, что Антонио он никак быть не может – маленький («примерно моего роста», сказал дон Висенте) и толстый, тогда как Антонио повыше и поджарый. Более того, никого, подходящего под данное описание, я в Эль Нидо не видел. (Впрочем, в живых я там видел в основном четырех милых дам, плюс Антонио и покойных Хайме и Эрнесто, двое мёртвых охранников не в счёт).

Мы уже хотели распрощаться с нашим радушным хозяином, когда вдруг подал голос падре Лопе.

– Братья, а что вы намереваетесь делать с сеньором Поросуко?

– Казним, – не задумываясь сказал я.

– Сеньоры, у меня к вам просьба. Этот сеньор уже однажды лжесвидетельствовал против вас – именно на него ссылался сеньор Пенья, когда передал нам, что вы якобы безбожники. Это уже страшный грех. Убийство честных католиков – еще более страшный грех, но он, конечно, подвластен мирской власти, а не нашей. Но вот публичная хула на Господа нашего, которую он изверг из своих уст несколько часов назад, заслуживает сожжения на костре.

– Падре Лопе, мы понимаем, почему Святая Инквизиция считает, что сеньор Поросуко заслуживает подобной участи. Позвольте мне обсудить этот вопрос с Советом экспедиции. Я, впрочем, полагаю, что и другие его члены ответят утвердительно.

Но у меня будут две просьбы. Первая – это должно остаться единственным в своем роде случаем. В будущем, наши люди не должны подлежать суду Святой Инквизиции без согласия на то со стороны русских властей. Более того, то же касается и светского суда – но мы гарантируем со своей стороны, что любое правонарушение со стороны русских подданных будет расследовано и предано русскому суду, который будет приходить в присутствии людей от его светлости и, если эти правонарушения входят в компетенцию Святой Инквизиции, в присутствии людей от нее. И любой допрос со стороны представителей гражданских властей или Святой Инквизиции должен проходить на нашей территории и в присутствии наших людей, а также исключать какие-либо меры физического воздействия. К сеньору Поросуко все это, конечно, не относится.

Падре Лопе и сеньор алькальде посмотрели друг на друга, после чего главный инквизитор сказал:

– Мы готовы согласиться на такие условия и гарантировать это письменно.

– Спасибо, падре Лопе. А теперь второй пункт. Насколько мне известно, любое аутодафе предваряется допросом, и многое из того, что знает сеньор Поросуко, является, если хотите, информацией, не подлежащей огласке. Поэтому прошу подобный допрос производить лишь в присутствии нашего человека – известного вам сеньора де Нечипоруко – с его правом прекратить любые следственные действия или отвести любой вопрос.

– Хорошо, ваше превосходительство, мы согласны и на это ваше условие. Ждём вашего ответа после того, как вы обсудите это с вашими идальго. Интересные, кстати, у вас, у русских, фамилии – Поросуко, де Нечируко… или де Непоруко? Ах да, де Нечипоруко. Идите с Богом, друзья мои.

Падре Лопе перекрестил нас, мы распрощались с нашим другом доном Висенте и вернулись на «Святую Елену».

4. Пиратики, пиратики, хорошие солдатики…

Первое, что я сделал, когда мы вернулись на «Святую Елену», это заперся втроем с Сашей Ахтырцевым и Васей Нечипоруком в пустой каюте, поставил на стол кувшин испанского вина, разлил его по стаканам, и спросил у Васи:

– Ну и что говорит наш друг Поросуко?

Тот рассмеялся и сказал:

– Да, фамилия по-испански получилась на заглядение. Значит, так. Украдено, в дополнение ко всему тому, что мы так бездарно отдали их при якобы передаче заложника в твоем лице, еще два «калаша» – один из них мы, впрочем, заполучили назад. Кроме того, десяток гранат и комплект уоки-токи. Кирюша говорит, что показал им, как стрелять из «калаша», а как пользоваться М-1 и гранатами не успел. К нашему счастью. А с уоки-токи у него обломилось – сначала он пытался их учить, а они просто шарахались от них. Он и забыл их выключить, а потом у них попросту батарейки сели.

Так что их можно в расчет не принимать. М-1 тоже – ведь их они получили от нас тогда же, когда мы взяли Кирюшу. А вот с гранатами интересно, он говорит, что сказал этим ублюдкам, что нужно выдернуть чеку и бросить их. Интересно, поймут ли они. И особенно хреново с «калашом» – это достаточно серьезное оружие, если они будут стрелять из своего дота.

– Дота?

– Ну, крепости. Дот – это «долговременная огневая точка», товарищ пиндос.

– То есть единственный минус – тот факт, что у них «калаш».

– Нет, не единственный. Он еще рассказал им про нашу немногочисленность, так что Антонио подумывал о захвате «Святой Елены». Чем это кончится, неизвестно, но, думаю, лучше к кораблю никого в ближайшее время не подпускать. И завтра разъяснить мэру, почему именно.

– А он сказал, где именно находятся крепости Антонио?

– Он знает только одну – восточнее дороги на Мехико.

– А вот это уже интересно. Меня держали, получается, в другой. И где она?

– Говорит, что не запомнил.

– А не врет?

– Не думаю, какой ему смысл врать? Знает лишь, что проселочная дорога уходит на восток сразу после того, как кончается какая-то деревня на западе. Но вот какая, не запомнил. «Какие-то черножопые», по его словам. И добавил, что вряд ли узнает – «они все на одно лицо».

– Да ладно, Тепин нам покажет. Наверное, имеет смысл сначала ударить по этому комплексу, потом по Эль Нидо. А вот если не найдем нашего друга Антонио, тогда будет хреново…

После нашего «совета», я сходил к Лизе, а затем наведался к девочкам – пока им выделили две двухместных каюты, в одной Тепин и Патли, в другой Местли и Шочитль. Я зашел к двум последним, где как раз сидела Патли. Все три повисли на моей шее и затараторили:

– Как у вас, у русских, хорошо! Алесео, спасибо тебе, что взял нас к себе! Мы тоже хотим быть русскими!

– Конечно, станете, если захотите. Местли, а тебе понравился Саша?

Местли вдруг смутилась, опустила глаза.

– Жаль, что он по-испански не разговаривает. Зачем ему индианка, которая к тому же не знает его языка?

– Кстати, а где Тепин?

– Другой русский пришел за ней и увел к себе.

"Так, – подумал я. – Быстро же Вася работает…"

– Ну, вот видишь, тут любовь с первого взгляда – несмотря на то, что она знает только науатль, который он ну уж совсем не знает. И у тебя все будет в порядке.

– Точно?

– Точно. Но, девушки, у меня к вам дело. Можно ли связаться с кем-нибудь из местных индейцев и задать им пару вопросов? А мы им что-нибудь подарим.

– А что именно?

– Пару зеркал, например, или ножей.

– Нет, что вы хотите узнать?

– Нам интересно, где у нашего друга Антонио третья крепость. Она вроде на море.

Местли переглянулась с Шочитль и сказала уже вполне серьезным тоном.

– Тут рядом есть две индейских деревни, мы туда завтра могли бы съездить.

– Хорошая идея, только не одни, ладно? Пошлем с вами кого-нибудь из наших.

– Нет, если мы приедем с чужаками, они ничего не скажут. Нужно, чтобы мы сами. Причем лошадям они тоже не доверяют. Так что дайте нам весельную лодку.

На что Патли вдруг сказала:

– Алесео, а зачем деревня? Завтра на площади у стен Санта-Лусии будет рынок. Туда прибудут индейцы со всей округи. Там можно все и разузнать.

– Молодец, Патли! – сказала Местли. – Мы местные, а про рынок вспомнила ты. Так и сделаем.

Тут вдруг в дверь постучали, и вошел Саша. Мне пришлось с полчаса переводить с испанского на русский, потом он предложил Местли пойти погулять, а я распрощался со всеми и пошел к любимой жене, пока она не задала себе вопрос, а где это пропадает ее муж?..

С раннего утра меня разбудил вахтенный матрос.

– Со стороны входа в залив в нашем направлении идут два корабля.

– Испанские?

– Не знаю, но не галеоны, мелочь пузатая. Что делать будем?

– Приготовьте пушки и пулеметы, разверните нос корабля к ним. Не нравится мне все это. Штормтрапы убраны?

– Да, все нормально.

Корабли тем временем приближались, и на палубах мы увидели кучу вооруженных людей. Вдруг раздался выстрел, и у одного из кораблей на носу возникло облачко дыма, и недалеко от нас в море упало ядро. Через несколько секунд, выстрелил второй, и это ядро чуть-чуть не долетело до нашего носа.

– Огонь, – закричал я.

Два выстрела из носового орудия – и оба корабля превратились в груды пылающих обломков, а из воды послышались крики, кто-то, похоже, выжил. Мы срочно спустили две шлюпки – но когда они наконец достигли места крушения, там барахтался ровно один человек – но прямо перед глазами нашей команды из воды показался острый плавник, и огромная акулья голова схватила последнего выжившего и утащила под воду. Увы, больше ни единого живого человека мы не увидели, и языка у нас не оказалось. Я подумал, что нужно было воспользоваться пулемётами вместо пушки – может, кто бы и выжил. Зато в одном из трупов я узнал того самого Эмилио, который вместе с Антонио посетил меня несколько дней назад в Эль Нидо. Значит, эти ребята были людьми Антонио. Я, конечно, так и предполагал, но теперь мы знали это точно.

– Ну что ж, – сказал я. – Похоже, мы серьезно проредили их силы. Пора нанести ответный визит.

5. На индейском на базаре…

Рынок в Санта-Лусии проводился раз в две недели у юго-восточной ее оконечности. Там были оборудованы лодочные причалы, и индейцы со всей округи приходили на лодках – ведь ни лошадей, ни тем более телег ни у кого из них не было – колесо в Америке до прихода европейцев вообще не было известно, верховой скот тоже, а из вьючного скота была известна только лама – да и то в Центральных Андах, тысячами километров южнее. Поэтому жители прибрежных деревень пользовались лодками для перевозок. Эти причалы я заметил, когда мы с покойным Пеньей ездили на Эль Гитаррон, но не обратил на них внимания.

А теперь на причалах разгружались и отходили лодки, которыми управляли мужчины в набедренных повязках. А на площади прямо на тростниковых матах, расстеленных на земле, лежали фрукты и овощи, рыба и птица, ткани и обсидиановые ножи, которыми торговали женщины в хлопчатобумажных вышитых блузках и длинных юбках, сидевшие здесь же, на земле. Местли и Шочитль рассредоточились по рынку, а Патли осталась со мной – как она сказала, «все равно я для них пришлая». Кстати, после того, как ей вправила ногу Лиза, она не хромала вообще.

И тут я наконец догадался спросить, откуда же она родом.

– Алесео, место, где я родилась, далеко на севере, там, где море холодное, а рядом с берегом находятся прекрасные острова. Не знаю, где они сейчас, но корабль, который увез меня сюда, шел не менее, а то и более месяца. Я была в трюме и не видела, куда он шел и сколько времени он стоял, а сколько двигался.

Так, подумал я. Холодное море… Не иначе, как девушка откуда-то из наших мест. Вот только откуда? Ничего, когда пойдем на север, надеюсь, узнает родные места.

– А ты знаешь язык того места, откуда ты родом?

– Знаю, Алесео, хотя, конечно, немного подзабыла.

– А как называется твой язык?

– Киж.

– Скажи мне: «Я хочу есть».

Она засмеялась и ответила:

– Ковиинокве´е.

Эту фразу я знал и на языке мивоков, и на языке чумашей – и то, что я услышал, не было похоже ни на то, ни на другое. Ничего, подумал я, рано или поздно найдем ее родные места. А пока у нас другая задача…

Когда я подходил к продавщицам и спрашивал, почем то или другое, никто меня не понимал – а то, что говорили они, было для меня столь же непонятно. Тут как по наитию я достал из кармана заколку для волос – из одного из контейнеров со «Святой Елены» – и вручил ее красивой девушке-йопе. Та посмотрела на меня с испугом, но Патли показала ей, как пользоваться этим подарком. Когда девушка поняла, что я за него ничего не прошу, она слегка поклонилась и улыбнулась. После чего, я подарил такие же девушкам, которые сидели рядом с первой – и был одарен еще несколькими улыбками. Одна девушка, которая торговала кактусовыми фигами, вдруг спросила меня на ломаном испанском:

– Сеньор хотеть фиги? Вкусно!

Я с улыбкой взял несколько штук и дал ей серебряную монету в один реаль. Она с ужасом сказала:

– Не иметь маленькие деньги? Один мараведи[25] хватит.

– То, что останется, подарок для прекрасной дамы.

– Сеньор уже подарить мне это – и она показала заколку.

– Сеньорита откуда?

– Я не сеньорита, я индеец. Меня звать Косамалотль. Я из Акатль-поль-ко, там, – и она показала на юго-восток.

Я вспомнил, что «сеньорита» тогда означало женщина из правящего класса.

– Меня зовут Алесео.

И меня вдруг осенило.

– Там, где Акатль-поль-ко, есть другие белые люди?

– Там рядом есть большой каменный дом, построили белые люди. Там было два большой лодка. Утром лодка ушел и не пришел.

– Может дама показать этот дом?

– Мой папа приехать после рынок, говорить. Мой папа говорить испанский.

– А где твой папа?

– Там, на лодка, – сказала она, показав на залив.

Я с улыбкой спросил: – А сколько за все фиги?

– Все??

– Да, все.

Она оценила количество фиг и сказала:

– Один реаль.

Я дал ей еще три реаля и сказал:

– Остаток подарок для Косамалотль.

«Идальго», стоявшие неподалеку, подошли ко мне, увидев мой жест, и начали грузить фиги в принесенные сумки.

Тем временем, подошли Местли и Шочитль. Местли пожаловалась, что никто ей ничего не хочет рассказывать – хоть она и говорит на науатле, для местных она чужая. Вкратце, я рассказал им о том, что я узнал от девушки. Местли посмотрела на меня, поцеловала меня в щеку и посмотрела на девушку. И они с Шочитль и Патли затараторили с ней на науатле. Потом Патли посмотрела на меня и сказала:

– Косамалотль говорит, что ты очень хороший – не как испанцы. Спрашивает, не женат ли ты. Я сказала, что увы, женат, иначе сама бы тебя забрала.

– А что значит «косамалотль»?

– Радуга.

Вскоре подплыла лодка в которой сидел индеец лет сорока. Он заговорил с Косамалотль на науатле, потом посмотрел на меня и спросил по-испански, хоть и с небольшим акцентом – меньшим, чем у меня.

– Здравствуйте, сеньор Алесео, меня зовут Чималли. Сеньор не испанец?

– Нет, сеньор Чималли, я русский.

– Мы не сеньоры, мы всего лишь индейцы. Испанцы говорят, что мы дикари.

– Для нас вы такие же люди, как мы или испанцы.

– Косамалотль мне сказала, я не поверил. Моя дочь права, сеньор хороший человек. Она сказала, что сеньор хочет, чтобы мы показали, где живут другие белые люди. Это плохие белые люди. Они берут все, что хотят у бедных индейцев, а если кто не отдает им это, они убивают индейцев. Если им нужна женщина, они берут женщину силой.

– Сеньор Чималли…

– Не нужно говорить «сеньор», говорите просто «Чималли».

– Тогда называйте меня «Алесео». Тоже без сеньор.

– Хорошо, сеньор – то есть Алесео.

– Чималли, а не хотите вы проехаться на большой лодке? – и я показал на нашу «Святую Елену».

– С радостью, Алесео. Только что мне делать с моей лодкой?

– А мы ее поднимем на нашу.

Лодка была сделана из тростника, с веслами из какого-то местного дерева. Мы подплыли на ней к «Святой Елене», и нам спустили штормтрап, а лодку подняли на борт. Поднявшись на палубу, Чималли остолбенел.

– Алесео, а где у вас весла или паруса?

– Они нам не нужны.

Когда корабль вдруг стал быстро двигаться к выходу из залива, а Чималли с Косамалотль преодолели свой первоначальный испуг, я вдруг вспомнил, что мимо Эль-Гитаррона шла колея на север. Тогда я не сообразил, что телег у индейцев нет, и что эта дорога была явно оставлена белыми людьми.

Мы с Чималли пошли на мостик, где я начал переводить для капитана, куда именно нужно было идти. И мы очень быстро оказались в бухте Эль-Маркес, той самой, которую мы хотели арендовать у испанцев.

Индейская деревня была у пляжа с одной стороны бухты, а с другой, у скал, располагалась каменная крепость с двумя причалами. Она была построена так, что ее трудно было бы заметить как с земли, так и из горловины залива.

«Святая Елена» спустила две шлюпки, и полтора десятка вооруженных «идальго» и матросов понеслись к причалам, тогда как корабельная артиллерия была готова ударить по зданию, если бы мы заметили хоть малейшее шевеление. По какому-то наитию, я приказал пока не стрелять. Вскоре ребята выскочили на причал и зашли в дом. Через десять минут запищала рация.

– Да?

– Лёх, здесь никого нет, – послышался чуть насмешливый голос Саши Ахтырцева. – Так что не слишком уж там занимайся шуры-мурами с моей невестой и прочими индианками – лучше скатай на берег, посмотри.

Комплекс был примерно такой же, как и Эль-Нидо – комнаты, где, судя по всему, жили пираты, комплекс для «дорогих гостей», вроде того, где держали меня, несколько помещений со складами, и комната, вход в которую ребята сразу не заметили, где было шесть трупов и три еще живые девушки-индианки, которых, как потом оказалось, постоянно насиловали ублюдки из команды Антонио. Впрочем, две девушки еще подавали признаки жизни. Всех пятерых мы бережно доставили к Лизе, а трупы сложили на циновки на палубе.

Четверых ребят мы пока в комплексе – в него был один вход со стороны суши и один со стороны моря, они сказали, что смогут его держать. Мы обещали вернуться к ним как можно скорее, а сами ушли обратно в Санта-Лусию, по дороге спустив лодку с Чималли и Косамалотль у индейской деревни. По моей просьбе, Чималли взял с собой трупы несчастных индианок – пусть индейцы их похоронят так, как положено.

Когда мы вернулись в Санта-Лусию, мы увидели самого сеньора алькальде с человеком средних лет, и со свитой из военных, дворян, купцов, духовенства.

– Дон Алесео, как хорошо, что вы вернулись. Мы испугались, что вы ушли. Граф де Медина, познакомьтесь, это князь Алесео де Николаевка. Дон Алесео, это граф Исидро де Медина и Альтамирано, дядя знакомого вам сеньора де Альтамирано.

Граф учтиво снял шляпу, я сделал то же – по табелю о рангах, мы были примерно равны. Мы весьма вежливо поздоровались, заверили друг друга в вечной дружбе между Россией и Испанией, я осведомился о здоровье моего друга Хуана, после чего граф сказал:

– Я хотел поблагодарить вас за избавление города от пиратов. Нам уже рассказал дон Висенте, какое это было чудо, два выстрела – и кораблей пиратов больше нет! Мы боялись, что вы бросили нас и ушли из Санта-Лусии!

– Да нет, дон Исидро, мы всего лишь ходили проведать базу пиратов.

– И что?

– Они бежали, а база под нашим контролем.

– Дон Алесео, если вы согласитесь держать здесь один из своих кораблей и защищать Санта-Лусию от пиратов и иностранцев, то корона готова не брать с вас арендную плату и отдать бухту Эль-Маркес русским на сто лет. С условием, что вы согласитесь, что она – территория испанской короны. Но на территории бухты вы вольны жить по русским законам.

– Спасибо, дон Исидро, с радостью. Вот только корабль придет не сразу – наверное, не раньше, чем через несколько месяцев.

– Дон Алесео, мы согласны.

– Дон Исидро, а теперь осталось самое сложное – выкурить бандитов из их крепостей в горах, пока они не подготовили новые. Мы хотели бы выйти на рассвете. Не мог бы дон Висенте дать нам с собой два десятка лошадей, а также солдат?

Сеньор алькальде ответил:

– С радостью, дон Алесео. А теперь, ваше превосходительство, не соблаговолите ли вы прибыть вместе с ее превосходительством и вашими идальго в мой скромный дом на ужин в вашу честь и честь его превосходительства графа?

6. Нет таких крепостей, которые не взяли бы русские…

Саша меня убил наповал. Оказывается, когда он собирал «все, что нужно» для «Святой Елены», он не забыл не только про винтовки, пулеметы и гранаты, но и взял с собой парочку 57-мм безоткатных пушек М-18 с набором боеприпасов. Объяснил он это так:

– Гранатометы, увы, есть только на «Астрахани», а мы с ребятами порешили – все что у нас хранится на «Астрахани», будет своего рода НЗ – на самый крайний случай, и в качестве образцов для будущего. А вот этих «труб» у нас вагон и маленькая тележка. Они легкие, и из них можно стрелять с плеча. Но все же лучше с упора – есть у него в комплекте двуногие сошки. И снаряды есть самые разные – противотанковые, они нам не очень нужны, осколочные, дымовые, картечь и болванки. Думаю, для нашего дела хватит.

– А кто умеет из них стрелять?

– Да мы с Васей немного потренировались с ними еще в Форт-Россе. Точность неплохая, с двухсот метров мы их уделаем, причем, вне зоны досягаемости их аркебуз. Да, и еще. Мы с Васей тут заказали вот такую штуку, – и он показал нам телегу с дубовыми бортами с бойницами. – Если надо, лежишь себе и стреляешь через бойницы. А если хочешь, то вот на этой платформе можно и пулемет установить, или такую ручную артиллерию. Чем не тачанка? Разве что рессор нет. А для ближнего боя есть это.

Он вздохнул и показал мне две тачки, тоже с дубовым щитком спереди.

– Подходишь к врагу под защитой такой вот дуры, – дура, похоже, было его любимое слово по отношению к оружию, – ведь их аркебузы местный дуб не пробьют даже с пяти метров…

Подумав, мы решили нанести первый визит во вторую крепость, Эль-Алькасар, что означало "замок". Она, по рассказам Тепин в переводе Местли, была побольше, чем Эль-Нидо. С собой мы решили взять Тепин и Местли, десяток «идальго», и четырех матросов, выразивших желание присоединиться к нашей веселой компании. Саша выдал всем, кроме девушек, по винтовке, девушкам по пистолету (надо будет их по дороге научить стрелять), поставил пулеметы и пушки на телеги. Но тут мы заметили, что шлюпок нет, хотя пять минут назад они были.

Зато мы увидели Федю с сияющей физиономией. На наш вопрос, куда делись шлюпки, он радостно сказал:

– Ребята, у этих индейцев хлопок – самое оно, все наши бабы будут писать кефиром. Я тут одну местную увидел в такой блузке, аж обомлел. Вот ее – и он показал на Шочитль, сидящей в подплывающей шлюпке. – Она и ее подруга и занимались переговорами. Кстати, шеф, я, похоже, влюблен. А что значит «Шочитль»? Так ее вроде зовут.

– Это значит «Цветок».

– Была у меня подруга Света, осталась там, в далеком тысяча девятьсот восемьдесят третьем. Теперь, с Божьей помощью, будет Цветок…

– Кстати, а почем материал-то?

– Да хотели они по реалу за рулон, мы сторговались на двадцать мараведи. То есть чуть более половины. Ну и по пять мараведи за готовую блузку. И еще, скажу по секрету, у них есть серебряные украшения – они обязаны продавать все серебро, кроме монет, испанцам, причем задешево – понятно, что они этого не делают. Договорились, что я куплю у них столько, сколько продадут. Практически по цене серебра…

Да, подумал я, из моих боевых подруг теперь только Патли не пристроена – а она, по-моему, самая красивая из всех четырех.

Когда пришли шлюпки, мы помогли их разгрузить и пошли на берег, где нас – точнее, Федю – ждала целая гора хлопка. Нас же находились два десятка конных кирасир и столько же заводных лошадей. Часть запрягли в телеги, на которых примостились Вася, Саша и еще двое «идальго», а также обе девушки, и мы тронулись в северном направлении. В последний момент, «купцы» передали нам еще две телеги.

– Мало ли что вы там нароете…

Часовые у выезда из города сняли шляпы и закричали:

– Вива эль рей католико! Вива эль рей русо! [26]

Сразу после сторожки, примерно там, где мы всего лишь два дня назад вышли из леса, дорога пошла резко вверх. Через два часа, Саша – которому я передал оперативное командование – скомандовал привал, а Тепин и Местли они с Васей отвели в лес – как оказалось, не для утех, ибо практически сразу оттуда послышались пистолетные выстрелы.

Вскоре сияющие девушки с их кавалерами вернулись к нам. Местли закричала:

– Алесео, представляешь себе, я попала целых три раза! А Тепин пять!

Саша, ворча, сказал:

– Ну что ж, с трех метров есть шанс, что попадут. Для первого раза не так плохо… Васина оказалось получше, чем моя. Лёх, а что такое "mi oso"?

Я расхохотался.

– К Васе это подойдет лучше, чем к тебе. Это значит – «Мой медведь».

– Ну да ладно, медведь так медведь, – философски сказал Саша.

Вскоре мы опять тронулись, и через два часа слева от нас показалась индейская деревня. Тепин вдруг что-то сказала на своем языке, Местли перевела:

– Это Йопико. А вот за тем поворотом и будет Эль-Алькасар.

Я перевел. Саша сказал:

– Ну я и дурак. Забыл спросить заранее, сколько туда ехать от дороги. План Тепин Васе набросала, а про масштаб забыли…

– Пешком полчаса, – сказала Местли, когда я ей перевел вопрос. – Через лес, он кончается он в ста варах примерно.

– Полчаса пешком, то есть километра два, наверное, – сказал я. – И восемьдесят метров от края леса.

– Ладно, – сказал Саша. Пусть предупредит, когда мы уже будем близко. Скажи, семь-восемь минут пешком.

После того, как Местли объявила об этом, Саша затормозил всех. Взял с собой троих «идальго» и растворился в лесу. Местли открыла рот.

– Нет, мой Саша не медведь, – прошептала она. – Он змея. Или дикая индейка.

Я перевел. Народ сдерживал смех, как мог. Она не знала, что к ее бедному жениху надолго прилипнет кличка «индейка». Хотя… дикие индейки, в отличие от домашних, умные и хитрые птицы, известные тем, что их в лесу может быть множество, но, тем не менее, их очень трудно увидеть или услышать. В свое время (в далеком будущем), Бенджамин Франклин даже предложит сделать индейку американским национальным символом.

Потом Саша так же бесшумно материализовался.

– Все нормально. Стражи никакой. Лишь одна дверь, и с каждой стороны по окну. Из каждого торчат по два ствола. Бдят. Ну что, ребята, пошли?

Мы оставили лошадей и телеги под присмотром испанцев, попросив их контролировать дорогу. Саша и Вася взяли по тачке, на которые они установили на сошках по М-18, и положили по несколько зарядов, ребята взяли пару пулеметов и винтовки, и мы как можно тише пошли к крепости. Девушек, понятно, брать не стали – они напрашивались, но Саша взмолился:

– Скажи Маше – если с ней что-нибудь случится, то я не переживу. То же и про Васю и Таню.

– Ну да, только встретились и уже любовь до гроба.

– Ну скажи, тебе трудно, что ли.

Я перевел. Местли в свою очередь перевела Тепин, потом сказала мне:

– А если с ним что-нибудь случится, он подумал?

Я перевел и это. Саша посмотрел на свою любовь, затем на меня:

– Скажешь, что и со мной, и с Васей все будет хорошо.

Крепость взяли, как говорил Лёлик в известном фильме, «без шума и пыли». По осколочному снаряду в окна (действительно, Саша с Васей были асами – с первого раза и сразу в цель), потом болванку в двери, затем они с ребятами пошли на зачистку; что там было и как это произошло, я не видел, но через несколько минут, за которые мы услышали несколько выстрелов, из крепости вышли трое с поднятыми руками, за которыми высились наши ребята – без единой царапины.

– Одиннадцать завалили, восемь погибли в сторожевых помещениях от нашей «артиллерии», одного раздавило рухнувшей дубовой дверью. Внутри остались одни мертвые, плюс склад.

– Этих трех пока свяжите, дай мне парочку ребят, вернемся за остальными.

Втроём – я, Женя Жуков и Марат Хабибулин – побежали обратно, но вдруг послышались несомненные выстрелы из аркебуз, за которыми последовало два пистолетных выстрела.

На поляне Тепин и Местли стояли с "кольтами", перед ними лежал один труп и на земле корчился еще один, пока еще живой, по внешнему виду явный метис. Двое из испанских солдат лежали мертвые, с развороченными черепами. Да, пуля из аркебузы – страшная штука, особенно если её выпустили с близкого расстояния. Другие испанцы еще не успели прийти в себя.

– Там… двое из кустов выскочили, убили этих двоих, а мы их подстрелили, – сказала Местли.

Я взглянул на испанского офицера.

– Ну и что это должно означать? – спросил я.

– Сеньор… простите нас… мы их не увидели, а потом…

Вася в два счёта расколол пленного. Выяснилось, что эти двое возвращались в форт из деревни, куда они ходили за едой. Услышав испанскую речь, они решили подстрелить парочку солдат, порезать других, и уйти. И, надо сказать, если бы не мои боевые подруги, то кончилось бы это для наших союзников весьма плачевно.

7. Здравствуй, Эль-Нидо!

Трое пленных уже копали ямы для похорон убитых, так что труп ещё одного бандита мы бросили им – пусть хоронят еще одного. Одного из копателей я взял за шиворот и спросил:

– Антонио где?

– В Эль-Нидо!

– Кто должен прийти?

– Двое ушли в деревню за продуктами, оставшиеся все или здесь, или в Эль-Нидо. Вечером я собирался в Эль-Нидо.

Мы обыскали склад. Деньги наши, и не только, действительно оказались там. Кроме того, там были рулоны шелка, два сундучка с пряностями, мешки золота и серебра, небольшой сундучок с изумрудами, еще один с ювелирными украшениями… Как я и договорился с графом де Медина, вся добыча была нашей, и одна из двух телег, переданных нам «купцами», оказалась почти полностью загруженной.

В углу стояли два сундука, один на другом. Оба оказались пустыми, но, когда я поднял глаза, я увидел в углу дверцу, которую эти сундуки закрывали. Толкнув ее (потом меня Саша долго ругал, сказав, что если б там был хоть один бандит, то моего превосходительства больше бы не было на свете), я шагнул примерно в такую же комнату, в какой я некогда проснулся в Эль-Нидо.

На охапке соломы валялись три обнаженных женских трупа, а рядом две связанные живые девушки, тоже обнаженные, в синяках, с окровавленными промежностями, и с кляпами во рту. Рядом валялись платья, платки и туфли – прежде чем над ними глумиться, их раздели. Платья были не из дешевых, а одно даже шёлковое. Да и девушки были не индианками – одна метиска, а другая белая и светловолосая.

Я подошёл, вытащил у них изо рта кляпы – после чего белая плюнула мне в лицо.

– Cabrón! Pendejo![27]

Я перерезал ей веревки на руках и ногах, сделал то же и со второй, после чего деликатно отвернулся.

– Сеньориты, мы пришли вас спасти. Одевайтесь.

И тут, совершенно неожиданно, раздался громкий плач. Я обернулся. Метиска одевалась, а белая сидела и ревела. Я подошел, обнял ее за плечи и сказал:

– Сеньорита, не плачьте, ваши мучения кончились. Позвольте представиться, русский князь Алесео де Николаевка.

– Вы и есть дон Алесео? Мой кузен мне про вас написал… Я Лилиана де Альтамирано, а это моя подруга Сильвия Мендес. Ой, я же голая!

Я опять отвернулся, и через пять минут мне сказали:

– Можно!

Девушки выглядели неважно, и я помог им выбраться из их узилища. Потом их передали Тепин и Местли, которые увели бедняжек в баню. Я же велел привести пленных.

– Что это за девушки, и откуда они здесь взялись?

– Поймали их вчера – они ехали по дороге, и с ними четверо охранников. Охранников порешили, а их взяли к себе – позабавиться, ведь наши предыдущие гостьи умерли. Сначала индианку (так они назвали метиску), белую хотели оставить в заложницах, а она, увидев, что мы напали на индианку, бросилась на нас. Мы не удержались и ее тоже отделали. А что поделаешь? Пришлось бы ее, наверное, тоже порешить в конце-то концов – если узнают, что мы так с белой поступили…

Мы с Сашей переглянулись, потом они с Васей начали допрос по полной. Оказалось, что в Эль-Нидо находятся Антонио и Гонсало, а с ними семнадцать бандитов. И, если деньги, полученные после моего "обмена", остались в Эль-Алькасаре, то оружие главарь взял с собой. Более ничего интересного бандиты сообщить не смогли, и, несмотря на их мольбы, их заставили рыть могилу у кромки леса, а затем и повесили. Закапывать их заставили испанцев – хоть на что-то они сгодились.

Первоначальный наш план выглядел так – сразу после взятия Эль-Алькасара, мы собирались оставить испанцев в охранении, а сами пойти в Эль-Нидо, пока бандиты не опомнились. Посовещавшись, решили сделать немного иначе. Девушек в их бывшей тюрьме оставлять мы ни в коем случае не хотели – им и так нанесли страшную психологическую травму. Подумав, отправили их, а заодно и нашу добычу, к нам на «Святую Елену» на их же собственной карете и телеге, найденных в конюшне «замка»; кучерами взяли двух испанцев, а сопровождать их послали четырех взятых с собой матросов, поручив им немедленно передать несчастных Лизе. А тела несчастных девушек и двух погибших испанцев отправили туда же еще на одной телеге, и с ними еще двоих испанцев. Оставшихся подданных католического короля оставили охранять «замок».

Местли и Тепин пришлось взять с собой, как Саша с Ваней ни сокрушались – другого варианта попросту не было. Ведь только Тепин в деревне Куикатлан, что у Эль-Нидо, была своей, а Местли – единственный наш переводчик с науатля. И, взяв с собой две пустых телеги, мы отправились к последней крепости Антонио.

Добрались мы до Куикатлана на удивление быстро – всего часа за два с половиной, когда часы на моём запястье показывали без двадцати четыре – до захода солнца оставалось более трёх часов. На въезде в селение стояли десятка два индейцев, двое с ружьями, остальные кто с копьями, кто с ножами. Тепин что-то крикнула, после чего они заулыбались и опустили оружие.

– Она сказала, что Эль-Нидо пришел конец, – перевела Местли. – А местные говорят, что бандиты недавно в панике проскакали через село, и жители решили, что пора. И, когда один разбойник пришёл за женщинами, его избили и связали.

– Где он?

Меня провели в сырой погреб. Там валялся невысокий метис, над которым "колдовали" три женщины – он был весь в крови, у него уже не было одного глаза, и ему успели отрезать то, что Антонио хотел удалить у меня и послать Лизе в качестве сувенира. Увидев меня, он закричал:

– Всё расскажу, всё, только пусть они перестанут меня мучить!

Оказалось, что бандитов в крепости восемнадцать, включая самого Антонио и его племянника Гонсало – того самого, который претендовал на наследство покойного Пеньи. И что в сторожках по четыре человека – по два стрелка и еще по двое, которые помогают им заряжать аркебузы. Двое – у главной двери, шестеро отдыхают, а Антонио и Гонсало, вероятно, развлекаются с девушками – намедни привели троих из деревни. Сеньор Антонио и велел ему доставить еще четырёх.

Взятие Эль-Нидо было еще проще, чем взятие Эль-Алькасара. Два выстрела из М-18, потом болванкой по воротам, а далее зачистка. Вскоре мой уоки-токи пискнул:

– Шеф, заходи, у нас всё нормалёк.

Выжили шестеро – включая Антонио и Гонсало, а также того самого метиса из деревни. Их заставили копать огромную яму, куда свалили одиннадцать трупов. В Эль-Нидо мы наконец нашли недостающий «калаш» и винтовки, равно как и боеприпасы к ним. Как нам потом рассказал Антонио, без Кирюши они просто не смогли их снять с предохранителя. Кроме того, там было множество награбленного, так что и вторая телега была полностью загружена.

Девушки, к счастью, были еще более или менее в порядке. Местли пошла с ними в баню – ту самую, где я провел не самые неприятные моменты своего заключения. После этого ямы с Местли отвели их в Куикатлан, но деревенский голова нам сказал:

– Теперь их замуж никто не возьмёт, даже если они не понесли. Возьмите их лучше с собой рабынями – так у них хоть какая-нибудь жизнь будет. Ведь одна из них – моя племянница, – и голос его стал глуше.

Да, подумал я, как плохо быть здесь индианкой – безвинно стала жертвой насилия, и никому ты больше не нужна. Я ответил:

– Рабов у нас нет. А с собой их мы возьмём. И позаботимся о них. Кстати, сеньор алькальде – конечно, мэром он не был, но ему стало приятно, наверное, – не хотели бы вы охранять крепость бандитов, пока нас нет? Мы её запрём, и надо будет просто проследить, чтобы никто этого замка не снял и никто новый не попытался завладеть крепостью.

И я вручил ему пятьдесят реалов. Тот начал отказываться, ведь для местных это была огромная сумма, но потом согласился и начал меня горячо благодарить, что меня успокоило. Ведь если я был готов отдать Эль-Алькасар испанцам, то Эль-Нидо должен был стать нашей базой для охраны дороги – что позволит нам и торговать напрямую с Мехико, и вполне можно будет получить под это дело дополнительные преференции от вице-короля Новой Испании.

Но это лишь в будущем. А пока мы заставили выживших выкопать могилу для убитых бандитов, потом порешили всех, кроме Антонио и Гонсало; последним пришлось могилу закапывать под надзором вахтенных, пока другие загоняли телеги в конюшни, запирали её, и готовили ночлег. После действа, связанных главарей бросили на солому туда, где я когда-то впервые очнулся, сходили в баню, и завалились спать.

8. Ложка дёгтя

Я не выдержал и достал фотоаппарат. Панорама, открывшаяся с дороги на Санта-Лусию, была необыкновенна – зеленые и коричневые горы, синее море, живописные островки, и белый городок у моря.

Миссия выполнена, и выполнена на отлично. Банда Антонио обезврежена, сам Антонио и Гонсало в наших руках, амбары нашей молодой колонии пополнятся новой добычей, наша колония приросла новыми гражданами, точнее, гражданками по цене одного Поросюка. Ну и, самое-то главное, отношения с испанцами и так выше всяких похвал, а тут мы ещё смогли спасти двух аристократок, родственниц самого графа.

Первым делом мы отправились на «Санта-Лусию». Вася начал командовать выгрузкой, а я отвёл трёх новых индианок к моему заместителю по медицинской части. Увидев их, она лишь вздохнула:

– Лёш, и эти никому не нужны…

– Никому, кроме нас. Они же не аристократки.

– Они тоже хотели поговорить с тобой, как только ты вернёшься.

– О чём? – спросил я с удивлением.

– Мне не сказали. Точнее, Феде – он был у них переводчиком. Ладно, они в седьмой каюте, сходи уж к ним. Только не забывай, что женат, – и Лиза улыбнулась, давая мне понять, что это шутка. Хотя, конечно, в каждой шутке, как известно, есть доля правды…

Я постучал в дверь каюты.

– Кто там? – спросили меня по-испански.

– Дон Алесео.

Дверь распахнулась, и девушки поочерёдно протянули мне руки для поцелуя.

– Сеньориты, как вы себя чувствуете?

На что Сильвия вдруг выпалила:

– Дон Алесео, возьмите нас с собой!

– То есть как это – с собой?

– Дон Алесео, мы обесчещены. Наши семьи отвернутся от нас, наши женихи откажутся от своих предложений, и нам останется только одна дорога – в монастырь. А мы ни в чем не виноваты!

Да, подумал я, не было печали… Не возьмешь – испортишь девочкам жизнь, возьмешь – рассоришься с испанцами. Понятно, что придется взять, ведь как же иначе. Но все, что мы смогли создать этим своим визитом, рухнет.

– А что если я поговорю с родственником сеньориты де Альтамирано, графом де Медина?

– Сеньор граф очень хорошо к нам относится, но что он сможет сделать? Даже если мы уедем в Испанию или, скажем, в Манилу, и даже если каким-то чудом сведения о том, что нас насиловали бандиты, не дойдут до нашего нового обиталища, то после свадьбы сразу станет ясно, что мы больше не девственницы. А это чревато огромными проблемами для наших семей. Или у вас, у русских, мы тоже станем париями?

– У русских вы – безвинные жертвы. Никому и в голову не придет винить вас в ваших злоключениях. Но жизнь у нас весьма неустроенная, и у нас все равны. Вы там будете не дворянка, а ваша подруга не грандесса, а такие, как все.

– Но вы же князь? – выпалила Лилиана.

– Князь, – ответил я, слегка покривив душой. – Но я ничем не лучше любого крестьянина. И не хуже.

Девушки задумались. А я вспомнил историю про прабабушкину сестру, Александру, которая ушла в монастырь и стала там сестрой Алевтиной. Во время Красного террора, ее в числе других заложников расстреляли, и Русская Православная Церковь Заграницей причислила ее к лику святых как новомученицу российскую. У меня в каюте на «Форт-Россе» хранится ее образок. Но Александра ушла в монастырь по своей воле – а девочек хотят заставить это сделать.

И вдруг Лилиана сказала:

– Ваше превосходительство, лучше быть такой, как все, чем вечной парией, или постричься в монахини, не имея к этому ни наклонности, ни желания.

Сильвия, вздохнув, добавила:

– Лилиана права. Ваше превосходительство, пожалуйста, возьмите нас с собой!

– Ладно, посмотрим, что я смогу сделать… – сказал я, поцеловал руки обеих на прощание, и, поклонившись, ушёл, подумав про себя, что индейцы и испанцы мало отличаются друг от друга – и те, и другие сжигают своих врагов, и те, и другие отвергают безвинно пострадавших женщин…

На центральной площади нас ждали граф де Медина, сеньор алькальде, падре Лопе, и другие – один из испанцев поскакал вперед, чтобы их предупредить. Сеньор граф, увидев нас, поклонился и сказал:

– Дон Алесео, от имени короны Его Католического Величества, благодарю вас за очищение наших дорог от бандитов и за спасение моей родственницы и ее подруги!

– Рад, что у нас получилось оказать эту небольшую услугу, дон Исидро.

После дальнейшего обмена любезностями, граф спросил:

– А где сейчас пребывают девушки, а также захваченные главари бандитов?

– Дон Исидро, девушкам была необходима срочная медицинская помощь, они сейчас на «Святой Елене».

– Да, я слышал, что кое-какие тяжелые медицинские проблемы были решены с помощью ваших врачей. А когда мы сможем их увидеть?

– Дон Исидро, для меня было бы большой честью пригласить вас посетить наш корабль. Кстати, туда же отправили захваченных нами Антонио и Гонсало Суаресов. Наши люди побеседуют с ними, а потом мы их вам передадим. Надеюсь, дон Исидро, сеньор алькальде, вы не гневаетесь на нас.

– Да какой же там гнев… Только хотелось бы с ними потолковать как можно скорее – падре Лопе просил, чтобы они присоединились к сеньору Поросуко во время «дела веры».

– Падре Лопе, я согласен, что они заслуживают казни, но почему именно «аутодафе»?

– Сын мой, они не раз убивали священников, а месяц назад пропали три монахини, которых отправили в Санта-Лусию для учреждения здесь монастыря кармелиток. Их обнаженные тела со следами насилия и издевательств и были вами найдены в Эль-Алькасаре. А это уже действие, направленное против Святой Церкви.

– Хорошо, падре Лопе. Я думаю, их можно будет передать Святой Инквизиции сегодня вечером. А сеньора Поросуко, скажем, за два часа до аутодафе. Только его будет сопровождать сеньор де Нечипоруко и один из наших купцов – в качестве переводчика.

– Ладно, дон Алесео. Аутодафе мы устроим завтра днем. Вы хотите на нем присутствовать?

– Падре Лопе, а это обязательно?

– Нет, – улыбнулся тот. – Я чувствую, что подобное действо вам вряд ли понравится – у вас другие взгляды на жизнь. Так что, если в это время вы будете на Святой Елене, мы вас не осудим.

Я про себя подумал, как же нам повезло, что главным инквизитором в Санта-Лусии являлся именно падре Лопе. Позже я догадался, что Инквизиция здесь недавно, и что послали сюда людей, которым не светила карьера в Мехико, поэтому это место являлось своеобразной ссылкой, но наш знакомый был чужд политического честолюбия и очень неплохо справлялся со своей работой.

– Дон Алесео, а когда бы я смог посетить ваш корабль? – спросил вдруг граф де Медина.

– Ваше превосходительство, да хоть сейчас.

– Вот и ладненько. Прогуляемся пешком? А то мне так надоели кареты и верховая езда…

Сеньор алькальде недовольно скривился, но ничего не сказал – графу де Медина он был не указ. А мы пошли к кораблю – в присутствии десятка конных спутников.

9. В ту степь…

До пирса мы шли молча. Но как только мы на него ступили, и испанские солдаты остались на берегу, граф сказал:

– Согласно нашей договоренности, все, найденное вами в бандитских фортах, принадлежит вам. А что насчет самих фортов? Один – у залива Маркес – будет вашим в течении ста лет. А другие два?

– Дон Исидро, их можно, конечно, уничтожить. Но власти Новой Испании могли бы использовать Эль-Алькасар в качестве базы для обеспечения безопасности дороги непосредственно к северу от Санта-Лусии. А вот Эль-Нидо мы могли бы взять под наш контроль – с тем, чтобы мы могли делать то же на участке дороги к северу от города.

– Наверное, это имело бы смысл, – подумав, сказал граф, – но, увы, мои полномочия распространялись только на побережье в районе Акапулько. Но я надеюсь дать вам положительный ответ после консультаций с доном Гаспаром, графом Монтерреем, нашим вице-королём. И еще. В бумаге, отправленной вами дону Гаспару, и, как я полагаю, в послании, отправленной Его Католическому Величеству – сеньор де Альтамирано сейчас по дороге в Испанию с вашим посланием – вы предложили в перспективе передать Русской Америке достаточно обширные земли с оплатой серебром и золотом. И эти земли включают не только Нижнюю Калифорнию и земли к северу от Моря Кортеса, но и отдельные острова к западу, югу и востоку Южной Америки, а также острова Тринидад, Барбадос и Багамский архипелаг, и Флоридский полуостров.

– Именно так, дон Исидро.

– Я лично думаю, что Его Величество согласится на отдельные острова, но вряд ли на все указанные вами земли, даже за золото – во избежание дальнейшей экпансии России в местах, которые позволят ей контролировать торговлю между метрополией и колониями.

Я мысленно усмехнулся – мы и не рассчитывали на все эти территории, но счёл нужным сказать:

– Дон Исидро, взамен мы сможем гарантировать безопасность карибских и южноамериканских владений Его Величества. И прописать это в договоре.

– Да, конечно, после того, как вы расправились с бандитами, подобные гарантии – не пустой звук. Но все же именно подобной военной мощи там и испугаются – ведь что мешает русским обрушиться всей своей титанической мощью на колонии, или захватить целый «Серебряный флот»? Я попробую договориться с вице-королем об Эль Нидо – результаты мы узнаем не раньше, чем через два месяца. А вот ответа на другие вопросы придется ждать долго…

– Дон Исидро, есть вероятность, что мне удастся посетить Испанию в ближайшем будущем. Скорее всего, это будет Кадис или Виго. Не могли бы вы написать мне рекомендательное письмо? Может быть, имело бы смысл провести переговоры напрямую с двором Его Католического Величества.

– В ближайшем будущем, говорите? Одной дороги туда как минимум три месяца – это же почти месяц до Веракруса, и оттуда не менее двух месяцев на галеоне. И это не считая обязательных задержек в Мехико, а также ожидания подходящего галеона в Веракрусе – а следующая эскадра уйдёт теперь не ранее июля следующего года. Так что вы туда попадете в лучшем случае через год. Или у вас есть возможность добраться туда раньше?

– Не исключено, что именно так, дон Исидро.

– Да, на таком корабле, как этот, могу себе это представить. Письмо я вам, дон Алесео, напишу сегодня же вечером. Да и сеньор де Альтамирано скажет свое веское слово – его отозвали в метрополию, и он ушел на одном из последних галеонов этой навигации.

На «Святой Елене», куда я между делом успел послать сообщение о высоком госте, нас встретили капитан Жора Лелюшенко, Саша, Вася, и Федя. Высокому гостю показали корабль, точнее, те части, которые было можно (ему очень понравился бассейн на палубе), а потом мы уединились в отдельном кабинете. После вкусного обеда в сопровождении калифорнийского вина из двадцатого века, мы прошли к двери с красным крестом.

– А почему там крест, напоминающий английский? – с недоверием сказал дон Исидро.

– Для нас, русских, это означает, что там госпиталь, – сказал я.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Лиза в белом халате.

Дон Исидро снял шляпу, низко поклонился, поцеловал руку даме, и произнёс:

– Я не знал, дон Алесео, что необыкновенно прекрасная донья Елисавета ещё и врач.

Я перевел сказанное им Лизе, которая покраснела, но ответила не менее учтиво.

– Дон Исидро сделал мне незаслуженный комплимент. Заходите в мой кабинет, садитесь, позвольте предложить вам кофе!

– А что это такое? – спросил наш гость.

Лиза подставила чашку к кофейному автомату, нажала на кнопку, и через минуту дон Исидро уже восклицал:

– Необыкновенно вкусный напиток.

Я подумал, что как раз кофейных зерен у нас не так уж и много – нужно будет организовать импорт из Аравии или Эфиопии, равно как и чая из Китая. А Лиза предложила:

– Дон Исидро, я схожу за вашей родственницей и ее подругой.

Пока она отсутствовала, дон Исидро сказал мне с удивлением:

– У нас врачи все мужчины. А грандессы никогда не работают.

– Дон Исидро, у нас наоборот – каждая женщина работает, когда она не занята детьми. Тем более дворянка. А врачи у нас есть и женщины, и мужчины.

– Бедные мои девочки – Лилиана и ее подруга. Дон Алесео, а у вас в России на них кто-нибудь женился бы, или и там это считается несмываемым позором?

– Конечно, женился бы. Они же жертвы, а не преступницы.

Тут пришли бледные Лилиана и Сильвия. Лилиана обняла дона Исидро, после чего наш гость сказал:

– Рад вас видеть, хотя, конечно, мне очень грустно, что с вами могло такое случиться.

После разговоров о здоровье родственников и знакомых, Лилиана вдруг спросила напрямую:

– Дядя, а насколько все для нас плохо?

– Увы, ваши женихи от вас откажутся, и вам осталась лишь одна дорога – в монастырь. Но я знаю, что вы хотите стать женами и матерями, а не монахинями. И если дон Алесео возьмет вас с собой, и вы выйдете там замуж, то, полагаю, это будет самым лучшим решением. Хотя мне и не хочется отпускать вас в чужую страну, но другого выхода я не вижу.

– Неужто мы никогда не увидим родину? – спросила тихо Лилиана.

– Вот если вы будете замужем, то никто не скажет ничего плохого, если вы приедете погостить в сопровождении ваших мужей. Только лучше вам уйти с русскими тайно – а я распущу слух, что вы направились домой. Иначе ваши родители, да и весь высший свет в Мехико, могут не понять.

– Спасибо вам, дядя!!

И сначала Лилиана, а потом и Сильвия поцеловали ему руку.

Мы с Лизой оставили графа с девушками минут на двадцать, после чего дон Исидро распрощался с ними, и мы вышли на палубу. Там мы увидели, как Вася Нечипорук поднимается по трапу.

– Шеф, доставил наших дорогих гостей в Инквизицию. Мы их уже выпотрошили. Ты знаешь, как я и думал, именно Гонсало был мозгом всей операции, но держался в тени Антонио.

Я перевёл это графу, который лишь грустно улыбнулся:

– Сеньор алькальде был знаком с племянником покойного Пеньи и подозревал, что тот – не случайная фигура. Ведь разбой на дороге в Мехико принял угрожающие масштабы именно с тех пор, как Гонсало пропал из Санта-Лусии.

Вася на это лишь покачал головой:

– Всё сходится. Ладно, я, с позволения твоего превосходительства, пошёл. Мне надо ещё с Поросюком поработать, возникли новые вопросы.

А я проводил графа – опять в компании десятка солдат – до дома сеньора алькальде, который пригласил нас с «её превосходительством» отужинать у него на следующий день.

10. Гори, огонь, гори!

С утра я отправился в город вместе с испанками, Васей Нечипоруком и Лёней Пеннером – «купцом», по происхождению русским немцем из Караганды. Последние двое конвоировали Поросюка, и должны были присутствовать на его допросе и на аутодафе. Вася отнесся к этому некритично – «я в Афгане еще и не такое видал». А вот Лёне не повезло – никто из знающих испанский не хотел видеть ни пытки, ни сожжение на костре. Я предложил поехать сам, но мне напомнили, что корабль должен будет уйти в залив Эль-Маркес, и моё присутствие там обязательно, так что решили имя «счастливого зрителя» вытащить из шляпы.

Зато Лилиана и Сильвия сами напросились с нами, хоть они всё ещё не могли передвигаться без боли. Как сказала Лилиана, «хотим своими глазами увидеть, как горят на костре виновники наших мучений и позора». Когда я попробовал их отговорить, Лиза, потребовавшая перевода, горячо их поддержала. Пришлось взять их с собой.

Мы торжественно передали упирающегося Кирюшу падре Лопе и его братии, спросив, когда именно пройдет аутодафе.

– В три часа, уважаемые сеньоры.

– Падре, мы вернемся часов в шесть. Надеюсь, что к этому времени всё кончится.

– Сын мой, полагаю, что к этому времени то, что от них останется, будет уже убрано и зарыто.

Вася и Лёня остались в здании Инквизиции, а я зашел к мэру, у которого и остановился граф де Медина. Графу я перепоручил девушек, сказав, что мы вернемся за ними около шести. Сеньор алькальде в ответ ещё раз подчеркнул, что очень ждёт меня на ужин «совместно с ее превосходительством». Я поблагодарил за повторное приглашение и добавил, что завтра мы загрузим скот, зерно и деревья, и ещё засветло уйдем обратно.

В бухте Эль-Маркес мы сначала посетили нашу новую базу. Промеры глубин, сделанные там ребятами, показали, что «Святая Елена» может встать прямо у пирса и там. А вот в Акатль-поль-ко нам пришлось идти на шлюпке.

В индейской деревне нас приняли, как лучших друзей – похоже, не без влияния Чималли и Косамолотль. По моей просьбе, меня отвели к главе деревни – пожилому Манауиа. Ему и его супруге мы отдали дары для него и деревни – практически все, что у нас оставалось из того, что мы взяли для индейцев: зеркала, ножи, пластиковые бусы… После чего, я сказал:

– Отец мой, мы договорились с испанцами, что эта бухта будет русской. Мы рассчитываем только на крепость, но если вы хотите, мы можем взять вас под свое покровительство.

– Сын мой, а что мы должны будем делать для вас?

– Пока лишь одна просьба – следить за домом, где раньше жили бандиты, там будет наш дом. Мы вернемся через несколько месяцев. Кроме этого, чтобы ваши дети учились у нас нашему языку и разным наукам. Кроме того, мы построим в деревне клинику, где будем лечить больных.

– Насчет дома мы сделаем все, как ты просишь, сын мой. А вот про обучение надо бы поговорить со старейшинами. Когда вы вернетесь, мы вам скажем, что мы решили.

– Спасибо, отец мой! И еще. У нас на корабле до сих пор лечатся девушки из вашей деревни, которых мы спасли от бандитов.

– Сын мой, возьми их лучше с собой. Здесь никто не возьмет их замуж.

Да, подумал я, и эти индейцы туда же. Ну ничего, заберем бедняжек к себе, они теперь станут русскими. И иной из наших потомков будет гордиться, что в его жилах, кроме русской крови, течёт кровь мивоков, йопе или чумашей.

Потом мы сходили в гости к Чималли, и Косамалотль принесла нам такие же тамале, но с рыбой и креветками внутри. После еды, наш друг сказал:

– Алесео, моя дочь хочет научиться и стать такой, как вы, русские, или как те девушки, с которыми она познакомилась на рынке. Ее жених был убит злыми белыми людьми, которые раньше жили в том доме. Не могли бы вы взять ее с собой? Только привезите обратно, когда вы сюда вернетесь.

– Чималли, а кто будет торговать на рынке?

– У меня есть еще дочка помладше, Сиуатон, вот она и будет.

– Чималли, а что будет, если Косамалотль выйдет замуж за русского?

– Если так получится, значит, такова ее судьба. Но только если она будет приезжать и навещать своего старого отца – матери у нее нет, погибла она, так что, когда мои дочери уйдут от меня, я буду совсем один.

– Чималли, а не хотите тоже уплыть с нами? Вместе с Сиуатон.

– Спасибо, сын мой, но моё место здесь.

Было еще рано возвращаться, и я решил дать команде время искупаться и позагорать на замечательно красивом пляже белого песка. Все индианки для купания просто разделись догола, что привело к всеобщему смущению умов. Лиза охнула:

– Да так же нельзя! Неприлично! Одно дело с девочками, или с мужем, другое – так при всех!

Подошла голая Косамалотль и, ничуть не стесняясь, попросила меня перевести:

– Лиза, тебе же так неудобно, снимай свои тряпки!

Это Лиза, в свою очередь, отказалась делать. То же было и с тремя другими русскими девушками – все так и остались в купальниках.

В результате, все девочки остались при своем – русские в купальниках, индианки в чем мать родила – и у тех из них, у которых еще не было пары, появилась куча новых поклонников из числа мужчин. Патли, Косамалотль, и девушки, спасенные из крепости, с тех пор пользовались повышенным вниманием. С другой стороны, Вера Киреенко, не отличавшаяся особой красотой, очень невзлюбила местных.

После купания, мы забрали наших ребят из здания базы и вернулись в Санта-Лусию. Мы с Лизой пошли на берег – как обычно, в сопровождении «идальго», а купцы в последний раз перед загрузкой по своим контактам. Федя доложил, что с заказанным у Пеньи проблем не будет – его управляющий уже все приготовил к погрузке, а серебро он получит только в момент передачи товара.

Если в бухте Эль-Маркес воздух был необыкновенно хорош – соленый, морской, свежий – то в Санта-Лусии на сокало все еще стоял сладковатый запах горелой человеческой плоти. Девушки-испанки и Вася с Лёней присоединились к нам. Вася все вздыхал:

– Хоть бы помыться после такого…

Они, оказывается, когда зажгли кучу хвороста и дров, слиняли с площади, причем вырвало обоих, и не один раз – что бы там Вася ни говорил про то, что он видел в Афгане…

Но на брусчатке площади, как и было обещано, оставались только пятна сажи, которые смоет при первом же дожде. Тем не менее, всем мужикам было тошно даже сейчас.

И только Лиза, задумавшись на секунду, сказала:

– Я понимаю девочек, которые так хотели на это посмотреть, после того, как скоты под командованием этих гадов насиловали их всем скопом. Я бы и сама с огромным удовольствием сделала бы то же самое с теми немцами, кто бомбил и обстреливал Одессу и другие советские города. А эти? Антонио, люди которого убивали людей и насиловали безвинных девушек? Гонсало, его правая рука? Поросюк, который нас предал и с помощью которого преступники могли бы стать намного сильнее? Нет, с этими сволочами только так – хотя… Ты знаешь, им даже этого мало было. На кол бы их!

Я содрогнулся. И это была моя милая, нежная и ласковая Лиза… Да, не зря в древние времена пленные больше всего боялись, что их отдадут на расправу женщинам.

За ужином были лишь Висенте, дон Исидро, жена и дочери дона Висенте, и обе девушки, спасенные в Эль-Алькасаре. Я принес подарки для наших хозяев – украшения «из коллекции Антонио» для сеньоры и сеньорит Гонсалес; бинокль, две бутылки калифорнийского вина, и штопор для Висенте; найденный нами в Эль-Нидо дорогой меч и золотую цепь для дона Исидро. Нас же одарили древними золотыми фигурками и глиняными раскрашенными статуэтками работы толтеков, ацтеков, майя, и даже тайрона из района Санта-Марты в Новой Гранаде, будущей Колумбии. Последние, как оказалось, были из коллекции самого графа де Медина – он, в отличие от других испанцев, любил искусство индейцев и собирал его.

– Ваши подарки станут украшением Музея искусства индейцев в нашей столице, – сказал я растроганно. – Спасибо вам огромное, мои друзья.

– У нас в Испании есть пословица: mi casa es su casa – «мой дом – ваш дом», дон Алесео. Мы будем ждать вашего возвращения, – сказал дон Висенте. – И позаботьтесь о девушках – да, я знаю, что они уходят с вами. Кстати, лучше им уйти сейчас, когда на улицах темно, и никто не обратит внимания на двух дам под вуалями.

– Совсем забыл, дон Алесео, – сказал виновато граф де Медина. – Вот.

И он вручил мне запечатанное письмо, адресованное «Его Католическому Величеству Королю Филиппу» с перечислением всех титулов монарха.

Я его горячо поблагодарил, и нам пришло время покинуть гостеприимный дом сеньора Гонсалеса и Лусьенте. Мы поклонились друг другу на дорогу, я поцеловал руки сеньоры и сеньорит Гонсалес, сеньоры сделали то же с Лизой, Лилианой и Сильвией, и мы вернулись на «Святую Елену».

Следующее утро было непростым. Попробуйте прогнать скот и лошадей по узкому пирсу… А еще нужно было загнать их в нужный загон, подготовить фураж, а потом и убрать за ними – далеко не везде была постелена пленка. Да, похоже, обратный путь будет не столь приятным, как дорога сюда…

Мы с Лизой сошли на берег, чтобы распрощаться с нашими новыми друзьями, причём глаза и у сеньора алькальде, и у дона Исидро, как мне показалось, чуть заблестели; у меня, боюсь, тоже. А после этого – поднятие трапа, гудок «Святой Елены», и корабль вышел из гостеприимной Санта-Лусии в Тихий океан.

Признаться, я ожидал намного худшего – и от испанцев вообще, и от местного дворянства, и от католической церкви… Да, не все прошло гладко, и эпопея с Антонио и его людьми, а также Поросюком, кончилась хорошо лишь по счастливой случайности. Да и структуры были созданы лишь ближе к концу миссии. Но, как говорится, «гром не грянет – мужик не перекрестится», и в следующий раз организация будет лучше. А все эти перипетии кончились пополнением в наших рядах, бесплатной арендой бухты Маркеса, и, вероятно, Эль-Нидо.

«Святая Елена» вышла из залива Санта-Лусии, повернула на северо-запад, и мы пошли домой вдоль прекрасных – и совсем не чужих нам теперь – берегов Новой Испании.

11. Возвращение

На четвертый день мы вновь прошли горловиной моря Кортеса. Зимой здесь должно быть видимо-невидимо китов – именно сюда серые киты приходят, чтобы родить китёнышей. В моей истории в этом море были убиты десятки и сотни тысяч этих огромных млекопитающих – поэтому в этой истории мы не позволим китобоям в него заходить. Конечно, для этого нужно будет сначала построить базу на островах Ревильяхихедо либо островах Марии, а для это надо присоединить Нижнюю Калифорнию вкупе с вышеуказанными островами – но в Мадрид уже ушло наше предложение разграничения границ. Думаю, согласятся – для испанцев в 16 веке это «где-то там, далеко», не так, как для мексиканцев два с небольшим века спустя.

По дороге Лиза вела с девушками не только лечебную, но и психологическую работу – ведь после такого обращения, они вполне могли возненавидеть мужчин. И как раз при этом приходилось присутствовать мне – ведь я, как истинный гений, не догадался пригласить ни единой девушки со знанием испанского, и переводить приходилось мне. Конечно, для девушек-йопе приходилось привлекать еще и Местли, ведь только одна немного говорила по-испански, другие знали только науатль и, увы, те слова, которые употребляли бандиты во время насилия. Мы пытались учить их сразу русскому, и, как ни странно, это приносило свои плоды – равно как и для наших других «новых русских»; а те из них, у кого уже были русские женихи, могли уже сказать намного больше – хотя у Тепин, как я и боялся, все больше укоренялся полтавский суржик. Я поговорил с Васей, тот мне ответил:

– Ты знаешь, когда я с моей малышкой наедине, я пытаюсь говорить по-русски, но почему-то редко получается…

А Лизины сессии терапии, несмотря на языковой барьер, приносили плоды. Девушки-йопе оказались намного более стойкими, чем испанки, для которых сама мысль о сексе превратилась в ужас. Но Лиза вгрызлась в подаренную ей матушкой Ольгой книгу о психологии и психологической реабилитации, и вскоре у обеих наметился устойчивый прогресс. Одним из нежелательных побочных эффектов оказалось то, что девушки начали неровно дышать в сторону того, кто их спас – сиречь, его превосходительства князя и прочая и прочая. Лиза подумывала найти другого переводчика, потом плюнула и сказала:

– Любой другой мужчина-переводчик, скорее всего, всё испортит. И даже если мы подождём до Росса и возьмём переводчиком девушку, вполне вероятно, что прогресса не будет или будет намного меньше.

Каждый вечер, Лиза превращалась в ураган в постели – говорила, чтобы не забыть, насколько это может быть приятно. Подозреваю, что второй причиной было подсознательное желание сделать так, чтобы я не был в состоянии ответить на поползновения других девушек, если таковые вдруг будут иметь место. Я не жаловался – впрочем, с моей любимой мне вообще было не на что жаловаться.

Справа по борту давно уже маячили прекрасные в своей пустынной строгости горы Нижней Калифорнии, потом залив Сан-Диего, а потом слева остров Санта-Каталина, а справа – место, где в моей истории был Лос-Анжелес. Здесь же в скором времени «будет город заложён», который послужит центром добычи нефти, газа, угля, серебра…

И вдруг я услышал крик Патли:

– Алесео, это мой дом!!

– Здесь?

– Да, здесь живут мои люди! Видишь, я же тебе говорила – вон тот самый остров, который был напротив нашей деревни.

– А тебе хочется посетить деревню?

– Да, конечно, но ты знаешь, я не хочу больше быть индианкой киж. Я хочу быть русской!

– А ты можешь быть и тем, и другим.

– Но в первую очередь русской.

Я скомандовал, и «Святая Елена» сменила курс и пошла на восток, поближе к берегу. Вскоре мы увидели небольшую индейскую деревню с хижинами, похожими на хижины чумашей, но шире – скорее похожими на огромную женскую грудь, где вместо соска дырка в потолке.

– Да, это моя родная деревня, это 'Ахуупкинга!

Мы спустили шлюпку, и к берегу пошли мы с Патли и четверо «идальго». Все на этот раз надели по бронежилету и по каске – нелишняя предосторожность, вспоминая наш первый контакт с мивоками. Индейцы стояли на берегу, кое у кого были копья, но на нас смотрели скорее как на нечто абсолютно новое и непонятное. И тут Патли (которую, как она сказала, звали на их языке «Пабавит»), закричала:

– Мийи´иха!

Тут индейцы стали что-то кричать.

– Они говорят, идите сюда.

Мы пристали к берегу, я снял каску, другие последовали моему примеру, и мы с Патли вышли из лодки.

Человек с перьями на головном уборе что-то сказал. Патли ответила. Он произнес еще одну фразу, подошел к Патли и обнял ее.

– Это Тор´овим, мой брат, он вождь племени.

И они продолжили разговор. Через какое-то время, Тор´овим посмотрел на меня и что-то сказал. Патли перевела.

– Добро пожаловать! Моя сестра говорит, что русские очень хорошие люди, что вы ее спасли, что она теперь свободна и хочет жить с вами. Другие белые плохие, они убили много людей, забрали других, сожгли несколько деревень, искали везде золото и серебро.

– Скажи ему, что мы благодарим его за гостеприимство и хотели бы передать ему и его людям эти дары. Скажи, что это именно подарки.

Я передал ему, как обычно, ножи, зеркала, бусы – то немногое, что мы не нашли, когда одаривали йопе…

Нас пригласили на обед. Как обычно, был желудевый суп, рыба, ракушки, крабы…

После обеда, я сказал:

– Объясни ему, что если жители деревни хотят, то они могут принять покровительство русских. Русские будут их защищать, а от них ничего не понадобится, только они, если хотят, смогут посылать своих детей учиться у русских.

Между братом и сестрой завязался диалог. Потом Патли сказала:

– Тор´овим говорит, если бы не я, и не то, что они слышали от соседей-чумашей, они бы не поверили, ведь белые люди всегда были злом. Но мне поверят. И ещё у них есть в селении больные, а чумаши рассказали, что мы умеем лечить больных.

– Скажи, что сейчас привезут мою жену, и она посмотрит больных. Скажи, что она сделает все, что сможет.

Со следующей шлюпкой приехали Лиза в сопровождении Шочитль, которую она учила не только языку, но и начаткам врачевания. Лиза посмотрела и послушала больных (мальчика лет пяти и девочку лет десяти), достала какие-то таблетки из своего врачебного портфеля, и сказала:

– Пусть пьют по одной таблетке утром, днем и вечером. Эти для него, эти для нее. Останемся здесь до завтра, я еще раз их посмотрю.

Вечером для нас устроили праздничный ужин, а на утро, после того, как Лиза еще раз осмотрела детей и сказала, что все будет нормально, Тор´овим объявил нам:

– Старейшины собрались вчера и решили, что мы хотим быть русскими, и расскажем о вас в других деревнях тоже. Вы хорошие люди.

– Скоро приедут другие наши соплеменники и, с вашего позволения, построят деревню на месте, которое вы нам укажете. Там будут и клиника, и школа, и, если на вас нападут, они будут вас защищать.

– Тогда это вон там, у реки. Пусть сестра приедет с ними, ведь вы не знаете нашего языка, а мы вашего.

– А мы будем друг у друга учиться.

Он взял обе моих руки в свою, после чего мы вернулись на «Святую Елену» и продолжили путь на север. К чумашам и к другим деревням решили пока не подходить – времени уже было маловато, животным надоедало пребывание на палубе…

И вот перед нами Золотые Ворота. Мы связались по рации с Форт-Россом, и нам было сказано:

– Ну что ж, швартуйтесь у первого пирса.

– Пирса?

– Заходите, увидите.

Мы вошли в залив и действительно увидели, что за время нашего отсутствия – полтора месяца – Форт-Росс разросся и уже превращался в настоящий городок. А самое главное, чего раньше не было, были те самые два длинных пирса, и куча народу махали нам приветственно рукой.

Позже, пока другие разгружали «Святую Елену», в нашу честь в новом банкетном зале был дан торжественный пир, и Володя, в приветственной речи, не преминул уколоть меня:

– А еще экспедиция доставила пятнадцать новых дам. Да, липнут они к Лёхе.

И тут я почувствовал, как Лиза приобняла меня за плечи и шепнула мне в ушко:

– Знаешь, любимый, пусть липнут, но ты мой. Не забывай об этом.

Голос у нее был ангельским, но, вспомнив ее слова про аутодафе, я внутренне похолодел.

А Володя тем временем добавил:

– Ну и хорошо – на пятнадцать русских стало больше. Добро пожаловать, девушки!

И все зааплодировали. А Инна Семашко перевела это на испанский, после чего Местли сказала то же самое на науатле.

Девушки заулыбались – даже на лицах Лилианы и Сильвии впервые за все время нашего знакомства появились счастливые улыбки.

Глава 6. Мой адрес не дом и не улица…

1. Культ личности

После банкета, Володя сказал мне, что в девять вечера будет заседание Совета. Лиза отпросилась, мол, слишком устала, и утащила меня в нашу каюту на «Форт-Россе», где выяснилось, что не так уж она и устала. Наконец, где-то без четверти девять она меня отпустила, повернулась на правый бок, и мгновенно заснула. Я же быстро помылся, оделся, и отправился на это самое заседание.

Там сидели все знакомые мне уже члены совета, плюс с дюжину новых, с «Колечицкого» и «Москвы»; в их числе были и капитан Ермолаев, и капитан Неверов, и мой родич Коля Корф. И, когда я вошел, меня встретили аплодисментами.

– Лёха, ты молоток! Столько всего добыл, столько всего сделал! Одни лишь базы у Санта-Лусии и по дороге на Мехико чего стоят! Нам Вася с Саней все рассказали, так что не отпирайся!

– Володь, ну не надо! База по дороге на Мехико еще не наша. Эль-Маркес наш – это да, так ведь нет там пока никого…

– Не прибедняйся. Итак, что, по-твоему, было сделано неудачно?

– Нужна более четкая организация. Нужна спецслужба – чтобы не было таких сюрпризов, как с Кирюшей. Мы могли привезти намного больше – все бы продали за серебро и золото. Кроме того, имеет смысл подумать, что мы можем еще закупать у испанцев.

– Все будет. Первый блин обычно комом, а у тебя наоборот – еще и пятнадцать новых жителей, точнее, жительниц, привез. А еще рассказывают, что ты у Лос-Анджелеса тоже деревню в русское подданство соблазнил.

– Да ладно. Не я, а Патли.

– А кто Патли нашел?

О том, что не я ее, а она меня, и при каких обстоятельствах, я, понятно, рассказывать не стал.

– Итак. Что произошло за время вашего отсутствия? Ну, мы немного отстроились, ты уже видел. Кроме того, теперь по всему Заливу, да и по низовьям рек Русской и Стикса, индейцы приняли наше подданство. Что это для них означает, другой вопрос, но то, что их всех лечат, им нравится. Будут у нас там города, будут и школы, и церкви. Пока, понятно, ничего этого нет, ну и ладно, лиха беда начало. А вот на Русской реке наши ребята золото уже нашли, и медную руду чуть восточнее, причем и того, и другого оказалось очень и очень немало.

Первое поселение вне Залива начнет строиться на Русской реке в понедельник, первого октября, ровно через восемь дней. А второе – в Лос-Анджелесе – неплохо бы основать как можно скорее; проще всего, если вы выгрузите там стройматериалы и людей по дороге в Европу.

– Мы?

– Ну да, экспедиция, как ты и предлагал, пойдет в ноябре, на «Победе» и «Колечицком». Главным будешь ты, как министр иностранных дел. Твоё дело – маршрут. Хозяйственной частью будет заведовать Миша Сергеев, он в этом деле дока.

– Дай мне еще Васю.

– Ага, щас. Вася нам и самим нужен. Миша, конечно, неплохо его замещал, но теперь, после предательства Поросюка, самое время создавать министерство внутренних дел, включая определенные функции спецслужб – в этом деле он профессионал. Так что Васе придется заниматься своими прямыми обязанностями, а не путешествовать по тёплым морям.

– Тогда кто со мной-то пойдёт?

– Вообще-то мы решили не посылать с тобой никого, кто уже женат либо помолвлен. Не дело это, когда муж и жена долго не видят друг друга. Знаю, знаю, тебя это тоже касается в полной мере, но как раз тебе идти придётся, иначе вряд ли что-нибудь получится.

– А со мной?

– С тобой хоть какой-то шанс есть. Итак. Заместителем по военной части можешь взять Виталия Андреева, он майор спецназа в отставке. Оставшихся ополченцев он же и наберет. А вот экономистов твоих, за исключением Феди Князева, оставим тебе – ребята хорошо себя показали, а тебе еще предстоит много чем торговать.

– Главным тогда возьму Лёню Пеннера. Теперь насчёт планов. Какие вводные?

– Мы тут в твоё отсутствие кое-что обсудили. Во-первых, какой мы видим Русскую Америку через несколько лет? Понятно, что даже если все наши дамы родят в следующем году, и будут рожать раз в год, то заметного роста взрослого населения у нас все равно не будет до того, как эти дети вырастут. А нам расти нужно уже сейчас – причем, чем скорее, тем лучше. И именно за счет русских – мы же хотим остаться русской колонией.

– А что насчет индейцев?

– С индейцами мы решили поступить так. Есть два уровня – протекторат Русской Америки над племенем и гражданство. Ради гражданства племя должно согласиться на присягу верности Русской Америке, принятие законов Русской Америки, обучение их детей в наших школах, курсы русского языка и культуры, и открытие церквей и миссионерскую деятельность в их районах. Не будет никаких ограничений их прав по сравнению с правами «настоящих» русских, и наша цель – сделать из них наших людей, без потери самобытности и языка. Но именно поэтому необходим приток русского населения – чтобы сохранить нашу идентичность.

– А что насчет других народов?

– В единичном количестве – такие, как Джон или испанки, которых ты привез – приветствуются. То же произойдет, если в присоединенных к нам землях окажутся, скажем, испанские, французские или английские поселения – и их жители согласятся на те же условия. Но и здесь важно, чтобы большинство все-таки были именно русскими по культуре. А вот негров, как мы решили, нам не надо.

– А это ещё почему? – сказал я, все еще находясь под впечатлением движения за расовое равноправие в США, при котором я вырос.

– А ты вспомни, чем заканчивались переходы власти к черному населению на Ямайке, в Гаити, в ЮАР, в Родезии, да и в той же Анголе, где кое-кто из нас успел побывать. А вот обратных примеров я не знаю. Впрочем, ты и сам рассказывал про Детройт и Кливленд в конце восьмидесятых…

Да, когда я впервые приехал в Детройт в детстве, это был красивый город, с первоклассным музеем, хорошей музыкой, неплохими магазинами и ресторанами, и массой зеленых приятных районов, в одном из которых – на Чалмерс Стрит – жили мои родственники по матери. Теперь (точнее, в далеком моем прошлом, тьфу ты, будущем, из которого я сюда попал) это город развалин, выгоревших домов, закрытых магазинов и вокзала, а Чалмерс Стрит – одна из самых опасных улиц в городе, где более половины домов уже успели сжечь. Примерно то же можно сказать и про центр Кливленда, и про многие другие города и районы Соединённых Штатов.

– Но это из-за дискриминации и наследия рабства, – слабо вякнул я, вспоминая, что нам талдычили в школе.

– Так ведь рабство отменили больше века до этого момента, а кое-где и за сто пятьдесят и более лет. А про дискриминацию ты сам рассказывал, что она происходит скорее наоборот. И какая такая дискриминация на Ямайке или в Гаити? Разве что против белых. Впрочем, взять любое черное государство в Африке, получившее независимость в двадцатом веке – везде была подорвана экономика, упал уровень жизни, выросла преступность. Оно нам надо?

– А что же мы будем делать, если к нам перебегут африканские рабы? В Мексике, тьфу ты, Новой Испании, их мало, но они есть.

– Мы против рабства во всех его формах. Рабовладельческие суда будем захватывать, рабов репатриировать в Африку. То же и с беглыми рабами. Но для этого неплохо бы получить выход к Атлантике. Впрочем, это всё в будущем. Ладно, вернемся к нашим баранам.

– Баранам?

– Присказка такая. Итак, зачем наша экспедиция идет в Европу? Первое. Помочь спасти население России от голода тысяча шестьсот первого и второго года, и заодно хоть немного укрепить российскую государственность, промышленность, и обороноспособность. Это самое главное. Ты об этом и говорил.

Я кивнул, а Володя продолжил:

– Второе. Неплохо бы договориться с ними о том, что мы будем формально числиться частью России, но полностью автономной.

– Зачем?

– Одно дело – небольшая колония, другое – колония великой державы.

– И Россия на данный момент является таковой.

– Именно. Третье. Нам нужно, чтобы нам прислали епископа – по словам отца Николая, только так можно будет рукополагать новых священников. Конечно, тебе придётся обязательно проследить, чтобы сей епископ был достаточно широких взглядов.

Четвертое. Привезти в Русскую Америку население из России, преимущественно молодежь, причем такую, которая изъявит желание учиться. По дороге обучить их хотя бы читать, писать, и считать.

Пятое. Наладить дружеские отношения с другими испанскими провинциями в Америках, да и, если возможно, с испанской метрополией. С другими странами – как получится. Меньше всего я доверяю Англии, Польше и Швеции, так что с ними поосторожнее – впрочем, ты это и сам знаешь.

И шестое. Такую экспедицию можно будет повторить максимум один раз – потом у нас банально кончится мазут, да и полноценного ремонта кораблей мы провести не сможем, хотя кое-какие запчасти, конечно, имеются. Поэтому дополнительная цель – как ты сам и предложил, положить начало цепочке колоний по пути из Америки в Европу. Тогда мы сможем строить корабли на угле или мазуте, а в этих колониях создать запасы топлива и ремонтные мощности. Кстати, там же можно будет устроить и радиоточки, для связи между Форт-Россом и отдаленными территориями.

Так что напомни нам еще раз, где ты предлагал создать колонии.

– Во-первых, в районе мыса Святого Луки на юге Нижней Калифорнии. Эль-Маркес уже наш, но он остается под испанской юрисдикцией – и никто не знает, когда очередному вице-королю придет в голову лишить нас бухты. Далее, неплохо бы организовать колонию на островах Ревильяхихедо, они в трехстах с небольшим морских милях от мексиканского побережья, чуть севернее широты Акапулько; она еще и позволит нам контролировать манильские галеоны, если мы когда-либо окажемся в состоянии войны с Испанией.

– Но с этим, наверное, можно повременить – ведь в ближайшее время проблем с Эль-Маркесом не предвидится.

– Повременить-то можно, но слишком затягивать я бы не стал. Сначала, конечно, колония может быть маленькой, для обозначения присутствия. Если нас попросят из Эль-Маркеса, перевозим все туда. Думаю, и местные индейцы согласятся, им вряд ли улыбается еще раз попасть под власть испанцев.

– А дальше?

– Остров Кокос к западу от Центральной Америки. Галапагосские острова. Острова Хуана Фернандеса к западу от Чили. Что-нибудь в районе Патагонии, например остров Гуамблин – а, может, и что-нибудь на побережье материка. Огненная Земля. Фолькленды.

– Не самые удобные места для жизни. А что потом?

– Два направления. Первое – восточное. Южная Георгия – там, впрочем, жить никто не захочет, а вот военную базу можно будет устроить. Тристан-да-Кунья. Святая Елена, остров Вознесения. Западные Азоры. И второе – западное. Триндаде и Фернанду ди Норонья – к востоку от Бразилии. Тринидад и Барбадос в Антильских островах. Один из Виргинских островов. Флорида и Багамы. Бермуды.

– Надо будет посмотреть, я даже не слыхал о Триндаде или Гуамблине. Но да, пора начинать. «Колечицкий» последует с «Победой» до точки Х – где-нибудь в Атлантике. Подумай, где имеет смысл это сделать – Бермуды, Святая Елена, или еще где из твоего списка. «Колечицкий» там останется, а «Победа» пойдет дальше в Балтику – впрочем, ты нам уже сам рассказывал, что бы ты сделал, если бы у тебя появился такой шанс. Шанс теперь есть, действуй. Только представь план действий на следующем Совете, лады?

– Спасибо за доверие, конечно… Только давай я это обсужу с Мишей и с Сашей. И дай мне еще Леху Иванова в подмогу. И пару студентов.

– Леху я тебе не дам, а студентов бери. Только не хватай никого, кто занят другими важными делами.

– Володь, ты мне так и не дорассказал, что еще произошло в наше отсутствие.

– Мы нашли источник угля. Да, пока мы не нашли месторождения под Лос-Анджелесом, но у нас есть «Москва»! Сам корабль в ужасном состоянии, и как только у нас будет куда расселить народ, мы снимем все, что можно, и пустим его на переплавку. Металл нам нужен.

– А каким образом? «Москва» же огромная!

– Как едят слона – по кусочку. Но это лишь потом. Сначала нужно разгрузить все, что там есть. И вот что интересно. Угля на нем много, похоже, туда загрузили все, что оставалось на берегу. Кроме того, есть оборудование кают – старое, но пригодится. Есть котлы – возможно, с помощью них можно будет построить угольную электростанцию для Лос-Анджелеса, или как его мы там назовем, ведь добычу угля мы там наладим.

Еще у нас строится завод – мы туда перенесли пару станков с «Москвы» и «Мивока» – последние с электроприводом. Электричества нам пока хватает, от гидроэлектростанций – но, боюсь, рано или поздно придётся создавать новые мощности, не знаю даже, какие. Ребята уже планируют верфь – будем делать парусно-винтовые корабли, сразу на нефти, если сумеем, если нет, то на угле. А в ящиках со «Святой Елены» нашли несколько игрушечных радиоуправляемых самолетов и вертолетов, с видеокамерами на борту. Ими уже активно пользуются геологи – и, думаю, нелишне бы тебе, Леха, взять несколько штук с собой, вдруг воевать придется… Кстати, в контейнерах со «Святой Елены» мы нашли два разобранных гидроплана Seawind 30 °C, два легких самолёта CGS Hawk II Arrow, а также два вертолета CH-77, плюс запчасти к ним – так что и авиация у нас какая-никакая, но есть. Хотелось бы их испробовать поскорее, жаль, пилотов нет.

– У родителей одного моего университетского приятеля были и Arrow, и CH-77, я на них уже летал. Только нам понадобится ровное поле.

– Есть такое, с той стороны залива – и он показал на восток, туда, где в моем будущем находился Окленд. – Они уже там, построен и ангар, и проложена взлётно-посадочная полоса, грунтовая. А инициатива, как ты знаешь, наказуема.

– Без проблем.

– Ну и хорошо. Все самое главное мы тебе рассказали, а по одному или двум вопросам неплохо бы проголосовать. Ну что, ребята, кто за то, чтобы создать «Управление безопасности Русской Америки», и утвердить Мишу его главой, сиречь главным гебистом и ментом?

Поднялись все руки, кроме одной – Мишиной. Миша растерянно проблеял:

– Володь, а меня спросить не подумал?

– Ну у тебя ж опыт службы в военной разведке, тебе и карты в руки.

– Спасибо, конечно, но…

– Миш, а кто, если не ты? Кандидаты есть?

– Спроси на «Колечицком» или на «Астрахани»…

– Сам и спросишь. Проверишь их в деле – а потом можешь предложить другую кандидатуру – месяца этак через три. Тогда и посмотрим. Итак, почти единогласно – Миш, тебе не отвертеться.

– Да вижу я, я что, тебя не знаю? Врешь ты все про три месяца. Да уж ладно, – и Миша вздохнул. – Партия сказала, надо…

– Вот то-то же. Следующее. Не хотел этого делать до Лёхиного приезда, а теперь давайте придумаем названия для новых поселений. Лёх, ты как думаешь?

– Там, где Русская река, можно сделать Новую Москву. Или, скажем, Новомосковск. А там, где Лос-Анджелес, да хотя бы Китеж.

– Новомосковск мне нравится, а Китеж… Не хочется как-то, чтобы он под воду уходил.

– Ну тогда Владимир на Тихом океане. В честь древнего русского стольного города Владимира.

– Нет уж, вот чего не надо…

Тут Миша с мстительным видом сказал:

– Кто за Новомосковск и Владимир?

Все, кроме Володи, подняли руки.

Володя недовольно сказал:

– А я не согласен.

– «А баба яга против», – насмешливо пропел Миша. – Нет уж, ты меня спрашивал, когда делал наследником Берии? Так что и ты давай, внемли гласу народа и колебись вместе с линией партии. А то каак одену пенсне и каак возьму в разработку…

– Ребят, вы меня еще и царем назначьте. Ну что это за культ личности такой?

– Нет, царем не надо, – сказал Вася. – А вот вице-королем Индии, как в «Золотом теленке»…

– Тьфу на вас! – сказал Володя. – Ну что ж, заседание объявляю закрытым. Давайте по стаканчику пива, пока у нас оно еще есть, и баиньки. Не будем зря электричество тратить.

2. Ну а девушки, а девушки сначала

Зря я проболтался, что умею летать на Arrow – переименованные у нас в «Стрелы». В последний раз это было в восемьдесят шестом, сиречь более шести лет назад (если пересчитать все, что было до и после момента переноса). А терять наши немногочисленные самолетики ох как не хотелось.

Лиза напросилась со мной – хоть я и отговаривал ее. Нас посадили на «Утку» – пока нас не было, их уже успели приспособить к подобного рода перевозкам. Я напросился к рулю, а рядом сел Миша Сергеев, показывать мне дорогу. Уже подготовленный спуск к воде – Лиза ойкнула, и вот «Утка» мчится на другую сторону залива. Мчится так, как только может, с огромной скоростью в десять километров в час.

Мы вылезли на низкий берег с той стороны. Только я хотел разогнаться, как Миша закричал:

– Ты это куда? Вон же поле.

Перед нами – небольшой ангар, а рядом уже собранный самолет, который уже выкатили на поле. Он был и вправду красив – те, кто его заказали, деньги, похоже, не считали, и он был со всеми примочками, а еще и раскрашен в белый, синий и красный – цвета не только британского, но и российского флага.

– Ну что скажешь? – улыбнулся Миша.

– Здорово! – и я, вооружившись инструкцией, проверил его по всем пунктам. Знаю, что ребята всё сделали и без меня – но меня учили, что без этого никак. Поднимаю плексиглас, и слышу Мишин голос:

– Надень парашют. И ты, Лизок, а то мало ли что. Терять ни тебя, ни Лёху как-то не хочется. Тем более, девайсы эти были в комплекте.

Лиза чуть побледнела, но деваться уже было некуда – сама напросилась. Надела парашют (Миша ей вкратце объяснил, как им пользоваться) и села на второе сиденье – оно в «Стреле» не рядом с пилотом, а за ним. И я повернул ключ.

Управлять «Стрелой» очень просто – завел мотор, сзади зажужжало (да, именно так, у «Стрелы» винт с тыльной стороны кабины), и «Стрела-1» покатилась по полю. И вот мы взмыли в осеннее небо. Мы летели не очень быстро – крейсерская скорость у «Стрелы» всего-то там около ста двадцати километров – но для Лизы и этот первый полёт стал событием.

День был на удивление теплый и солнечный – в Сан-Францискском, тьфу ты, в Русском заливе – ранняя осень часто лучше, чем лето. И вот под крылом сначала сам залив, а потом мы влетели в долину Напы, где в моё время были, вероятно, лучшие виноградники во всей Америке, и одни из лучших в целом мире. Мы пролетели над несколькими индейскими деревнями и вскоре увидели крупную прогалину примерно там, где в Калифорнии двадцатого века находилась Калистога.

– Давай сядем, – сказал я.

– А не опасно?

– Тут индейских деревень нету, зато есть нечто такое, что тебе понравится.

Я запросил по радио разрешения на посадку, мне было сказано, что не больше чем на пару часов, и вскоре самолетик уже катился по земле. Через четверть часа парашюты уже лежали на сиденьях, а я шуровал в небольшом багажном отделении, где, как мне и было сказано, лежали кое-какие бутерброды, пластиковая ёмкость с водой, и пара бутылок пива. От пива Лиза отказалась, а бутерброд взяла.

– Как же здесь красиво, – сказала она мечтательно, лежа на траве и смотря в небо и на невысокие горы, окружавшие долину.

– Пойдём, я тебе еще кое-что покажу, – ответил я.

Мы прошли через высокие тростники и оказались у небольшого озерца.

– А здесь можно искупаться? – спросила Лиза.

– Попробуй воду, только очень осторожно.

Лиза дотронулась до воды пальчиком.

– Горячевато. А что здесь такое?

Вдруг в середине озерца что-то забурлило, потом вверх взвился водяной столб, от которого шел пар. Лиза взвизгнула и схватилась за меня. Через какое-то время, столб опал, и ничто больше не напоминало про то, что здесь только что бил гейзер.

Лиза поцеловала меня, и вдруг схватила и увлекла в тростники.

Через полчаса, когда мы вернулись к своему самолету, рядом с ним стояли два абсолютно голых индейца с луками в руках и колчанами на плече. Я на всякий случай взял с собой пистолет, так что особо не испугался, подумав лишь, что лишь бы самолёт не раскурочили… Тоже мне любитель гейзеров.

Я подошел к ним и сказал по-мивокски:

– Мир вам.

Один из них ответил мне на том же языке, но было видно, что он говорил на нем не лучше, чем я:

– Кто вы?

– Мы русские, оттуда – и я показал на юг.

Индейцы неожиданно опустили луки.

– Нам говорить, что вы хорошие люди, – сказал тот. – Что вы лечить больные. У нас есть больные. Мы люди имя асочими.

Я перевел Лизе. Она сказала:

– Скажи им, что я сейчас осмотрю больных, а потом вернусь с лекарствами.

Я им перевел, как смог. Они прижали руки к груди и поклонились Лизе. Похоже, врачи были у них в чести.

– Идти с нами.

– Мы бы не хотели, чтобы что-нибудь случилось вот с этим – и я показал на самолет.

– Не надо бояться. Моё имя Сем-Йето. Мой друг смотреть. Ничего не трогать.

Мы пошли с ним и вскоре увидели небольшую деревню, построенной из домов, похожих на перевернутые корзины, вроде домов чумашей, только побольше и овальных в форме. Между ними сновали мужчины и женщины, такие же обнаженные, как и наши спутники; разве что на голове у женщин были плетеные шляпы, а у мужчин колпаки из шкур животных.

– Деревня имя Нилектсонома, – сказал индеец, показав на деревню. – Здесь больной, – и мы зашли в один из домов.

Внутри оказалось, что пол находится сантиметрах в шестидесяти ниже уровня земли; на полу лежало несколько шкур, на одной из которых стонала и металась маленькая девочка, укрытая такой же шкурой.

Лиза достала маску из наплечной сумки, натянула её, и потрогала лобик ребёнка.

– У нее жар. Похоже на грипп. Посмотрим, что у меня с собой, – и она достала из сумки горсть лекарств и выбрала пару упаковок. Потом она велела:

– Пусть принесут воды!

Я перевел это на мивокский, как мог. Через пять минут, это было сделано, и Лиза положила две таблетки в рот девочки и дала ей запить.

Затем мы навестили двоих других, тоже детей. После этого нас практически насильно усадили на длинное бревно и накормили вкусным мясом и жареными грибами. Не успели мы закончить трапезу, как прибежала девочка и что-то сказала Сем-Йето.

– Девочка уже не горячий! – сказал он по-мивокски. – Спасибо, о великий – и он низко поклонился Лизе.

– Объясни ему, что мы завтра с утра ещё раз прилетим к ним, – сказала Лиза. Проверим, как будут чувствовать себя дети.

Я перевёл, и Сем-Йето проводил нас к самолёту. Но когда «Стрела» вдруг побежала по полю и взмыла в небо, мы, взглянув вниз, увидели обоих мивоков лежащих ничком на земле. Бедняги были напуганы до смерти.

Когда мы взлетели, я почувствовал Лизину руку на своей щеке. Поцеловав ее, я подумал, что первым делом, может быть, и самолеты, ну а девушки, а девушки – важнее всего. Если они, конечно, такие, как моя любимая.

3. Что день грядущий нам готовит?

Двадцать четвертое сентября стало «Днем Аэронавтики», а первого октября были основаны сразу два форпоста – Новомосковск, на Русской реке, и Алексеевка, у гейзера в долине Напы. О последней договорились с индейцами Нилектсономы – они были очень довольны тем, что там будут основаны лечебница и школа. А вот на попытку матушки Ольги уговорить их носить одежду они ответили отказом – мол, мы всегда так ходили, а одежду надеваем только зимой, когда холодно. Поэтому у них и пол в хижинах был выкопан ниже – чтобы холодные ветра не проникали к спящим.

Я уже успел испробовать и гидроплан, и вертолет, и впечатление было потрясающим. Гидропланы были побольше «Стрел», и могли нести до четырех человек, а также какие-никакие, но грузы. Поэтому я начал лихорадочно обучать пилотов, чтобы после моего ухода на «Победе», можно было летать на них в Новомосковск, а, после основания Владимира, и туда тоже.

Дать Алексеевке такое имя решили без нас с Лизой на заседании Совета – иначе бы попробовали отказаться. Но Лиза как раз была а тех краях у очередных больных, а я работал переводчиком и по совместительству пилотом. Вообще, работал я с утра до вечера – да и после ужина я брал уроки мивокского у Мэри, а также учил фразы из языка асочими, которые записала одна из наших филологинь; она как раз составляла словарь и грамматику этого языка.

Времени у нас оставалось мало – отплытие в Россию было назначено на двадцатое октября. Я уже представил план путешествия, и выглядел он так. Сначала мы идем на юг, с кратковременным заходом в Санта-Лусию, чтобы показать испанцам, что у нас есть корабли побольше, чем те, которые они уже видели. Заодно восполним запасы и проведаем «своих» индейцев. Следующая остановка – Галапагосские острова и объявление их российскими Черепашьими – ведь Галáпагос в переводе на русский и означает «черепахи». Потом Лима, столица вице-королевства Перу, где мы, как и в Новой Испании, надеемся наладить политические и торговые отношения. Заход на острова Хуана Фернандеса – которые мы окрестим островами св. Александра Невского. Визит на Огненную землю, которую мы тоже объявим российской. Так же мы поступим и с Фольклендами, и с Тристан-да-Куньей. У Святой Елены мы перезаправляем «Победу», строим там из привезённых (и уже подготовленных) материалов небольшой форпост, оставляем там «Колечицкого», и идем дальше на север. И на Бермуды, и на Европу у нас попросту не хватит горючего, поэтому оставляем эти острова на будущее и заходим в Испанию, где, если повезет, проведем переговоры с их правительством. А далее без остановок в Данциг, центр балтийской торговли зерном, и в Финский залив. План-минимум – доставить зерно в устье Невы и устроить его распределение в 1601 году, а также надавить на монастыри и помещиков, чтобы те не копили зерно в амбарах, а распределяли его среди голодающих. План-максимум – освобождение Нарвы, очищение Финского залива от шведов, помощь российской державе в отражении агрессии и становлении армии нового образца.

И, в любом случае, вернемся домой с переселенцами – желательно не только из крестьян, но и мастеровых, и моряков… По дороге будем их учить – кого читать, писать и считать, а кого и более тонким материям. Причем нужно будет взять их как можно больше.

Ведь нефти у нас останется максимум еще на один визит – а потом придется ждать момента, когда мы начнем самостоятельно не только добывать, но и перерабатывать нефть. Поэтому неплохо бы создать пусть и малочисленную, но обороноспособную колонию на Святой Елене. Вернемся же не ранее 1602 года, возможно, даже в 1603, в зависимости от обстоятельств.

Если получится добыть парусник и найти достаточное число матросов, то имеет смысл уже сейчас поселиться и на Бермудах. Ведь есть риск, что Бермуды иначе станут британскими – в нашей истории это случилось в 1609 году. И без Бермуд заселение как североамериканских колоний, так и Карибских островов станет для англичан намного сложнее. Да и Святую Елену голландцы в нашей истории прибрали к рукам уже в 1633 году, и, хотя они ее оставили в 1651 году, англичане заняли их место в 1658 году. Так что нужно ковать железо, пока горячо.

Все эти тезисы мы долго и упорно обсуждали на совете седьмого октября. Пока меня не было, оказалось, возникла еще одна проблема – некоторые (к счастью, далеко не все) беженцы из Владивостока не очень жаловали выходцев из советского времени, именуя их «краснопузыми», а «беляков» не любили как многие из команды «Колечицкого», так те, кто пришел к нам на «Паустовском». Третьего октября было проведено общее собрание, на котором Володя сказал следующее:

– Дорогие граждане Русской Америки! Мы все, вне зависимости от того, откуда мы пришли в это время, в первую очередь русские – даже те из нас, кто по происхождению бурят, татарин, немец, еврей или – да – индеец. Те, кто не хочет быть гражданином Русской Америки, у вас последний шанс покинуть колонию – мы готовы высадить таких граждан в Санта-Лусии, когда наши корабли уйдут в далекий вояж. У нас в этом мире нет – понимаете, нет – истории противостояния, нет ни красных, ни белых, а есть мы, Русская Америка, и есть Россия, которой нужно помочь. Экономическая же наша система на данный момент – помесь военного коммунизма и государственного капитализма. Рано или поздно мы сделаем так, чтобы у нас была и свобода предпринимательства и инновации, понятно, в определённых рамках, и достойная жизнь для всех наших жителей. В любом случае, лечение и образование останутся бесплатными, и все дети, инвалиды, и старики будут на полном иждивении государства. В ближайшие годы то же будет касаться и взрослых, при условии достойного труда с их стороны. И все должны будут уметь защищать свою родину.

Так что попрошу всех определиться – кто хочет уйти, пусть внесет себя в этот список – и он показал одну тетрадь – а те, кто хочет остаться, в список граждан Русской Америки – и он показал другую тетрадь. Остающихся прошу написать о том, что они умеют, и чем они хотят заниматься в этой жизни.

Желающих уйти не оказалось ни одного – даже мажоры и бывшие комсомольские и партийные деятели, услышав про недолгую предательскую карьеру Поросюка, а также о том, как сейчас живет остальной мир, решили, что лучше уж синица в руках и участие в построении нового мира, чем изгнание. Или, в лучшем случае, жизнь в примитивных колониях какой-нибудь державы, а то и смерть на костре Инквизиции.

Но в экспедицию мы решили никого из этой прослойки не брать – Кирюши нам хватило за глаза и за уши. А все граждане страны, коих оказалось тысяча шестьсот семьдесят, не считая индейцев в принявших наше подданство деревнях, были внесены в компьютерную систему, доступ к которой получили Вася сотоварищи.

Кстати, уже в сентябре во многие управления ввели людей из разных времен, и люди очень быстро срабатывались – и геологи, и строители, и аграрии, и производственники. То же мы сделали и с армией, как теперь именовалось ополчение, и с организацией общественного порядка. А вот с флотом было сложнее – все-же команды и на «Колечицком», и на «Астрахани» были сколоченными, а теперь приходилось их разбавлять другими, и создавать новые – для «Победы», для «Мивока», для «Колибри». Впрочем, на «Святой Елене» это получилось очень даже неплохо.

Миша же с Сашей и Ваней Алексеевым, назначенным капитаном «Победы», готовились к экспедиции. Мне же оставалось лишь обучать пилотов, дипломатов, которые остаются здесь, и переводчиков. Кроме того, я работал с Лёхой и другими над информационными системами и начальным курсом для студентов. Покой мне, увы, только снился… Хотя, если честно, спал я мало, хотя и ложился вскоре после наступления темноты.

Дни становились все короче, и если в Алексеевке и Новомосковске еще стояла жара, то в Россе становилось все дождливее, и все чаще на нас спускались туманы. И двадцатое октября неумолимо приближалось.

И тут я, разговаривая с Сарой о дальнейших действиях в отношение мивоков (ведь она была моим заместителем по индейским вопросам), заметил, что животик у нее начал округляться – как, впрочем, и у многих других наших гражданок. Только вот Сара не была замечена в каких-либо отношениях с противоположным полом. И я спросил у Лизы, от кого, интересно, у Сары будет ребенок. На что она мне сказала с грустной усмешкой:

– Ты что, еще не догадался?..

4. И ты тоже?

Когда я простодушно сказал, что не знаю, кто отец Сариного ребенка, и попытался выпытать это у Лизы, она мне почему-то ничего не сказала, добавив лишь, что завтра суббота, десятое октября, и ей предстоит быть крестной матерью у Тепин – пардон, с завтрашнего дня официально Татьяны. Так по крайней мере ее будут именовать в церкви. Поэтому у нее сейчас куча дел, а я пристаю к ней с глупыми вопросами.

Другие девушки, крещеные в католичество, православными становились без обряда крещения – только через исповедь, и потому Местли давно уже стала Марией, Шочитль Светланой, а Патли Пелагеей. И, в числе многочисленных свадеб – было заключено более тридцати только лишь с момента нашего возвращения – Местли вышла замуж за Сашу Ахтырцева, а Шочитль – за Федю Князева. Только лишь Патли, она же Пабавит и Пелагея, пока ещё женихом не обзавелась, хотя заинтересованных было много, девушка была очень красивой.

Нас эти свадьбы тоже коснулись напрямую – у Местли свидетельницей от невесты была Лиза, а Федя попросил меня стать свидетелем от жениха, послезавтра же свидетельницей у Тепин опять будет Лиза, так что времени, которого и так было в обрез, становилось ещё меньше. Ведь нужно было не только держать венец над головой жениха или невесты (а венцы были старые, тяжёлые – на голову такие не наденешь…), но и помогать невесте и жениху, причем не только свидетелю, но и супругу такового. Хоть с платьями и костюмами вопрос не стоял – их шили девушки с «Москвы», из шёлка или хлопка, по выбору – до революции практически каждая дама умела рукодельничать.

И вот отгремела последняя свадьба, прошел банкет, и Лиза сказала:

– Милый, я сейчас приду – надо зайти к Оле (так она уже давно именовала матушку Ольгу).

Вернувшись через полчаса, она бросилась ко мне на шею:

– Любимый, у меня для тебя две хороших новости и одна не очень, а также одна небольшая просьба.

– Давай!

– Сначала самая лучшая новость: у нас с тобой будет ребенок!!

Я подхватил ее на руки и закружил по маленькой каюте. Она прижималась ко мне всем телом, радостно улыбаясь, а потом сказала:

– Отпусти меня, это еще не все. Теперь не очень хорошая – Оля считает, что мне нельзя с тобой ехать – слишком тяжелая поездка, и с медициной на корабле будет сложнее, чем здесь. Более того, мне теперь противопоказано лечить инфекционных больных, чтобы самой не заразиться.

Я немного погрустнел, хотя первая новость все-таки не давала мне унывать.

– Милая, как же я без тебя буду целых два или даже три года – и не увижу ни рождения нашего с тобой ребёночка, ни первых лет его жизни. Даже не буду знать, мальчик это или девочка.

– Давай хотя бы имена придумаем, пока ты здесь. А все остальное – увы… Мне тоже тяжело, даже очень. Но не бойся, помни, что я тебя буду ждать – точнее, мы тебя будем ждать. И ты вернёшься, я верю в это… Вот это и есть вторая хорошая новость.

Я обнял ее и долго-долго целовал в губы, потом мы незаметно оказались в постели. Что было дальше, описывать, как обычно, не буду. Потом, лежа в моих объятиях, Лиза добавила:

– Оля предложила Ренату в качестве моей замены, и та согласилась. Скорее всего, вам придется отложить начало экспедиции – мне надо будет ввести ее в курс дела. Думаю, что к первому ноября она будет готова. Оля поговорит с Володей, а меня попросила обговорить это с тобой.

– Ты знаешь, для меня каждый день с тобой теперь на вес золота. Так что меня это не печалит. Тем более, к двадцатому числу мы укладывались, но еле-еле.

– Тогда у меня к тебе одна просьба. Не забывай, что ты мой, и только мой. И всецело принадлежишь мне.

Я пытался что-то сказать, она лишь прижала палец к губам.

Следующие дни были сумасшедшими – спал я по четыре-пять часов в сутки, проводя оставшееся время то за финальной стадией подготовки, то в консультациях с Советом, то в переговорах с Ренатой – естественно, у нее были свои представления и пожелания, да и отношения наши были не очень, а нам предстояло столько времени работать бок о бок. Да и ночами я спал, если честно, достаточно мало, хоть и ложился не то чтобы поздно.

И вот, наконец, настало первое ноября. Отец Николай, вместе с отцом Никодимом, священником с «Москвы», читал молебен; именно отец Никодим был назначен священником экспедиции. А еще с нами пошли четверо ребят, которые тоже только что женились, и которых отец Николай подготовил к рукоположению в диакона и священники. Рукополагать их придётся в России, ведь сделать это мог лишь епископ, для которого отец Николай подготовил письмо.

Отец Николай также передал мне послание Патриарху – петицию о назначении епископа для Русской Америки. Он признался, что ему пришлось изучить материалы из коллекции Лёхи Иванова о письменных памятниках шестнадцатого века, чтобы хоть как-то соблюсти манеру письма.

Последние напутствия Володи с компанией, прощание с любимыми, гудок, и «Победа» с «Колечицким» и «Мивоком» уходят в дальнее плавание. Я стоял и смотрел на Лизину фигурку, машущую платочком; затем, когда её не стало видно, на холмы ставшего мне родным Росса, которые были все дальше и дальше, а затем растворились в дымке. И только сейчас я осознал, что любимую не увижу очень и очень долго. И поэтому прощание со ставшим мне родным Русским заливом далось мне намного тяжелее, чем в августе, когда мы уходили в Санта-Лусию.

Как и тогда, чем дальше мы уходили на юг, тем становилось теплее и солнечнее. Рано утром третьего ноября мы дошли до траверса 'Ахуупкинги, где и распрощались с «Мивоком» и с будущими жителями Владимира, которых и перевозил бывший «Фомальгаут». Я сходил на него, где и распрощался со всеми – а особенно с Патли, которая меня поцеловала отнюдь не по-сестрински и сказала:

– Пелагея не хватать Алексей. Вернись скоро!

На моё пожелание найти хорошего мужа, она ответила:

– Только такой, как Алексей.

Да, хороша была девушка… Поэтому, помня об обещании, данном Лизе, я решил, что вместо того, чтобы высадиться со всеми и нанести визит в 'Ахуупкингу, как я собирался сделать, лучше будет, если я поскорее вернусь на «Победу», подальше от искушения. И вот опять длинный гудок и ещё одно прощание – до встречи в следующем веке!

5. А поезд всё быстрее мчит на юг…

– Кальяо, – сказал Ваня, показывая рукой на белый городок у моря.

– А где же Лима?

– Чуть дальше на восток. Кальяо – порт Лимы.

К нам направлялись несколько парусников. Похоже, местные власти пожелали узнать, что это за огромные железные корабли, и кто это к ним прибыл. Конечно, до них могла уже дойти весточка из Санта-Лусии или Мехико, но кто знает? У нас было чем торговать с Перу – а также были заготовлены подарки для местного начальства. Ну и хотелось на всякий случай пополнить запасы пресной воды и прикупить свежего мяса.

До сего момента, путешествие было скучноватым, но относительно приятным – на «Победе» на офицерской палубе были даже кондиционеры – но, конечно, не было ни бассейна, ни роскошных кают, и ничего другого, чем нам так запомнилась «Святая Елена».

К Кальяо мы подошли двадцать первого ноября. Было нежарко – впрочем, как нам рассказывали, так обычно и бывает на тихоокеанском побережье Южной Америки к югу от Эквадора; зимой, то есть нашим летом, здесь было бы прохладно – градусов 15–18. А сейчас термометр показывал двадцать два градуса.

До этого, мы успели зайти в Санта-Лусию, где мы проведали как сеньора алькальде (увидев «Победу» – «Колечицкий» к берегу не подходил – он воскликнул: «Я-то думал, что ваша «Святая Елена» огромная…»), так и «наших» йопе в бухте Эль-Маркес, которую мы переименовали в бухту Святого Евангелиста Марка. Висенте хотел знать, когда наконец туда придет корабль для охраны Санта-Лусии. Я ответил, что, если Бог даст, не позже апреля – так пообещали наши корабелы, которые работали над первым кораблем местной постройки, парусником с паровой машиной.

После нее, мы пошли на Черепашьи острова, в нашей истории известные как Галапагосские. Их мы, согласно решению Совета, торжественно присоединили к Русской Америке в ходе церемонии на острове Святой Елизаветы, который в моем будущем носил имя королевы Изабеллы. Имя было выбрано неслучайно – именно я просил Совет об этом перед выходом в море, пользуясь отсутствием родной супруги. В бухточке в сени вулкана реял специально сшитый триколор, а под навесом располагались икона святой Елисаветы и текст прокламации о присоединении островов к Русской Америке.

Перед заходом на остров, мы пересекли экватор. Ваня Алексеев, наш капитан, заставил всех тех, кто ни разу не пересекал его на корабле, искупаться в море – для этого была спущена специальная морская купальня, взятая «напрокат» со «Святой Елены». В ней не было ни опасности утонуть, ни попасть в пасть акуле, чего особенно боялись наши немногочисленные дамы, начиная с Регины. Увидев, впрочем, что акул в море не наблюдается, наши прелестницы осмелели и упросили нас с Ваней разрешить всем провести денек на пляже, среди черепах и морских игуан, периодически заплывая в море. Вечером, когда мы вернулись на борт, Регина с Верой пришли еще раз и попытались нас уговорить на ещё один день; я был готов согласиться, но Ваня оказался неумолим – мол, мы сюда не купаться пришли.

А следующей запланированной остановкой значился Кальяо.

Первый же корабль, подошедший к «Победе», оказался галеасом береговой охраны. Мы помогли нескольким испанцам в кирасах и шлемах взобраться по штормтрапу на борт «Победы». В отличие от Санта-Лусии, здешние испанцы при первом контакте были намного менее приветливы.

– Что это за дьявольский корабль? – спросил человек в позолоченном шлеме, судя по манере и по богатству костюма, главный.

– Сеньор, мы из Русской Америки. Я князь Алесео де Николаевка, а это сеньор капитан Хуан де Алексеев. А с кем мы имеем честь?

– Не знаю никакой Русской Америки. И хочу вас предупредить, что или ваше исчадие ада немедленно покинет наши воды, или мы вас уничтожим.

– Сеньор, не знаю, кто вы такой, но мы личные друзья Его превосходительства графа де Медина и имеем письмо от графа к Его Католическому Величеству.

Это заставило грубияна задуматься, тем более, что, как я полагаю, наше пришествие было для них страшнее, чем появление испанцев на конях для местных инков менее восьмидесяти лет назад. Потом он тряхнул головой и отчеканил:

– По приказу Его Превосходительства Вице-Короля Перу, вам запрещен вход в Кальяо или любой другой порт Вице-Королевства. Тем более, что по словам падре Агирре, главы местного отделения Святой Инквизиции, ваш корабль – порождение нечистых сил. И Новая Испания нам, в Перу, не указ. Убирайтесь вон.

Ваня сказал мне по-русски:

– Лёш, а что если мы немного постреляем по их укреплениям? Покажем, так сказать, где раки зимуют.

– Нет, не надо, – сказал я, подумав. – Нам еще предстоит поговорить с ихним католическим величеством. И если мы не причиним его городам никакого вреда, то, полагаю, результат будет получше, чем если мы до того обстреляем их город. А вот то, что различные вице-короли, похоже, не ладят между собой, мне лично весьма интересно. Да и таких манер я от испанцев не ожидал. Привыкли здесь третировать местное население.

И, повернувшись к пижону в золотом шлеме, сказал надменно:

– С кем имею честь – я сказал «имею честь» учтиво, но весьма насмешливо – разговаривать?

– Меня зовут де Молина. Я комендант Кальяо.

– Ваша светлость, – сказал я с насмешкой, потому как сам был для них «превосходительством», хоть это невежа меня так и не называл. – Я поговорю с Его Католическим Величеством и про вас, и про вашего падре Агирре. А теперь извольте покинуть наш корабль – мы отходим от вашего порта. С невежами, порочащими честь испанского идальго, нам не по дороге. И попрошу поторопиться.

Де Молина немного побледнел, услышав и мой тон, и мои скрытые угрозы, схватился было за шпагу, передумал, и пошел к штормтрапу, по которому уже ползли вниз его люди.

Когда испанцы наконец спустились – а с высоты почти в двадцать метров это не так уж и просто – «Победа» развернулась и пошла на юго-запад, где нас уже ждал «Колечицкий».

6. «Провидение»

Мы решили плюнуть на Перу и совершить визит в Чили. Ваня поначалу предложил пойти в порт Вальпараисо – самый значимый чилийский порт в нашем будущем. Но, посмотрев материалы по истории Чили, я обнаружил, что, на тот момент, он был крохотной рыбацкой деревушкой в ста сорока километрах от Сантьяго; даже в начале девятнадцатого века, Вальпараисо состоял из пары дюжин хижин и одной церквушки. Сам же Сантьяго был практически полностью уничтожен индейцами мапуче вскоре после основания, в 1541 году, и, хоть и был восстановлен, оставался провинциальным городком. А столицей, с момента создания Королевской Аудиенции Чили 1565 году, был город Консепсьон, в четырехстах с небольшим километрах южнее. И, хотя Королевскую Аудиенцию закрыли всего десятью годами позже, Консепсьон так и остался резиденцией капитан-генерала и неформальной столицей Чили.

Этот город находился на море, в нескольких километрах от реки Биобио. В нашем будущем, долина этой реки станет одним из лучших винодельческих районов Чили. Но сейчас бассейн Биобио – житница тихоокеанского побережья Южной Америки, славившаяся своими чернозёмами. Точнее, житницей являлся лишь северный берег – все попытки закрепиться на южном берегу разбивались о сопротивление всё тех же самых индейцев мапуче. В прошлом году началось третье восстание мапуче, и все города к югу от Биобио были либо уничтожены, либо покинуты тамошним населением. Сам Консепсьон был практически уничтожен землетрясением и цунами 1570 года, но с тех пор был отстроен краше прежнего.

Дорога от Кальяо до Консепсьон занимала тысячу шестьсот морских миль, или около пяти-шести суток. А практически по пути, в 1290 милях от Кальяо, лежали острова, известные в нашей истории как острова Хуана Фернандеса. На одном из них в нашем будущем потерпел кораблекрушение Александр Селькирк, прообраз Робинзона Крузо из одноимённого романа Даниэля Дефо. Как и Черепашьи острова, мы решили присоединить это архипелаг к Русской Америке под названием Острова Александра Невского, причём остров, известный в двадцатом веке под именем острова Робинзона Крузо, предложено было переименовать в честь самого святого, а другие два острова назвать островом Победы и островом Колечицкого. А оттуда до Консепсьона оставалось около трёхсот тридцати-трёхсот сорока миль.

Вечером первого же дня начался шторм. Мне он показался страшным, а Ваня откровенно потешался надо мной – слабенький, сказал он, бояться нечего. Вот разве что много у кого началась морская болезнь, которой я, к счастью, не страдал. На следующее утро волны чуть поутихли, и я пошёл на мостик – как раз вовремя, чтобы увидеть в подзорную трубу двухмачтовую каравеллу со сломанными мачтами, беспомощно дрейфующую в паре миль от берега.

«Победа» резко изменила ход, в ста метрах от корабля мы спустили шлюпку и отправились на корабль. Первое, что мы увидели, было полное отстуствие шлюпок на палубе. Когда мы поднялись на нее, мы не ожидали найти живых – но вдруг услышали женский крик из-за запертой двери.

Сорвав навесной замок, мы открыли дверь и увидели небольшую каюту. На неширокой койке, прижавшись друг к другу, сидели, съежившись, две девушки и затравленно смотрели на нас. Одна из них была писаной красавицей аристократической внешности, белой, зеленоглазой шатенкой, а ее подруга – или служанка? – выглядела как типичная южноамериканская индианка, с кожей цвета корицы, длинными роскошными волосами, и чуть грубоватыми, но весьма милыми чертами лица.

Когда я вошел, они, как по команде, отшатнулись. Я низко поклонился и сказал:

– Сеньориты, мы вам не причиним никакого вреда. Я – князь Алесео де Николаевка, из Русской Америки, а это – мои идальго.

Лицо белой чуть разгладилось:

– А я Мария де Монтерос, дочь графа де Монтерос, и это моя рабыня, Эсмеральда Лопес. Пожалуйста, только не выдавайте нас моему отцу. Он хотел выдать меня замуж за молодого де Молина, а я не хочу. И мы договорились с капитаном этого корабля, «Ля Провиденсия», чтобы он переправил нас в Чили, где в Консепсьон живут родственники по моей матушке, которые не дадут меня в обиду.

Но вчера, во время шторма, сломались обе мачты. Тогда же капитан запер нас в каюте, крикнув, что он польстился на наши деньги и забыл, что женщина на корабле – несчастье. Мы кричали, кричали, но никто к нам не пришел на помощь.

– Сеньора де Монтерос, будьте нашей гостьей. Мы как раз идем в Чили и можем вас там высадить в Консепсьон. А команда, похоже, ушла с корабля – кроме вас, нет ни людей, ни шлюпок.

– Мы с вами расплатимся. В трюме есть три наших сундука, в одном из них – серебро.

– Оставите себе. Вам оно будет нужнее. Единственное, о чём я должен вас предупредить – в Русской Америке нет рабов, и, если Эсмеральда ступит на борт нашего корабля, то она сразу же станет свободной.

Мария улыбнулась:

– Я и так собиралась дать Эсмеральде вольную, как только мы дойдем до Чили. Она моя подруга, и я слёзно просила отца даровать ей свободу, но он кричал, что рабы должны знать свое место. А мой дядя, граф де Вальдивия – совсем другой человек. Пока матушка не скончалась, дядя часто бывал у нас в гостях, но вскоре после этого, отец вновь женился, а мачеха отказала дяде от дома.

– Тогда мы вас доставим к вашему дяде. А пока садитесь в шлюпку и пойдём к нашему кораблю.

Девушки ойкнули, когда шлюпка полетела своим ходом. Тем временем, несколько ребят, оставшихся на «Провиденсии», подготовили ее к подъему и присоединили к грузовой стреле. Девушки смотрели с открытыми ртами, когда корабль поднялся и лег на палубу «Победы».

– Ваше превосходительство…

– Зовите меня просто Алесео. Так будет проще…

– Дон Алесео, а нет ли здесь нечистой силы?

– Святая Инквизиция проверяла нас в Санта-Лусии в Новой Испании и не нашла ничего предосудительного. Мы такие же христиане, как и вы, только православные.

– А что это такое?

– Мы были одной церковью до одиннадцатого века, но мы не захотели, чтобы епископ Римский стал управлять всеми нами.

– Если Святая Инквизиция вас проверяла, то, конечно, бояться нечего.

В тот вечер, мы устроили торжественный ужин в честь девушек. За нашим столом, кроме почетных гостей, сидели Ваня, Рената, Саша Ахтырцев, Местли, Миша Сергеев, и я. Их очень удивило, что Рената – главный врач, они никогда не слышали, чтобы женщины занимали столь высокие посты. А у Вани с Марией началась длинная беседа, ведь Ваня очень неплохо, как оказалось, говорил по-испански.

Мы, понятно, все вспомнили о неотложных делах и покинули двух голубков, только Эсмеральда спросила у хозяйки, нужно ли ее присутствие, Мария, зардевшись, сказала, что нет, и я предложил показать прекрасной индианке корабль.

По дороге я спросил у девушки, откуда она родом. Оказалось, что ее прадед был инком из Куско, офицером императорской армии. Он состоял в свите императора Атауальпы, и его убили испанцы вместе с его сюзереном в 1532 году. Его жену и сына обратили в рабство, и с тех пор семья принадлежала графам де Монтерос. Но новые хозяева, отметив сообразительность подростка, назначили его помощником управляющего на одном из их новых поместий, и с тех пор её семья была приближена к графу. Сама Эсмеральда с двенадцати лет стала личной служанкой Марии, старшей дочери графа, и очень быстро эти отношения переросли в тесную дружбу. Именно Эсмеральда договорилась с капитаном «Провиденсии» – жаль, что он оказался такой сволочью…

Девушка была весьма красива своеобразной, местной красотой – овальное бронзовое лицо, худощавое, сильное тело, шелковистая кожа, длинные чёрные волосы, от которых удивительно хорошо пахло – какими-то цветами, которые девушки-инки втирали в волосы.

Мы решили, что раз уж капитан Айала не только покинул свой корабль, но и бросил на произвол судьбы двух девушек, то «Ла Провиденсию» – переименованную в «Провидение» – мы оставим себе. Кроме мачт, каравелла была в неплохом состоянии. А, выгрузив багаж девушек, мы обнаружили специи, оружие, сельскохозяйственный инвентарь, и перуанские индейские ткани из шерсти ламы, альпаки, гуанако и викуньи. После того, как сундуки и мешки оказались в трюме "Победы", я от нечего делать начал стучать по стенке трюма и вскоре обнаружил потайную дверцу. За ней находились шкатулки с золотом, серебром, и колумбийскими изумрудами. Последние, судя по замечательному темно-зеленому цвету, были добыты в Мусо – на лучшем месторождении Колумбии, именуемой в это время Новой Гранадой. Про Мусо я знал с тех пор, когда, будучи в Колумбии, мне посчастливилось попасть в оптовую фирму на лекцию по изумрудам.

Всё это было несомненной контрабандой – серебро и золото в испанских колониях должно было перевозиться или в слитках с клеймом местных властей, либо в виде монет. Изумруды же из Мусо были собственностью короны. Сейчас же они перекочевали в сейфы "Победы" – у нас никто не воровал, но мы решили никого не вводить во искушение.

Решив, что утро вечера мудренее, я вернулся в свою каюту, разделся, и лег на узкую койку. Сквозь сон я услышал скрип двери, и рядом со мной материализовалось упругое девичье тело с шелковистой кожей и длинными волосами, пахнувшими неизвестными цветами. Я не нашёл в себе силы выгнать ее из постели, хотя, вспомнив свое обещание Лизе, всячески старался поначалу, чтобы дело не зашло слишком далеко.

7. Ты правишь в открытое море…

Когда я проснулся, оказалось, что на койке лежу я один. Я понадеялся, что ночная история мне привиделась, но от подушки все еще пахло теми самыми неизвестными мне перуанскими цветами. Так что, подумал я, увы, похоже, история действительно имела место быть.

Когда я вышел на палубу, то увидел, как перуанский берег потихоньку исчезал в дымке. Я зашел на мостик к Ване и спросил, в чем дело. Тот рассмеялся и «популярно разъяснил для невежды».

Южнее Лимы, побережье Южной Америки уходит на юго-восток. А вот острова св. Александра Невского находятся практически строго на юг – тот из них, который мы хотели посетить, в нашей истории получил название острова Робинзона Крузо. Он находится всего лишь на одну и семь десятых градуса западнее, чем Кальяо, зато более чем на двадцать один градус южнее. Так что наша корабельная группа отправилась в открытое море. Потихоньку в дымке скрылись и острова Чинча, последний кусочек южноамериканского континента, и мы оказались в холодной зеленой реке, текущей на север посреди океана – в течении Гумбольдта.

Даже такой огромный корабль, как «Победа», начало качать – и немало наших пассажиров то и дело мчались в гальюны. Кто не успевал, тому выдавались тряпка и ведро, и они драили палубу в том месте, где они «исполнили арию Риголетто». У меня, к счастью, с этим было все в порядке. Я налил себе кружку кофе, вышел на палубу, благо потеплело, и присел на стуле с видом на бесконечную зелёную водную поверхность, над которой гордо реяли морские птицы, то и дело пикировавшие вниз и выхватывавшие несчастных рыбешек – ведь течение Гумбольдта и в мое время было одним из самых богатых рыболовецких районов.

Кружку я, как дурак, налил полную – столик в очередной раз качнулся, на этот раз сильнее, чем раньше, и на моей надетой по случаю потепления белой майке появилось огромное бурое пятно. Неожиданно я почувствовал, как майку с меня стащили. Я обернулся и увидел Эсмеральду, которая куда-то с ней убегала. Через пять минут, она вернулась, протянула мне какую-то индейскую хламиду с вышивкой, и сказала:

– Я постираю, не бойся, все отстирается.

И села рядом со мной.

Я попытался объяснить ей, что у меня есть жена, причем беременная, но Эсмеральда посмотрела на меня с таким неподдельным удивлением, что я засомневался – а был ли ночной эпизод? И попросил у нее прощения, которое она величественно дала. После этого разговор перешел на Перу и Чили.

Как я уже знал, генерал-капитанство Чили действительно является частью вице-королевства Перу. Но, как оказалось, лишь формально, на самом деле оно практически независимо, ведь ее генерал-капитана назначают в Мадриде, а не в Лиме. Ценно оно тем, что в Чили весьма плодородная почва, и на ней хорошо растет пшеница, которую продают на перуанском рынке, причем весьма дешево. Но населения в Новой Экстремадуре – так иногда именуют Чили – маловато, и оно беднее, чем в Перу или даже в Новой Испании. Серебро и золото там есть, но все известные на данный момент месторождения либо выработаны, либо находятся на территориях, захваченных – или, скорее, освобожденных – индейцами в ходе Арауканской войны.

Отношения между Лимой и Сантьяго и ранее были весьма прохладными, но три с половиной года назад, когда в Лиме вице-королем назначили Луиса де Веласко-и-Кастилья-и-Мендоса, графа де Сантьяго, маркиза де Салинас, они и вовсе испортились. По словам Эсмеральды, граф де Монтерос, отец Марии, неоднократно рассказывал о том, что маркиз писал доносы в Мадрид на каждого чилийского генерал-капитана. Прежнего – Педро де Вискарра – сняли в прошлом году, но новый – Франсиско де Киньонес – пришелся ему по душе еще меньше, и сейчас маркиз активно копает уже под него.

Еще оказалось, что в Чили уже больше года идет так называемая Арауканская война с индейцами мапуче, живущими с южной стороны реки Биобио – и что все испанские поселения к югу от реки, по рассказам графа, уже уничтожены индейцами либо вскоре будут захвачены. После «разгрома при Куралабе», войск в Чили осталось с гулькин нос, даже с учётом ополчения. Единственной территорией под испанским контролем по ту сторону реки является остров Чилоэ, в восьмистах километрах южнее, где жили уже не мапуче, а миролюбивые уиличе.

Мария рассказала и про графа Вальдивию, дядю Марии – он был фаворитом генерал-капитана Оньеса де Лойолы, а при Вискарре впал в немилость и был послан на войну с мапуче, где был ранен, потерял руку и, согласно последнему письму, полученному Марией полгода назад, вернулся в Консепсьон. Неизвестно, где он сегодня и жив ли он вообще – он вдовец, и дети его давно уже не живут в Консепсьон – сын в Сантьяго, а дочь и вовсе вышла замуж за герцога из материковой Испании и уехала туда два года назад. Эсмеральда сказала, что они с самого начала знали, что, возможно, никого у них в Чили не осталось, и они не знают, что в таком случае делать.

Услышав это, я посмотрел на неё и сказал:

– Эсмеральда, принимайте российское подданство и идите с нами в Европу.

– Да я боюсь, что ее могут либо послать обратно в Перу, либо не выпустить из Консепсьон. А вот если бы она была уже замужем на момент появления там…

– И что ты хочешь этим сказать?

– Да ничего. Кроме того, что ей очень уж твой родственник понравился. А она, похоже, ему. И чего ждать-то? Мария очень славная девушка.

– Не бойся, Ваня тоже мужик хороший. Но не рановато ли?

Но Эсмеральда как в воду глядела. За обедом Ваня объявил:

– Господа, ваше внимание! Все приглашаются на венчание графини Марии де Монтерос и вашего покорного слуги. Венчание произойдет на Невском острове через три дня, торжественное пиршество – там же и на «Победе». Отец Никодим указал, что хоть сейчас и пост, но, так как участвующие в экспедиции освобождены от поста отцом Николаем, он согласен нас обвенчать, за что ему огромное спасибо.

На следующее утро, отец Никодим отслужил литургию, на которой впервые в православной церкви причастились рабы божии Мария и Есфирь (такое православное имя дали Эсмеральде). А двадцать седьмого ноября на горизонте появилась земля – гористый остров, который в нашей истории именовался островом Робинзона Крузо, а в этой стал островом Невским.

Ваня попросил меня быть шафером, поэтому утром двадцать восьмого ноября, после литургии, которую отец Никодим отслужил под открытым небом на острове, произошло первое за этот поход венчание. Картинка была весьма интересной – Ваня в парадной белой военной форме, некогда американской, но с русско-американской символикой, и Мария в разноцветном платье с индейской вышивкой, сшитом Эсмеральдой из тканей с «Провидения». И все это на фоне зеленых гор и зеленого же моря.

Потом, по благословению отца Никодима, Эсмеральда воспроизвела некоторые из перуанских обрядов – те из них, которые не противоречили христианству. Так, например, она взяла кувшинчик с красным вином и вылила его по кругу вокруг новобрачных, после чего налила им на руки ароматного масла из другого сосуда, которое они, следуя ее инструкциям, втерли друг другу в кожу. Затем она вручила каждому из них по вышитой салфетке, в которой были кукуруза, бобы, зерна. По её распоряжению, каждый из них подарил свою салфетку супругу. В конце церемонии, девушки осыпали их лепестками цветов. И мы отправились на приготовленный у моря банкет.

Как шаферу, мне пришлось произнести первый тост. Когда-то давно я стал членом Toastmasters – организации, посвященной риторике, и весьма преуспел в ней. А вот тост дался мне с огромным трудом – но, тем не менее, был встречен благосклонно, и веселье началось. Помню еще, как я танцевал то с невестой, то с Эсмеральдой, то с Ренатой, то с другими девушками. По ещё одной перуанской традиции, супруги неожиданно исчезли в неизвестном направлении, что не остановило прочих гостей – веселье продолжалось и после полуночи, при свете факелов.

Ночью я каким-то образом добрался на ощупь до своей каюты, где меня на койке ждала прекрасная девушка.

– Лизонька, – сказал я, ибо после немалого количества шампанского и других напитков был уверен, что это именно она.

Проснулся я поздно – все равно следующий день был объявлен днем отдыха. Рядом со мной никого не было, но в воздухе вновь витал неуловимый медвяный запах неизвестных мне цветов.

8. Нет страны чудесней Чили

Как и в Кальяо, перед нами амфитеатром поднимался город, а над ним высились горы – только здесь по центру был вулкан, похожий формой на Фудзияму и с ослепительно белой шапкой снега на вершине.

К «Победе» подошел галеас, из которого вышел человек в таком же золоченом шлеме, как и индюк де Молина в Кальяо. Увидев его, Мария закричала:

– Дядя! – и бросилась к нему в объятия.

После этого, нам оказали совсем другой прием, нежели тогда в Перу. Оказалось, что сеньор Гонсало де Вальдивия уже полгода как военный министр генерал-капитана Чили, и нас встретили со всеми почестями. Конечно, он был поначалу немного шокирован, что его племянница обвенчалась с иностранцем, тем более, человеком, которого она почти не знала, но, тем не менее, отнесся к нам весьма дружелюбно. И мы поехали на прием к сеньору Франсиско де Киньонесу, капитан-генералу Чили.

Сеньор де Киньонес оказался поджарым и седоволосым человеком лет шестидесяти. Его назначили главой колонии после того, как индейцы мапуче подняли восстание и уничтожили все испанские поселения к югу от реки Биобио. Новый капитан-генерал лично взял на себя командование поредевшими к тому моменту испанскими войсками и, по рассказам Гонсало, сумел-таки переломить ход войны и не дать мапуче перейти через Биобио. Теперь он намеревался восстановить форт Чильон на южном берегу реки, чтобы обезопасить Консепсьон – ведь самые плодородные земли Чили находились в долине реки.

Нас он принял ласково – тут имели значение и рекомендация сеньора де Вальдивия, и тот факт, что он никогда не ладил с Луисом де Веласко, маркизом де Салинас и нынешним вице-королем Перу. По его просьбе, я провел самого капитан-генерала и его свиту по «Победе» и по «Колечицкому», и услышал, как он бормотал себе под нос: «Нет, с русскими лучше быть друзьями.» Заметив, что я его услышал, улыбнулся и добавил: «Не так ли, ваше превосходительство сеньор князь?»

Визит его превосходительства завершился грандиозным банкетом на «Победе». После моего приветственного слова, в котором я сказал много хорошего о чилийцах, находящихся на борту нашего корабля, сеньор Киньонес еще раз, на этот раз во всеуслышание, объявил, что он хотел бы дружить с русскими. И что он не будет против, если южнее острова Чилоэ, на котором находился город Кастро, все еще остававшийся в испанских руках, появится русская колония. При условии, добавил он, что русские подпишут всеобъемлющий договор с чилийцами. Это нас, если честно, весьма порадовало.

Но когда я обмолвился, что мы заинтересованы в острове Гуамблин, Киньонес лишь усмехнулся:

– Ваше превосходительство, этот остров весьма негостеприимен. Высадка на него весьма затруднена из-за постоянных штормов и огромных волн. Другие острова архипелага несколько более удобны, к восточной их стороне, как правило, можно подойти, но климат на них весьма суров, а рельеф местности горист. Живут на них индейцы чоно, которые несколько менее воинственные, чем мапуче, но белых все равно не любят. Конечно, на материке в тех местах тоже не самые благоприятные рельеф и климат, а тамошние индейцы мало чем отличаются от чоно…

Ну что ж, подумал я, для заселения эти места не очень подходят, но обозначить свое присутствие в будущем имеет смысл. Но не сейчас.

Пока мы пировали, наши «купцы» встречались со своими местными коллегами. Наши товары, приготовленные для Перу, пошли на ура, хотя, конечно, всего продать мы не смогли – рынок здесь был намного менее объёмным. Но за вырученные деньги мы смогли купить огромное количество отборной пшеницы, а также картофель и кукурузу. После двух рекордных урожаев в этом году, зернохранилища города были переполнены, и нам всё это продали практически за бесценок, тем более, что Перу недавно резко снизил закупки пшеницы из Чили. Еще мы приобрели овец, коров, только что забитого мяса, и фруктовые деревья, а также фруктов – теперь у нас будут и мясо, и молоко, и витамины на долгой дороге в Европу, а также животные для Святой Елены.

Лично генерал-капитану мы подарили десятикратный бинокль из запасов со «Святой Елены», и он, испробовав прибор, объявил, что это поистине королевский подарок. А еще мы передали ему в дар все пушки, ядра и аркебузы с «Провиденсии», за что сеньор Киньонес был очень нам признателен. Сеньору де Вальдивия же достались два инкрустированных золотом и серебром пистолета, найденных нами в капитанской каюте на «Провиденсии», а также личная подзорная труба сего не очень достойного мужа.

Седьмого декабря мы распрощались с нашими новыми друзьями сеньором де Киньонесом, сеньором де Вальдивия и мэром Консепсьон сеньором де Вильярго, и «Победа» с «Колечицким» пошли дальше на юг. К письмам для Его Католического Величества добавилась рекомендация от генерал-капитана, а к моим бумагам – текст договора о дружбе и торговле между генерал-капитанством Чили и Русской Америкой, а также письмо мэру городка Кастро на острове Чилоэ с распоряжением о всяческом содействии.

Вечером восемнадцатого мы подошли к Кастро. Он оказался крохотным рыбачьим поселением с разноцветными деревянными домами, крупным фортом и монастырём, находившимся на холме с другой стороны залива и, как и русские монастыри, окруженным стеной. В случае нападения на остров со стороны местных индейцев либо других иностранных держав, можно было перекрестным пушечным огнем перекрыть вход в гавань. Алехандро де ла Кинтана, мэр города, сначала встретил нас неприязненно и потребовал, чтобы мы убирались – но когда я ему вручил письмо от губернатора, побледнел и долго и униженно извинялся за свое поведение.

На все вопросы о землях дальше на юг он отвечал, что не знает, что там живут дикие индейцы чоно, и что никто из Чилоэ не ходит ни туда, ни на материк к северу от Чилоэ – там мапуче. И умолял нас даже не подходить близко к тем землям – индейцы, мол, нас сразу убьют, даже на таком огромном железном корабле.

Мы долго обсуждали, как нам лучше пройти в Атлантику. Варианта было два – Магелланов пролив, более короткий путь, но узкий и коварный, или мыс Горн, не носивший пока еще этого названия и знаменитый своими штормами. Лоция Магелланова пролива у нас была, так что мы решили пройти именно им, и заодно высадиться на Огненной Земле. Но за сутки до того, как мы подошли к воротам пролива, начался невиданной силы шторм, который делал попытку захода в пролив весьма опасной. Переждать в какой-либо гавани не представлялось возможным по причине отсутствия лоций местного побережья. Именно тогда было принято решение обойти мыс Горн и высадиться на юго-востоке Огненной Земли, если такая возможность представится. Единственным плюсом штормовой погоды оказался тот факт, что я впервые за последнее время не обнаружил никого на моей койке.

Увы, пролив Дрейка – который мы уже переименовали в пролив Святого Николая, покровителя моряков – оказался не менее бурным. И лишь когда мы наконец обошли Огненную Землю, качка уменьшилась, ветер почти стих, и существенно потеплело. Все-таки уже был конец декабря – лето вступало в свои права.

Но к земле Ваня счел возможным подойти лишь у Фольклендских островов – точнее, теперь это архипелаг Кремера, в честь отца Николая. Хорошо, что наш россовский главный священник об этом не знает, а то бы запретил – мы втихаря проголосовали, когда его один раз не было на совете. Когда мы шли к берегу на баркасах, западный ветер опять усилился, пошёл дождь, а температура не превышала градусов десять. Но практически все мы, не сговариваясь, рухнули на сочную зелёную траву и расслабились, не обращая внимания на разношерстных пингвинов, которые громкими криками выражали своё неудовольствие.

Но пролежать мне дали только минут пятнадцать – потом мне пришлось провести очередную церемонию подъема триколора, который мы оставили реять на длинном флагштоке, вбитом в землю посреди какого-то кустарника для дополнительной стабильности – деревьев на архипелаге не было. Осмотревшись, я увидел, что мы выбрали самое лучшее место для высадки – налево берег переходил в невысокие, но практически отвесные скалы, а направо находилась колония морских слонов, которые, если верить энциклопедии, обладали весьма скверным характером. Проверять эти сведения мы, разумеется, не стали, и вместо этого сходили на небольшой холмик в полукилометре от берега. Остров оказался достаточно плоским, но очень красивым – зелёные луга, усеянные белыми, розовыми, желтыми, лиловыми, красными цветами и перемежающиеся с практически чёрной землей, кое-где невысокие кустарники, покрытые ковром желтых соцветий, озёра причудливой формы…

Но делать здесь, по большому счёту, было нечего. Мы вернулись на «Победу» и ушли на северо-запад, в Буэнос-Айрес, понадеявшись справить там Новый Год.

9. Два Парижа

На четвертый день после Фольклендов, мы вошли в широкий залив. Я обратил внимание, что вода стала намного мутнее, чем в открытом море. Затем мы подошли к месту, где вода неожиданно стала совсем коричневой. «Победа» резко замедлила ход, а «Колечицкий» встал на якорь. Перед «Победой» был спущен баркас, который постоянно промерял глубины, а «Победа следовала за ним по довольно сложной траектории.

– Рио де ла Плата, – сказал мне Ваня, когда я спросил, где мы находимся. – Самая широкая река в мире, хотя некоторые именуют ее заливом. Лоции из двадцатого века нам не помогут – река наносит огромное количество ила, и в будущем дно будут постоянно углублять.

Я кивнул. Недавно я перечитал все, что мог найти про эту водную систему, и узнал, что южный её берег принадлежит Испании, а северный – Португалии, которая, впрочем, в данный момент тоже находится под властью испанского короля. В нашей истории, северный берег заселили выходцы с Канарских островов и испанской Галисии, после чего территория перейдет к Испании в восемнадцатом столетии и станет после независимости Уругваем. Но сейчас там одни индейцы, а единственная колония на побережье – Буэнос-Айрес, на южном берегу реки, выше по течению, чуть ниже места, где Рио де ла Плата образуется после слияния рек Паранá и Уругвай. Город, известный как "Париж Южной Америки". Точнее, один из двух, носящих этот пышный титул.

К сему "Парижу" мы подошли двадцать первого декабря. То, что мы узрели, было даже меньше Кальяо или Санта-Лусии – виднелась россыпь одноэтажных домов, несколько зданий чуть побольше, и ровно одна церковь. Поселение омывала маленькая речушка, с другой стороны которой простирались достаточно обширные поля, а откуда-то издалека время от времени доносилось мычание.

Мы решили не испытывать судьбу и не приближаться слишком близко к берегу. Вместо этого, мы пошли к мосткам на баркасе. Никто нас не встречал, но мы рассудили, что это не обязательно дурное предзнаменование – встречающий мог оказаться как де Вальдивией, так и де Молиной.

Тоже мне Париж, подумал я. Ни тебе танго, ни широких бульваров, ни даже полноценного правительства – Аргентина была частью Вице-Королевства Перу, но, в отличие от Чили, самостоятельностью здесь и не пахло. Впрочем, эта заштатность и сыграла нам на руку – здесь никто и не слышал ни о железных кораблях, ни о запрете захода в порты Вице-Королевства, ни, наконец, о проклятии падре Агирре, а мы ничего местным рассказывать, представьте себе, не стали.

Эрнесто де Сан-Мартин, губернатор провинции Рио де ла Плата – так пышно именовался Буэнос-Айрес с прилегающими к нему полями и ранчо чуть южнее – оказался немолодым и достаточно учтивым человеком. Узнав, что я – князь и министр иностранных дел, он учтиво поклонился и расспросил о Русской Америке и о нашем путешествии, получив несколько отредактированную картину. Кроме того, он пригласил меня и моих приближенных к себе домой в канун Рождества. Но, когда я ему сообщил, что у нас на судне имеются купцы с товарами, тот погрустнел:

– Ваше превосходительство, вице-король Перу не дозволяет нам ничего закупать даже из метрополии – только на кораблях, пришедших из Кальяо.

– Но до Кальяо немногим меньше, чем до Кадиса! Намного проще было бы торговать напрямую. Или даже с Бразилией.

– Ваше превосходительство, мой предшественник на этом посту был послан в Испанию в кандалах за то, что организовал торговлю с португальскими колониями. Нам разрешено продавать излишки продовольствия, но не более того. Увы. Я написал докладную записку в Лиму, где описал все преимущества для испанской короны и для нашей колонии, если нам разрешат торговлю хотя бы с соседями, но мне этого дозволено не было.

– Благодарю вас, ваша светлость!

Конечно, проще всего было поднять якоря и уйти на север. Но я решил принять приглашение губернатора и посетить его двадцать четвёртого числа, а Новый год провести уже во втором "Париже" этого континента – в Рио-де-Жанейро. Наши «купцы» сразу начали наводить справки о том, где можно купить скот и дополнительное зерно – не только для России, но и для тех, кто останется на Святой Елене, а также на время нашего путешествия. Но цены местные ковбои заломили немаленькие, а брать наши товары отказались, как меня и предупреждал Сан-Мартин.

Как бы то ни было, закупку продовольствия мои ребята организовали, и, как я понял, сумели порядочно сбить цену, но заинтересовать немногих местных негоциантов в наших товарах не получалось даже с порядочной скидкой.

В канун Рождества, мы – я, Ваня, Саша Сикоев и еще двое "идальго" – пришли в особняк его светлости. С собой у нас были коньяк и шампанское, подарки для самого губернатора, его супруги, и его дочерей. Надо отметить, что охотничье ружье для его светлости, равно как и зеркала, веера, ножницы и гребни для прекрасного пола, произвели весьма благоприятное впечатление, и, когда мы прощались, его светлость прямо-таки лучился доброжелательностью.

Ночью, мы с идальго и купцами отправились в местный собор, как местные именовали свою церквушку – хоть у них и не было своего епископа, но новоназначенные перуанские и чилийские архиереи по дороге, как правило, заходили в Буэнос-Айрес и служили обедню в соборе. После службы, мы распрощались с местной элитой и вернулись на борт «Победы», а с первыми лучами солнца наш корабль так же медленно вернулся к границе мутной воды, где нас ждал «Колечицкий». И мы отправились к полуденному солнцу – на север.

Второй "Париж" был почти по пути, и каждому, кто читал «Золотого телёнка», хотелось увидеть, действительно ли все там ходят в белых штанах. Рио оказался самым крупным городом, который мы когда-либо видели в Америке, хотя белых штанов мы там ни разу не наблюдали. Старый город был обнесен стенами, внутри которых жило около пяти тысяч человек. Порт, а также ряд поместий, располагались вне стен. Здесь мы впервые увидели не только индейцев, но и множество черных рабов, которые, такое у меня сложилось впечатление, составляли не менее трети населения, тем более, что в поместьях вокруг города белыми были только сами помещики и надзиратели. Нас, конечно, тошнило от самой идеи рабства, но что мы могли поделать?

Еще одной проблемой был тот факт, что я не говорил по-португальски, и мало кто из местной элиты знал другие языки. Губернатор, впрочем, немного знал испанский, и у него был свой переводчик с этого языка. Но в процессе переговоров с губернатором капитании – так в Португальской Америке именовались провинции – выяснилось, что переводит наш друг не очень правильно – когда текст договора о дружбе и сотрудничестве лег передо мной для подписи, оказалось, что очень многое было взято с потолка.

Новый год здесь не праздновался, и мы пригласили губернатора и его семью, а также некоторых других представителей местной знати, на торжественный прием по этому случаю, который прошел на борту «Победы». Оказалось, что и губернатор, и его семья неплохо говорили по-французски – а большинство офицеров с «Москвы» этот язык знали почти как родной. Еще больше помогли подарки – куда же без них? Так что договориться все же удалось, и нам разрешили беспрепятственно торговать с местными при условии выплаты десятипроцентной пошлины в казну.

Но за наши товары местные негоцианты предлагали смешные цены, а за свои хотели больше, чем даже в Буэнос-Айресе, так что товарообмен оказался чисто символическим. И уже второго января мы снялись с якоря. Нас ждал заход в столицу португальской Америки, Салвадор, а по дороге – празднование Рождества Христова в ночь с третьего на четвертое января. Ночную службу мы решили провести на борту «Победы», а дневную – на «Колечицком».

А пятого числа, когда многие на борту страдали похмельем, неожиданно разгорелся спор по абсолютно смешному поводу. Когда я за обедом сказал, что новый тысяча шестисотый год является последним годом шестнадцатого столетия, мой родич не согласился и сказал, что мы уже в семнадцатом веке. Команда разделилась практически поровну, и спор становился все жарче. Ситуацию спасла Эсмеральда. Узнав о предмете спора, она лишь сказала:

– А не все ли равно? Главное, что все хорошо.

И она была абсолютно права.

10. Моя жангада уплывает вдаль…

Среди множества русских фильмов, я недавно увидел один американский – «Генералы песчаных карьеров», по-английски – The Sandpit Generals. В Америке я никогда про него не слыхал. И не услышал бы, если бы не Маша, очередная девушка из Лениных подруг, с которой мне тогда, в Питере, после дворца Меньшикова и кунсткамеры пришлось пойти на ее любимое кино.

Фильм оказался на удивление хорош – а лучше всего была песня в начале и в конце фильма, «Minha jangada vai sair pro mar, Vou trabalhar, meu bem querer» – «Моя жангада уплывает вдаль, Буду работать, моя любимая» – которую, оказывается, на русский перевели как: «Я начал жить в кварталах городских»… И действие фильма происходило в том самом Салвадоре де Баиа, где должен был состояться наш последний визит перед островом Святой Елены. Перевел мне это, кстати, Саша Сикоев – один из ребят из нашей «морской пехоты», в прошлом, как оказалось, успевший повоевать в Анголе, и весьма неплохо изъяснявшийся по-португальски. Эх, если бы перед заходом в Рио я бы знал, что у нас есть готовый переводчик с португальского!

Он подошёл ко мне уже после того, как мы покинули Рио – я распорядился прокрутить именно этот фильм в судовом кинотеатре, благо мы таковой смогли оборудовать перед уходом в экспедицию, и я поинтересовался, не мог ли бы кто-нибудь перевести текст.

Когда мы подходили к Салвадору, то увидели кучу плотов под парусами. Согласно энциклопедии, нахомяченной Лёшей Ивановым, это и были жангады. Над Заливом Всех Святых – Bahia de todos os santos – расположился немалых размеров город, по сравнению с которым даже Рио был хуторком в степи. Если испанцы предпочитали столицы своих колоний подальше от берега, наверное, потому, что и Мадрид находится далеко от моря, то португальцы, по образу и подобию Лиссабона, построили столицу своей единственной колонии в Новом Свете прямо на берегу. Представьте себе – яркое солнце, синее море, и белый город, окруженный стеной.

«Победа» и «Колечицкий» остались в заливе, а делегация русских американцев под началом вашего покорного слуги приближалась к берегу на моторной шлюпке. И, если до Рио мы не видели ни одного негра (да и в Рио они не столь бросались в глаза), то здесь мы ещё с лодки заметили длинную их вереницу, которую куда-то вели – то ли на рынок рабов, то ли их уже купили и отводили к хозяину. Зрелище жуткое – судя по изможденному и исхудалому виду, они только недавно были привезены на корабле работорговцев. Шли они с трудом, тем более, что на правых ногах у них были колодки, через которые была пропущена толстая веревка. Спины невольников были покрыты язвами, а у некоторых и рубцами от кнутов.

Я вспомнил, что в Америке девятнадцатого века рабы были весьма дорогими – хороший, сильный раб стоил две с половиной тысячи долларов, что в переводе на доллары 1980-х соответствовало сотне с лишним тысяч. Поэтому с ними обращались бережно. А здесь у меня сложилось впечатление, что они были весьма дешевы – ведь при таком обращении многие из них скоро умрут. Вариант, что все местные рабовладельцы – необыкновенно богатые садисты, я по понятным причинам принимать во внимание не стал.

У меня непроизвольно сжались кулаки, но Саша Сикоев сказал:

– Лёх, не напрягайся. Все равно мы их не сможем освободить. Разве что купим их всех – но что мы с ними будем делать? Не с собой же брать – после Анголы, знаешь ли, у меня к неграм весьма специфическое отношение.

– Саш, а я все-таки рад, что мы запретили рабство, и приняли решение препятствовать работорговле. А негров у нас не будет – так решил Совет.

– Ну вот и хорошо. Только этим беднягам сейчас не поможешь.

Губернатор Салвадора, Луиш де Бриту е Альмеида, оказался невысоким и пузатым стариком, который встретил нас довольно неприветливо.

– Я не знаю никакой Русской Америки. И не вижу причины разрешать вам торговлю с Португальской Америкой. Тем более, что у меня есть сомнения, что ваши железные корабли и самодвижущиеся шлюпки – не козни нечистого.

– Но, ваше превосходительство…

– Если вы получите соответствующую бумагу в Лиссабоне – то это совсем другое дело. Дозволяю вам стоянку в 24 часа, а также закупку провизии, после чего вы обязаны будете покинуть Португальскую Америку.

Подарки наши он, впрочем, принял, скупо за них поблагодарив.

Тем временем, наши купцы смогли договориться о поставке экзотических фруктов – будет чем разнообразить меню на кораблях в следующие несколько дней, а фруктовые деревья, точнее, их саженцы, мы высадим на Святой Елене. Я распорядился, чтобы за этими фруктами прислали грузовые баркасы; и, когда они пришли, решил немного понаблюдать, как рабы грузили их папайями, гуавами и прочими экзотическими плодами.

Мне показалось, что между ними промелькнула какая-то странная тень, но, когда я подошел проверить, то ничего не увидел. И я направился гулять по Салвадору – город был действительно красив. Потом шлюпка наша направилась к островку к северу от города, где находилась церковь Мадонны Снегов – которая, судя по все той же энциклопедии, оставалась туристической достопримечательностью и в двадцать первом веке, до которого я немного не дотянул… Белая, приземистая, но весьма красивая внутри – украшенная позолотой, резьбой по камню, фресками и картинами – чуть примитивными – все же мы не во Флоренции и даже не в Мехико – но весьма интересными.

Я бросил золотую монету в ящик для пожертвований, после чего ко мне подбежал священник, поклонился, сказал что-то по-португальски и перекрестил меня. Увидев, что я не понял, перешел на испанский:

– Мир вам, сын мой. Откуда вы?

– Из России.

– А это христианская страна?

– Христианская.

– И не протестантская?

– Нет, не протестантская. – Я не стал говорить, что мы православные.

– Благослови вас Господь, сын мой!

Когда же я вернулся на «Победу», ко мне подбежал Лёня:

– Лёх, взгляни вот на этот фрукт.

Мы зашли в одно из служебных помещений. Там сидела полуголая молодая негритянка с рубцами на спине и с затравленным выражением лица.

– Нашли ее в фруктах, которые мы только что привезли.

– Позови мне Сашу Сикоева. А то без переводчика, похоже, тут не обойтись.

Саша пришёл через три минуты. Он заговорил с девушкой по-португальски и вдруг перешел на неизвестный мне язык, потом опять на португальский. Девушка немного успокоилась. Тогда Саша повернулся ко мне и сказал по-русски:

– Девушка – уолоф, из теперешнего – точнее, будущего – Сенегала. Был я там разок в командировке, выучил пару фраз. Шесть лет назад ее захватили арабы и продали португальцам на Островах Зеленого Мыса, откуда переправили сюда. Зовут ее Мария, а первоначально она была Амината. Хозяин ее – Педро Амаду, один из самых богатых плантаторов в этом районе.

– Молодец Саша, как ты языки схватываешь…

– Да я из Осетии, знал три языка всю жизнь – осетинский, русский и грузинский – все-таки в Цхинвале было много грузин. Ты знаешь, легче учить новые, когда знаешь уже парочку.

– Спроси ее, что она хочет.

– Да спросил уже. Говорит, что пусть мы ее возьмем рабыней, но чтобы ее не отдавали ее хозяину. Он любит молодых негритянок, а как только они беременеют, их убивают и закапывают – говорит, у него на плантации целое кладбище таких женщин. Она отказалась в первую ночь идти к нему – была еще девушкой, ей всего-то семнадцать лет, и она стала здесь ревностной христианкой – ее так исхлестали хлыстом, что она две недели встать не могла, а потом он все равно ей завладел. И у нее уже два раза не было месячных.

– Так. Скажи ей, что мы ее никому не отдадим. Что она ныне вольный человек. И что мы ее отвезем в Африку – по возможности туда, откуда ее забрали.

Он ей перевел мои слова, та в ужасе что-то закричала.

– Говорит, что куда угодно, только не туда. Вождь продал ее и других соплеменников арабам.

– Ладно, скажи ей, что разберемся. Пусть будет пока нашей гостьей.

И я отвел ее к Ренате, которая, увидев спину девушки, сразу заохала и выставила нас с Сашей за дверь, после того, как он объяснил ей, кто эта девушка. Вечером, она рассказала, что девушка и в самом деле беременная – уже третий месяц, что рубцы на спине останутся, и что она пока оставит её у себя для дальнейшего лечения и наблюдений.

– И даже не проси – вижу, что запала на тебя, но не отпущу. Ты вообще кобель, с Эсмеральдой шашни завел, пока у тебя дома беременная жена.

Я побледнел, она же добавила:

– Приходила она ко мне на предмет предохранения от беременности – умная девушка, ничего не скажешь, как это она сообразила, что нужно ко мне… А с кем она, догадаться было не сложно. Зла на тебя не хватает.

Я стал протестовать, что, дескать, «не виноватая я, она сама ко мне пришла», но Рената отрубила:

– Ну и даже если. А о жене ты не подумал? Так что ты самый натуральный кобель. И Марию ты не получишь.

– Рената, а с чего ты взяла? Негритянки – вообще не мое.

– «Твоё» должна быть всего лишь одна твоя жена. Тем более, а что если и эта окажется вдруг у тебя в постели, а ты не найдешь в себе сил ей отказать? Пошел отсюда.

На следующее утро, когда мы приготовились покинуть сей прекрасный залив, к «Победе» подошёл баркас.

По шторм-трапу на борт поднялись сеньор де Бриту, несколько солдат, и незнакомый мне пожилой человек, похожий на двуногую свинью, с обширной лысиной, весьма неприятным лицом, и пузом, под которым он вряд ли мог когда-либо видеть свое хозяйство.

– Сеньор де Бриту, добро пожаловать на борт «Победы»! Мы хотели перед уходом еще раз засвидетельствовать свое почтение, но вы прибыли на борт нашего корабля до того, как мы успели это сделать. Позвольте показать вам корабль.

– Сеньор князь, мне это без надобности. А вот рассказывают, что видели, что одна из рабынь сеньора Амаду – и он показал на пузана – была замечена на вашей шлюпке при погрузке фруктов.

– Сеньор губернатор, мы не заинтересованы в рабах, и не стали бы их похищать таким образом, тем более, если учесть, насколько они у вас дёшевы.

– Сеньор князь, если эта девушка у вас, отдайте ее немедленно!

– Сеньор губернатор, если бы она даже и была у нас, в Русской Америке запрещено рабство, и она сразу же стала бы свободной. Но если этот ваш Амаду – я умышленно не сказал «сеньор» – хочет, мы выплатим ее стоимость, с условием, что она с этого момента будет считаться свободной, и он подпишет соответствующую бумагу. И никто не покусится на ее свободу, где бы она ни находилась.

– Думаю, сеньор князь, что это весьма щедрое предложение – если, конечно, вы ее и правда не крали.

Амаду вдруг сказал скрипучим гнусавым голосом:

– Двадцать реалов.

– Я знаю, что даже взрослые здоровые мужчины стоят не более десяти реалов, – сказал я. Кое-кто из моих купцов задал вчера и этот вопрос, просто для интересу. – Но ладно, вот двадцать – и я отсчитал четыре монеты по пять реалов. Он попытался выхватить их у меня из рук, но я сказал:

– Сначала вольную для этой вашей девушки. – И Саша, по моему знаку, протянул ему лист бумаги и показал на стол, где находились перьевая ручка, чернильница, и ванночка с песком. Тот что-то набросал. Я взглянул, потом попросил Сашу перевести.

– Написано, вольная для рабыни Марии Менендеш.

– Ладно, – сказал я и протянул деньги Амаду. Тот попытался поскорее их выхватить, ударил меня нечаянно по руке, и монетки покатились по палубе. Амаду встал на четвереньки и подобрал их.

Враждебное поначалу выражение лица губернатора несколько смягчилось, и он с трудом сдержал смех. Я еще раз одарил губернатора, отдав ему дешевые наручные часы и показав, как их заводить. Бриту улыбнулся одними губами и чуть поклонился, но на предложение показать корабль сказал:

– Сеньор, в следующий раз.

Из чего я понял, что, возможно, лед тронулся и здесь. Мы подождали, пока губернаторская шлюпка отойдет на безопасное расстояние, после чего «Победа» и «Колечицкий» взяли курс на восток. Мы вышли из залива, кишащего жангадами, и я долго наблюдал, как Новый Свет растворяется в дымке. Нас ждала первая наша заморская колония – остров Святой Елены!

Глава 7. Мы разошлись, как в море корабли…

1. Ну и Африка!

Если Тихий океан между Перу и Чили был холодным и неприветливым, то Атлантика была теплой, но на удивление пустой. После Салвадора мы не видели ни единого клочка земли – только безбрежный океан, то синий, то серый, а на рассвете и закате – кроваво-красный. Даже птиц было очень мало – от нас до ближайших гнездовий было очень далеко.

В ночь с десятого на одиннадцатое января мы отпраздновали Старый Новый год, но легли спать сразу после полуночи. Я предложил было искупаться в море, но оба наших капитана были резко против – они хотели как можно скорее добраться до нашей будущей первой колонии. Кроме того, было вполне вероятно, что Святую Елену нам придется искать достаточно долго – не было ни GPS, ни «Глонассa», и вычисления позиции корабля проводились по старинке, с помощью секстанта, хронометра и лога, причем на обоих кораблях одновременно, после чего данные сверялись – и, по Ваниным словам, практически не отличались друг от друга, и были, скорее всего, недалеки от истинного положения дел.

Но я поверил в это только тогда, когда в воздухе начало появляться все больше пернатых, и стало ясно – мы недалеко от земли. А рано утром тринадцатого января послышался Ванин крик: «Tierra! Tierra!» – «Земля! Земля!»

Оказалось, что Ваня, когда мы уже приближались к Святой Елене, решил сам выстоять вахту, изобразив из себя дозорного Колумба, впервые увидевшего Новый Свет. Оказалось, что наши капитаны смогли вывести нас практически в заданную точку в заданное время.

Я поскорее поднялся на мостик. На горизонте виднелся небольшой скалистый остров, судя по всему, потухший вулкан. Ваня направил корабль к северо-восточной его оконечности, к заливу, над которым поднимался вверх склон, похожий на рампу.

– Здесь в наше время была столица Святой Елены, Джеймстаун. Именно здесь мы решили заложить наше первое поселение.

Мне вспомнились споры в Совете по поводу названия новой столицы. Я предложил в шутку «Ленинград» – в честь Володиной супруги и в память о многолетнем наименовании ее родного города. Но сама же Лена его забраковала, сказав, что была бы против и «Святой Елены», если бы название не было традиционным. В конце концов, мы решили назвать ее «Константиновкой» – ведь Святая Елена была матерью Святого равноапостольного императора Константина. И строить ее будет привезенная нами из Росса команда вкупе с моряками «Колечицкого».

Константиновский залив был весьма глубок – промеры дна показали, что даже в десяти метрах от берега глубина была около пятнадцати метров. Победа встала примерно на этой отметке, «Колечицкий» чуть подальше. Можно, было бы, наверное, подойти и поближе, но капитаны решили не рисковать.

Следующие несколько дней были весьма напряженными. Нужно было заправить «Победу» под завязку; заполнить баки с питьевой водой из Константиновского ручья, текущего по «рампе»; оставить на берегу стройматериалы, технику, продукты, птицу, скот, и все остальное. Кроме того, здесь же мы оставили «Провидение», которому суждено было стать первым кораблём колонии.

Работали мы от зари до зари, точнее, от купания к купанию – слева от места высадки находился небольшой пляж черного песка. Когда мы в первый раз пошли туда вчетвером – я, Ваня, Мария и Эсмеральда – девушки вновь удивили нас тем, что разделись догола перед купанием. На второй день, к нам присоединились Саша Сикоев с Аминатой – чтобы не путать ее с Ваниной Марией, ее стали называть родным именем. Саша, хоть и не любил негров, почему-то сразу же проникся к Аминате, чему Рената никак не препятствовала, сказав мне:

– Ему можно, он холостой. И не такой кобель, как ты…

Вот так вот… На мой вопрос, что же он будет делать, когда мы вернем ее в Африку, он долго смотрел в небо, потом глухо произнес:

– Ты знаешь, тяжело мне. Но я человек военный, и мне не впервой уходить в поход, оставляя женщину дома. Причем, наверное, хорошо, что я Машу больше не увижу – все лучше, чем, как тогда, вернешься, а у тебя в постели толстый грузин… И жёнушка, которая не нашла ничего лучше, чем сказать: ты что это, мол, телеграмму не прислал, что прибываешь тогда-то и тогда-то? И знаешь, что самое смешное? Телеграмму-то я послал, вот только её почему-то не доставили…

Да, подумал я, что моя бывшая, что его – хоть и из разных миров, но одним миром мазаны…

Амината же выглядела вполне счастливой. Рубцы на ее спине стараниями Ренаты стали намного менее заметными, затравленный взгляд исчез, и она даже каким-то образом похорошела.

Интересно, что больше никто к нам не присоединялся, может, именно потому, что наши девушки не признавали купальников. В результате, мужчины чувствовали себя скованно, а женщины, во главе с Ренатой и Верой, осуждали в первую очередь нас – мол, это наша задача заставить их не купаться голыми, да и самим не трясти перед ними своими причиндалами.

Единственный раз, когда искупались все, пусть и в одежде – шестнадцатого января, на Богоявление, после литургии, которую отец Никодим отслужил на берегу. Это была последняя наша служба до прихода в Россию, ведь наш походный батюшка оставался на Святой Елене духовником новой колонии. С нами шли лишь четыре иподиакона, которых предстояло рукоположить на родине.

Двадцатого января пришло время разлуки. Рано утром, после короткого молебна, истошно завыла корабельная сирена, и «Победа» начала выбирать якорь. Ответный рев сирены «Колечицкого», и мы ушли со своего насиженного места, которое сразу же занял наш собрат. Увидимся нескоро, подумал я – не раньше осени, а, скорее всего, то ли через полтора года, то ли через два с половиной.

Двадцать пятого января на горизонте показался берег Африки, к которому, впрочем, пока приставать не стали – Аминату, после длительных консультаций и штудирования энциклопедии, решили высадить на Зеленом мысу, где, если верить тому, что нам рассказали в Салвадоре, находились какие-то христианские поселения. Мы надеялись, что хоть они не продают своих жителей в рабство.

Вообще на данный момент работорговля, как правило, выглядела так. Арабы везли местных негров – обычно купленных у племенных вождей, а иногда и захваченных во время рейдов – на остров Святого Андрея недалеко от устья реки Гамбии. Там их перекупали португальцы, которые переправляли их на острова Зеленого Мыса, где находился главный рынок рабов для Нового Света. Купленных невольников забирали португальские и испанские работорговцы и везли в Салвадор и Санто-Доминго.

На следующий день мы увидели длинный открытый корабль с двумя мачтами и острыми парусами.

– Доу, – сказал Ваня и посмотрел в бинокль. – Ага, как я и думал. Работорговцы. Наверное, идут на остров Святого Андрея. Что делать будем?

– Брать, – коротко сказал я. Ваня протянул мне бинокль, я посмотрел и увидел, кроме полутора десятка матросов, несколько десятков черных тел, лежащих штабелем.

«Победа» подошла поближе к паруснику, на борту которого значилось что-то арабской вязью. Вдруг над доу появилось облачко, и довольно далеко от нас плюхнулось в море ядро.

Лучше бы они этого не делали. Заговорили пулеметы, несколько арабов упало, а оставшиеся побросали оружие и встали на колени. Шлюпка с морскими пехотинцами в касках и бронежилетах отправилась к кораблю.

Оттуда раздался еще один выстрел – после чего несколько пулеметных очередей уничтожили практически всех арабов. К счастью, они и не подумали прятаться среди проданных в рабство, поэтому никого из невольников пуля даже не задела. И доу стал нашим «без шума и пыли».

Несчастных переправили на «Победу», и о них сразу захлопотали Рената со своими девочками, пара ребят с фельдшерским образованием из морской пехоты, и Амината. Мужчины, женщины, дети – голые, исполосованные арабскими плетьми, умиравшие от жажды и голода (им только раз в день давали по плошке воды, и уже два дня как не кормили), обожженные солнцем… Двоих спасти уже было практически невозможно – маленького мальчика и мужчину лет тридцати, который был наиболее изможденным.

Тем временем, ребята занялись подъемом доу, а мы с Сашей Сикоевым начали допрашивать единственных двоих оставшихся в живых пиратов – капитана-араба в зеленой чалме, означавшей, что он совершил хадж в Мекку, и главного надсмотрщика, звероподобного вида мулата. Оба, к счастью, неплохо знали португальский. Оказалось, что невольники были куплены у одного из гвинейских вождей. Кроме того, им «посчастливилось» захватить четверых рыбаков прямо в море. Оттуда же был и мальчик – сын одного из рыбаков. Двое утонули при захвате; на мой вопрос, как они могут так обходиться с людьми, мулат сказал с ухмылкой: «Двое утонули, и что? За них вообще по полтора реала дают, разве это деньги?»

Этого не выдержал Саша и дал ему по морде с такой силой, что тот вырубился. Обоих пиратов мы связали и бросили в одно из складских помещений, предварительно постелив клеенку – нам не улыбалось отмывать потом продукты их жизнедеятельности.

Амината немного говорила по-арабски, некоторые из освобожденных рабов – тоже, и мы решили поговорить с теми, опасений за чью жизнь не было. Оказалось, что все они – христиане; всех, кроме рыбаков, захватил вождь соседнего мусульманского племени и продал арабам. Увы, высадить их на местное побережье было равносильно рабству – отряды вооруженных работорговцев рыскают по побережью в поисках «черного дерева». Так что я принял решение попробовать пристроить их все на том же Зеленом мысу.

Утром двадцать восьмого января мы подошли к Ндакааре, куда мы переправили местных, кроме мальчика, которого Рената каким-то чудом сумела спасти, хотя он еще и лежал в стационаре. Нас пригласил местный вождь, который сказал (Амината переводила):

– Спасибо вам, о белые люди. Обычно ваши собратья приходят сюда за рабами, и только вы пришли к нам, чтобы сделать рабов свободными. Вы не португальцы и не голландцы?

– Нет, мы русские. И мы такие же христиане, как вы.

– Мы будем молить Бога о русских.

– А не могли бы вы принять и других рабов к себе в деревню? Они все христиане.

– Если вы попросите, то да. Ведь вы, я думаю, еще придете и проверите, все ли в порядке с этими людьми?

– Проверим. И еще. Хотелось бы повесить арабов-работорговцев. Чтобы все видели, что произойдет с теми, кто делает из свободных людей рабов.

На следующий день, в Ндакааре был рынок, на который пришли люди со всей округи. Я сказал:

– Эти люди приговариваются к смерти за убийства и обращение в рабство свободных людей. Поэтому они будут повешены. Их «Коран» говорит, что те, кто повешен, не попадут в царствие небесное.

Амината перевела, и арабов вздернули местные под улюлюканье толпы. Пока они корчились на веревке, я добавил:

– Если кто-нибудь из вас, или из ваших соседей, будет заниматься тем же самым, и мы об этом узнаем, то мы придем обратно и горе тем, кто будет виновен в этом!

Я не стал говорить, что в ближайшее время это было маловероятно, но я понадеялся, что мои слова, помноженные на вид «Победы», рассказы бывших рабов о том, как легко мы их освободили, и вид дергающихся на веревке арабов, возымеет действие не только в Ндакааре, но и в окрестных селениях.

Мы ушли лишь пятого февраля – после того, как жизни всех выживших, по мнению Ренаты, уже ничего не угрожало. Амината долго прощалась с Сашей, впрочем, на берег она ушла относительно довольной – за нее уже успел посвататься сын вождя, а когда вождь узнал, что Амината беременна, то обрадовался:

– Если от белого человека, то моему сыну еще и позавидуют.

Я ещё подумал, что если и испанцы, и мивоки подвергают остракизму женщин, которые ни в чём не виноваты, то местные намного более благородные.

Саша же сказал:

– Хорошо мне было с ней, только, знаешь, что мне было делать? Здесь я бы не остался, а к нам ее нельзя. И, наверное, так лучше.

Он обернулся и посмотрел с тоской в глазах на исчезающий в дымке Зеленый мыс, вздохнул, и чуть виновато улыбнулся. Да, подумал я, ну и Африка! Может, в других ее частях по-другому, но там, где мы успели побывать, свои же продают соседей в рабство, а человеческая жизнь стоит в лучшем случае полтора реала.

А чуть западнее находится главный «распределитель» рабов – острова Зеленого мыса. И, если мы хотим покончить с работорговлей, или хотя бы сильно усложнить ее, выбор у нас один – захватить эти острова и построить там нашу морскую базу, и патрулировать весь этот район Атлантики. А для этого нам понадобятся корабли и люди. Много кораблей и много людей…

Но это все в будущем. А пока я мысленно услышал объявление: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Кадис!»

2. Величества бывают разные

Мы шли вдоль африканского побережья, и иногда видели то берег Африки на востоке, то силуэты островов на западе – это были Канары. Была мысль проведать последние, но мы решили, что в другой раз – тем более, что в отличие от Островов Зеленого Мыса, жгучего интереса к этим островам у нас не было. Работорговцы ходят намного южнее – в Северной Африке нет источника чёрных рабов, а белых невольников, коими кишат арабские города в Северной Африке, в Америку не возят. Пока не возят – вскоре англичане начнут продавать своих диссидентов и ирландских повстанцев в рабство на острова Карибского моря, где большинство из них помрет. Или не начнут – основной рынок белых рабов в будущем, Барбадос, должен в ближайшее время стать нашим.

Нам оставалось не более чем полдня пути до Кадиса, когда мы увидели, как испанский галеон обстреливают два корабля под черным флагом – в бинокль была видна арабская вязь на флагах, а на жертве обстрела не хватало грот-мачты, отчего корабль был почти неподвижен.

Ваня врубил полный ход, и вскоре мы уже приблизились к арабским пиратам (а никем другим эти два корабля быть не могли) на расстояние в несколько сот метров. В бинокль были хорошо видны арабы с саблями и пистолетами, толпящиеся на палубе. Один из кораблей выстрелил по нам всеми пушками с правого борта – почти все из них не долетели до «Победы», и лишь одно ядро несильно тюкнулось, как назло, в мой иллюминатор. Заговорили зенитные автоматы – опыт такого рода сражений у нас уже был. Палубу сначала одного, потом другого парусника вымело начисто, рухнули мачты вместе с арабской тряпкой. Мы пока еще не стреляли по пушечной палубе, но обстрел вдруг резко прекратился, и на палубу с поднятыми руками высыпала куча пиратов.

От нас к ним полетели шлюпки, в каждой из которой было по двадцать «идальго» при полном снаряжении. Один араб неожиданно вскинул пистолет, но хватило одной автоматной очереди, и он и несколько других его «коллег» повалились на палубу.

Вскоре наши «группы захвата» радировали: «Корабль под нашим контролем, потерь нет». Оказалось, что кораблей изначально было пять. Три из них были потоплены испанцами; впрочем, и два из трех испанских галеонов тоже покоились на дне морском. Другие же два пиратских корабля – «Борода Пророка» и «Сабля Ислама» – стали нашей добычей. Командовал ими Али Битчин – венецианец по фамилии Пиччини, принявший ислам и превратившийся в алжирского пирата. Он был известен своими мужеством и жестокостью. Был – потому что труп Али был привязан к мачте «Бороды Пророка». Прочих же убитых пиратов без затей выбросили в море.

А в трюмах мы нашли не только хорошую добычу, но и полные трюмы с пленниками, которых пираты везли, кого на продажу, кого для выкупа. Женщин мы передали Ренате, мужчин – ее санитарам мужского пола. Иначе было нельзя. Пиратов же заперли туда, где недавно пребывали работорговцы.

Оба корабля были подняты на палубу «Победы» – к доу, захваченной нами у Зеленого Мыса. Затем мы подошли к «Санта Эулалии», галеону, который на немногих уцелевших парусах пытался продолжать свой путь в Кадис.

На этот раз, я присоединился к нашим «идальго». Наша шлюпка подошла к галеону, откуда скинули шторм-трап, и мы с десятком ребят забрались на корабль.

Там нас ждал перепуганный капитан.

– Князь Алесео де Николаевка, министр иностранных дел Русской Америки, – представился я. – Вы в безопасности, капитан…

– Ваше превосходительство, меня зовут капитан Родриго де Льяно, – сказал тот. – Благодарю вас за чудесное избавление от этих мусульманских дьяволов во плоти. Я всю жизнь буду молиться о вас.

– Капитан, мы хотим предложить вам помощь – мы могли бы отбуксировать ваш корабль в гавань Кадиса.

– Ваше превосходительство, я был бы очень благодарен. Но не могли бы вы вместо этого взять на борт вашего корабля моих пассажиров? У меня на борту Её Католическое Величество Маргарита Австрийская и дамы из ее свиты, которые посетили Канарские острова и возвращались домой, когда на нас напали пираты.

– Капитан, мы будем польщены, но мы можем сделать и то, и другое. Давайте мы заберем августейшую особу и ее дам, а вас возьмём на буксир. Тогда в Кадисе мы будем до захода солнца.

– Спасибо, ваше превосходительство. Вас послал нам сам Всевышний!

Я спустился вниз по лестнице и был представлен Ее Католическому Величеству. Я ожидал увидеть чопорную испанку, но августейшая особа оказалась стройной девушкой лет шестнадцати, с милым лицом, обрамлённым каштановыми кудрями. Она была больше похожа на немку, чем на испанку, что было неудивительно, ведь Маргарита родилась в Австрии.

– Ваше Католическое Величество, – сказал я по-немецки с глубоким поклоном. – Меня зовут Алексис, князь фон Николаевка, я министр иностранных дел Русской Америки.

Королева улыбнулась мне и протянула руку для поцелуя, после чего сказала на том же языке:

– Князь, благодарю вас!! Ведь именно вам мы обязаны чудесным спасением от этих нелюдей.

– Я рад, Ваше Католическое Величество, что нам удалось оказать вам эту небольшую услугу.

– Позвольте мне представить вас своим дамам!

Вероятно, потому, что я был одет в походную одежду – времени наводить марафет у меня не было – большинство её свиты смотрела на меня со смесью чванливости и недоумения; более того, когда я вошёл, одна из них громко осведомилась, что это за простолюдин, посмевший приблизиться к Ее Католическому Величеству. Но когда королева представила меня и присовокупила, что именно меня они должны благодарить за избавление от плена и позора, взгляды потеплели, а та самая дама сделала мне низкий реверанс и извинилась передо мной.

– Ваше Католическое Величество и вы, благородные дамы, капитан де Льяно попросил меня предложить вам наше гостеприимство на борту нашей «Виктории». Там вам будет удобнее, ведь «Санта Эулалия» получила сильные повреждения от пушек неверных, и, в частности, сильно пострадали ваши каюты.

– Мы с радостью примем ваше предложение, – ответила за всех королева. – Ведите нас!

Когда дамы увидели «Победу», она же «Виктория», у них полезли глаза на лоб – как только дозорные узрели сарацинов, всех дам отвели во внутреннее помещение, где я их и нашёл, и где они сидели, дрожа от страха; боя они не видели, и о его благополучном исходе они узнали от посланного к ним офицера.

Каюты на «Победе» дамам, как ни странно, понравились, несмотря на их нехитрое убранство. А наши девочки с кухни смогли им устроить такое угощение, что даже королева была в полном восторге. И когда одна из грандесс позволила себе нелестное замечание об Эсмеральде – мол, что делает эта индейская мартышка в нашем обществе – Маргарита ее не только весьма деликатно и решительно заткнула, но и заставила лично извиниться перед моей подругой.

В Кадис мы пришли к закату, и я лично сопроводил Ее Величество на берег в первой шлюпке. Я успел рассказать ей, что у меня есть рекомендательные письма к Его Католическому Величеству, на что она сказала:

– Дон Алесео, вы теперь всегда желанный гость у нас в Эскориале. Послезавтра мы туда отправимся, и я была бы весьма польщена, если вы и ваши идальго составите нам компанию в этой поездке. И особенно, если ваши люди помогут нас охранять – а то и у нас развелись разбойники, и недавно на одну графиню даже напали по дороге в Кадис.

– Ваше величество, – сказал я с глубоким поклоном, – благодарю вас. Для нас путешествовать вместе с вами – большая честь, и мои люди сделают всё, чтобы обеспечить вашу безопасность.

– Вот и прекрасно. А пока будьте моим гостем – я прикажу, чтобы в кадисском королевском дворце приготовили покои для вас и для самых родовитых ваших людей. А для ваших идальго найдутся помещения в соседних корпусах.

3. Где Кадис, там и Херес…

На следующий день мне пришлось присутствовать при казни большинства пиратов, коих мы передали местным властям. Парочку-троечку познатнее оставили для обмена, остальных повесили на главной площади Кадиса. Там же, в специально вывешенной для этого клетке, покоились бренные останки Али Битчина. Я не люблю, когда убивают людей во имя закона – что Кирюшу сотоварищи, что работорговцев, что этих корсаров – и по возможности держусь от подобных действий подальше. Но на этот раз, увы, пришлось присутствовать лично, ведь я же был не просто персональным гостем Ее Величества, но и командиром эскадры (пусть состоявшей из единственного корабля), которая спасла королеву от этих исчадий ада.

Так что и мне, и Ване пришлось расположиться в специально подготовленной королевской ложе, на виду у всех. Но когда Ее Величество увидела выражение моего лица, она шепнула: «Хотите, отвернитесь, или лучше прикройте глаза. Я этого тоже не люблю, а надо». Но я понял, что так мог бы поступить Лёха Алексеев, но его превосходительство князь де Алексеевка, министр иностранных дел Русской Америки, должен сидеть и смотреть на действо, сколь малоаппетитным оно бы ни было.

После этого, местный губернатор пригласил нас на торжественный обед, за которым подавали превосходный херес – ведь город Херес находится менее чем в сорока километрах от Кадиса. Конечно, этот напиток не был похож на его будущую испостась – систему производства современного хереса разработали на рубеже восемнадцатого и девятнадцатого века – но то, чем нас поили, было весьма неплохим крепким вином, сладковатым, но не чрезмерно. И я, пытаясь забыть стоящую у меня перед глазами картинку дергающихся на веревке пиратов, немного подналёг на сей божественный напиток. Надеюсь, что только этим можно объяснить мое легкомыслие. Но обо всем по порядку.

На следующее утро, мы отправлялись в долгую поездку в Эскориал – королевскую резиденцию под Мадридом, где Их Величества проводили большую часть времени. В этом году, зима в Ла-Манче – так именовалась область вокруг Мадрида – была весьма холодной, и Ее Величество отправилась на Канары. Официальной причиной было посещение подданных Его Величества, а особенно больниц при женских монастырях. Король не стал удерживать жену – у Филиппа III и его супруги были весьма доверительные отношения. Более того, сам вояж был его идеей, после того, как Ее Величество постоянно простужалась. Вообще-то, как я прочитал все в той же энциклопедии, Маргарите предстоит умереть при родах через одиннадцать с небольшим лет, и Филипп так никогда и не женится во второй раз, и будет носить траур по супруге до конца своих дней.

Тоном, не принимавшим возражений, королева пригласила меня в свою карету. Мне предстояло провести весь вояж с ней и с двумя наиболее доверенными ее придворными дамами – герцогиней де Альба и герцогиней де Сеговия. Как оказалось впоследствии, я занял место герцогини де Луго – той самой, которой пришлось извиняться перед Эсмеральдой, и герцогиня этого не забыла.

В каждой карете было по четыре места – друг напротив друга. Я попросил возможности сидеть рядом с Ее Величеством на одном из двух задних сидений, по возможности со стороны двери, чтобы в случай чего я смог бы защитить дам от посягательств извне. Миша, командир наших «идальго», заставил меня пристегнуть к ремню кобуру с армейским «Кольтом». Кроме того, он навязал мне компактный пистолет-пулемет М-3, на случай нападения на кортеж. Пользоваться им я умел – после нашего первого плавания и моего похищения меня заставили пройти курс обращения с несколькими видами оружия, включая и этот.

Я попросил две кареты для «грандов Русской Америки», которые находились бы спереди и сзади кареты Ее Величества, и еще две шестиместных кареты для «идальго» – причем четыре «идальго» должны были сопровождать карету верхом. Понятно, что этот план был разработан не мной, а Сашей Сикоевым – моим главным «грандом» – и Мишей как начальником охраны.

Но, в ответ на мою просьбу, Её Величество с обезоруживающей улыбкой разъяснила мне, что места в каретах до и после кареты Ее Величества уже распределены между дамами, и что мое посольство «может ехать в конце поезда» – так, вообще-то, полагается по протоколу. И две шестиместные кареты для «идальго» – перебор, достаточно одной, за каретой с посольством, тем более, что охраны и так немало – и все они дети испанских дворян.

Я пытался протестовать, аргументируя тем, что нам необходимо обеспечить безопасность поезда Ее Величества. И что недавнее нападение на графиню де Приего – доказательство того, что передвигаться по дорогам не так уж безопасно. Но Маргарита, все с той же улыбкой, сказала мне:

– Ваше превосходительство, не бойтесь, ничего не произойдёт.

И я, как дурак, согласился, решив не спорить с королевой, попросив только, чтобы взяли еще одну мою даму. Так уж получилось, что все врачи на «Победе» были женского пола, и я подумал, что врач нам всегда может понадобиться. А Лена Смирнова – одна из девочек Ренаты, но с намного более приятным характером – всю дорогу учила испанский, тренируясь, то на Марии, то на Эсмеральде, то на мне.

Вечером, Эсмеральда выдала мне два собственноручно сшитых костюма для приемов и один дорожный. К счастью, я уже успел заказать несколько кружевных рубашек – как-то мне не улыбалось проехать двадцать с лишним дней в одном и том же. Другим «грандам» девушки-врачи сшили схожие одеяния, а «придворная дама» самой себе несколько платьев, согласно инструкциям от Эсмеральды. Для «идальго» же мы купили одежду подешевле. Ее величество соизволила согласиться, что «идальго», когда они в седле или в карете, будут иметь право носить «русскую национальную одежду» – так она окрестила камуфляж, хоть и удивилась, что русские одеваются столь аляповато.

Карета оказалась удобной, с лёгкими занавесками, защищавшими нас от солнца, и с мягкими сиденьями, сглаживающими дорожные шероховатости. Зато с одной из спутниц мне не повезло. Если Сильвия де Альба оказалась весьма милой особой, хоть и немного пухлой на мой вкус, то Мария де Сеговия меня невзлюбила с первого же взгляда. Она потребовала, чтобы я убрал «эту железяку», как она окрестила пистолет-пулемет. Пришлось объяснить королеве, что это – обязательный предмет экипировки для их же безопасности. Было найдено компромиссное решение – я убрал ПП под сидение на полку для обуви.

«Победа» пока оставалась в Кадисе, где она произведет техосмотр и плановый ремонт – ведь мы уже прошли около шестнадцати тысяч миль. Кроме того, необходимо будет отремонтировать арабские корабли, которые мы возьмем с собой, ведь их небольшая осадка пригодится в неглубоком Невском устье. По приказу королевы, нам были предоставлены места на верфи, материалы, и кораблестроители. Кроме того, наши купцы занялись торговлей, причем я впервые увидел, как у Лёни Пеннера горели глаза. За наши товары, когда-то приготовленные для Перу, здесь давали примерно в три раза больше, чем в Чили. А покупать мы здесь ничего не собирались, кроме, естественно, хереса и фруктов – все остальное было слишком дорого.

Дождей, к счастью, давно не было, и дорога была вполне сносной. Каждую ночь мы останавливались в очередном королевском путевом дворце, каждый день – на обед в постоялом дворе, где хозяева из кожи вон лезли, чтобы угодить нам. Королева и герцогиня Альба были весьма милы, герцогиня де Сеговия смотрела на меня взглядом «ноль внимания, кило презрения». Ну и ладно. Конечно, тот факт, что испанцы мылись очень редко (хотя, конечно, чаще, чем англичане и немцы), делал запахи в карете не слишком приятными. Но я как-то уже привык, хотя, конечно, делал все возможное, чтобы не «благоухать» так же, как мои спутницы. Должен сказать, что когда я просил тазик воды у слуг, те смотрели на меня с подозрением – как я потом узнал, частое мытье считалось признаком морисков и марранов – выкрестов из мусульман и иудеев.

На пятый день, мы прибыли в Севилью. Этот прекрасный старый город, как и Херес, который мы проехали по дороге, не потерял еще свой арабский колорит. Собор был переделан из мечети, многие здания были украшены арабской резьбой, а недалеко от алькасара находились самые настоящие арабские бани. Я спросил у Её Величества, куда же делись сами арабы.

– Первоначально, после Реконкисты, мы разрешили остаться тем из них, кто перешёл в католичество. Но многие из них недавно взбунтовались против власти Его Величества и истинной веры. Поэтому все мориски, даже те из них, кто утверждал, что они добрые католики, были выселены из Андалусии. Большинство из них отбыли в Северную Африку, чем ещё больше доказали, что они изменники.

Я вспомнил свою поездку в Тунис, ещё с моей бывшей супругой. Именно там поселились многие изгнанные из Испании мориски. Многие из них служили в армии местных правителей и весьма успешно воевали против Испании. Другие оказались весьма искусными архитекторами, кораблестроителями, оружейниками, ремесленниками… И все эти люди могли бы помогать Испании, а не её врагам. Решившись, я спросил:

– А не зря ли? Испания на этом потеряла множество талантливых людей, и обрела множество новых врагов в Северной Африке.

Тут вмешалась Мария де Сеговия. Сверкнув очами, она воскликнула:

– Кто вам позволил так говорить с Ее Величеством?

На что Маргарита примирительно сказала:

– Мария, кузина моя[28], дон Алесео – не наш подданный, а министр иностранных дел дружественной нам великой державы. Более того, именно он и его люди спасли нам жизнь. Не забывайте об этом. Дон Алесео, евреев мы изгнали более ста лет назад. И правильно сделали. А мусульмане – еще более опасные враги святой церкви. Многие мориски – католики лишь на словах, они исполняют свои богомерзкие обряды в своих домах, не едят свинину, слишком часто моются…

Мария посмотрела на меня волком, но больше не встревала в разговор. Вскоре я увидел, как она громко шепталась с герцогиней де Луго, и когда я проходил мимо, слова «этот выскочка» и «инквизиция» заставили меня задуматься.

Тем не менее, хоть это и могло послужить ещё одним аргументом против моей персоны, я все-таки сходил в арабские бани. По словам служителя, они опасались, что их в любой момент могли запретить как «мусульманские», но пока их не трогали. Вечером, я обмолвился при Ее Величестве, какое все-таки райское наслаждение эти бани. Она недоверчиво усмехнулась, а Мария победно посмотрела на меня. Ну вот, донесет, как пить дать, Инквизиции, что у меня «скрытые симпатии к мусульманам». Ну и ладно, подумал я, одно дело – обливаться подогретой (или даже холодной) водой, другое – хорошенько попариться, помыться, и получить такой массаж, о котором я давно мечтал.

После Севильи, дорога пошла в горы, и стало очень холодно, особенно по ночам. Кое-где на деревьях, окружавших дорогу, лежал снег. Дамы кутались в свои муфты, но они все равно постоянно дрожали от холода. На первой же остановке, я достал из своего багаже специально для такого случая припасенные одеяла из шерсти альпаки и передал их дамам в моей карете – все, даже Мария, укутались в них и повеселели.

После обеда, она подошла ко мне и сказала неуверенным тоном:

– Спасибо, ваше превосходительство.

Кто знает, может, это и могло бы стать началом «прекрасной дружбы», по словам Хамфри Богарта в «Касабланке». Но не отъехали мы от постоялого двора даже на испанскую милю, как спереди от нас раздались выстрелы…

4. Ну чем не д´Артаньян?

Когда мне было лет десять, я впервые посмотрел фильм «Три мушкетера». Уже не помню, кто там был в главной роли, но Ракел Уэлч в роли Констанции Бонасье долгое время была предметом моих детских грёз… И я мечтал, что точно так же, как Д´Артаньян когда-нибудь спасу, если не королеву, то пусть хоть какую-нибудь там герцогиню или хотя бы графиню.

А тут у меня в карете была самая настоящая королева, плюс две всамделишные герцогини. И спасать их нужно было не только лишь от бесчестия, но и, возможно, от самой настоящей смерти.

Как только началась стрельба, я достал из кобуры «кольт» и снял его с предохранителя. Держа оружие наготове, потянулся вниз, под сиденье, за пистолет-пулеметом. Снаружи послышались быстрые шаги, распахнулась дверь кареты, и мы увидели Диего де Нороньеса, начальника охраны королевы.

– Все в порядке, Ваше Величество, – сказал тот, потом вдруг выхватил пистолет и направил его на королеву.

Я инстинктивно загородил ее своим телом, одновременно повернув свой «кольт» в сторону противника, и, почти не целясь, нажал на спусковой крючок. Грохнул выстрел.

Завизжала Мария де Сеговия, а раненый мной в плечо де Нороньес все же успел выстрелить из своего древнего пистолета. Визг дамы оборвался.

Я был в непонятном возбуждении, меня трясло от стресса, и я еще два раза нажал на спуск, добивая Диего – ведь он, даже раненый, сумел достать левой рукой второй пистолет и направить его в нашу сторону. Как хорошо, что все-таки я в первый раз за все это время надел легкий бронежилет. Меня ударил в грудь и сбил с ног выстрел из-за спины падающего де Нороньеса. Там появился еще один человек, судя по одежде, просто бандит, а не предатель из охраны. Мне несказанно повезло, свинцовый шарик пули прошел по касательной и свалил меня с ног, отрикошетив от бронежилета. Затем пуля пробила стенку кареты и улетела наружу.

Лежа в проходе, у ног дам, я закричал:

– Ложитесь, Ваше Величество! И вы, ваше превосходительство!

Те послушно выполнили мою команду, а я высадил остатки патронов из пистолета в направлении стрелка. Увидев, что тот упал, я рискнул достать пистолет-пулемет из-под лавки. Снаружи послышались лязг клинков и одиночные выстрелы. Потом раздалась пара коротких очередей, и все стихло. Теперь у меня был в руках М-3, наконец-то извлеченный из-под сидения. Я сидел на полу и держал вход под прицелом, а обе дамы распластались на полу за моей спиной, причём Её Католическое Величество лежала на герцогине. Но никто больше не покушался на жизнь моих спутниц. Минуты же через две в стену кареты справа от двери постучали – сильно-слабо-сильно. Тире-точка-тире. Буква «К» азбуки Морзе. Условный стук.

Я крикнул по-русски: «Покажись в проеме. Медленно».

Показалась голова Миши Ремизова, которого я назначил начальником охраны. Он низко поклонился Ее Величеству и герцогине де Альба, еще не принявшим вертикальное положение, а я спросил Маргариту:

– Ваше величество, разрешите нам поговорить по-русски? А то сеньор идальго не знает испанского.

Королева милостиво склонила голову. В отличие от герцогини де Альбы, она была на удивление спокойна и не билась в истерике.

"Ну вот и отлично, – подумал я. Она цела, в отличие от герцогини де Сеговии – та, похоже, «двухсотый»". Пуля из пистолета раненого мной Диего де Нороньеса угодила ей прямо в сердце, и тонкая струйка крови из дырочки вытекала на платье. А Саша, повинуясь моему знаку, начал докладывать:

– У них шестнадцать «двухсотых» и двое «трехсотых». И еще один пленный. Двое наших ранены, точнее, у них синяки, в тех местах, куда пуля попала в бронежилет. Эти гады дождались смены нашего караула и выстрелили залпом по тем лошадям, на которых сидели всадники. Четверо из охраны, твари, тоже оказались моджахедами. Среди испанцев – семеро «двухсотых», а, если приплюсовать эту даму – он показал на Марию де Сеговию, – то восемь. И восемь «трехсотых». Ты-то как?

– Да вроде жив, и тоже с синяком. Хорошо, пуля прошла по касательной, а то, наверное, поломала бы ребра.

Я перевел наш разговор королеве и попросил разрешения вызвать врача. Она кивнула.

Лена Смирнова и двое «идальго», имевшие навыки фельдшеров, осмотрели раненых. Лене пришлось тяжелее всего – ей достались все дамы, начиная с королевы. После я узнал, что кроме небольшого шока и нескольких капелек крови, испачкавших одеяло (даже не платье), с Её Католическим Величеством ничего не случилось; впрочем, Маргарита держалась молодцом. А вот Сильвия де Альба и практически все остальные представительницы прекрасного пола бились в истерике – хотя, кроме Марии де Сеговии, убита была только одна дама – графиня, чей титул я успел позабыть, а раненых грандесс не было вовсе.

Ребята же осмотрели тех из охраны, кто был убит или ранен бандитами, а также самих бандитов. Из последних выжили только двое.

Один из раненых был не кто иной, как Родриго де Нороньес, брат Диего, другой же – тот самый бандит, который стрелял в меня. Стреляя беспорядочно из «кольта», я его только ранил, что натолкнуло меня на мысль о целесообразности постоянных тренировок в стрельбе. Хватит уже быть тюфяком, пора браться за обучение. Саша Сикоев отвлек меня от размышлений, спросив:

– Лёх, а может быть мне стоит провести экспресс-допрос этого самого Родриго?

– Ты ж испанского не знаешь.

– Не говорю, но понимаю, все-таки португальский мне немного знаю. А вопросы будет Витя Мальцев задавать – он язык знает. А ты пойдешь?

– Хотелось бы, да только лучше я останусь с королевой. Все равно нам лучше вернуться в Эль-Ронкильо – деревню, где мы только что были. Заодно и трактирщика надо поколоть – понятно, что среди охраны были предатели, но каким образом они дали понять бандитам, где и когда мы будем?

– Будь спокоен, выясним и это. Только ты ствол свой перезаряди, мало ли что…

Слуги кое-как отскоблили кровь, натекшую на пол кареты, и Лена села на место, где только что сидела Мария де Сеговия. Тело же убитой перегрузили в одну из карет сзади, вместе с телами погибших испанцев. Мертвых бандитов мы обыскали и бросили на обочине – потом придут люди из Эль-Ронкильо и зароют их. Я на всякий случай заснял их рожи, решив, что можно будет потом попробовать их опознать. И мы отправились обратно.

Вскоре Саша пришел и доложил о результатах допроса. Я почти синхронно перевел его слова королеве.

– Значит, так. Мать де Нороньесов – из морисков, ее девичья фамилия – Альмодóвар. Они с детства воспитывались как мусульмане, только их не обрезали, чтобы не привлекать внимание. Прадеда за заслуги при Реконкисте сделали испанским дворянином, поэтому никто не вспоминал, что они мориски. Одна из служанок трактирщика – тоже из морисков. Она замужем за христианином, поэтому ее не изгнали из Андалусии. Она и передала Гильермо де Альмодовару, главарю шайки, что поезд королевы должен выйти из Эль-Ронкильо. Остальное, что называется, дело техники. Они планировали захватить королеву и как можно больше грандесс, а остальных – убить. Выстрел в Марию де Сеговию был не случайным – ее дядя-инквизитор был одним из тех, кто добился изгнания морисков.

– Так, – сказала королева. – Значит правильно их изгнали. А вы как думаете, дон Алесео?

– Не знаю. Но, может быть, не стоило заставлять морисков говорить по-испански, и тем более забирать их детей из семей и отдавать на воспитание монахам. Вероятнее всего, тогда не было бы восстания.

Сильвия де Альба открыла было рот, чтобы возмутиться, но Маргарита подняла руку и сказала задумчиво:

– Может, вы и правы, дон Алесео. Ведь до восьмидесятых годов не было ни одного мятежа с самой Реконкисты. Да и бандиты на дорогах появились совсем недавно.

В Эль-Ронкильо мы похоронили убитых, оставили раненых на попечение местной церкви – гонец поскакал в Севилью для того, чтобы их забрали – и поехали дальше, причём теперь, по просьбе самой королевы, охрану поезда наконец-то взяли на себя наши ребята.

Городки, поселки, деревушки менялись, как в калейдоскопе. Больше всего запомнилась Кордоба, которая, как и Севилья, до сих пор не потеряла арабский колорит. Там мы провели Жирный Вторник, последний день карнавальной недели. Королева, по просьбе моих ребят, не покидала местный алькасар, дворец, практически полностью сохранивший свой мавританский характер. А мы прогулялись по улицам этого прекрасного города и понаблюдали за людьми в разноцветных костюмах, праздновавших последний день перед постом – ведь наутро уже была Пепельная среда, 23 февраля. С этого дня, в нашем рационе исчезло мясо, а перед отбытием, мы посетили службу в Меските, местном соборе, переделанном из мечети. После мессы, священники мужчинам посыпали голову пеплом, а женщинам нарисовали крест из пепла на лбу.

Следующей нашей целью, до которой мы добирались более недели, было Толедо, древняя испанская столица, взлетающая ввысь над петлей реки Тахо, с древним алькасаром на самой вершине. В великолепнейшем соборе Маргарита устроила благодарственный молебен в честь чудесного избавления от рук неверных, после чего мы отправились прямиком к нашей конечной цели, даже не заехав в Мадрид. И с утра седьмого марта мы въехали в крохотный городок Сан Лоренсо, на окраине которого в огромном прямоугольном пруде, как в зеркале, отражался Эскориал – резиденция Их Католических Величеств.

5. Вся королевская рать

Из окон кареты виднелась огромная площадь с величественными зданиями с обеих сторон. Мы въехали сквозь ворота между длинными шеренгами выстроившихся по стойке смирно пышно одетых солдат с алебардами, и оказались в огромном дворе напротив входа в церковь. К поезду подошли не менее пышно одетые вельможи. Первыми распахнулись двери в нашу карету, и Ее Католическое Величество вышла первой, а за ней герцогиня де Альба. После чего пришел наш черед. На нас смотрели с удивлением и с некоторым недоумением, но королева бросила по-испански:

– Это дважды спаситель моего католического величества, князь Алесео де Николаевка, министр иностранных дел Русской Америки!

Меня с поклоном провели к молодому человеку в черном костюме, с огромным кружевным воротником и такими же манжетами. Сам он был рыжеватый, с огромными усами, и, как и его супруга, больше похож на немца либо австрийца, чем на испанца, что неудивительно. Ведь это был сам король, Филипп III, который, как и его супруга, происходил из Габсбургов. Я, как предписывал этикет, преклонил одно колено и поцеловал его королевскую длань, и Филипп III сказал во всеуслышание:

– Встаньте, дон Алесео! Не пристало спасителю Ее Величества стоять перед нами на коленях.

Меня и «грандов» Русской Америки разместили в покоях недалеко от королевского крыла, а «идальго» пришлось довольствоваться комнатами для гостей монастыря. Ведь Эскориал совмещал в себе королевский дворец и августинский монастырь. Впрочем, сейчас как раз был пост, так что всех нас кормили довольно скудно, хотя для нас, как для людей другой веры, были готовы сделать послабление. Но я отказался – вообще-то, если бы не разрешение отца Николая, нам пришлось бы поститься по настоящему, а это намного строже, чем у католиков.

В тот же вечер, Филипп принял меня, и я вручил ему верительные грамоты, написанные, впрочем, мною же с помощью испанок. Напечатал я их на принтере, но я так подобрал шрифт, что смотрелись они весьма импозантно. Кроме них, я передал Филиппу рекомендательные письма из Новой Испании и Чили.

Его Католическое Величество Филипп III и его премьер-министр, Франсиско Гомес де Сандóвал, герцог Лерма, просмотрели грамоты, прочитали письма, переглянулись, после чего герцог сказал:

– Ваше превосходительство, мы доверяем мнению людей, от которых мы получили письма. Сеньор Альтамирано уже информировал нас о вашем предложении покупки некоторых испанских земель. Мы решили, что это можно будет обсудить при соблюдении определенных условий, и за строго оговорённую сумму серебром или золотом. Надеюсь, у вас найдется время послезавтра? Скажем, сразу после обеда?

– Конечно, Ваше Католическое Величество и ваше превосходительство.

Филипп улыбнулся:

– А завтра, после торжественной мессы, мы хотели бы отпраздновать чудесное избавление Ее Католического Величества, а также подвиги ваших людей и вас лично.

– Благодарю, Ваше Католическое Величество! Но мы не сделали ничего, что бы не сделал любой другой на нашем месте.

– А это уж нам решать, дон Алесео.

На следующий день, после небольшого благодарственного молебна, которому предшествовали почти пять часов мессы, король вышел в центр зала с мечом и неожиданно для меня объявил:

– Дон Алесео, князь де Николаевка, подойдите ко мне!

По знаку одного из грандов, я опустился на колени перед Его Католическим Величеством. Монарх объявил, что он, король Филипп III, орденмейстер ордена Алькантары, за мои подвиги и служение Ее Католическому Величеству – тут он перечислил эти подвиги, причем так красиво, что я бы не узнал самого себя – посвящает меня в рыцари ордена Алькантары.

Он трижды ударил меня по спине тыльной стороной меча и надел на меня золотую цепь с каким-то символом. Я поцеловал его руку и вернулся на свое место за длинным королевским столом.

Далее все мои «гранды» были приняты каким-то другим орденмейстером в орден Калатравы, а «идальго» – в орден рыцарей Сантьяго. И я вдруг понял, что теперь мы стали Очень Важными Людьми в испанском королевстве – сомневаюсь, что какой-нибудь де Молина когда-нибудь еще рискнет мне нахамить…

На банкете я оказался рядом с различными грандами, большинство из которых решило, что с нами выгоднее дружить. Более того, недалеко от себя я увидел старых знакомых – Хуана Альтамирано и графа Исидро де Медина и Альтамирано. Мы очень тепло поздоровались и договорились встретиться позже на неделе.

А еще мне довелось познакомиться с Великим Инквизитором, Фернандо Ниньо де Гевара. И вот здесь я впервые понял, что если мне удалось договориться с Инквизицией в Новой Испании, то с этим дядей это может оказаться не в пример сложнее.

Ниньо де Гевара стал Великим Инквизитором в декабре прошлого года, но именно он активизировал казни еретиков. Если во времена его предшественника за четыре года правления было казнено с полдюжины еретиков, то за три с половиной месяца с момента назначения Ниньо де Гевары таковых было уже более сорока, и многие другие дожидались своей участи. К этому нужно добавить десяток, которых не смогли поймать и сожгли их чучело.

Но, как ни странно, Ниньо де Гевара отнесся к нам достаточно дружелюбно, особенно после того, как я передал ему письмо от падре Лопе Итуррибе. Письмо, конечно, было адресовано просто «Великому инквизитору», но Ниньо де Гевара, прочитав его, сказал:

– Я знаю падре Лопе и доверяю ему. Если он пишет, что в ваших кораблях нет козней дьявола, то я склонен ему верить. А насчет того, что вы православные – это почти что как католики, и я надеюсь, что русские в скором времени отринут свою ересь и перейдут под омофор престола Святого Петра. Но я должен вас предупредить – вы не должны распространять свою веру ни в Испании, ни в испанских колониях.

– Мы не будем этого делать, ваше преосвященство.

– Ну вот и хорошо. И еще. Я напишу падре Агирре про вас, и потребую немедленно отозвать ту хулу, которую он возвел на вас.

– Спасибо, ваше преосвященство.

– Но помните – никакой миссионерской деятельности, и никаких православных падре.

– Да, ваше преосвященство, – поклонился я и расслабился. И, как оказалось, рановато.

После того, как банкет окончился, какой-то монах сообщил мне, что меня желает видеть Хуан де Суньига Флорес, архиепископ Картахенский. Августинец провел меня в небольшой кабинет, где за столом, на котором лежали Библия и какие-то бумаги, сидел человек лет шестидесяти. Я подошел под благословение, но он и не подумал меня благословлять, смотря на меня с неприкрытой враждой.

– Дон Алесео, моя племянница, герцогиня де Луго, много мне рассказала о вашей ереси и ваших поползновениях на честь Её Католического Величества. Более того, она подозревает, что именно вы подстроили нападение морисков, и именно вы убили герцогиню де Сеговия, чтобы скрыть ваши грехи. И еще вы заколдовали короля и королеву – иначе вас давно сожгли бы на костре.

Я пытался было поговорить с ним с позиции разума, но он плюнул в мою сторону и заскрипел:

– Речи твои речи диавола, и грех твой безмерный, О страшный грешник. Уходи с глаз моих.

На следующее утро, во время обеда, Маргарита спросила у меня, к кому меня вызывали в предыдущий вечер. Я рассказал ей о случившемся.

– Понятно. То-то он сказал, что болен, и не пришел на банкет. Это страшный человек, дон Алесео. Но, боюсь, именно он будет следующим Великим Инквизитором. Он любимец Папы Римского – а это много чего значит. Впрочем, посмотрим. Смею надеяться, что я вас смогу защитить, если понадобится.

После обеда, я опять встретился с королем и его министром.

– Дон Алесео, испанская корона согласна продать вам Нижнюю Калифорнию, Тринидад и Барбадос за общую сумму в одну тысячу испанских фунтов золота, или пять тысяч испанских фунтов серебра. Граница в случае вашего согласия будет проходить от точки впадения Рио-Гранде в Море Кортеса на восток.

Упоминание Рио-Гранде меня несколько удивило, ведь Калифорния расположена в сотнях километров от техасской границы. Но потом я вспомнил, что именно так в те времена именовалась река Колорадо.

– Хорошо, если и остров Монтаге в устье Рио-Гранде также будет частью сделки. Равно как и острова Марии, а также другие острова в море Кортеса, которые находятся ближе к Нижней Калифорнии, чем к ближайшему берегу, который останется в составе Новой Испании. И если сумма продажи уменьшится до восьмисот фунтов золота.

– Насчет последнего мы согласиться не сможем, но готовы предложить существенно расширить границы передаваемого вам – например, до острова Тибурон включительно, и всего, что находится к северу от этого острова. Мы согласны и на острова Марии. Но тогда – первоначальная сумма, тысяча фунтов. Половина – испанской тонелады.

Подумав, я согласился. В одной Калифорнии золота, до которого несложно добраться, во много раз больше, чем эта сумма.

– Дон Франсиско, мы можем передать вам эти деньги в течение пяти лет в Санта-Лусии.

– Хорошо, дон Алесео, я согласен. Но будет и еще одно условие. Ваш флот, базирующийся на Тринидаде или Барбадосе, будет защищать близлежащие испанские колонии от пиратов, либо от кораблей любой другой европейской державы, если таковые начнут военные действия против Испании.

– Дон Франсиско, флот там появится, но не сразу.

– Тогда скажем, в течение тех же пяти лет.

– Десяти. И корабли Русской Америки, начиная с сегодняшнего дня, получают немедленное право торговли во всех тихоокеанских и карибских портах Испанской Америки. Кроме того, мы сможем немедленно приступать к заселению Барбадоса. Конечно, в случае неуплаты, остров будет возвращен испанской короне со всеми постройками.

– Мы согласны, дон Алесео.

Лерма написал несколько строк на листе бумаги, открыл дверь, подозвал дежурившего там монаха, и передал ему первоначальный проект договора. Через полчаса принесли два экземпляра исправленного варианта. Я посмотрел на написанное и подумал, что все вроде правильно, но я опять, как дурак, подписываю, не проконсультировавшись с адвокатом. Но ссылаться на то, что я не доверяю Его Католическому Величеству, было бы не самой лучшей идеей. И я подписался.

За мной, свои подписи поставил герцог Лерма, а чуть ниже Филипп написал «Yo el rey» – «я, король». Лерма оттиснул на каждом экземпляре печать и передал один из них мне, после чего мы распрощались.

Я подумал, что, кровь из носа, нужно будет найти эту сумму – одного серебра в Неваде и Аризоне не пять тонн, а многие тысячи. Кроме того, мне были выданы бумаги о торговле и о заселении Барбадоса. Тем же вечером, я встретился за ужином с доном Исидро и доном Хуаном, и решил показать ему бумаги, хотя я и не знал, можно ли ему полностью доверять. Тот на удивление дотошно прочитал бумаги и сказал:

– Я изучал юриспруденцию в Саламанке, и поверьте, дон Алесео, здесь и правда нет никаких подводных камней.

При этом его взгляд не увиливал – похоже, он говорил правду. Ну что ж, поживем-увидим.

В субботу, одиннадцатого марта, мы отправились обратно. Нам дали право пользоваться почтовыми лошадьми, а также снабдили каретами с возницами. Кареты, конечно, были намного менее удобными, чем те, на которых мы приехали в Эскориал, но ехали мы быстро, лошадей нам меняли на каждой почтовой станции. Там же время от времени менялись и возницы, а по дороге мы останавливались в paradores – так назывались постоялые дворы для тех, кто путешествовал по приказу короля. На этот раз, мы отправились в Севилью прямиком через горы, и прибыли в этот знакомый нам город двадцать первого марта.

Я надеялся наконец-то попариться в тамошних банях, но увы, их закрыли сразу после нападения морисков на поезд Ее Величества. Тогда мы поехали в Херес, где нам было дозволено остановиться в тамошнем алькасаре и уговорили прислугу замка натопить для нас баню – она все еще существовала, хотя ей до нас не пользовались уже более ста лет. Пока ее для нас топили, нам предложили дегустацию местных вин, которые оказались весьма незаурядными – некоторые даже лучше, чем те, которыми нас угощали тогда в Кадисе.

Двадцать четвертого марта мы вернулись в Кадис. Все работы были закончены, и рано утром двадцать пятого мы вышли из этого прекрасного города. Больше остановок до захода в Балтику не ожидалось. Как в песне поется – здравствуйте, хмурые дни, южное солнце, прощай…

6. Жовто-блакитная перемога

Я не выдержал и попросил Ваню хоть единым глазком взглянуть на Лиссабон. И на следующее утро мы увидели чудесный белый город, поднимавшийся вверх по крутому берегу. Да, он был похож на Салвадор, точнее, Салвадор пытался быть похожим на него, но оригинал оказался вне конкуренции.

Я когда-то читал, что землетрясение в восемнадцатом веке полностью уничтожило исторический Лиссабон, и что от большей его части остались лишь два здания. Так что та панорама, которую мы видели с воды, была абсолютно неизвестна в моё время. Подумав, что придется приехать сюда ещё раз, чтобы все-таки посетить это прекрасное место, я дал отмашку, и «Победа» пошла дальше.

Как ни странно, мы напугали местных рыбаков намного больше, чем кадисских или салвадорских – при виде огромной по тем временам «Победы», десятки рыбацких лодок устремились обратно в порт. Я еще подумал: а что нас бояться? Мы белые и пушистые.

После этого мы чуть отошли от берега, и землю было еле видно – а Бискайский залив вообще срезали по прямой. Дальше мелькали, где-то далеко на горизонте или за таковым, берега Франции и Англии, Испанских и независимых Нидерландов, Германии и Дании…

Первого апреля мы вошли в Скагеррак[29], и на траверсе Скагена, примерно там, где пролив становится Каттегатом, мы увидели, как к нам «несется на всех парах» корабль под шведским флагом – желтым крестом на голубом фоне, только почему-то с вырезом с правой стороны. Точнее, сей дредноут шёл со скоростью не более пяти узлов, но уж о-о-очень быстро. И грохот его пушки – выстрел был холостой, во всяком случае, фонтанчиков от падения ядра мы не наблюдали – привел нас в такой «неописуемый ужас», что мы решили подчиниться суровому року и приблизились к шведу. Вскоре мы даже увидели название, выложенное золотыми буквами на борту корабля: «Trekronor» («Три короны»).

От корабля отчалила шлюпка и медленно двинулась в нашу сторону. Через десять минут, мы спустили штормтрап, и на борт «Победы» поднялся морской офицер в ярком желто-голубом мундире, делавшем его похожим на попугая. Он заговорил по-немецки:

– Лейтенант Шведского Королевского флота Свен Йохансен. Кто вы и что вы здесь делаете?

– Алексей Алексеев, князь Николаевский, Русская Америка. Следуем своим курсом.

– Мой король запретил русским судам ходить по Балтийскому морю. Следуйте за нами, разберемся с вами в Гётеборге.

– Это что, первоапрельская шутка? – улыбнулся я.

– Я расцениваю это как неуважение к Его Величеству, – вскипел «попугай». – Немедленно отдайте приказ следовать за нами!

– Встречное предложение. Спустите флаг и сдавайтесь, и тогда ваш корабль не превратится в груду обломков.

– Это неслыханная наглость!

– Но еще большая наглость нападать на корабли невоюющих с вами стран. Это пиратство.

– Да как вы смеете!

– Ладно, хватит. – я дал отмашку своим «идальго». Лейтенант был схвачен и развернут лицом к «Трекрунур».

– А теперь – смотрите, – сказал я, поднял вверх кулак. Очередь из зенитного автомата смахнула напрочь шведский флаг с флагштока. Лейтенант-«попугай» вдруг стал вдруг мертвенно-бледным.

– Ну и ещё раз, чего уж мелочиться, – я снова поднял вверх кулак.

Вторая очередь разнесла в щепки бушприт корабля. Конечно, было жалко резную русалку – носовую фигуру корабля, но такова уж их селява.

– Теперь слушайте меня внимательно, – сказал я. – Представьте, что бы было, если бы мы били не по флагу и бушприту, а по корпусу корабля. Знайте, что мы можем вас уничтожить в течение нескольких секунд. И если в проливах, или в Балтийском море, или где-нибудь еще – все равно где – в общем, если шведы даже пукнут в сторону русского корабля, то нам вполне может приспичить посетить Стокгольм или Гётеборг. Тогда от всех судов, там находящихся, останутся рожки да ножки. То же и о береговых фортах – хотите, покажу на примере ваших трех шутовских колпаков, что мы с ними сделаем?

Лейтенант побелел еще сильнее.

– Н-не н-н-надо, – проблеял он.

– Ну, тогда скажи своему командиру, чтобы тот убирался в свой Гётеборг и не выходил из порта, пока мы находимся в Проливах. Эй, ребята, принесите бумагу и ручку, – крикнул я уже по-русски.

Через пять минут шлюпка с лейтенантом отчалила, унеся с собой бумагу, написанную мною на немецком языке:

"Всем шведским офицерам, чиновникам и прочим. С сегодняшнего дня Россия оставляет за собой полное право торговать в Балтийском и Северном морях, а также проходить через проливы Скагеррак и Каттегат. Любая попытка шведской стороны воспрепятствовать этому будет жесточайше пресекаться, равно как и любая попытка захвата российской территории, либо нанесения вреда российским интересам, прямо или косвенно.

Министр иностранных дел Русской Америки Алексей Алексеев, князь Николаевский."

Через десять минут после прибытия «попугая» на «Три короны», чудо шведского судостроения с трудом развернулось и заковыляло в сторону берега. Я подумал, что этого должно хватить. Как потом оказалось, я заблуждался – но шведам от этого лучше не стало…

7. В гостях у русалочки

В документах, которые мы когда-то нашли в том самом сундучке на «Выдре», было и несколько лоций. Одной из них была лоция датских проливов – именно датских. Ведь Гётеборг был тогда единственным выходом Швеции к проливам, остальные берега принадлежали Дании. Да и «тот» Гётеборг, в нашей истории, датчане неоднократно уничтожали – окончательно его заложили лишь в 1621 году. Так что тот порт, куда удрал «Трекрунур», тоже прикажет долго жить в ближайшем будущем.

Шли мы по лоции без особых проблем – Ваня исходил из того, что расположение песчаных банок за такое короткое время вряд ли могло существенно измениться. На всякий случай, нам предшествовал баркас, время от времени промерявший глубины, но эта предосторожность оказалась излишней, тем более, что Ваня специально выбрал курс вдали от банок и на глубинах, намного превышавших нашу осадку в шесть метров. Пару раз мы встречались с рыболовецкими шхунами, но, завидев наш корабль, все они поднимали паруса и улепетывали, как могли.

По правую руку остался островок Анхольт, и Ваня несколько сбавил скорость – широкий Каттегат кончался, и нам предстояло пройти по игольному ушку Эресунда. И не только пройти, но и разобраться с таможенниками, ведь деньги за проход проливов датчане собирали между крепостями в Хельсингёре (названным Шекспиром Эльсинором) и Хельсингборге, на северной стороне пролива. В нашей истории Хельсингборг перешел к Швеции в 1658 по итогам Второй Северной войны, но пока датский король бьет шведов, как хочет, и оба берега считаются исконной датской территорией.

Погода была столь же прохладной – градусов десять по Цельсию, сильный ветер, хорошо только, что дождь кончился еще до того памятного визита жовто-блакитных. Ваня решил встать на якорь на ночь, объяснив, что пролив очень уж узок, а южная часть его и весьма мелкая, хотя лоции позволят нам ее пройти без проблем. Эх, подумал я, Кильского канала долго еще не будет…

И вот, у Эльсинора, к нам подошел баркас. Мы спустили штормтрап, и на борт вскарабкалось несколько человек в красно-белой форме, которые, впрочем, с испугом поглядывали на нас. Первый, в треугольной шляпе, робко обратился ко мне на неплохом немецком:

– Лейтенант Снёрре Арвидсен, таможенная полиция Его Королевского Величества Божией Милостью короля Дании и Норвегии Кристиана.

– Алексей Алексеев, князь Николаевский, министр иностранных дел Русской Америки. Чем могу служить?

– Ваше превосходительство, за проход купеческих кораблей сбирается мыто в пользу Короны. Для этого вам будет необходимо проследовать в гавань Хельсингёра. Сколько именно положено будет платить вам, вам скажут, если вы декларируете товары, которые вы с собой везете.

– Лейтенант, этого я вам сказать не могу – дипломатическая неприкосновенность, знаете ли. Тем более, что мы вообще не купеческий корабль и не обязаны что-либо платить. Кроме того, я не уверен, что наш корабль сможет войти в гавань из-за осадки. Но я могу добровольно отдать в казну Его величества, например, восемь испанских фунтов серебра.

– Ваше превосходительство, этого будет достаточно, – сказал с радостью Арвидсен. Похоже, он был поумнее своего шведского коллеги и догадался, что пришельцев лучше не злить. Тем более, что деньги эти превышали средний сбор с корабля в разы.

– Только попрошу вас написать мне бумагу, подтверждающую, что именно такую плату вы назначили.

– Написать-то я ее смогу, но я не уверен, что другой офицер признает эту сумму правомочной.

– А это уже наша забота, лейтенант. Знаю, что по тем, кто не оплачивает проход, открывается огонь из обеих крепостей. Но, поверьте мне, вам это имеет смысл делать в одном-единственном случае – если вы хотите получить возможность заново отстроить обе крепости.

– Вас понял, ваше превосходительство.

Согласно моему распоряжению, ребята принесли два серебряных бруска – по четыре испанских фунта каждый – и передали лейтенанту. Тот поклонился и покинул корабль вместе со своими людьми.

Вскоре мы подошли к Копенгагену и остановились примерно там, где в будущем появится статуя андерсеновской Русалочки. Конечно, ни статуи, ни самого Андерсена не было даже в проекте, да и город выглядел совсем по-другому, но для меня Копенгаген навсегда связан с этой прекрасной девочкой ещё со времени моего первого посещения этого замечательного города почти четыреста лет тому вперёд. И, хоть я не верю в сказки, но у меня появилось чувство, что она с любопытством глядит на нас из-под воды, не решаясь показаться на поверхности. А жаль…

За неимением русалочки, я решил попробовать познакомиться с их королем, и наша шлюпка полетела к острову Слотсхольмен, на котором находится Копенгагенский замок, в котором и обитал король. Конечно, мы прихватили с собой пару-тройку интересных вещиц из будущего, равно как и найденное нами на «Провидении» дорогое инкрустированное охотничье ружье, в подарок Его Величеству. В моё время Копенгагенского замка давно уже не было – его снесли, чтобы построить на его месте замок Кристиансборг в начале восемнадцатого века. Потом этот замок и немалая часть города были дважды превращены Нельсоном в руины в начале девятнадцатого века.

У причала дворца дежурил взвод Королевской гвардии. Увидев шлюпку, несущуюся к ним с бешеной скоростью, они сомкнули ряды и приготовили свои мушкеты, а человек в мундире, вышитом серебром, вышел вперед. И когда мы пришвартовались и вышли на причал, он заговорил по-немецки:

– Капитан Гвардии Его Величества Лейф фон Апенраде. Кто вы и что вам здесь нужно?

– Алексей Алексеев, князь Николаевский, министр иностранных дел Русской Америки, и мои люди. Желаем засвидетельствовать свое почтение Его Величеству Божией Милостью Королю Кристиану.

Полагаю, если бы не наша самодвижущаяся лодка, отношение ко мне могло быть совсем другим. Но фон Апенраде побежал куда-то внутрь. Через двадцать минут, он вышел и сказал:

– Его величество изволят принять вас. Следуйте за мной.

Нас даже не попросили сдать оружие – так что, если б нам было нужно, Дания вполне могла бы устроить коронацию какого-нибудь там Кристиана Пятого в ближайшие дни. Но нашей целью это, понятно, не являлось.

Король оказался невысоким крепышом двадцати трех лет от роду (это я узнал, прочитав статейку про него в энциклопедии). На нем был охотничий костюм из зеленого бархата. Я низко поклонился и представился ему, за что был удостоен права поцеловать монаршью длань в белой перчатке.

Я произнес стандарную речь, что я, мол, представляю русские колонии в Америке, и что мы будем счастливы, если Его Величество примет у нас скромные подарки. Он смотрел на нас довольно скептически, пока ему эти самые подарки не презентовали. Особенно заиграли его глаза при виде охотничьего ружья, так что я понял, что решение подарить именно его было правильным, и он с улыбкой сказал:

– Добро пожаловать, ваше превосходительство.

После чего стал меня расспрашивать о нашей "Победе". Оказалось, что Кристиан сам проектировал корабли и неплохо в этом разбирался. Узнав о нашей скорости и узрев воочию, что у нас даже нет парусов, а также наш необычайный размер, он вдруг спросил:

– А какие у вас отношения с Швецией?

– По дороге сюда произошел досадный инцидент – они попробовали было арестовать наш кораблик. А потом улепетывали после демонстрации нашей артиллерии.

Кристиан задумался, а потом сказал:

– Ну что ж, враг моего врага – мой друг. Господа, я так понял, что вы не очень любите наших шведских соседей?

– Ваше величество, вы это очень хорошо выразили. Мы намереваемся открыть вновь торговлю между Россией и Европой через Балтику. В том числе и с Данией.

– А вы не готовы поставлять такие корабли Дании? Или хотя бы такие пушки?

– Увы, ваше величество, в данный момент мы не можем этого сделать. Но готовы вернуться к этой теме в будущем.

– Тогда давайте заключим соглашение о мире и дружбе между вами и Данией. В частности, корабли каждой из сторон обязуются защищать при необходимости корабли другой стороны.

– Ваше величество, мы согласны, если вы разрешите нашим судам пользоваться Эресундом без ограничений и без платы за проход. Например, в течение двух лет.

– Только если эти корабли принадлежат не России, а вашей Русской Америке. Я прикажу подготовить вам соответствующую бумагу. А пока приглашаю вас на обед, а после него на охоту в королевском парке!

8. Начало Балтийского флота

В Копенгагене пришлось задержаться на два дня – король очень любил охоту, и, к моему величайшему сожалению, Виталий Дмитриев тоже оказался заядлым охотником, и у них с Кристианом даже возникло нечто напоминающее дружбу, тогда как я потерял в глазах Его Величества, ведь мне убивать животных никогда не нравилось. И я вздохнул с облегчением, когда мы, наконец, ушли из Копенгагена и оказались в Балтийском море.

Первый день пути был вполне будничным, разве что торговые корабли, которые завидев нас, меняли курс, чтобы оказаться подальше от непонятного левиафана. Нас, другими словами, не трогали, ну и мы никого не трогали. А вот на второй день, когда мы проходили мимо Готландии, из-за мыса показались пять военных кораблей, под всё теми же жовто-блакитными флагами.

Я распорядился пока по ним не стрелять, и из первого из них к нам направилась шлюпка. По шторм-трапу на борт «Победы» взобрались несколько человек под командованием офицера в уже знакомой нам «попугайской» форме. На этот раз его звали Свен Йоргенссон.

Точно так же, как предыдущий «попугай», он затянул песню о том, что, мол, «рус, сдавайсь и идти за нами в наш порт Висбю – там будет теплый постель и много водка». Конечно, не этими же самыми словами, но смысл было именно таким.

На что я ему сказал:

– Свен, – тут его передернуло, ведь у шведов назвать незнакомого человека по имени было верхом фамильярности, – я уже написал вашему королю, что любая попытка причинить вред русскому кораблю чревата. Полагаю, что до вас этого еще не дошло. Так вот. Последний шанс. Ноги в руки, возвращайтесь на «Три обезьяны», или как там именуется ваш корабль?

– «Тигерн», – ответил тот со злостью.

– Мне без разницы. Скажете своему капитану, что я даю вам, скажем, полчаса, чтобы все пять кораблей оставили нас в покое. Иначе от вашего котика[30] останутся рожки да ножки.

Тот пытался что-то сказать, но я развернул его за плечи и сказал:

– Weg mit Ihnen! (Пошли отсюда!)

Он вернулся по шторм-трапу в шлюпку, и через пятнадцать минут «скандинавский тигр» начал разворачиваться, другие же, похоже, пристраиваться к нему в кильватер. Я решил подождать первых выстрелов – до них было около километра, и сомнительно было, что с такой дистанции попадет по нам. Но когда выстрелы начались, то два ядра все-же угодили в борт, оставив в нем изрядные вмятины.

Понятно, что после этого от бедного «Тигерна» через четверть часа не осталось ничего, кроме плавающих по поверхности щепок. Увидев это, другие корабли начали разворачиваться для отхода, но мы точно так же потопили последний в строю корабль (который, как оказалось, гордо именовался «Папагойен» – «Попугай»). С мачт трех уцелевших шведов быстро сползли флаги, и со второго корабля к нам отправилась ещё одна шлюпка.

На этот раз к нам прибыл командир «Лёвена» – «Льва», Кристиан Карлссон.

– Добро пожаловать, на борт «Победы». Прикажите всем оставшимся целыми кораблям следовать за нами. Все ваши корабли мы конфискуем в пользу российского флота, а вы объявляетесь военнопленными. Вопросы есть?

– Как вы смеете?!

– Напомнить вам, кто начал стрелять первым?

– Да, но это еще не причина…

– Вы все обвиняетесь в пиратстве. По морскому закону, вы лично, командир, и все матросы на этих кораблях заслужили смертную казнь. Мы же всего лишь конфискуем все три корабля, а вас в должное время отпустим, после того, как Его шведское Величество согласится на кое-какие условия. Так вот. Любая попытка избавится даже от части вашего оружия, имеющегося на борту, закончится для виновных смертью. Любая попытка сбежать – аналогично. Имейте в виду, что мы за вами будем наблюдать даже ночью. А пока следуйте за нами. Какова максимальная скорость, на которую способны ваши посудины?

– Вы порожденье дьявола, – сказал побледневший швед.

– Поменьше голословных обвинений, если вы хотите вернуться к вашей Аннике – или Инге…

– Астрид, – машинально произнес тот.

– Так вот, спрашиваю еще раз – какая ваша максимальная скорость?

– Чуть больше семи узлов при хорошем ветре, – сказал побледневший капитан. – А обычно не более пяти узлов.

– Так вот. Следуйте за нами. Имейте в виду, что мы с легкостью можем превратить вас в груду обломков и из кормовой пушки. Ну что, пошли? Даю вам десять минут после того, как вы вернетесь на вашего «Льва», чтобы просигналить другим судам – и чтобы без шуток или подвохов!

– Да какие уж там шутки, – грустно пробормотал Карлссон.

Следующие три дня мы шли к острову Гогланд. На северной оконечности его была небольшая бухта, на берегу которой находилась крохотная финская деревушка – Суур-Саари. Туда мы и загнали все три шведских корабля, а команды разместили в трюме «Льва» и оставили на нем десяток ополченцев. Впрочем, шведы вели себя на удивление пристойно – все-таки относительно дисциплинированная нация.

А я с Валей Кесконеном, единственным финном из наших «идальго» (он был из деревни недалеко от Виллози под Петербургом), пошел поговорить с деревенским головой. В деревне жили одни рыбаки. Она состоялаиз всего одиннадцати домов; из одного из них вышел малец, и Валя сразу спросил у него, где дом головы и как его зовут. Вышедший за ним мужчина показал нам дом Пекки – фамилий у них не было.

Вскоре мы сидели в доме старосты, который только что вернулся с рыбной ловли и потому был на месте. Он, как оказалось, не любил шведов, и сначала встретил нас настороженно; а еще он, понятно, испугался нашей «Победы». Но когда он получил в подарок нож и зеркало – по тем временам, королевский подарок – то успокоился. Узнав, что мы русские, а шведы – наши пленники, он расхохотался и сказал, что, как это перевел Валя, мы – их друзья. И что вечером он организует сход, и мы сможем пообщаться со всеми жителями деревни.

Мы спросили, нет ли у него рыбы на продажу, решив, что неплохо было бы внести некоторое разнообразие в нашу диету. В результате пришлось делать два рейса к "Победе", причём Пекка не взял за свой улов ни копейки, в довесок выдав нам сушеных грибов прошлогоднего урожая.

– В этом году рыбы очень много, всего нам не съесть, а продавать их здесь некому, – сказал он. – Да и грибов столько, что нам до конца года не съесть. Так что это мой ответный подарок вам.

Вечером, мы предложили жителям Суур-Саари принять русское подданство, пообещав им нашу поддержку и защиту. А еще мы попросили разрешения построить на мысе Каппельниеми, недалеко от деревни, крепость, а корабли частично оставить в бухте. А пока казарма не готова, мы договорились о постое двадцати наших ребят в домах местного населения, с оплатой деньгами или товарами, причём по весьма умеренной цене.

Мы порывались сразу пойти к Котлину и далее в Питер, точнее, в Невское устье – Петербурга ещё не было и в проекте. Но, по словам Пекки, зима была суровой, к востоку от Гогланда в море до сих пор немало льдин, и лучше подождать пару недель.

Так что мы решили пока наведаться к шведам и потолковать с ними за жизнь. Выгрузив часть строительной техники и самих строителей, мы установили батарею из четырёх американских орудий на мысу и ушли обратно в море.

9. Горячие эстонские парни

– Ваня, курс на Стокгольм. Будем учить шведского короля уму-разуму.

– Лёх, какой еще Стокгольм? – спросил удивленно Ваня, и меня поразило, что от его аристократической культуры речи мало что осталось. Слишком долго Ваня общается с народом из СССР и постсоветской эпохи. Я, впрочем, тоже.

– То есть как это какой? Тот, где у них столица.

– А лоция у тебя есть?

– А что?

– Город расположен на острове среди шхер. Там везде отмели, банки, фарватер весьма сложный. У меня одна лоция, конечно, есть, издания девяносто первого года – Володя одолжил. Только вряд ли за эти четыреста лет все осталось таким, как было. А застрять на отмели где-нибудь между шхерами означает полностью провалить нашу миссию. Да и нас с тобой, боюсь, если не сожгут, то посадят на кол.

Я задумался. И тут вспомнил песни декабристов, которые я видел в одном из советских изданий в университетской библиотеке – эти диссиденты тогдашних времен сочиняли столь же нескладные и злые вирши, как и их далекие потомки.

Мол, такой-то «баба – начальником штаба, а другая баба – генералом в Або».

А Або – по-фински Турку – был столицей Финляндии, тогда вполне себе шведской. Я вспомнил, как я лёг спать на пароме в Стокгольме, а проснулся в Турку. Кстати, шхер я там особо не видел – проспал их все.

– А в Турку доставишь?

– Лёх, могу повторить все сказанное. Разве что город не на острове, но нам от этого не легче. Шхер там еще больше.

Я задумался.

– А Таллин?

– Нынешний Ревель? Вон там, пожалуйста. Там и глубины до десяти метров, если в правильном месте к берегу подойти. И лоцию Ревеля мы нашли на одном из шведов – ее и Висбю, больше, увы, никаких. Другие, наверное, имелись разве что на «Тигерне», царствие ему подводное. Только совсем уж близко подходить не будем, мало ли что. Там, кстати, столица Шведской Эстляндии. Да еще и флот какой-никакой имеется – думаю, подойдет для твоих целей.

– Тогда сделаем так. Зайдем в гавань с рассветом, расстреляем пару кораблей, которых не жалко, и укрепления. Оставим супостату один кораблик похреновее – пусть везёт еще одно письмо запорожцев турецкому султану, то есть от русских американцев султану шведскому. Составим его чуть поаккуратнее, зато с новыми требованиями. Вежливо, конечно.

– А как?

– Мол, мы же вас предупреждали – а на нас все равно напали ваши корабли. Ну и все как раньше, только добавим ещё и передачу России Выборга и Нарвы с окрестностями. Ну и все к востоку от них, а также, понятно, Гогланда и всех островов к востоку от него. Ревель, боюсь, нам не удержать – далековато будет. И, что немаловажно, потребуем ежегодную контрибуцию зерном – начиная с этого года.

– Знаешь, и Нарву с Выборгом не удержишь – как? Какими силами?

– Сообразим.

– Ладно, как знаешь.

На закате, мы бросили якорь недалеко у острова Ульфсё, по эстонски Аэгна, и засели за искомое письмо, сделав его немного вежливее, чем пресловутое письмо запорожцев (сочиненное, по видимости, не самими запорожцами, а фальсификаторами истории в девятнадцатом веке, но все равно смешное). И деликатно добавили, что если эти условия не будут вовремя приняты, следующие будут еще менее выгодными для шведов, да и за сохранность их городов и кораблей ответственности нести не будем.

Кроме того, нужно было сформулировать требования к местным властям. Узнав про Ревель, он же Таллин, почти все выходцы из послесоветской России дружно расхохотались, после чего полились рекою анекдоты про горячих эстонских парней. Я хохотал вместе со всеми, потом напомнил, что эстонцы в теперешней Эстляндии не более чем бессловесное быдло – всем заправляют немцы и шведы. И попросил отнестись к этому делу серьезно.

После длительного обсуждения, Саша резюмировал так:

– До нашего особого распоряжения ни один корабль не будет делать никаких телодвижений, по которым можно было бы даже заподозрить, что он собирается покинуть гавань. Контрибуция – денежная, плюс все имеющееся в наличии зерно и другой провиант, кроме минимума, необходимого для поддержания жизни в городе до лета следующего года. Всех русских пленников – а такие здесь точно будут – выпустить из застенков. Кстати, неплохо бы посмотреть, кто у них здесь еще сидит по тюрьмам.

– Посмотрим, но ты не отвлекайся.

– Ага, что пардон, то пардон. Далее. Все оставшиеся после показательной порки военные корабли наши. Купеческие корабли конфисковать не будем, но десять процентов заявленной стоимости груза пойдут в наш карман, плюс у нас будет полное право выкупить у них оставшуюся часть по той же самой заявленной стоимости. И буде что окажется незадекларированным – конфискуется весь груз. А лоции и другие документы передаются нам, для копирования, и после возвращаются, если мы их не решим засекретить.

Резолюцию приняли единогласно. И, как только начало светать, мы пошли к хорошо уже различимым башням замка на небольшом холме. В порту стояли шесть явно военных кораблей – и с десяток купеческих. Три военных корабля выглядели постарше других.

– Действуем по плану.

Тишину балтийского рассвета (а он здесь был и правда красивым, эх, было бы время его заснять!) разорвали выстрелы – и самый близкий к нам корабль, из тех, что постарше, взлетел в воздух – мы, похоже, попали в пороховой погреб. На кораблях началась суета, но тут взорвался и другой корабль-пенсионер, стоявший у одного из причалов.

Несколько вспышек – одна из батарей дала по нам залп. Точнее, они думали, что по нам, недолет был метров в двести-триста. Ответные выстрелы, и бастион, на котором располагалась батарея, превратился в гору земли и щебня. Другие батареи молчали, но им это не помогло – через несколько минут они повторили судьбу самой смелой своей товарки.

И мы начали ждать. Суета кончилась, и через полчаса от одного из пирсов отошел небольшой баркас под парусом, взявший курс прямо на нас. Через несколько минут по шторм-трапу поднялась целая делегация расфуфыренных местных жителей – шведский губернатор, шведский же комендант города, и местные немцы – мэр и члены городского совета, а также священник.

Они все поклонились, потом слово взял губернатор. Говорил он по-немецки практически без акцента.

– Граф Ульрик фон Лилиенштейн, губернатор Шведской Эстляндии.

– Князь Алексей фон Николаевка, министр иностранных дел Русской Америки. Господа, мы – мирные люди, которые подверглись нападению шведских судов у города Гётеборга. Мы не стали топить напавшее на нас судно, но вместо этого передали вашим людям письмо для вашего короля, в котором мы изложили наши минимальные требования. Но на нас напали вновь, на этот раз у Готланда. Поэтому ваш город – законная добыча для кораблей Русской Америки.

– Но…

– И наши требования ужесточились. Вот здесь, в этом документе, изложены условия, при немедленном исполнении которых мы не сравняем Ревель с землей. А вот это письмо потрудитесь передать вашему королю как можно скорее. Для этого мы разрешим одному из ваших судов – и я показал на «Кальмар», последний оставшийся на плаву "старичок" – выйти в море. Если наши условия будут приняты в течение четырнадцати дней – а дороги до Стокгольма даже для этой посудины дня два, не больше – то мы согласны разблокировать порт и отпустить тех ваших моряков, которые сдались нам у Готланда. Первое, впрочем, произойдет не раньше, чем мы удостоверимся, что наши требования выполняются. Если же этого не случится, пеняйте на себя. Да, и ещё. Хотелось бы получить дом недалеко от порта. Как с жилыми помещениями, так и с конторами и складами.

Шведы с немцами повозмущались, но им пришлось согласиться. Фон Лилиенштейн выделил нам дом в Нижнем городе, у порта. Одна группа занялась проверкой купеческих судов, другая – провизией, третья – судебными делами. И здесь началось самое интересное.

Когда наша делегация посетила тюрьмы Ревеля – в подвалах замка и в двух из башен – они обнаружили несколько десятков русских моряков с судов, которые пытались пройти через шведскую блокаду. Они с радостью согласились перейти к нам на службу. Вдобавок мы спасли полдюжины купцов, и даже одного священника – отца Иосафата, который сразу согласился занять вакантное место отца Никодима. Мы приказали Лилиенштейну, чтобы каждому из них городское правительство выплатило достаточно весомую компенсацию за неправедное задержание.

Кроме того, ребята изъяли все протоколы местных судов. В почти половине случаев приговоры были явно несправедливыми, и всех осужденных по этим приговорам мы приказали выпустить, а судей, приговоривших их, арестовать. В процессе дознания быстро выяснилось, кто именно платил судьям за выборочное правосудие – и половина городского совета, равно как и немало купцов и местных помещиков, заняли освободившиеся места в местных Тауэрах наряду с продажными судьями.

В числе несправедливо арестованных было несколько адвокатов – их мы попросили заняться проверкой судебных решений в имущественных спорах, причем процессом руководили наши ребята-юристы. Узнав об этом, в нашу канцелярию рекою потекли доносы – а когда мы объявили, что явка с повинной смягчает наказание, река превратилась в Амазонку. Вскоре ряд решений были пересмотрены, и за решетку перекочевали новые судьи, равно как и те, кто давал им на лапу.

Потом мы посадили наших адвокатов за проверку смертных приговоров. Здесь я объявил, что каждый неправедно оговоривший человека, получившего смертный приговор, равно как и любой судья, получивший взятку и вынесший подобное решение, может избежать смертной казни, если добровольно это признает. Тогда наказание ограничивалось длительным тюремным сроком и конфискацией всего имущества, кроме того немного, что могло обеспечить их родителям, супругам и детям небогатое существование. Но даже это было предпочтительнее, нежели альтернатива.

После этого ревельцы как с цепи сорвались – к многочисленным доносам добавились признательные показания и от судей, и от взяточников. Более того, называли лиц, информация про которых так до тех пор и не выплыла. Я приказал как можно дотошнее проверять доносы – многие, как я и полагал, оказались обычной местью, другим за недоказанностью решили хода не давать. Но зачастую приходили чистосердечные признания от тех, кого решили не трогать из-за недоказуемости, так что уйти от кары удалось, вероятно, единицам.

Среди осуждённых за мелкие кражи мы обнаружили даже маленьких детей, мальчика семи и девочку девяти лет. Их мы взяли к себе – подумали, наплачемся с ними, но все равно решили, что нечего таким молодым сидеть в застенках. Шестерых же подростков от четырнадцати до шестнадцати лет мы потребовали перевести в более теплое помещение и обучить чтению, счету и какому-либо ремеслу. Мэру лично я сказал, что проверю через полгода, и горе ему и всему его совету, если мой приказ не будет выполнен.

Кроме того, дюжина девушек ожидала казни «за чародейство», и кое-кого из них даже собирались сжечь. Их мы тоже, подумав, взяли к себе – ведь здесь их рано или поздно замучают. А те, кто их оговорил, составили компанию судьям-взяточникам и коррупционерам. Кстати, судью, который осудил девушек, мы арестовывать пока не стали – он оказался человеком фанатичным, но по-своему честным; ни один из его приговоров не был предвзятым, и он не боялся идти против сильных мира сего.

Судья этот, Ханно фон Мариендорф, попросил меня принять его и сказал:

– Ваше превосходительство, я был весьма удивлён вашей милостью – я ожидал худшего.

– Герр фон Мариендорф, мы ищем именно правосудия. Вы верили в то, что вы делали. Это вас выгодно отличает от других судей. Ни одну девушку из осуждённых вами сжечь не успели, поэтому мы сочли правильным порекомендовать, чтобы вас не наказывали. Но в системе правосудия вам делать нечего.

– Если б я был католиком, я бы ушел в монастырь. Но я, увы, протестант.

– А как вы стали судьей?

– Я был некоторое время наемником в войсках бранденбургского маркграфа, пока не умер мой старший брат. По рассказам, умер от ведьминского наговора. Тогда я стал наследником отцовского имения, и он послал меня учиться юриспруденции в Кёнигсберг. С тех пор я ненавижу ведьм, и специально просил городской совет, чтобы всех обвиненных в ведьминых наговорах отдавали судить мне. Но я каждый раз пытался докопаться до истины.

– Герр фон Мариендорф, а кто именно вам сказал, что ваш брат умер из-за наговора?

– Фрау Меркель, жена управляющего моего отца, Йоахима Меркеля.

– Интересно… А не тот ли это Йоахим Меркель, который был вашим секретарем на судебных заседаниях?

– Он самый.

– Так. А где сейчас находятся Меркели?

– В моем городском доме, во флигеле.

Я послал ребят по адресу этого дома, и эту семейную пару вскоре привели к нам и поместили в разные подвальные помещения. Допросив их поодиночке, мы выявили достаточное количество несуразностей, после чего допросы пошли намного легче. Оказалось, что Арнульф фон Мариендорф, старший брат Ханно, нашел некоторые несоответствия в бухгалтерии Меркеля, и фрау Меркель подмешала в его еду зелье, которое и привело к его смерти. После чего они и придумали историю про наговор, и «этот дурачок всему поверил». Более того, Меркель брал взятки с неудавшихся женихов женщин, которые потом обвинялись в чародействе. А двум последним девушкам из приговоренных принадлежал постоялый двор, только-только доставшийся им после смерти родителей, и родня, пожелавшая заполучить его, через Меркеля добилась, чтобы их приговорили к смертной казни.

Меркель с женой и обвинители со взяточниками по этим делам были переданы в руки правосудия – а Ханно я вызвал к себе и рассказал ему всю историю.

Тот встал и сказал:

– Ваше превосходительство, вы же принимаете чистосердечные признания неправедных судей. Примите и моё, и я готов понести любое наказание.

– Герр фон Мариендорф, у меня к вам другое предложение. Вы присоединитесь к команде юристов, рассматривающих судебные дела – а потом я бы вас хотел взять к себе в команду. Ведь вы хорошо знакомы с немецким и шведским правом.

– Да, последнее мало отличается от первого. Хорошо, я согласен – но только если я буду служить бесплатно, по крайней мере первые два-три года. Только так я смогу хоть как-то успокоить свою совесть.

Тем временем, четырнадцать дней истекли, и в самый последний момент пришел корабль из Стокгольма – как рассказал капитан, шторм в Ботническом заливе заставил его искать убежище в Мариехамне на Аландских островах, поэтому он так и припозднился. Все наши требования были выполнены, и король шведский предлагал «вечный мир» на наших условиях.

10. Одна Победа

Первой задачей, которую нам пришлось решать, была следующая.

Во-первых, «у нас была одна "Победа"», и примерно двадцать учеников Джона Данна, которые научились управляться с парусами.

Во-вторых, у нас было три корабля, которые нужно было переправить из Ревеля в Невское устье, или хотя бы на Гогланд.

В-третьих, у нас было около семидесяти русских моряков, которых держали в Ревеле за попытку прорыва блокады. С парусами они были на «ты», но на таких кораблях, как шведские военные парусники, они никогда не ходили.

И тут Ханно подкинул неплохую идею.

– Из тех, кого вы освободили из тюрем, довольно много бывших матросов. А жить им в Ревеле спокойно никто не даст – ведь посадили их по воле «лучших людей города». Так что я бы на вашем месте пригласил их всех с собой. Думаю, не только я один смогу пригодиться русским. Кстати, вполне возможно, что уйти с вами захотят уйти не только бывшие заключённые – многим приелась жизнь под шведами.

– Но ведь там, куда мы идем, ничего не устроено.

– Возможно, и так. Но у вас, как я понял, есть перспективы на будущее. А молодежь это оценит. Не вся, конечно, но многие. Тем более, среди них не только моряки, но и солдаты, и мастеровые, и рыбаки…

– Им придется выучить русский язык.

– Мне он тоже дается с трудом. Но ничего, нам тоже пришлось учить шведский, в дополнение к немецкому, и как-то живем…

– А эстонский?

– А разве у этого быдла есть язык? Какие-то непонятные звуки…

– Зря вы так. Это – их язык, и к нему нужно относиться с уважением.

Практически все из тех, кто был осужден по навету, с радостью согласились пойти на нашу службу; отказались лишь шестеро – муж и жена, хозяева постоялого двора, которых осудили якобы за грабеж (их постоялый двор располагался на земле, на которую положил глаз один местный помещик), и четыре ревельских купца. Кроме них, изъявили желание уйти с нами около сотни человек. Всех их проверили наши контрразведчики, отсеяли около десятка, оставшихся же мы взяли на работу. В общей сложности у нас теперь было сто шестьдесят два новых матроса. Восемьдесят три были мастеровыми – многие по профессиям, связанным с кораблестроением, хотя там были и бондари, и каменщики, и пивовары, и плотники, и кузнецы, и некоторые другие. Почти у всех уже были жены, у некоторых и дети. Мы предложили им всем отправиться с нами, ведь кто знает, что с ними будет, когда мы покинем Ревель.

На всякий случай, мы сообщили мэру, что дом у порта будет и впредь нашей конторой, и тот лишь обреченно закивал. Там мы поставили мощную рацию, с помощью которой нас будет слышно если не по всей Балтике, то по всему Финскому заливу. Кроме того, были оборудованы огневые позиции с пулеметами и «ручной артиллерией», а у каждого было по М-1.

К нашему великому изумлению, чуть более пятидесяти моряков из команды трех кораблей, которые достались нам («Варген», превратившийся в «Волка», «Рэвен», ставший «Лисицей», и «Бьёрнен», ставший «Медведем»), также попросили остаться на нашей службе. Так что у нас было теперь более чем достаточно людей для всех шести наших парусников.

Пока мы стояли в Ревеле, все корабли были вычищены и по возможности продезинфицированы, внутренности несколько перестроены, добавлены туалеты и умывальники – ведь здесь, на Балтике, с пресной водой проблем не было – а всех матросов и их жен и детей мы заставили сходить в баню, построенную тут же, при Русской конторе. Многие заверещали, как же так, мыться же вредно и как-то не по-христиански, так делают только русские и финны, вот даже эстонцы под влиянием их немецких хозяев отказались от этой вредной привычки. Но мы были непреклонны – или мойтесь, или оставайтесь в Ревеле. Кроме того, извольте и в будущем делать это не реже чем раз в неделю, а лицо и руки – каждый день. Я подумал, что к концу недели от них будет пахнуть, но все лучше, чем если на наших кораблях будет множество вонючек согласно европейской моде.

На «Победу» погрузили провизию, а также грузы, купленные за бесценок у тех умников, кто резко занизил цены (здесь нам помогли девушки с постоялого двора – те самые, кого чуть не сожгли как ведьм, ведь они неплохо знали цены). И караван ушел на Гогланд.

Через день, один из парусников вернулся в Ревель и высадил там всех пленников с Готландской эскадры. Впрочем, не всех. И здесь двадцать человек попросили служить Русской Америке. Их тоже проверила контрразведка, и мы решили пока всех из них оставить с испытательным сроком.

К югу от Суур-Саари уже началось строительство – тут мы планировали устроить небольшую крепость и стоянку двух парусников («Тигра» и «Лисицы»). Оставшиеся четыре корабля уйдут с нами дальше, равно как и два «араба», которых мы уже спустили на воду у Гогланда. Конечно, не факт, что зимой их не раздавит льдами, но об этом мы решили подумать позже.

Примерно неделю мы перевооружали наши парусники, благо пушек и пулеметов было более чем достаточно, а старые пушки мы решили пустить на переплавку, или отдать российской армии и флоту. Каждый корабль получил по носовой и кормовой трехдюймовкам, и по два пулемета на каждый борт. Этого было более чем достаточно против любых кораблей того времени.

Оставив небольшой гарнизон на Гогланде, плюс провианта и денег на четыре месяца, мы отправились дальше на восток. Нас ждал Кронштадт – точнее, пустынный, поросший лесом остров Котлин.

11. Вы хочете песен

И был вечер, и было утро.

И вот перед нами остров Котлин, куда меня когда-то в будущем очень хотел свозить Володя, но город Кронштадт был ещё закрыт для людей без пропуска. А сейчас там нет даже избушки, а сам остров первозданный, дикий. Согласно тому, что я нашел все в той же энциклопедии, по Тявзинскому договору 1595 года он был признан пограничным, и Швеция, ни Русское царство не имели право его заселять. Корабельный лес, галечные и песчаные пляжи, кое-где невысокие холмы…

Ваня привел «Победу» в бухточку у южного берега, которая, согласно картам, была довольно глубокой. По его приказу, была послана лодка с сонаром, которая определила, что в паре мест «Победа» могла подойти к берегу на десять метров, и она встала на одно из таких мест. Вскоре к ней присоединились и другие корабли нового русского флота.

На берег была выгружена строительная техника, и вскоре там закипела работа. Первым строился пирс; потом последуют военный городок, батареи, прочие портовые сооружения. Элеватор для зерна решили возвести не здесь, а на материке, примерно там, где в Неву впадает Охта – в том самом месте, где, в конце семнадцатого века, в нашей истории шведы заложили Нюэн – ведь, по их наблюдениям, наводнения не распространялись на ту местность.

Работа кипела, и к двадцать седьмому мая были готовы три пирса – один для «Победы», два других для парусников. Были также построены бастионы на северной и южной стороне острова, крепостной вал, окружающий южную крепость, и несколько деревянных зданий, включая церковь в честь святого Николая, покровителя моряков. Сам же новый город было решено назвать в его честь Николаевом, а означенное двадцать седьмого мая объявить «Днем Города» – «не пропадать же празднику», как сказал кто-то из наших питерцев. Отец Иосафат освятил новый храм и отслужил первую литургию, после которой он крестил всех тех, кто захотел перейти из лютеранства в православие.

Двадцать восьмое мая было воскресеньем, и, сразу после второй литургии в истории города Николаева, венчались сразу двенадцать пар – все приговорённые к сожжению "ведьмы" успели найти женихов среди наших ребят. Затем было устроено массовое пиршество, которое запомнилось как размахом, так и непродолжительностью – работу на следующий день никто не отменял. И когда молодые пары начали потихоньку исчезать, я тоже незаметно ушел «по-английски»[31]. Ведь ребята за последние дни смогли найти проход в Неву с глубинами от семи метров, и на следующий день нам предстоял поход на "Победе" в собственно Невское устье, форпост Российского царства.

Я решил ещё раз перечитать имеющиеся материалы, но не успел засесть за компьютер, как в мою каюту абсолютно бесшумно проскользнула Эсмеральда.

В последнее время, моя перуанка начала серьезно переживать, что же будет, если о наших отношениях узнает моя жена. Конечно, мало кто знал о наших отношениях, но Рената, увы, была в курсе, и мы совершенно опасались, что та всё выложит моей супруге, тем более, что она не раз и не два на это намекала. Прекрасная индианка даже подумывала остаться на Святой Елене, но я ей сказал, что ее знания языков – не только языка инков кечуа, но и аймарá, второго языка Перу – и обычаев инков делают ее бесценной. Мы уже решили, что она поселится в Лос-Анджелесе, тьфу ты, Владимире – ведь там рано или поздно появится учебное заведение, где она сможет преподавать. Она уже принялась за подготовку со всей серьезностью, начав работу над историей и описанием инков, а также учебниками кечуа и аймарá.

В этом был и плюс – компьютеров на борту было мало, и теперь она могла, не таясь, приходить в мою каюту. Я убедился, что у девушки действительно незаурядные способности – учебник был написан так хорошо, что я почти сразу не просто заучил несколько фраз, но и начал составлять предложения на кечуа. Первой моей фразой, кстати, была «куяйки» – «я тебя люблю»; я не стал говорить бедной девушке, на что это было похоже на русском языке.

Но природа часто брала своё. И, должен признать, мы находились в достаточно предосудительной позе, когда в дверь настойчиво постучали. Я крикнул, что сейчас, за две минуты оделся, обернулся, и глазам своим не поверил – Эсмеральда сидела за компьютером, абсолютно безмятежно работая над своим учебником, и ничего в ней не выдавало того, чем мы занимались еще минуту назад.

Когда я открыл дверь, там был Саша Сикоев.

– Полундра, босс, – сказал он.

– Что случилось?

– Радиограммы с Гогланда и из Ревеля. И туда, и туда пришел шведский флот. Гогланд уже отразил нападение – кстати, минус два шведа. «Лисицу» решили пока оставить у Гогланда, а «Лев» сейчас на пути в Ревель. Ситуация аховая – дом сначала попытались штурмовать, теперь обстреливают как с моря, так и с одного из бастионов. Пока что везёт – от обстрела загорелись склады между нашим зданием и морем, и их заволокло дымом, который ветер сносит к морю. Но рано или поздно либо пожар перекинется на контору, или все-таки шведы в нее попадут. А там даже подвалов нормальных нет, слишком близко к воде.

– Весело. Ну что ж, собирай людей, уходим к Ревелю. Одна «Победа», другим за нами не угнаться.

А сам подумал, дурак я, дурак. Поверил паре грамот от шведского кунга, суки вероломной… Я достал их из сейфа – написаны они были по-немецки. Так… бумага о признании новых границ между Россией и Швецией, бумага о мире и неприкосновенности русских купеческих судов, бумага с обещанием отгрузить зерно тогда-то и тогда-то… И подпись короля. Я ее уже проверил по энциклопедии – подпись Сигизмунда была именно такой.

И тут я еще раз вчитался в статью про сего монарха – его, оказывается, де-факто отстранили от трона в 1599, и Швецией он уже не правит… «Регентом» же назначили Карла, которого только в 1604 году де-юре сделают королем Швеции Карлом IX. То есть подпись Сигизмунда – не более чем утончённая насмешка над глупым русским.

Ну что ж, Карлуша, вы хочете песен, их есть у меня. Диспозиция примерно такова – согласно радиограммам, у Ревеля было двенадцать шведских кораблей, на Гогланд напало шесть. Осталось четыре, удравших на запад. Конечно, повреждения у них есть, но в качестве плавучих батарей они подойдут, так что можно исходить из того, что они усилят группировку у эстляндской столицы. То, что мы их частично потопим, а частично захватим, сомнению не подлежит. Вот только мне вспомнился анекдот – «не, с вами мы воевать не хотим. Где мы всех вас хоронить-то будем?» Точнее, откуда мы возьмём моряков для их команд? Придётся, наверное, перегонять их поочерёдно – сначала до Гогланда, потом до Николаева, а потом экстренно набирать и обучать дополнительный персонал. Да и понадобятся дополнительные пирсы на Котлине.

Отдав последние распоряжения, мы ушли в ночь – Ревель, here we come…

Глава 8. Карл у Клары украл кораллы

1. Стальная рука

По дороге, мы смогли наладить радиосвязь с нашими ребятами из конторы в Ревеле. Все четверо, хвала Господу, были живы, хотя трое получили ранения, к счастью, легкие. Молодцы, ребята – сумели отбить атаку с суши, не дрогнули во время артобстрела, а ночью, забрав и рацию, оружие, и наиболее важные документы, выскользнули из полуразрушенного здания, смогли украсть лодочку, и дошли до острова Ульфсё. Да, того самого, где мы когда-то стояли в ночь перед Ревелем.

Казалось бы, зачем теперь спешить? Но одна мысль не давала мне покоя – пусть Ульфсё необитаем, но шведы вполне могут высадить там поисковую партию, и тогда ребятам каюк. Значит, забрать их нужно будет ночью, а с рассветом устроить шведам показательную порку, чтобы они поняли, что с русскими лучше не шутить. Только так, веры им больше нет.

К Ульфсё мы подошли в два часа ночи, и я лично пошел на берег в составе поисковой партии. К счастью, своих нашли мы сразу – четверых наших ребят и двух местных девушек. Как нам уже сообщили, трое из наших «купцов» были ранены, но не очень серьезно. Девушки, к счастью, физически были в полном порядке, но обе нуждались в срочной психологической помощи. Так что всех, кроме главы конторы, «купца» Севы Мышкина, пришлось немедленно передать Ренате и ее команде. А Сева, спокойный, как катафалк, начал свой рассказ:

– Просыпаемся мы с Кэтхен… То есть, я хотел сказать, просыпаюсь я, и видим – вижу – прямо картина Репина «Не ждали». В залив входит дюжина парусников под шведскими военными флагами. Думаю, интересное кино… ну и приказал подготовить все к возможной эвакуации, мало ли что. Рацию решил пока не задействовать, подумал, что батарейки-то у нее не вечные. Зря, наверное. А вот пулемет и винтовки к стрельбе мы подготовили.

От одного из кораблей отходит баркас и идет к берегу. Что там было дальше, из конторы видно не было, даже со второго, жилого этажа, а покидать ее не хотелось – нас было всего четверо. Вскоре приезжает карета, выходит из нее бургомистр со свитой и идет к нам.

Я открываю дверь, мол, добро пожаловать, что случилось? А он мне отвечает не в такт – рус, сдавайсь. Другие же пистолеты поднимают. Я захлопнул дверь и запер ее на оба засова. Карета-то уехала, да вот свита осталась, разве что отошла в начало улицы. А потом смотрю – туда еще какие-то архаровцы подкатили, кто с мушкетами, кто – не поверишь – с копьями, а кто-то с самыми настоящими алебардами. А затем туда же пушечку выкатили и заряжать начинают. Мы не выдержали и дали пару очередей, видим, они начали движение в нашу сторону. Ну мы им доступно разъяснили с помощью свинца, что они были неправы, и те, оставив пару десятков убитыми и ранеными, разбежались.

Понятно было, что так просто они не отстанут. Я приказал местным сжечь все бумаги, кроме тех, которые были в особых папках – вот они, кстати. А сам задумался – уйти, конечно, можно, да вот вряд ли нам дадут это сделать. И тут слышу, залп, и два ядра угодили в наше здание. Одно – прямо в мою спальню, этажом выше. Бедная Кэтхен… Второе – в кабинет на углу, там, где сидят наши юристы. Точнее, сидели – всех пятерых всмятку. Ну все, думаю, оставшаяся жизнь наша будет яркой, но недолгой.

К счастью, намного больше ядер угодило в склады между нами и морем, смотрю, они начинают разгораться. А ветер-то по направлению к морю идет, так что дым туда сносит. Обстрел прекратился, но было ясно, что рано или поздно нас отсюда выкурят.

Говорю местным – кто хочет, уходите, это не ваша война. Все и ушли, кроме Магды и Бэрбель. Вот только… Не успели они зайти за угол, послышались истошные вопли, а потом оттуда начинают выкатываться головы – как мужские, так и, блин, единственная женская – из девушек ушла одна лишь Лизхен. Выместили, мрази, свою злость на бедной девушке.

Они ещё пару раз пытались пробиться к нам, потеряв при этом еще с полдюжины. А как только начало темнеть, Саня растяжку поставил на двери в кабинет, мы взяли все, что приготовили, и через заднюю дверь рванули к морю.

Повезло – лодочку нашли, даже с парусом, потом три часа шли на этот поганый Волчий остров. Где-то через полчаса после того, как отошли от берега, услышали взрыв – наша растяжка сработала. Надеюсь, что они подумали, что нас под обломками похоронило.

Да, подумал я, ни хрена ты не продумал, Лёха. Ловушка, а не контора, и даже путь к отступлению ребята сами чудом нашли. Тоже мне, блин, начальничек экспедиции…

Начинало светать, и наша «Победа» вошла в Ревельский залив. Сзади, на горизонте, мы увидели «Льва» – спасибо, конечно, ребята, но ваша помощь уже вряд ли понадобится. Да, зря мы не предусмотрели рации для всех кораблей… Впрочем, нас они вряд ли спутают со шведом.

В заливе находилось шестнадцать шведских военных парусников – от огромного «Васы» с полусотней пушек (знаю, потому как смотрел в энциклопедии) и до маленького «Енхёрнингена» («Единорога»). И наши орудия начали свою работу.

Мы решили для начала сконцентрироваться на самых старых кораблях, названных в честь фруктов и цветов. Первым взорвался «Эпплет» («Яблоко»), после него «Пэрон» («Груша»), далее «Кёрсбэрет» («Вишня») и «Розен» («Роза»). Разделавшись с «ботаниками», мы решили сделать короткую паузу. Через две минуты, шведские флаги поползли вниз, а с «Васы» к нам отправилась шлюпка, с которой к нам поднялись несколько желто-голубых офицеров. Они несколько опешили, увидев направленное на них оружие и услышав мой приказ:

– Руки вверх, подошли поближе. Хорошо. Теперь, кто из вас главный?

– Адмирал Арвид Эрикссон – представился один из них, измождённого вида мужчина лет пятидесяти, и, заметно хромая, подошел ко мне и протянул мне шпагу.

Услышав его имя, я, неожиданно для себя самого, чуть поклонился:

– Я Алексей Алексеев, князь Николаевский, кавалер ордена Алькантары, министр иностранных дел Русской Америки. Рад познакомиться со столь знаменитым флотоводцем, адмирал Столарм. Оставьте пока свою шпагу при себе.

Тот с удивлением спросил:

– Вы меня знаете?

– Кто не знает Стальную руку[32]? Вот только мне казалось, что Карл приговорил вас к смертной казни, и что вы находитесь в заключении в тюрьме в Линчепинге в ожидании таковой.

– Так было еще три недели назад, ваше превосходительство. Но потом меня неожиданно доставили к Карлу, и мне сообщили, что русские захватили Ревель. Карл объявил, что готов простить меня, если я приму командование над эскадрой, отправляющейся в Финский залив. Я и согласился – не потому, что так уж дорожу своей жизнью, а потому, что родина в опасности.

Как в нашей истории, подумал я, только двумя годами позже, когда Карла начали бить поляки в Эстляндии и Ливонии. Вот только после того, как Столарм перестал быть нужен Карлу, его вновь арестовали, пытали, и, хоть и не казнили, но он больше не вышел из заточения и умер в Грипсхольмском замке в 1620 году. А арестовали его первоначально за то, что он принял сторону Сигизмунда, которому престол принадлежал по праву. Но, узнав о капитуляции своего сюзерена, он по приказу последнего сдался со всем своим отрядом Карлу, попал в замок Або, где его пытали, а затем кучка приспешников Карла приговорила Столарма к смертной казни. Его собирались казнить во время так называемой "Резни в Або" – массовой расправы над пленными, в которой принял участие сам Карл и самолично срубил одну из голов. Но Эрикссона не казнили, возможно, потому, что его семья была из Або, и это могло повлечь за собой недовольство местного населения. Вместо этого, его переправили в Линчепинг в материковой Швеции, где его вновь пытали и снова приговорили к смертной казни; его вновь повели на расправу, известную как Линчепингскую резню, но вновь в последний момент исполнение приговора отсрочили.

Когда я, по дороге в Европу, изучал новейшую на данный момент шведскую историю, меня поразило, что, среди многочисленных подлецов, предателей, лицемеров Столарм, в числе немногих, был выражением идеалов рыцарства. Именно поэтому я подумал, что, если и договариваться, то только с ним.

Я чуть улыбнулся и произнёс:

– Адмирал, я хотел бы поговорить с вами в более приватной атмосфере. А других офицеров пока развлекут мои коллеги. Впрочем, можете взять с собой одного из них.

– Тогда пусть это будет капитан Ларс Фернандссон-Флеминг.

Саша Сикоев и Ваня Алексеев присоединились к нам, и мы прошли в небольшой кабинет на офицерской палубе. Столарм с трудом сел, опираясь на руку, на которой не хватало двух пальцев; я знал, что его пытали, и не раз, по приказу Карла. Когда Фернандссон-Флеминг последовал его примеру, я предложил всем кофе и булочки, после чего сказал:

– Добро пожаловать, адмирал, и вы, капитан. Должен сказать, что узурпатор ввел вас в заблуждение.

Капитан попытался вскочить – похоже, ему не понравилось слово «узурпатор» – но Столарм придержал его за плечо.

– Скажите мне, князь, что это за Русская Америка?

– Земли на американском континенте, заселенные русскими. На данный момент, мы не состоим ни в чьем подданстве, хотя надеемся присоединиться к Российскому царству на правах автономии.

– Понятно. И у вас много таких кораблей?

– Немало, скажем так.

Столарм задумался, а я продолжил ковать железо:

– Адмирал, вы, вероятно, хотите знать, как мы видим сложившуюся ситуацию.

– Да, ваше превосходительство, мне это было бы весьма интересно, – сказал он, положив руку на локоть Фернандссона-Флеминга, который все это время кипел от возмущения.

Я кратко рассказал все, начиная с истории под Гётеборгом и кончая нашим первым визитом в Ревель.

– То есть вам прислали некие документы.

Я показал ему ксерокопии, присовокупив:

– Это факсимильные копии, но, если вам угодно, могу показать и оригиналы.

– Копии не очень хорошо сделаны – подпись моего короля Сигизмунда не слишком похожа. Но я не ставлю под сомнение сказанное вами никоим образом, ваше превосходительство.

Я удивился, ведь подпись примерно соответствовала тому, что я нашел в энциклопедии, но говорить ничего не стал.

Столарм тем временем продолжал:

– И я теперь понимаю, почему вы напали на нас этим утром. Впрочем, у меня с самого начала сложилось впечатление, что герцог Карл недоговаривает про события в Ревеле.

– Вы хотите сказать, что вы не доверяете Его Высочеству регенту? – с удивлением сказал Фернандссон-Флеминг.

– Нет, не доверяю, – отрезал Столарм. – Ведь вы тоже были против незаконного захвата власти герцогом Карлом, не так ли?

Фернандссон-Флеминг с испугом посмотрел на нас.

– Не бойтесь, капитан, все, что будет сказано в этом помещении, здесь и останется. Если, конечно, адмирал не предложит другого решения проблемы.

– Конечно, – задумчиво сказал Столарм, – лучшим вариантом было бы вернуть трон Сигизмунду. Увы, похоже, местные дворяне на это не пойдут.

И, подумал я про себя, нам это тоже не нужно, ведь Сигизмунд сейчас король Речи Посполитой, и шведский трон он занимал одновременно. И, в отличие от Столарма, он – такой же подлый враг, как и Карл. В частности, именно он станет виновником всех бед Смутного времени. Точнее, стал в нашей истории. А Эрикссон продолжил:

– Тогда наследник престола Иоанн, брат Сигизмунда, но тому всего лишь одиннадцать лет. Карл сейчас официально всего лишь регент – но он скорее удавит Иоанна, чем согласится, чтобы тот стал королем.

– Понятно. А где сейчас Карл?

– Вчера утром, регент отправился в старый город. Полагаю, что он до сих пор там, вероятнее всего, в королевском дворце. Если, конечно, увидев результаты обстрела нашего флота, он не решил бежать.

– Ясно. И что будет, если он погибнет? Или, например, если мы его возьмем в плен и заставим отречься от регентства? Есть ли другой кандидат в регенты?

Столарм задумался.

– Есть принц Густав, который был женихом русской царевны Ксении. Он имел глупость приехать в Россию со своей любовницей, после чего помолвка была расторгнута. А теперь он княжит в российском Угличе.

– Понятно. А смогла бы шведская знать согласиться на регентство Густава?

– Полагаю, что да. Но когда Густав сможет прибыть в Стокгольм?

– Надеюсь, что не позже осени.

– Этого должно хватить. Если, впрочем, Карла не будет больше в Швеции.

– И это можно будет организовать. Возьмем его в плен.

Лицо Столарма дернулось, но я добавил:

– Мы не будет его пытать, это не наш метод. Или лучше его убить?

– Желательно, чтобы он дожил до того момента, когда прибудет Густав. Если его не станет, то вполне может начаться война за регентство. Точнее, за престол.

– Тогда я рекомендую действовать немедленно, чтобы по возможности не дать ему уйти.

Столарм кивнул, потом неожиданно спросил:

– А что будет с нашим флотом?

– У вас осталось двенадцать кораблей. Четыре мы заберём себе, а восемь оставим вам, включая «Васу». С условием, понятно, что мы с вами договоримся о дальнейших действиях, равно как и о признании полученных мною грамот.

– А какие вам понадобятся гарантии, ваше превосходительство?

– Вашего честного слова – я выделил слово "вашего" – мне будет вполне достаточно.

Столарм с трудом встал и как можно более низко поклонился. А я подумал, что сказанное мной является ошибкой лишь в одном случае – если Столарма убьют.

2. Человек предполагает…

Столарм приказал всем шведам, включая и Фернандссона-Флеминга, вернуться на «Васу», а сам принял моё приглашение на «ранний обед», хотя время было скорее для завтрака – около половины десятого часов утра. На «Победе» практически всегда обедали вместе, но для очень редких случаев – обычно для обсуждения стратегии – у нас было специальное помещение. Им мы и воспользовались.

Адмирал оказался человеком, умеющим оставаться внешне невозмутимым, хотя эта маска с него чуть сползла, когда мы обсуждали отстранение Карла и привлечение Густава на роль регента. Теперь же мы обсуждали детали плана, и решили сделать примерно так.

Наша морская пехота совместно со шведской арестует Карла. Как мы уже обсуждали, было желательно, чтобы он оставался жив как минимум до тех пор, пока Густав не вернется в Стокгольм – иначе последствия могут быть непредсказуемыми. А вот чтобы не допустить ни его умерщвления, ни побега, решили, что сидеть он будет на Гогланде. После укрепления власти Густава мы его вернем в Ревель, где он будет судим и казнен, благо есть за что.

Власть в свои руки пока возьмет сам Столарм и некоторые другие из бывшей «партии Сигизмунда», в их числе и отец Фернадссона-Флеминга. Есть опасения, что в Швеции может начаться гражданская война, но Столарм надеется на помощь Русской Америки, Дании, и, если у меня все получится, России. Мятежники, вероятно, захотят заручиться помощью Англии, так что нужно будет вовремя взять Гётеборг и договориться с датчанами о непропуске шведских кораблей через проливы, кроме, конечно, тех, у которых будет специальное разрешение лично от Столарма.

Я предложил также постройку русской базы на реке Гёта напротив Гётеборга – мы могли бы разместить там три-четыре парусника с новым вооружением, что дало бы нам полный контроль над Каттегатом и предотвратило бы прорыв англичан на Балтику. Столарм, подумав, согласился – с условием, что эта база была бы временной.

Насчет Ревеля мы решили, что он останется шведским – ну нет у нас людей для контроля над ним – но Россия получит право беспошлинной торговли здесь и в финском Або. Нам передадут остров Ульфсё, на котором будет построена русская фактория, и там постоянно будут дежурить два наших корабля. Кроме того, вместо разрушенной конторы в порту Ревеля мы получим новое здание, причем обязательно с собственным пирсом.

В одиннадцать часов Столарм вернулся на «Васу». Вскоре шлюпка с тремя десятками наших ополченцев полетела к пирсу. К ним присоединились около сотни шведских морских пехотинцев, и сводный отряд пошел в Верхний город. Я же пока остался на «Победе».

Через полчаса загорелся огонек рации.

– Лёха, аврал, – послышался голос Саши Сикоева.

– Что такое? Проблемы?

– Да как сказать… По дороге никакого сопротивления не было. Стража у ворот просто расступилась и широко открыла искомые ворота. Мы пошли к замку – я тут уже бывал, дорогу знаю – и на Rathausplatz – ну на площади перед ратушей… это… в общем…

– Что такое, не томи!

– Так вот, здесь висят наш Карлуша, ребятки, с которыми мы тогда имели дело – губернатор и мэр – и еще несколько местных ви-ай-пи. И все те судьи, которых мы тогда уличили во взятках, тоже там.

– Да, Саша, интересные дела.

– Половина наших вместе с полусотней шведов заняли без боя ратушу, другая половина пока на площади. Хочу оставить с десяток охранять трупы, а с остальными прогуляться-таки во дворец.

– Держи меня в курсе.

Я срочно пошёл на «Васу» с десятком ребят. Столарм ждал новостей и очень удивился, узнав, что я их уже получил. Но когда я ему рассказал о случившемся, он сильно побледнел.

– Да, ваше превосходительство, дела… Значит, будет гражданская война. Давайте обсудим, что нам теперь делать.

– Есть лишь один шанс. Я сегодня же объявлю, что регентом будет Густав. И что, пока он не вернулся в Швецию, я буду исполнять его обязанности. Добавлю, что вернуться он должен осенью.

– А как на это отреагируют другие?

– В Або проблем не вижу – это моя родина. То же, я надеюсь, и на Аландах. Вот в Стокгольме и других городах с той стороны Ботнического залива всяко может быть. Хотя и там немногие будут оплакивать Карла. Но стоит там появиться как можно скорее, иначе и другие могут решить, что чем они хуже? Да и жизнь Иоанна сейчас в опасности. К счастью, он в Уппсале, недалеко от Стокгольма, и часть моих людей сразу отправятся туда.

– Нужно ещё отправить кого-нибудь в Копенгаген и Гётеборг.

– Придётся подождать, пока корабли в Мариехамне и Або выполнят свою миссию. Шесть кораблей для Стокгольмской операции мне еле-еле хватит.

– Тогда давайте сделаем так. Мы возьмём только два корабля, а другие два вы нам построите в течение года. Однотипные с теми, которые мы вам оставим. С тем же вооружением.

– Благодарю вас, ваше превосходительство. Я даже готов предложить вам взамен более современные корабли.

– Оба пойдут в Гётеборг, пока там не успели спохватиться. "Лев" же отправится в Копенгаген, где мой заместитель, граф Виталий Дмитриев, проведёт переговоры с королём Кристианом о закрытии Проливов для шведских кораблей, у которых не будет разрешения от вас. Кстати, на время моих отлучек, именно граф Дмитриев будет меня замещать.

– Очень хорошо, ваше превосходительство.

У меня сложилось впечатление, что Столарм был заинтересован в моём присутствии в Финском заливе, и я добавил:

– Господин адмирал, мне надо будет навестить русского царя Бориса в Москве. Кроме того, нужно будет переговорить с принцем Густавом и отправить его в Швецию. Не бойтесь, граф сможет решить все проблемы даже в моё отсутствие.

Вскоре мы прибыли на площадь перед королевским дворцом, и Столарм вышел на лобное место и объявил о своём регентстве. Народ всячески выражал свою радость, и выглядело это вполне искренне, хотя, конечно, будь на его месте другой, радость была бы примерно такой же. Тем временем, секретарь принёс ему текст новой редакции обязательств Швеции перед Русской Америкой, и он, поставив свою подпись, отдал его мне. Прочитал я его лишь тем же вечером, но, должен заметить, всё, что было обещано не только Столармом, но и другими шведами, содержалось в документе.

Я подошёл к Витале Дмитриеву и объяснил ему цель его похода в Копенгаген, а также его назначение моим заместителем. Конечно, я хотел взять его с собой в Москву, но понял, что здесь он мне будет нужен больше. А через час шведская эскадра, сопровождаемая нашим "Львом", ушла на северо-запад. Столарм решил распределить роли во время похода. Лишь два корабля – «Верблюд» («Kamelen») и «Заяц» («Kaninen») – остались стоять на якоре у Ульфсё. Шведские команды, согласно нашей договорённости, останутся там до тех пор, пока не подойдут наши.

Через полчаса, новоназначенный комендант города, кисло улыбаясь, сообщил мне о местоположении нашей новой конторы, а также о том, что все офицеры из тех, кто вчера напал на старую, арестованы и вскоре будут казнены – суд принял скорое решение о виновность каждого из них. Рядовые же исполнители находятся в одной из тюрем, их черёд настанет завтра. Я хотел было вступиться за них, но, вспомнив рассказ о том, как они отрубили головы несчастным только за то, что те сотрудничали с нами, я решил не вмешиваться.

И, оставив людей для конторы (включая на этот раз и отделение ополченцев), мы ушли обратно на Котлин. Как пел Цой, «девяносто два дня – лето», и нужно было провести его с пользой – а особенно закрепиться у устья Невы и навести наконец контакты с царской властью.

3. Возвращение в Питер

По дороге из Ревеля мы зашли на Гогланд. Прошло-то всего немного времени, а как все изменилось…

На Церковном мысу стояли полубатарея и пулеметы. Чуть подалее находились санчасть, дом для личного состава и еще один – с кухней, столовой, и залом. А метрах в двухстах возвышалась церквушка – пока еще без священника, отец Никодим будет сюда приходить раз в месяц с Котлина – и строящееся здание школы. Но занятия уже начались – в зале военного городка.

Финны, многие из которых еще недавно были довольно-таки замкнуты, оттаяли – ведь в санчасти лечили всех, в столовой подкармливали, а детям понравилась школа, тем более что девушка-врач, Лена Смирнова, оказалась по матери финкой и знала язык. Она и преподавала в школе в свободное время, и дети были от нее без ума.

В столовую же взяли на работу жен и дочерей кое-кого из местных, и платили хоть и мало по нашим меркам, но очень неплохо по меркам местным. А многие взрослые и подростки помогли – за деньги, понятно – при строительстве. Конечно, была проблема завоза промтоваров, но один из местных финнов ходил в Нарву, где и покупал товар на продажу. Более того, почти все финны были готовы креститься в нашей церкви – при шведах они были гражданами второго сорта, а сейчас чувствовали себя принятыми в русскую семью, и хотели стать как можно больше похожими на русских. То, что работало с индейскими племенами, заработало и здесь.

Обещав срочно прислать отца Никодима, мы ушли на Котлин. Мы отсутствовали всего-то пару дней, но даже за это время кое-что изменилось: с северо-запада пришли лодки с финнами, которые услышали от гогландцев, что с русскими хорошо иметь дело, и предложили свои услуги. Наши ребята согласились, чтобы они построили свою деревню рядом с базой, с условием, что все они примут русское подданство и перейдут в православие, а также пошлют своих детей в наши школы. Финны уже потихоньку ходят за семьями, и у Николаева скоро появится полноценный финский квартал.

Я полностью одобрил их действия, подумав вскользь, что нужно бы здесь поселить и русских. А то чисто финское поселение что здесь, что на Гогланде, не обязательно то, что доктор прописал.

Все это время, баркасы сновали по рукавам Невы в поисках фарватера для «Победы». Мы знали, что в девятнадцатом веке начали углублять дно, ведь глубины в дельте реки были недостаточными. В планах было послать в дельту реки наших «арабов». Но, к нашей радости, неожиданно обнаружился широкий канал более восьми метров в глубину.

И утром тридцать первого мая, или двадцать первого по старому стилю, «Победа» ушла к Неве. Васильевский остров с моря казался пустынным – ни порта, ни зданий, ни огня, ни черной хаты… Нет, вон в том заливчике – несколько, судя по общему виду, финских хижин. Ладно, обождем со знакомством – мы и так потеряли кучу времени.

И вот – стрелка Васильевского острова и широченная, величественная Нева. В мой прошлый визит в эти места, по берегам Невы стояли прекрасные здания, Биржа и Ростральные колонны делали Стрелку незабываемой, а ныне там было два-три домика, не более того. Мы сначала хотели туда наведаться, но там, где в будущем будет Петроградская сторона, мы увидели и церковь, и деревню домов в двадцать.

Мы подошли на шлюпке – я и команда морской пехоты, включая Валю Кесконена, на случай если и там финны. Но церковь, стоявшая недалеко от берега, очень напомнила мне фото храмов в Кижах, которые мне так и не довелось увидеть воочию; деревянная, высокая, весьма элегантная, и какая-то уж очень своя. Под церковью были мостки – два хороших и один сгоревший. К одному из целых мы и причалили.

На берегу нас встретил человек в рясе.

– Свят-свят-свят, – сказал тот, окая. – Кто вы и какою силою вы ходите без весел и без паруса?

Я подошел под благословение, за мной и все остальные. Тот сказал:

– Похоже, наши вы, православные.

– Да, честный отче, крещеные мы все, русские.

– А что тогда тремя пальцами креститесь, как греки?

– Так в наших краях все крестятся, – ответил я.

– А где они, ваши края? – спросил тот.

– Далеко, отче, за океаном, в земле американской.

– Не знаю такой. Ну да ладно. Меня зовут отец Евтихий, а это храм Спаса Нерукотворного, и село Спасское.

– Деревня?

– Село, сказано тебе. Ведь деревня – это когда церквы нет. А у нас, видишь, есть.

– А кто хозяин этого села?

– Богдан Хорошев из Москвы – наш помещик. Он и сейчас здесь, у него хоромы у Государева двора на Невском устье. Там оно, дальше, на реке Охте. Думаю, и сам он сейчас там. А ты кто?

– Князь Алексей Николаевский, – сказал я.

– Прости мою дерзость, о светлый князь, не знал я, что ты боярин, – сказал отец Евтихий и глубоко поклонился мне. – Скажи мне, а где это – Николаев?

– Николаев – на острове Котлине. А Николаевка – у нас, в Русской Америке. Вот ее я и князь. Приехал посланником великого князя Владимира Росского, правителя всех земель Русско-Американских. Едем к царю Борису, просить, чтобы принял он земли наши под власть свою.

– Пресветлый князь, поезжайте к Богдану, он вхож при дворе царя-батюшки.

Я запустил горсть в мешок, притороченный к поясу, и достал четыре золотых испанских дублона.

– Отче, прими это на нужды церкви, да на помощь нищим, – сказал я, протягивая ему монеты.

– Батюшка-князь, спаси тебя Господь, век не забуду, – сказал тот. – Знаешь, что ещё… У меня недавно пришли ребятишки-купцы, перегоняли ладью с товаром сюда из Холмогор, поставили ее к мосткам, честь по чести, и тут молния ударила в их ладью, она и сгорела со всем товаром. Али поджёг кто, не ведаю того. Вот у них теперь и денег нет, и товару, и как они вернутся в Холмогоры свои али куда подальше даже… Все в батраки просятся, да кому они здесь нужны.

– А где они?

– Да живут в сарае, только вот летом там жить можно, а что будет зимой? Заберу, конечно, их к себе в избу, да места там и так нет…

– Попросите их сюда.

Вскоре пришло четверо детей – старшему было, наверное, четырнадцать, младшему лет восемь. Смотрели они на нас с опаской.

– Ишь, ироды! Поклонитесь пресветлому князю, – проворчал отец Евтихий.

Мальчики подчинились. Я сказал:

– Кто вы и откуда?

– С Белого моря мы, из Лямцы, братья Заборщиковы. Ванька, Мишка, Лёшка и Юрка. Отец наш пропал недавно, решили сами торговлей заняться, ладью смастерили – и сюда, думали со свеями торговать, али с чухонцами. Да погорела наша ладья. Спаси Господи, в Спасском нас приютили, отец Евтихий кормит, да не хотим мы нахлебниками быть.

– Хотите ко мне на корабль? Накормим, занятие найдем, грамоте научим.

– Да читать-писать и считать мы все умеем, корабли строить, плотничать, опять же заборы…

– Заборы?

– Заборы, какими рыбу ловят. Дед наш мастером был – столько рыбы в его заборы попадалось… Отец – младшенький, он решил торговлей заняться. Только мать наша умерла восемь лет назад, когда Юрку рожала, и с тех пор отец сам не свой был. А прошлым годом пошел с сетью в море, а там буря, и не добрался он домой. Больше мы его и не видели с тех пор. А где твоя ладья?

– Да вон она, – сказал я, показав на «Победу».

Они с опаской посмотрели на нее – таких огромных кораблей они никогда еще не видели.

– А не нечистая ли там сила? – спросил Лёшка.

Отец Евтихий ему дал подзатыльник.

– Не видишь, охламон, православные они. А главный еще и светлый князь. Как ты с ними разговариваешь, дубина?

Я улыбнулся.

– Не надо его бить, отец Евтихий, не видел он никогда таких кораблей. Пойдете со мной?

Ваня перекрестился и сказал:

– Пойдем, княже. Не похож ты на нечистого. Только братьев моих не забижай!

Я рассмеялся.

– Не бойся, не обижу!

Мы подошли к отцу Евтихию под благословение. Ребята последовали нашему примеру, и вскоре шлюпка полетела назад к «Победе».

4. Государев двор

На Заячьем острове мы увидели три двухэтажных избы – деревушка, причем на сей раз явно русская. Интересно, а что они делают во время половодья? Заячий остров полностью уходит под воду даже при относительно небольших наводнениях в два с половиной метра. Ну что ж, мы все равно планировали поставить там батарею, а местным жителям предложим землю на Охте, чуть выше по течению. Вот туда пока еще ни одно наводнение не добралось – даже то, которое воспел – точнее, воспоёт – Пушкин в «Медном всаднике». А сами построим площадку повыше – и батарею на нее поставим.

Тем временем, детей передали для осмотра Ренате. Но они, узнав, что придется раздеться догола, наотрез отказались проходить осмотр у женщины, и пришлось их отвести к одному из медиков с «Москвы», который и передал анализы Ренате. Конечно, результаты анализов будут лишь через какое-то время, но, согласно первичному осмотру, они полностью здоровы, обладают недюжинной силой и, согласно тестам, интеллект у них намного выше среднего. Вот с детьми, спасенными тогда из тюрьмы в Ревеле, было похуже – с умом у них все было в порядке, а вот со здоровьем – дистрофия, глисты, чесотка, ну и так далее и тому подобное. Их оставили на Котлине – сейчас их там лечат и учат…

А у этих и с обучением все было в порядке – читать и писать они научились еще в Лямцах, а отец Евтихий им преподал и чистописание, и арифметику, и философию, и даже начатки церковнославянского и греческого языка. Кто-то из наших для них уже учебники выбирает – будем их учить. Опыт работы с ними пригодится при обучении других переселенцев, ведь нам нужно не четыре человека, а как минимум две-три тысячи – сотни полторы на Святую Елену, а оставшихся в Русскую Америку. Да и планы послать партию на Бермуды никуда не делись.

Впрочем, ребята чего только не умели; они знали и кораблестроение, конечно, в поморском варианте, и кузнечное дело, и портняжное, и скорняжное, да и купеческое им давалось легко, пока их ладья не сгорела со всем товаром. Наверное, и многие из наших будущих переселенцах будут обладать полезными навыками.

Я отвлекся от своих мыслей и увидел, что Нева повернула направо, а по левому борту при впадении реки Охты, на мысу, находились церковь и несколько крупных деревянных и более мелких, но добротных, двухэтажных крестьянских домов. Когда-то я читал, что нижний этаж – это скотина, а верхний – жилые помещения, амбары и сеновал. Похоже, народ здесь не бедствует…

«Победа» встала на якорь. Для промера глубин мы послали одну шлюпку, а визит царскому наместнику решили совершить сразу на двух.

Через несколько минут, наши лодки подошли к мосткам на Охте, прямо под государевым двором. Но не успели мы пришвартоваться, как на мостке выросли две фигуры, в красных кафтанах и с бердышами.

– Кто такие? – вопрошал первый, по-видимому, главный.

Я встал в полный рост.

– Веди нас к государеву наместнику, – сказал я. – Я Алексей Алексеев сын, князь Николаевский.

– Какой-какой князь? – рассмеялся тот. – Не знаем никакого князя Николаевского. А ну пошли отсель!

Мимо меня пронеслись две тени, и оба краснокафтанника оказались в клещах – Ринат Аксараев и Саша Сикоев вывернули им руки. Саша издевательски сказал:

– Так будет с каждым, кто без должного почтения отнесется к светлейшему князю. А ну ведите нас к вашему начальнику, смерды!

– Мы не смерды, мы люди боярина Богдана Хорошева, – с обидой сказал один из них.

– А нам без разницы. Жить хочешь, отведи нас к своему боярину.

Хорошев оказался пузатым дядькой лет сорока. Узнав, с кем имеет дело, и посмотрев на «Победу» – что заставило и его измениться в лице – он сказал:

– А не ты ли побил шведов у Ревеля? А то слух сюда уже дошел.

– Ну, я. А что?

– Благослови тебя Господь! А что теперь?

– Теперь всем русским есть бумага – можно беспошлинно торговать со Швецией и свободно проходить Датскими проливами в Северное море. Только срочно нужно мне будет с государем встретиться, рассказать ему и про нашу Америку, и про то, что сейчас происходит со шведами.

– Хорошо, если так. А на моих людей не серчай – ты, не обижайся уж, одет странно весьма, вот они и не поверили, что ты князь.

Да, подумал я, то, что в Копенгагене и Брюсселе катило, здесь казалось весьма стрёмным. Впрочем, то же самое мне говорили Ленины подруги в Питере двадцатого века – мол, одет ты не то чтобы очень. Одна даже заставила меня прибарахлиться в валютном магазине. Ну что ж, надо будет и здесь соответствовать.

– Боярине, а не ты ли государев наместник в этих краях?

– Аз есмь, – улыбнулся тот. – Отобедай со мной, княже, а послезавтра я в Москву уезжаю. Могу взять и тебя с собой, и твоих людей, кого захочешь.

– Богдане, а не хочешь покушать на моей «Победе»?

Богдан сказал:

– Ты знаешь, княже, боязно мне, а хочется. Ладно, пойдем к тебе. Только дозволь мне взять с собой сына моего, Тимофея, а еще отца Пафнутия и некоторых людей моих.

Сначала мы подошли под благословение к отцу Пафнутию, который сказал Богдану:

– Православные это люди, вижу я.

«Некоторых людей» оказалось два десятка – включая одного из тех самых незадачливых стражников, который оказался начальником стражи Богдана, Евсеем Кулагиным. По дороге к «Победе», Саша сказал ему:

– Не держи на меня зла, человече.

– Да ладно уж, – сказал тот. – Не хотел бы я биться против тебя и таких, как ты.

Сначала я показал князю и его людям «Победу». Не всё, конечно, но наши пушки, краны и другие машины, а особенно огромные размеры потрясли их до глубины души. Отец Пафнутий даже стал поглядывать на нас с опаской, но, увидев нашу корабельную церковь, сказал:

– Если здесь Божья церковь, то все это от Бога, а не от нечистого.

Потом, на торжественном обеде, который всем понравился, Богдан, его сын, и отец Пафнутий окончательно оттаяли. А от стола, где сидели Миша с Евсеем и другими стражниками с их стороны и военными с нашей, с какого-то момента слышался постоянный хохот. Похоже, лед тронулся и там.

Я рассказал Богдану о своих планах и предложил ему или дозволить мне построить крепость рядом с ним – за плату, разумеется, или купить у него устье Охты и Заячий остров. Он подумал и сказал:

– А знаешь, бери Заячий остров, дарю. А вот на Охте строй, но напротив меня. Ведь у меня здесь не токмо мой дом, но и государев двор и церковь. И кладбище, там много наших, православных людей похоронены.

Я настоял, чтобы он взял за Заячий остров и за землю у Охты сто испанских дублонов. Мне вспомнилось, что Авраам в Библии настоял на том, чтобы заплатить за пещеру, где он похоронил жену свою Сарру, ведь она таким образом стала его собственностью. Тот ответил:

– Много ты мне денег даешь, слишком много, княже. Так что денег за дорогу в Москву и обратно я ни с тебя, ни с твоих людей не возьму. С такими как ты, дружить лучше.

Я рассказал ему еще про то, что зима будет весьма холодной, и следующее лето тоже. И что мы хотели бы скупить все излишки зерна, чтобы раздавать его голодающим в следующие два года. Тут спросил отец Пафнутий:

– А откуда сие тебе ведомо, княже?

Я решил несколько приукрасить правду:

– Есть у нас в Русской Америке отец Николай, который славится своей святостью и прозорливостью. Все, что он ни говорит, сбывается. Поэтому мы и решили пойти в Россию, чтобы не допустить массового голода. И, говорит, хуже всего будет следующей зимой – тогда съедят все, даже семенной запас, и годом спустя будет нечего сажать. Распорядиться надо, чтобы не сажали ничего, а ели излишки. И еще мы привезли овощ американский, картофелем именуется. Его мы и ели вместе с мясом.

– Вкусный овощ.

– И растет он, даже когда холодно. Главное, его собрать до первых морозов, и держать в месте, где он не замерзнет. А на рассаду оставить по одному клубню – из каждого вырастет по новому растению. А вот рожь и пшеницу сажать не раньше, чем через год. Лето будет холодным, но всяко лучше, чем следующее, и урожай будет опять.

Отец Пафнутий подумал и сказал:

– Расскажи это государю, княже. А излишков много и у монастырей. Даже в наших местах будет и на Валааме, и на Коневце, и в Александро-Свирском монастыре, и в других.

– Купим мы их у монастырей и у помещиков, за золото и серебро.

– Хорошо, если так, княже.

– Кроме того, грибы нужно собирать и рыбу ловить. Сушить и солить.

– А соль-то откуда, княже?

– Мы и с собой привезли, и можно на море солеварни сделать. Да и в астраханских землях ее много, и даже в ярославских и костромских есть копи. Мы знаем, где именно.

– Отец Николай ваш показал?

– Нет, торговые люди поведали, – решил я «урезать осетра».

Богдан задумался, повернулся ко мне, и сказал:

– Княже, отвези меня домой, нужно будет к дальней дороге готовиться, ведь третьего дня на рассвете уезжаем. А я распоряжусь, чтобы мои приказчики бумаги составили на покупку земли. Только проследить надобно будет, чтобы они ничего лишнего в договор не добавили. И ты взгляни потом, и я тоже посмотрю. Приходи ко мне завтра на обед, тогда все обговорим и подпишем, что надо. А еще я скажу своим людям, чтобы тебя приодели природным князем.

Я проводил гостей до мостков на Охте, и мы распрощались до завтрашнего дня.

5. Пора в путь-дорогу…

Сегодня мы стали законными владельцами Заячьего острова и правобережья устья Охты, а также земель по ту сторону Невы, где в моем будущем находился Смольный монастырь. Пока нас не будет, наши ребята построят батарею на острове и общественные места на Охте. Оказалось, что глубины и у Охты, и напротив ее достаточны, чтобы «Победа» могла практически вплотную подойти к берегу; в первую очередь в этих местах будут построены причалы для нее и для «арабов», а также склады, зерновые элеваторы, и храм. Мы решили увековечить память св. Александра Невского, поэтому храм будет освящен в его честь, а поселение наше получит название Александрова-на-Неве. Настоятелем храма, пока не приехал новый священник, согласился служить отец Пафнутий.

Заячий остров так и останется Заячьим, а район Смольного получит наименование Форт-Росс, в честь нашего первого корабля. Там будут и элеваторы, и амбары, и склады.

На вопрос, как мы поедем, Богдан разъяснил, что в России уже существовала весьма неплохая система «яма» – то есть, станции со сменными лошадьми и ямщиками, сродни той, которую мы уже видели в Испании. Запрягли новых лошадей, посадили новых кучеров – и в путь до следующей станции. Так что сорок верст в день сделать можно без особых проблем.

Тем не менее, дорога нам предстоит долгая, верст с семьсот – сначала до Великого Новгорода, потом Вышний Волочёк, Новый Торг, Тверь… С учётом стоянок в Новгороде и Твери, где у Хорошева были свои дела, мы приедем не раньше чем через двадцать дней – причем наше путешествие, наверное, продлится дольше.

Ночевать мы будем как на постоялых дворах, которые нередко соседствуют с ямскими станциями, так и в имениях, принадлежащих Богдану. Разместить там можно, вдобавок к его собственным людям, человек по двадцать, так что мне пришлось довольствоваться именно этим числом во время этой поездки. Подумав, я решил взять с собой одиннадцать «дворян», четверых «купцов», двух врачей, одного агронома, и двух инженеров.

Девушек мы решили не брать вовсе: во-первых, могут не так понять, все-таки женщина в России того времени, равно как, впрочем, и в Западной Европе, не могла становиться ни врачом, ни торговцем. Более того, спать придется, как правило, вповалку. А в смешанной компании это вряд ли понравится Богдану и его людям; впрочем, и меня это в восторг не приводило; несмотря на мои, скажем так, отношения с Эсмеральдой, несколько старомодное воспитание давало о себе знать.

Да и в наших отношениях не всё было безоблачно. Конечно, Эсмеральда ни разу меня ни в чем не упрекнула и никогда ничего не требовала. Но в последнее время произошло несколько тревожных моментов. Во-первых, все же поползли слухи о том, что у нее с начальником экспедиции, представьте себе, непотребные связи, и это при живой и беременной жене. Во-вторых, сама прекрасная перуанка становилась все печальнее; я не знал, почему. Подозреваю, что ей все меньше и меньше нравилась роль «походно-полевой жены». Кстати, она очень хорошо уже говорила по-русски, и в некоторых делах – например, в вопросах шитья – она оказалась незаменима. Любили ее практически все – за доброту, неконфликтность, и готовность всегда помочь. Разве что некоторые наши дамы, которым никак не удавалось найти себе пару, относились к ней довольно прохладно. В частности, и Рената, и Вера Киреенко, наша глава по хозяйственной части, наотрез отказались брать ее к себе в команду, хоть и жаловались на недостаток персонала. Зато предложений руки и сердца от мужчин у нее было хоть отбавляй. Да, моему сердцу очень не хотелось ее терять, но умом я надеялся, что, пока я буду в Москве, она все-таки найдет себе вторую половинку.

Я старался как можно меньше думать об этом, и занимался тем, что лез во все аспекты подготовки экспедиции, хотя мои ребята прекрасно справлялись и без моей помощи. Кстати, в отличие от количества людей, количество грузов было практически неограниченным. Поэтому мы взяли с собой достаточно много. В первую очередь, конечно, это были подарки для царя, патриарха, и их окружения. Здесь мы не скупились и основательно подчистили «закрома Родины». Ну и, оружие для отряда в сто человек, который мы надеялись создать в качестве образца будущей армии «нового стиля». И, наконец, кое-какой товар на продажу, и несколько десятков мешков картофеля.

Кстати, наши ребята пообещали посадить картофель и у Хорошева, и у здешних крестьян, а также научить местных его выращивать. То же уже было сделано на Гогланде и в Николаеве, так что мы надеемся получить к концу лета урожай, достаточный для массовой его посадки в балтийских русских землях в следующем году. На Чилоэ картофель вызревает за восемьдесят дней при весьма умеренных температурах, мало чем отличающихся от прогнозируемых на лето 1601 года. Поэтому, если его посадить во второй половине мая, то клубни вполне можно будет собрать до 15 августа по старому стилю – дню, когда ожидаются первые заморозки.

Подумав, я добавил семян подсолнуха, тыквы, и помидор. Ведь в планах было договориться о том, чтобы их посадили где-нибудь на Нижней Волге, в Астраханском княжестве. Скорее всего, мы отправим туда экспедицию, которая займется и доставкой соли из соляных озёр нижнего Поволжья.

И, наконец, для связи мы взяли с собой две любительских рации со «Святой Елены». Голос они передавали на дистанцию до семисот английских миль, или тысяча ста двадцати километров – более чем достаточно для связи с Александровом и Николаевом. Кроме них, у нас были дополнительные комплекты аккумуляторов и два зарядных устройства. В этот же вечер, мы связались по одной из раций с Виталей Дмитриевым на «Льве» – оказалось, что они уже подходят к Копенгагену и что все там нормально.

В тот же вечер – это время суток было понятием относительным, ведь ночи давно уже были белыми – отец Пафнутий провел молебен за успех нашего предприятия. А потом я, каюсь, практически не спал – не столько из-за волнения, сколько из-за ночи «акробатики» с одной прекрасной девушкой с бронзовой кожей. Я, наверное, впервые проснулся раньше нее. Я сходил в гальюн, где умылся и побрился, после чего, стараясь ступать как можно тише, вернулся к себе, оделся в приготовленную Эсмеральдой с вечера одежду, взял свои вещи, и приготовился уйти. Но тут я почувствовал на себе ее руки, она судорожно прижалась ко мне и горько заплакала, потом перекрестила меня и сказала:

– Иди, милый! А то я тебя не отпущу…

После чего повернулась к стене, громко всхлипывая. Но когда я к ней прикоснулся, услышал лишь:

– Прощай, любимый!

И я вышел, помолившись Господу за Лизу, за моего, наверное, всё ещё нерожденного ребенка, и за Эсмеральду, которая, как я понял в этот момент, больше никогда не будет моей.

6. Путешествие из Александрова в Москву

Когда мы с ребятами высадились на форт-росском берегу, наши грузы и наши вещи уже были загружены в ожидающий нас караван, но Богдана еще не было. Где-то через полчаса подошли лодки с ним и его людьми, а еще через полчаса – как я записал в своем дневнике, второго июня 1600 года по новому стилю в семь сорок четыре утра по николаевскому времени – мы начали движение в сторону Великого Новгорода.

Леса вокруг нас были в основном хвойными, лишь изредка попадались лиственные деревья, чаще всего березы. Дорога была весьма монотонной; завтракали и ужинали мы на постоялых дворах, а обедали в трактирах рядом с путевыми станциями. Обрадовало меня лишь сообщение от Саши, что король Кристиан провел переговоры с людьми Столарма, результатами которых обе стороны остались довольны. В частности, Проливы теперь были закрыты для шведских судов, и Кристиан был готов прислать «ограниченный контингент» своих солдат для взятия Гётеборга. Впрочем, этого не понадобилось – на следующий день, Саша сообщил, что Гётеборг признал Столарма регентом и сдался без боя.

Богдан был несколько обеспокоен, увидев, как я говорю по рации, и даже перекрестил ее. Чтобы он не боялся, я устроил ему разговор с Тимофеем на Государевом дворе. Все было хорошо, разве что Тимофей папе долго рассказывал про то, как работают трактор и бульдозер. Хорошев посмотрел на меня и спросил:

– Княже, если бы я тебя не знал, я бы подумал, что вы чернокнижники.

– Богдане, в Америке много таких устройств. И работают они не от колдовства, а от земляного масла, которое горит внутри и заставляет механизм двигаться.

– Верю тебе, княже! Скажи, а ты не возьмёшь моего сына в свою Америку?

– Но тогда ты останешься совсем один…

– У меня еще двое есть, помладше. А Тимофей очень хочет посмотреть ваши края.

– Добро!

Седьмого июня с утра мы увидели вдали маковки Святой Софии, а через час были уже там. Новгород меня потряс своей красотой и обилием древних построек. Я когда-то читал, что Иоанн Грозный сравнял город с землей, но это оказалось поклепом – оставались и древние храмы, и стена вокруг Детинца, и Торговые ряды, и множество старых домов… Народ был незлобивый, почти все окали – а кто акал, был явно приезжим – и в языке было множество незнакомых мне слов.

Мы провели там три дня, и я решил сделать этот город одним из центров снабжения, ведь город купеческий, и осенью будет несложно закупить любое количество зерна. Богдан познакомил с начальником местной артели, те взяли задаток и принялись за работу. По словам Богдана, к нашему возвращению всё будет сделано – причем в срок. Кроме того, по просьбе Хорошева, я выделил для его местной усадьбы мешок картофеля – пусть выращивают, тем более, и климат, и почвы здесь еще больше подходят, чем в Невском устье. А Вася Любушкин, мой агроном, рассказал, как его выращивать.

Утром десятого июня мы пошли дальше. Дни были примерно одинаковыми – днем мы делали привал, обедали, потом, если рядом была речка, купались – чистота здесь была в чести, чем Россия так выгодно отличалась от немытой Европы. Вечером мы останавливались либо в одном из домов Хорошева – у него были городские усадьбы и в Новгороде, и в Вышнем Волочке, и в Новом Торге, и в Твери – либо в чьем-нибудь поместье, или на постоялом дворе. Изредка приходилось ночевать где-нибудь на поляне, но и здесь Хорошев был подготовлен – для всех нас предусматривались шатры. Я спросил его, почему бы ему не окружить лагерь повозками, как в моей истории это делалось на Диком Западе. Но он только посмеивался надо мной, мол, зачем? Его люди и так блюдут всю ночь.

На всякий случай, дежурили ночью и мои люди – из четырнадцати «дворян», четыре бодрствовали первую половину ночи, четыре вторую, а потом отсыпались.

Пятнадцатого июня мы пришли в Вышний Волочок, где Богдан познакомил меня с еще одной артелью – мы договорились, что и там нам построят элеватор и амбары. Семнадцатого, в Новом Торге, мы договорились еще об одном. И мы пошли на Тверь – до нее оставалось, по словам Богдана, дня полтора.

Следующим вечером мы расположились на опушке необыкновенной красоты, в ложбинке, окруженной соснами и березами. Пели птицы, журчала речка Тверца, в которой мы с таким удовольствием искупались, небо было ясное, и когда кроваво-красное солнце стало заходить за сосновый бор, я не удержался и, по старому обыкновению, нащелкал несколько десятков фотографий.

Вдруг ночь разорвал пронзительный свист. Я выскочил из шатра, но костёр, горевший прямо перед шатрами, мешал мне что-либо разобрать. Но были слышны крики и падения каких-то тел.

И тут я услышал серию выстрелов – по звуку, сделанных из нашего оружия. Кто-то пытался убежать – но ещё один выстрел, и звуки шагов бегущего затихли. Кто-то включил фонарики, и я увидел несколько неподвижных тел у повозок.

Оказалось, что ночью на нас напала какая-то ватага, человек, наверное, с пятнадцать. Семеро из людей Богдана были убиты практически сразу – и если бы не мои «идальго», кто знает, чем эта история могла бы закончиться. Трупов нападавших мы насчитали восемь – один из них был огромным детиной с длинной бородой и «зверского вида обличьем». Увидев его, Богдан присвистнул.

– А это, похоже, Волчонок. Известный душегуб из здешних лесов.

Еще один, лежащий на животе, показался мне смутно знакомым. Мы его перевернули, и оказалось, что это был один из тех, с кем я договорился в Новом Торге. Похоже, когда я платил им задаток, один из них увидел, что у меня был полный мешок денег – и рассказал дружкам из шайки. Да, есть вероятность, что в Новом Торге так ничего и не будет построено.

Мертвых бандитов мы обыскали и закопали там же, у дороги на лужайке. А тела своих людей Богдан распорядился взять с собой в Тверь, где и отдал их одному батюшке для захоронения.

– Мамок и жен их, кто женат был, возьму на содержание – отдали они живот свой за нас с тобой, княже, – сумрачно сказал он. – А вот твои люди зело добрые. Не отдашь их мне?

– Нет, не могу, – сказал я. – Они люди не подневольные. Если их уговоришь, останутся с тобой, но, боюсь, захотят обратно домой, в наши края. Но теперь пусть они нас охраняют.

– И то добро, – сказал Богдан, подумав.

Оставшееся путешествие было скорее приятным. В Твери я договорился с очередной артелью, мы с ребятами сходили в баньку, и двадцать первого июня ушли в Москву. Наконец, двадцать пятого с утра мы увидели, как «блещут маковки церквей и святых монастырей», и скоро мы уже въезжали в ворота Земляного города. Проехав до Белого города, мы свернули с Тверской дороги. Я смотрел по сторонам, любуясь улицами русской столицы, в которой я так и не успел побывать в наше время, и не заметил, как мы оказались во внутреннем дворе какой-то большой усадьбы.

– Княже, добро пожаловать в Москву, – сказал мне Хорошев. – Идем, тебе покажут твои покои. А потом приходи, откушаем, чем Бог послал.

За обедом я начал было расспрашивать Богдана, когда к царю, и что посмотреть в городе до того, как я попаду к нему на аудиенцию. Тот взглянул на меня и сказал:

– Княже, я приказал растопить баньку. После нее и поговорим.

Баня была роскошная. Вот только веники, которыми нас хлестали дородные банщицы, были не березовыми, а можжевеловыми. А потом, раскрасневшиеся и счастливые, попивая терпкий мед из деревянных кубков, мы расположились в предбаннике. Богдан отослал девушек, наказав им нас пока не тревожить, посмотрел на меня, и сказал:

– К царю я поеду завтра, но не знаю, когда он меня примет. А до того, как я у него побываю, ты, княже, оставайся у меня в усадьбе. Кормить-поить тебя будут, как меня, я распоряжусь, баня тебя и твоих завсегда ждет, а если что еще будет надо, скажешь моим слугам. Ну и еще, если девки мои обрюхатеют, от тебя или твоих, не обижусь. А вот на улицу носа не кажи.

– А почему, Богдане?

– А потому, что у себя на Неве я – царев наместник, да и по дороге – важный человек. И ты был моим гостем, значит, был в безопасности от всех, кроме разбойников. А здесь сразу видно, что ты чужой. И хорошо еще, если лихие люди нападут – у тебя людишки хорошие, хотя от ножа в бок в толчее и они не помогут. Но вот если тебя кто-нибудь из придворных царевых невзлюбит, то всякое может случиться. А еще хуже если тобой, упаси Господи, Конюшенный приказ заинтересуется, и попадешь ты, княже, прямиком к дяде царя, Дмитрию Ивановичу Годунову, в его подвалы. А там скажут, мол, не знаем мы никакой Русской Америки, и никакого князя Николаевского – самозванец ты. Ну и станут вопрошать, мол, кто такой и зачем пожаловал. Я-то потом тебя даже если и смогу оттуда вытащить, но и тогда не сразу, а охота тебе на дыбе побывать, али чего еще похуже? Вот потому-то и сиди здесь, и жди.

Потом, засыпая на мягчайшей пуховой перине, я подумал: ну вот, сбылась мечта идиота. Прибыл я в Москву, а мог бы сейчас в дивном новом свете пребывать, Лизу свою обнимать, на самолетах летать, город и страну строить, первенца своего нянчить… А тут кто знает, что будет дальше. Ведь, если верить нашей историографии, то Борис Годунов – тиран, каких мало. И вполне может быть, что не сносить мне головы. И вместо того, чтобы спасать свой народ от голода, познакомлюсь и с дыбой, и с другими инструментами агентства милого царского дяди… И вырастет мой ребенок сиротой.

Но тут я вспомнил Евангелие, где Господь сказал: «Больши сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя».

И я успокоился. Если мне суждено сложить свою голову вдали от дома, то и ладно. И, перестав ворочаться, заснул сном младенца.

Конец первой книги.

Примечания

1

Reserve Officer Training Corps – «Корпус подготовки офицеров резерва». Подавляющее большинство американских офицеров – выпускники этой программы.

2

Young Men’s Christian Association – Христианская Ассоциация Молодых Мужчин – спортивное общество, имеющее отделения по всей Америке; у них обычно есть бассейн, и можно брать уроки за символическую плату.

3

На самом деле такой картины нет; есть картина Льва Соловьева – "Монахи. Не туда заплыли", именно ее народная молва приняла за Репина.

4

Правильно: "Аще Богъ съ нами, никто же на ны." Послание к Римлянам, 8:31.

5

Ричард Ченслор – английский мореплаватель, посетивший Архангельск и Москву в 1554 году.

6

Корабль на английском всегда женского рода.

7

В 1582 году, папа Григорий XIII прибавил к календарю десять дней, и правило, согласно которому года, которые делятся на сто, но не на четыреста, более не были високосными – тот самый календарь, которым мы пользуемся и сегодня. Англия приняла этот календарь только в 1752 году.

8

Господи, помилуй!

9

Ранее считалось, что Дрейк обошел мыс Горн, и пролив Дрейка между Южной Америкой и Антарктикой назван в его честь; но, судя по судовому журналу, он на самом деле прошел Магеллановым проливом.

10

Нижняя Калифорния – полуостров, до сих пор принадлежащий Мексике, к югу от ныне американского штата Калифорния. Верхняя Калифорния включала в себя теперешние штат Калифорния, Неваду, Аризону, и частично Колорадо и Нью-Мексико.

11

Историческое название Акапулько в сегодняшней Мексике.

12

Book of Common Prayer (англ.) – составленный на английском сборник молитв для мирян.

13

Именно об этих событиях шла речь в мюзикле "Юнона и Авось", хотя реальная история сильно отличалась от либретто Вознесенского.

14

Первый флаг над Рейхстагом водрузил Григорий Булатов 30 апреля 1945 года в 14:25; именно его и запечатлил в кинохронике Роман Кармен.

15

Знаешь (церковнослав.)

16

Русский перевод Евангелия от Иоанна.

17

Колорадские жуки на самом деле происходят из мексиканского штата Сонора, откуда они сначала распространились на север, а потом, после 1850 года, по всей Северной Америке, а затем и по Европе.

18

Это звание примерно соответствует российскому капитан-лейтенанту.

19

Простите меня, я не говорю по английски, я испанец.

20

Современный Вонсан; точка рандеву для кораблей, эвакуировавших беженцев из Владивостока; далее они направились в Шанхай.

21

Мир вам.

22

И духу твоему.

23

Англичанин.

24

Русский.

25

Maravedí – мелкая серебряная монета. После реформы 1497 года в одном реале было тридцать четыре мараведи.

26

Да здравствует католический король! Да здравствует русский король!

27

Козёл! Сволочь!

28

Так короли и королевы обращались ко всем грандам.

29

Скагеррак, Каттегат, Эресунд – три составных части Датских проливов, соединяющих Северное и Балтийское моря.

30

«Тигерн» – «тигр».

31

Интересно, что сами англичане это именуют «French leave», или «уход по-французски»

32

Именно это означает фамилия адмирала.

Content

Road Warrior
О ДИВНЫЙ НОВЫЙ СВЕТ!

Пролог. Путешествие во мглу

1. Перед рассветом

2. По ганзейскому маршруту

3. По морям, по волнам…

Глава 1. Картина Репина «Приплыли»

1. Послерассветная тьма

2. Однажды на Файр-Айленде…

3. Дело рук самих утопающих…

4. Совет в Филях

5. В флибустьерском дальнем синем море…

6. Испанское пророчество

7. Смуглянка-индианка

8. Как много девушек хороших…

9. Глядя на луч пурпурного заката…

10. Русская Америка на борту одного отдельно взятого теплохода

11. Любви все возрасты покорны

12. Великая сила

Глава 2. Здесь будет город заложён

1. «О, сколько нам открытий чудных…»

2. «Облико морале»

3. Нашего полку прибыло

4. «Выдра»

5. Лекция о международном положении

6. Разговор есть

7. Мертвая деревня

8. И мальчики кровавые в глазах

9. Брат-близнец Ричарда Третьего

10. Добро пожаловать!

11. Колибри

12. Юрьев день

Глава 3. В тумане

1. Пещера Аладдина

2. Иван

3. Зона низкого давления

4. Огненное прощание

5. А дальше?

6. Братья и сестры

7. Привет из Крыма

8. Мы наш, мы новый мир построим…

9. Росс не сразу строился…

10. Мелочь, а приятно

11. А вот теперь, похоже, точно все

Глава 4. Пасо добле

1. Если уж путешествовать по морям…

2. О пользе кружев и титулов

3. В гостях у его светлости

4. Чем вы, гости, торг ведете?

5. «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро! То здесь сто грамм, то там сто грамм, на то оно и утро!»

6. Узник замка Иф

7. И тройной красотой был бы окружён… Или четверной?

8. К нам приехал, к нам приехал…

9. Как много девушек хороших…

Глава 5. Разбойники-покойники

1. Здесь вам не равнина, здесь климат иной…

2. Buenos días, Señor Porosuco!

3. Святая Инквизиция

4. Пиратики, пиратики, хорошие солдатики…

5. На индейском на базаре…

6. Нет таких крепостей, которые не взяли бы русские…

7. Здравствуй, Эль-Нидо!

8. Ложка дёгтя

9. В ту степь…

10. Гори, огонь, гори!

11. Возвращение

Глава 6. Мой адрес не дом и не улица…

1. Культ личности

2. Ну а девушки, а девушки сначала

3. Что день грядущий нам готовит?

4. И ты тоже?

5. А поезд всё быстрее мчит на юг…

6. «Провидение»

7. Ты правишь в открытое море…

8. Нет страны чудесней Чили

9. Два Парижа

10. Моя жангада уплывает вдаль…

Глава 7. Мы разошлись, как в море корабли…

1. Ну и Африка!

2. Величества бывают разные

3. Где Кадис, там и Херес…

4. Ну чем не д´Артаньян?

5. Вся королевская рать

6. Жовто-блакитная перемога

7. В гостях у русалочки

8. Начало Балтийского флота

9. Горячие эстонские парни

10. Одна Победа

11. Вы хочете песен

Глава 8. Карл у Клары украл кораллы

1. Стальная рука

2. Человек предполагает…

3. Возвращение в Питер

4. Государев двор

5. Пора в путь-дорогу…

6. Путешествие из Александрова в Москву

Примечания