Мальчик

Он видит себя в неясном отблеске стекла. Бледная фигурка остановилась, а за нею синеют улицы и горят огни светофоров, меняя цвета. Другие огни пока редкие, потому что вечер только начался, пока еще бледные, и небо желтеет, прохожие быстро бегут, работа окончена, тени гаснут перед стеклом, и никто не останавливается, только он стоит, и, конечно, поэтому он чувствует робость. Можно стоять перед гастрономом, перед обувным магазином и у витрины универмага: там все стоят и смотрят. Но никто не будет стоять, как он сейчас — перед магазином «Цветы». И все теперь думают про него, что он хочет купить цветы. Кому? — конечно, девушке. Все сейчас видят его насквозь и залезли ему в душу, потому что так оно и есть: он хочет купить Зине цветы. И слава богу, он нарочно выбрал этот магазин, подальше от своего дома и в другом районе: тут его никто не знает, и знакомые его не увидят. Но все равно неприятно: все видят, что он идет покупать цветы, и все думают: «Такой маленький мальчик? Такой худенький? Бледный? Кому он может покупать цветы? Маме? Бабушке на день рожденья? Да он еще школьник! И откуда у него деньги? А впрочем, сейчас все молодые такие. Молодо-зелено, а уже гулять с девчонками. И этот тоже покупает цветы для девчонок, да еще стоит, не может войти, не может решиться…»

Если вглядеться в стекло, то на смутной тени, которая скользит вслед прохожим, можно увидеть глаза, и хотя он знает, что стоит к людям спиной и никто не увидит его лица, он думает, что эти глаза могут заглянуть ему в лицо, а бегущие губы смогут сказать: «Эх, ты… Хочешь купить цветы — и боишься… Смешной, глупый…» Тени торопятся, но он опускает глаза. Он знает, что никто не будет разглядывать его выражение в этом бледном стекле, но иногда он нарочно старается вглядеться внимательно, он следит и следит: вот повернулся мужчина, вот промелькнула женщина. Куда они смотрят? И что они видят? Что думают? Всякий раз он чуть-чуть неуверен. Ну да, все идут мимо. Все молчат, никто ничего, конечно, не скажет. И никто о нем не думает. У всех свои заботы. Но кажется, они все-таки смотрят. «Ну куда тебе за девчонками ухаживать? Тебе еще надо школу сначала кончить. Видишь, какой ты маленький. Да на тебя глядеть никто не будет». И кажется, все они могли бы сказать то самое, что отец вчера: «Подожди. Еще рано. Успеешь. Получишь аттестат зрелости, и начнется у тебя самостоятельная жизнь…»

Да, да — все так говорят (мама тоже), а аттестат зрелости — это просто бумажка; вот им дают табеля за каждый год: восьмой класс, девятый, и директор говорит каждый раз: «Вот, вы постарайтесь лучше учиться в новом году. Вы кончите успешно следующий год, и тогда вы станете более взрослыми, у вас начнется самостоятельная жизнь». Но все это слова. И когда он кончит школу, он просто переменит себе обстановку. Пойдет работать или, может быть, захочет дальше учиться. Он может подать документы в институт и будет сдавать экзамены. Тогда будет вокруг него другая обстановка. Но сам-то он останется прежним. Ведь все, чего он хотел прежде, будет с ним, какие бы ни давали ему бумаги с печатями и как бы ни менялась вокруг обстановка. Он будет играть в футбол, смотреть на велогонки, читать Жюль Верна, Дюма-отца и собирать свои радиоприемники. Только, может быть, после работы у него останется меньше времени. А еще он хочет теперь видеть Зину. Он все-таки войдет в этот магазин и купит ей цветы. А потом, может быть, он будет еще больше хотеть видеть ее, и он полюбит ее — она тоже полюбит его. Неизвестно, конечно, что будет дальше. Они еще оба такие молодые. Но сегодня он принесет ей цветы. Он принесет ей розы. Любовь — это счастье. Рука об руку они пойдут по жизни, и уже неважно тогда, будет он учиться в институте или работать: вечером он будет видеть ее. Они будут ходить с ней в кино, он поцелует ее и скажет: «Родная… Любимая…» Так будет всю жизнь, и еще потом у них будут дети…

Глаза его от таких мыслей смотрят слепо. Фокус куда-то сдвигается. Он уже чувствует, что не хочет уходить от этой витрины: он стоит и привык, — кажется, что робость куда-то ушла. Или притихла? Может быть, рядом? Огней уже больше. Тени прохожих теперь просто темные тени — без глаз и без рук, без слов и совсем без мыслей. Вот он стоит — и спокоен. Ему не страшно. Вечер все ближе. Никто не видит его. Никто не замечает — и не думает о нем. Вот он спокойно войдет в магазин, купит Зине алые розы. Он делает шаг… Но тотчас же руки и тело сковывает прежняя боязнь, и так хорошо, оказывается, было стоять, а он прежде не замечал и даже боялся. Вот войти в магазин гораздо труднее, но шаг уже сделан. Слепо взмахнув рукой, он спотыкается на двух коротких ступеньках, он отворил тяжелую дверь и сразу видит стеклянный проход, а там тесно, туда же вошла толстая дама в черном:

— Дай пройти, мальчик!

Она тащит цветочный горшок, и он отступает снова на улицу, опять спотыкаясь на тех же ступеньках, чувствуя снова спиной, как все смотрят: «Дай пройти, мальчик… Не лезь вперед, мальчик… Учись вежливости. Такой маленький и уже нахал. Уступай дорогу старшим…»

И все опять думают: «Ну что тебе там нужно, мальчик? Зачем ты идешь туда, мальчик?»

Сгорая от стыда, он наступает даме на пятку, она вскрикивает, и — только бы не обернуться — он протискивается к двери между стеной и горшком, белые шестиугольные лапки качнулись в складке бумаги, когда он толкнул. Она тотчас ругается вслед, но она, дура, несет какие-то глупые цветы, а он купит розы.

И снова, оказывается, очень приятно стоять. Вокруг тают нежные запахи магазина. Он оглядывается в сумраке. Цветы свисают на полках. Тихо жужжит касса. Продавщица говорит что-то. За стеною каплет вода. К нему подходят:

— Что тебе, мальчик?

Опять то же самое: мальчик и мальчик. Вот — спросили. Но здесь вроде не страшно. Здесь у всех одно. Все приходят за цветами. И он может смело сказать, чего хочет. Розы? Но где они? Розы в феврале! Где же алые розы?

— Мне дайте получше.

— Получше?

— Да, мне букет.

— Вам без корзинки?

— Мне с собой, пожалуйста.

— Вот это мимозы. Вот бегония. А вот камелия альбус.

Она отгибает листья мягкими пальцами.

Камелия альбус? Так берут за щеки глупых щенят — всеми пальцами, горстью. Она отгибает пучок лепестков, и там на нежных узлах блестят светлые капли.

Водой поливают цветы и стебли, землю, где корни, и пучки лепестков. Капли тихо стучат под краном.

— Заверните.

Он держит неудобный легкий сверток двумя руками.

— Осторожно, на улице мороз.

Он боится прижать слишком сильно и чувствует на ладони сырые стебли, потому что бумага намокла. Если так пойти по улице, то подует ветер, у него все выпадет — все развернется, а в трамвае его совсем раздавят. Он держит крепче, и в стеблях что-то хрупает.

— Берегитесь на улице. Если вы развернете, то цветы погибнут.

— Да, я осторожно.

И он снова привык. Такая милая здесь продавщица. Здесь неяркий свет. Она сначала сказала: «Что тебе, мальчик?» — а теперь говорит ему «вы». На улице холод. Надо ехать, толкаться с букетом. Как здесь хорошо. Зина будет довольна.

В троллейбусе тесно, и белые лепестки шуршат под бумагой. Он глядит на часы, которые подарил недавно отец к Новому году. Это приятно, потому что именно в тот день он познакомился с Зиной. Он ходил с Юркой — двоюродным братом — в гости к тете, и там были чужие девчонки, там он и увидел Зину: она тоже пришла. Ее мать была кому-то знакомая — или соседка. Они танцевали, когда все взрослые ушли на кухню пить чай, потом Юрка погасил свет, и было хорошо, хотя он просто стоял с Зиной у окна — у портьеры — и долго молчал, а потом что-то плохо говорил и только поддакивал изредка Юрке — вот тот всех смешил. Еще он хотел взять ее за руку, но так и не взял. Все-таки она не ушла и стояла с ним. Потом опять было светло и они молча пили чай с тортом. Потом Зина сказала ему, какой у нее телефон. Он не звонил целый месяц — и даже чуть-чуть больше — потому что не знал, что же будет говорить, и боялся: что-то надо будет делать. Но он думал о ней, и, может быть, с каждым днем все больше. Наверное, потому, что у него был ее телефон и он всегда мог бы позвонить ей, когда захочет. Так он не звонил, а три дня назад позвонил, потому что додумался, что подарит ей розы, и это будет также предлог, чтобы увидеть ее. Она говорила:

— Что ты делаешь?

— Я?..

Он подумал.

— Учусь… А ты что делаешь?

— Я тоже учусь.

Он не решился сказать ей прямо, что хочет подарить цветы:

— А ты любишь цветы?

— Какой ты смешной… Конечно люблю…

И тогда он назначил свидание.

Как только она сказала, что любит цветы, он почувствовал себя увереннее. Может быть, ему показалось, что она разгадала его — тот смысл, который стоял за его вопросом, — и ей понравилось то, что он хотел сделать: она не сказала словами, но одобрила.

— Конечно люблю…

Более спокойным и низким голосом — вот почти бас, как настоящий мужчина — он назначил ей время, а потом спросил: «Где?..»

— Как «где»? Около моего дома, конечно…

Ему хотелось, чтобы они увиделись на площади около собора. Именно там, в тени колонн и среди сумрачных вечерних голубей, — а если повезет и будет ясное небо, то будет светить луна и красивый купол станет серебряным — именно там он отдаст ей цветы и что-нибудь скажет. Нет, он не скажет «я тебя люблю», но, уж конечно, «пойдем в кино» он скажет, а потом возьмет ее за руку: на улице все берут девушек за руку…

— А как я узнаю твой дом? Скажи мне адрес…

— Улицу мою ты знаешь. Адрес тебе ни к чему. Наш дом сразу узнаешь. Над нашим подъездом стоят белые кариатиды.

— Что?

Он невольно спросил и сразу чуть-чуть пожалел об этом.

— Кариатиды.

— А-а…

— Ты не знаешь? Ты знаешь, что это такое?

Он вяло промямлил:

— З-знаю…

Потом поправился, в каком-то неясном порыве говорить ей правду: я честен перед ней, вот какой я хороший, и я буду всегда такой, я буду любить ее вечно, мы будем счастливы…

— Я не знаю.

— Это белые статуи. Они руками держат дом, у них руки над головой, и наполовину они выдвинулись. Ты сразу увидишь.

— Конечно, я найду. Так приходи. Я приеду.

Он повесил трубку довольный. Он так и не сказал ей про цветы. Это будет неожиданная радость. В конце концов, неважно, около собора или около ее дома отдаст он цветы. Важно, что так хочет она. Он едет в троллейбусе, и вместо алых роз под бумагой шуршат белые лапки камелии альбус, но это очень ценные цветы, с самого юга, и вода светится среди лепестков.

Он опять глядит на часы, стоя под согнувшимися фигурами кариатид на ее улице. Из этой парадной выйдет она, еще пять минут. Когда он ехал на троллейбусе, то проверил свои часы по уличным часам, и еще горел циферблат на щитке у водителя: у водителя часы были самые точные. Она выйдет в восемь. Он ждет, нарочно отвернувшись от парадной, чтобы никто не подумал, что он ждет, и держит букет в бумаге немного сзади — почти прячет, чтобы не так было видно, хотя его все-таки видно, правда, смотря с какой стороны идти. Он волнуется и почти дрожит, забывая про мороз, и за две минуты до срока снимает бумагу: пусть она придет и сразу увидит — белая горсть лепестков, светлые капли, вот это камелия альбус.

— Ах ты, малютка. Ведь это цветы? Малютка! Где ты добыл такие пышечки? Помпончик! Ах, белые!

Здесь рядом крутится пьяная девушка. Накрашенная, волосы нечесаны, свалились набок…

— Ты мерзнешь, малютка… Ах, ты ждешь? Ну да, уже время.

Вот еще привязалась! Сейчас выйдет Зина. А что смотрит милиция? Вот ходят пьянчужки. На углу за два дома стоит дворничиха под белыми кариатидами. Напялила фартук и думает, что держать лопату в руке — ее главная обязанность.

Сейчас придет Зина. Прошло две минуты. Совсем уже не стыдно стоять с цветами перед людьми. А эта тварь вертится. Так бы и съездил ей по роже.

— Отдай мне свои веточки. Ну что ты тут мерзнешь…

Веточки, веточки. Белая веточка. Камелия альбус… Вот сволочь. А тут уже иней. Нет, что это? Стебли опали. Лепестки темнеют. Может быть, нету воды?

— Отдай мне. Я все сохраню. А потом мы снесем веточки в комнату. И поставим их в теплую воду…

Вот придет Зина. Она снесет их в тепло. Мы найдем теплую воду. А уже десять минут. Лепестки съедает мороз. Куда он бросил бумагу? Нет, рядом нет бумаги. И зачем только он развернул. Все это мороз. Не надо, пожалуй, сразу идти в кино. Надо подняться к ней домой и поставить цветы в воду.

— Да отдай же их мне. Ну? Ну? Никто не придет. Зачем ты их держишь? Ну, дай же мне, дай…

— Пусти.

— Нет, дай…

— Пусти!..

Она взялась за белые лапки своими ручищами, и смяла половину букета. Он стоит опозоренный. Уже двадцать минут. А где Зина? Надо выбросить поломанные стебли. Лучше отойти на ту сторону и глядеть на парадную издали. А вдруг она не придет? Нет, невозможно.

Он идет через улицу, полный смятения и тревоги, оглядываясь, чтобы не попасть под машину. Но здесь уже далеко, он должен внимательно следить за парадной, а мимо идут люди, и длинные фургоны часто закрывают от него дом. Он, нагнувшись, делит мягкие стебли. Лепестки почернели, надо оставить только белые — зачем он бросил бумагу? — приходится бросать еще и еще, и вот остается всего два цветка. Он быстро поднимает голову и снова смотрит, не вышла ли Зина. Но в подъезде пусто. А вдруг она не придет? Надо бы позвонить. Плохо, что рядом нет телефона. Опять идет сюда эта пьяная баба. Он бросает плохие цветы в подворотню. Белые горсти лежат смятые и с почерневшими лапками. Противно смотреть, он отходит тихонько в сторону, как от чего-то стыдного, но она уже здесь.

— Ага, цветы… Вот мне и цветы…

Бежать — позвать людей, милицию — кого угодно — позвать.

— Ага… Вот и цветы…

А Зина? Ну где же Зина? И тут он холодеет от ужаса, потому что видит над дворничихой в белом фартуке такие же белые статуи, про которые Зина говорила по телефону, и под ними тоже подъезд.

Он бежит. Здесь недалеко, между ними всего два дома. Он видит подъезд.

Совсем не стыдно бежать, хотя все на него смотрят. Только замерло что-то в груди и лежит там, больно сдвигаясь. Может он бежать еще вдвое быстрее и делать теперь что угодно — просто страшно! Он глядит на свои любимые часы. Уже сорок минут после срока. И тут все двоится. Ведь не врут часы, которые подарил отец? Но ушам больно, такой сильный мороз. А тут все двоится. Две белые статуи. Он бросил букет. Осталось два белых цветка.

Болит грудь. Дворничиха в фартуке свистит. Это он сейчас — беспорядок! Он устал. Белые женщины на стене так нахально заломили белые руки. У них тяжелые плечи. Вот они грубо нахмурились и улыбаются.

Он глядит слепо на то, что держит в руках. Вдруг он видит словно облитые йодом цветы. Теперь уже все равно, теперь уже поздно. Он стоит около белых и мертвых статуй. Снова все вокруг идут мимо. Он прячет черные мягкие лапки за пазуху. Статуи слепо подглядывают. Теперь уже поздно.

И, подняв воротник, он тихо куда-то идет, не замечая стеклянной будки телефона-автомата и не думая, что же ему теперь делать дальше.

1962

Дневник

1

Мама заметила, каким пришел Вовка. Она видела, что у него ворот криво застегнут, но это не потому, что он дрался. Здесь было что-то другое. Мама сразу заметила, что у Вовки с душой творится неладное. Она вытирала свои ложки и вилки и пододвигала молча тарелку со свежими огурцами, чтобы он ел, а он ел суп и чуть не плакал, хотя бывало и прежде, что он приходил вот такой и под глазами было сыро от слез и щеки в пыли. Мама была спокойная и современная мама. Тогда все было другое и она понимала даже слишком много, и спрашивала: «Ты дрался?» Тогда можно было бы не спрашивать, и так все видно. А сейчас она молчит и обращается с ним как со своими ложками и вилками. Она ничего не спрашивает сейчас, она ничего не видит, каким он пришел и как ему плохо. Он для нее только вещь, о которой она может заботиться, и ей это приятно, а о нем она не думает, и что нужно ему, совсем не понимает. Хоть бы она спросила, как прежде: «Ты дрался?» Или что-нибудь такое. А ему от этого молчания совсем не легче, уж лучше бы она спросила, хотя он ничего бы ей не ответил. Он ходил с Зиной в кино. Но ведь у него современная мама, она все понимает. Она всегда знает, что надо делать, и только это и делает, хотя, может быть, она только думает, что она все понимает, А может быть, хорошо, что она так молчит?

Мама видела, что Вовка пришел какой-то не такой. Вид у него был отчаянный и очень серьезный. Если бы он просто устал и набегался или хотя бы пришел со слезами! Все мальчишки дерутся. Вовка кого-нибудь бьет, и его тоже бьют. Но нет, он сидел с убитым видом, глядя на белую перечницу, а жевал так, будто хотел перемолоть кого-то в порошок. Он не видел, какие свежие котлеты с луком она ему приготовила, и огурцы под сметаной были такими вкусными. Что же могло с ним случиться?

Мать молчала и не знала, что сказать сыну. А может быть, уже «это»? Началось? Уже девчонки? Но ведь он ребенок. Он ведь учится в восьмом классе. Сейчас все учатся вместе. Это и хорошо. Но что у них может там быть? А не потому ли он прошлую неделю приходил так поздно, и еще отец сердился, что он совсем забросил уроки. Надо что-то ему сказать?

Вовка глядел на белую перечницу и, глотая свой суп, видел, как час назад они с Зиной подошли к кино. Это было первый раз, что он пригласил ее, до этого они только гуляли. А сегодня он сказал ей, что они пойдут в кино, и после уроков взял два билета. Час назад на главном проспекте у большого кино они прошли вдвоем через толпу безбилетных, и он полез в карман, чтобы достать билеты, но нащупал только один билет, а она уже прошла за контроль, и он страшно перепугался. Второго билета не было, он как сквозь землю провалился!

Мать вздыхала рядом, и огурцы, которые она из ложечки полила сметаной, так чудно пахли, он ел их вилкой, выбирая кусочек получше, а когда доходил до этого места, то почти скрипел зубами, и не мог сдержаться, хотя видел, что мать на него как-то странно смотрит. Уж лучше бы она сказала что-нибудь! Ему и без того тошно. Она думает про него что-то и подозревает, но все время молчит. Ведь она современная мама. Она обращается с ним осторожно и не лезет в душу. А ему и без того плохо. Ну сказала бы она хоть что-нибудь. «Ты опять подрался?» Как прежде. Ничего бы ему больше не надо, ему стало бы легче.

Вовка забыл об отце, который сидит сейчас у окна и читает свои книги. Он вдруг впервые думает, что мать тоже женщина, такая, как Зина. То есть не такая, ей сорок лет, и она старше, но Зина тоже женщина — такая, как мама. Мама на него иногда сердится и кричит, а ему за нее стыдно. Отец тоже ее тогда успокаивает. Она потом плачет или с ним несколько дней не разговаривает. Это мама его так наказывает, тоже по-современному! И Зина точно так же рассердилась на него сейчас в кино. Она даже взвизгнула, и все на него глядели, а он стоял красный и шарил в своих карманах, уже совсем не надеясь. Ведь он знал, что у него было два билета. Он не мог ошибиться! После уроков он пошел сразу в кассу и отстоял сначала длинную очередь, а потом, когда надо было брать билет, он попросил два вместе, а ему кассирша дала два билета отдельно, и он спросил, как же так. Кажется, все вокруг знали, зачем он берет два билета. Не для себя и не с мамой идет он в кино, не для Сергея, а он пригласил сегодня Зину, идет с девушкой. И сзади уже возмущались, чего он так долго копается. Покраснев и не оборачиваясь, он долго спрашивал, почему ему дали два отдельных билета. Ему объясняли, что это билеты только разорваны — просто случайно. На самом деле это два места рядом. Он положил именно в этот карман и не мог ошибиться. Кажется, он потом ничего и не клал сюда больше, может быть только он вынимал носовой платок. Она стояла уже за контролем, ее просили показать билет, она закричала на него тонким голосом, он сгорел от стыда, но в проклятом кармане лежал только один билет, и слепыми пальцами он вынул его и вертел в руках, а мимо шли люди, и все его толкали. Он даже не додумался, что надо было сразу отдать этот билет ей. Вообще, много надо было бы сделать, до чего он тогда не додумался. Он бы отдал ей билет и сказал: «Я сейчас! Я сбегаю и куплю еще один билет. Кажется, мой куда-то запропастился…» Он бы сказал это легко и с улыбкой, и они бы вместе посмеялись над такой смешной пропажей, хотя, вообще-то говоря, и не было здесь ничего смешного, потому что он знал точно, что билета сейчас не купить: в кассе давно все продано, а сколько стоит желающих у входа! Она бы тогда тоже поняла, что билета сейчас не купишь. Она бы, конечно, расстроилась, и пошла бы в кино одна, а может быть, вышла бы к нему и не пошла бы в кино: они бы продали этот один билет — его бы сразу купили, — и они бы снова пошли гулять. Но он ничего не сказал тогда и ничего не объяснил. Он стоял молча на самом свету — на самом проходе — и знал только, что все на него смотрят, и все уже потеряно, потому что касса закрыта. Он еще что-то думал, а она подошла и, протянув руку, вырвала у него этот билет и пошла вместе с толпой в зал не оглядываясь. Она и раньше выкидывала такие штучки. Она думала, наверное, что раз он ее приглашает и всюду с ней ходит, то он уже совсем в нее влюбился. Она думала, что ей все можно. Он, бывало, шел рядом и что-то ей говорил, а когда ей не нравилось, что он говорит, или он плохо острил, она говорила: «Фи…» И, вильнув плечом, она отходила в сторону и шла дальше одна, как будто они совсем чужие и она его не знает. А он тогда догонял ее! Не всегда же может мужчина удачно острить! Он подходил к ней, он заговаривал первый, как будто заискивая. И вот такие вещи она себе позволяла. Она думала, что ей все можно. А тут она тоже вильнула плечом! Она так и побежала вместе с толпой смотреть это несчастное кино. Но он-то не мог идти за ней, потому что у него не было билета. Он стоял как столб на виду у людей, и все его толкали. Когда он уходил, он даже не поглядел на кассу. А вдруг там случилось чудо и дают билеты? Он ничего не ответил, когда в толпе на улице у него спросили билетик. Он ничего не видел и не слышал. Он ничего не хотел больше. Ему стало все равно. От стыда он дрожал, чуть не плача. Так глупо все вышло! И ничего уже нельзя было поделать. Ему ничего не хотелось. Он не знал, куда теперь идти. Он старался не вспоминать, какой у нее был голос и как она на него накричала. Он поднял воротник и целый час шатался по улице, но потом все-таки ноги привели его к дому, и, войдя в комнату, он сразу услышал, как пахнут свежие огурцы у матери на столе. А потом он сидел и ел суп, ел все, что молча давала ему мать. То, что сейчас случилось, стояло перед его глазами навязчивой больной картиной. Когда он немного забывался и чуть-чуть переставал об этом думать, его все раздражало. «Какой стыд! Какой стыд! И почему это случилось именно со мной? Почему именно сегодня? Почему так плохо и стыдно? Зачем вообще на свете такие вещи бывают? А куда делся билет?..» Ему не нравилось, что мать так молчит. Она только смотрит на него странными глазами, а отец, как всегда, уткнулся носом в свои ученые книги. Но он и не знал, понравится ли ему, если мать сейчас заговорит. Он только ел, и, кажется, отдыхал все больше. В груди становилось тепло, и он уже видел, как сильно устал.

2

Вовка выпил кисель. Он сидел на стуле разморенный, и ему не хотелось вставать. Мать наконец сказала тихо: «Ты сегодня устал. Иди отдохни. А то ложись спать. Я сейчас постелю…» Она стала возиться с подушками, а он все так же сидел, уже почти ни о чем не думая. Если бы мать сказала все это полчаса назад — до того, как он поел, — он бы, наверное, на нее разозлился. Он бы опять заскрипел зубами и вцепился снизу в свой стул, как это у него теперь стало привычкой. Он, может быть, стал бы с ней спорить. «Ну зачем мне постилать кровать, когда еще рано! Еще время детское. Я не собираюсь ложиться. Я не хочу…» А теперь он только усмехнулся про себя, когда она так сказала, и по-прежнему сидел, опершись на стол, и кажется, ему хотелось еще этого теплого киселя, он сам не знал уже, чего он теперь хочет. А мама так сказала «Ты сегодня устал…», что он сразу понял, что она все заметила. И она не сказала: «Ты опять дрался?» Нет, она молчала сначала, а потом дала ему понять, что она все понимает. И совсем не так плохо, что у него такая современная мама.

Он даже не обиделся, когда отец на минутку оторвался от своих книг и, не глядя на него, сказал:

— Еще рано ложиться спать. Садись, делай уроки.

Он послушно вылез из-за стола и пошел к другому окну, где был его маленький стол, и, вытащив учебники, стал глядеть, что было задано. В сумке лежала книга, которую недавно дал ему Сергей. Впрочем, это была тонкая брошюрка из серии «массовая библиотека». Он взял ее у Сергея вчера, потому что начал встречаться с Зиной, но не успел прочесть. Его заинтересовало название, хотя Сергей смеялся и говорил, что все это бред, что ему теперь ничто не поможет, а вообще-то в таких случаях надо читать классиков: Ромен Роллана и Александра Дюма. Книга называлась «О роли и значении семьи в «коммунистическом воспитании людей будущего». Переплет у нее был из простой бумаги и некрасивый. Он положил учебники высокой горкой, чтобы загородиться от отца, который шептал себе под нос ученые термины. Он раскрыл эту книгу, где говорилось о роли и значении семьи советских людей, и, делая вид, что занимается, попробовал читать. Он уже отдохнул немного. Спать не хотелось. Как только он увидел черные ряды строчек и стал читать о том, как Оля Н. встретила хорошего парня Николая и они поженились, а когда у них появился ребенок, то Николай встретил Нину Б. и ушел от Оли, — и это было не совсем плохо, потому что он полюбил Нину, — Вовка читал печальную историю про эту семью, история была в книжке напечатана первой, там были еще и другие истории, — он чувствовал, что не может думать сейчас о судьбе Николая или какой-то Нины Б. Он пробегал глазами по буквам, но смысл слов терялся. Только одно имя стояло за всеми строчками — Зина. Он опять видел, что было у них сегодня, и вспоминал, что было вчера, еще раньше, и вообще. Если раньше — час назад еще — он злился только на себя за свою глупость и растерянность тогда перед нею и за то, что он потерял второй билет, то теперь он все больше думал о том, какая она вообще, и кто она такая — эта Зина, и кто все они — эти девчонки, и странной красной нитью горела перед ним мысль, что Зина такая же, как его мама: и мама и Зина — они обе женщины. А мама его иногда ему нравится, а иногда и не нравится. Потом он опять подумал про билет: «Куда же мог он провалиться? Неужели я его вынул вместе с платком, а потом потерял?…» Перевернув страницу, он подошел к пиджаку, который висел на стуле, и медленно стал снова просматривать все карманы, и из внутреннего кармана он вынул новенький паспорт в новой обложке, которую недавно купил. Он по привычке раскрыл его, чтобы еще раз полюбоваться, и там лежал, закрывая карточку, синий билет. У него сердце вздрогнуло, хотя он думал, что уже совсем успокоился. Он поглядел на билет и так же тихо закрыл паспорт, спрятал его снова в карман, не вынимая билета. Он тихо подошел к столу, снова уставился в эту интересную книгу, где были написаны всякие истории про женатых мужчин и женщин. Мужчины умудрялись даже притворяться мертвыми, чтобы не платить алименты. Он все думал о том, как у него все получилось, и злость на нее выше подступала ему к горлу.

«Почему она себе столько позволяет? Почему она вильнет плечом и бежит куда ей вздумается, а я должен бежать за ней сзади, как прихвостень? Почему вообще она такая взбалмошная и всегда делает то, что хочет, а я должен подчиняться? Ведь она просто стиляга! Все девчонки в классе говорят то же самое, хотя Сергей и сказал вчера, что он мне завидует. Почему она вообще обо мне не думает? Все время думаю только я о ней, и я ей всегда подчиняюсь, но ведь могу же я когда-нибудь быть человеком? И как она завизжала сегодня…» Ему стало просто стыдно, и, может быть, поэтому он не смог слова вымолвить и поскорее убежал оттуда. Что она вообще о себе думает? Что она про себя воображает?..

Вовка обхватил голову руками, не заботясь о том, что отец может поглядеть на него и увидит, что он совсем не занимается, а только уставился в одну точку, как китайский болванчик. И хорошо, что мать сейчас на кухне моет посуду.

«Почему? Почему это так? Почему все они такие? И мать — ведь она тоже такая! Я для нее только вещь. Она совсем обо мне не думает и никогда не поймет, что для меня хорошо и что же мне нужно. А кого спросить?»

Он опять листает книгу, пропуская страницы. «Ха! Кого спросить! Разве спросишь об этом отца, который всегда только сидит и читает? Я и так ему ничего не рассказываю! О маме тоже речи быть не может. Можно бы спросить Серегу, но тот сам ничего не знает и только говорит, что он мне завидует, да отошлет еще к классикам».

Отец действительно что-то читал. «Вот до чего дописались», — сказал он и тихо-тихо прочел, но Вовке слышно каждое слово, хотя он ничего не понял:

«Большинство исследований привело к убеждению, что явления острого перенапряжения чрезвычайно редко наблюдаются у совершенно здоровых лиц. В подавляющем числе случаев в основе этого, синдрома лежат различные отклонения в состоянии здоровья, текущие компенсированно до того момента, пока значительное физическое усилие не выведет организм из состояния компенсации».

Отца ни о чем нельзя было спрашивать. Да и вообще, если он спросит, почему Зина себя так ведет, отец сделает большие глаза, и даже если поймет вопрос, ничего не ответит. Отец — человек ученый. Отец просил ему не мешать. Листая книгу, Вовка добрался до последней страницы и на обложке прочел обращение издательства к читателям. По адресу: Москва, Б-9, Средний Гвоздиковый переулок, 14, предлагалось писать отзывы на эту книгу Бориса Полякова, указывая свой адрес, возраст и профессию. Вовка достал свою черновую тетрадку и медленно написал:

«Уважаемый Борис Поляков!

Сегодня со мной случилось несчастье, потому что в кино меня бросила девушка, с которой я туда шел, потому что я потерял один билет».

Он поглядел на свои слова, прочел, ему понравилось и захотелось писать еще. Вместо второго «потому что» он написал «так как», и затем, уже не скрываясь, стал писать в тетрадь все, что было у него на душе.

— Пишешь? — буркнул из-за своих книг отец.

— Пишу.

— Сочинение?

— Да.

«Большинство исследований, — читал отец, — привело к убеждению, что явления острого перенапряжения чрезвычайно редко наблюдаются у совершенно здоровых лиц».

Потом пришла из кухни мама и постелила кровать. Она легла и сказала, чтобы они не сидели долго. Отец еще долго не ложился. Вовка писал не отрываясь.

3

«Уважаемый Борис Поляков! Мне 16 лет, и я учусь в восьмом классе. Неделю назад я начал встречаться с девушкой Зиной, которая учится в соседнем классе. Сегодня я пригласил ее в кино. Может быть, Вы мне поможете и как писатель разберетесь во всех вопросах, которые меня волнуют».

Он написал «вы» сначала с маленькой буквы, но потом поправился и переделал на «в» большое. Ему было приятно именно так писать, он читал в какой-то книге именно такое официальное обращение в письмах. И когда он писал такое «Вы», он, кроме того, чувствовал, что пишет куда-то далеко чужому и незнакомому человеку, который живет в Москве, а может быть, и не в Москве, и к этому человеку надо особо обращаться, как-то излагать свои мысли, чтобы все было понятно, и, может быть, немного прикрашивать, а что-то утаивать. Правда, чем дальше он писал, тем меньше хватало его на такое утаивание, и наконец он уже писал только то, что хотел сказать, не заботясь, что подумает о нем этот Борис Поляков, который ничего для него не значил, и уже не зная, пошлет ли он вообще это письмо или не пошлет.

«Два дня назад мы шли после школы по улице, и я рассказал ей, что получил сегодня двойку по истории, потому что оставил задание дома. У меня был написан тот реферат, который нам задал Петр Антонович, но я позабыл дома тетрадку. Он собирал у всех тетрадки, а когда увидел, что у меня ничего нет, сразу поставил мне двойку, хотя я говорил. Я рассказал это Зине, а она рассмеялась и сказала: «Какой же ты простенький». Я спросил: «А что мне было делать?» — «Надо было просто не идти на урок». — «Но тогда бы мне тоже была двойка, потому что Петр Антонович грозился, что если кто не придет, он всем поставит двойки, и Синюхину он так и поставил». — «Это он только грозился, а мог бы и не поставить», — сказала Зина. Она и дальше смеялась надо мной. Она почему-то видит только то, что во мне есть плохого, и не замечает хорошего. Ей не понравилось, что я пошел на урок и не обманул учителя. Ей почему-то не нравится, когда я говорю правду. Я ей честно рассказываю, что у меня было за день, а она только смеется. И она обо мне совсем не думает. Когда мы идем и говорим хорошо, она вдруг начинает все портить. Ей безразличны наши отношения. Она еще кокетничает и оглядывается на всех проходящих ребят, хотя я всегда чувствую, когда иду с ней вдвоем, и когда мы выходим из школы, я нарочно гляжу сначала в окно, вышла она или еще нет, а потом догоняю, но боюсь оглянуться. Так мы и идем, а она на всех смотрит. Когда я приглашаю ее есть мороженое, она отказывается. Она только один раз пошла сегодня со мной в кино. И то потом убежала, потому что у меня не было билета. Она говорит про себя, что она — центр мира. Я должен вращаться вокруг нее, говорит она. Когда я сказал ей, что мне не нравится, как она смотрит на бородатых парней, она сказала мне, что я еще маленький. Мне все это неприятно. Когда ей говоришь умные вещи, она не слушает. А когда я говорю глупости, она радуется и смеется, и говорит, какой я хороший. Я почему-то боюсь до нее дотронуться. Я нарочно все время звал ее в кино, чтобы там поцеловать в темноте или хотя бы взять за руку, когда никто не видит. Но у нас ничего не вышло…»

Он написал последние слова и покраснел. Он немного остановился и понял, что увлекся, а потом подумал, что он не пошлет письмо, и можно писать все, что угодно. Но течение мыслей его уже сбилось. Он посидел немного задумавшись. Потом еще приписал: «А вообще-то я не знаю, кого спросить, почему у нас все получается именно так. Кто виноват, что я такой несчастливый? Или, может быть, я совсем и не виноват? Мама меня не понимает, а с отцом говорить мне не хочется, потому что он только читает свои книги… — Он еще подумал, — …и велит, чтобы я делал свои уроки. Но уроки так и так приходится делать. А ведь должно быть во всем главное звено, ухватившись за которое, можно вытянуть всю цепь. Тогда мы с Зиной полюбим друг друга и будем счастливы. Это будет как кольцо-невидимка, которое я мечтал иметь в детстве: кольцо, которое выполняет любое желание своего хозяина — человека. Помогите мне, Борис Поляков, если можете. Сергей, мой друг, тоже ничего сам не знает. С уважением.

Ваш — В. В.»

И он расписался. Потом еще раз! Несколько раз он расписался, разглядывая красивые завитушки своей подписи. Потом он перечитал последние предложения, и ему понравилось, как хорошо у него все написано. Он опять полюбовался своей подписью, поставив ее в разных местах, и снова прочел конец письма. Ему понравилось еще больше, и он подумал, что, может быть, все-таки можно послать такое письмо: Москва Б-9, Средний Гвоздиковый переулок, 14, тем более что он писателя лично не знает. Но глаза у него уже слипались. Он отяжелел и сидел, подперев голову. Не хотелось слезать со стула. Мама проснулась и сказала, чтобы они шли спать. Он спрятал письмо под учебники и пошел раздеваться. Завтра воскресенье, и можно спать долго. Отец погасил свет.

4

В темноте он снимал рубашку и штаны, а сам все думал, как он только что написал про самые больные свои вопросы, и мысли бежали по-прежнему горячо и часто. Он повторял в уме по многу раз самые изысканные свои фразы, которые ему больше всего понравились. «Но ведь не может мужчина все время удачно острить?» Или: «Кто виноват, что я такой несчастливый? Может быть, я в этом совсем и не виноват?» Это были удачные и сильные выражения. Может быть, ему самому был не до конца ясен их смысл. Но он писал с наслаждением и сейчас не мог их забыть и вспоминал тоже с наслаждением. Так приятно было говорить что-то значительное, энергичное, и в то же время немного жаловаться на свою жизнь. Сразу чувствуешь себя человеком! Это ведь очень серьезно. У него даже слезы иногда стояли в глазах, и он чуть-чуть задыхался, и все это было не какое-нибудь школьное сочинение на тему: «Почему русские победили половцев в народном сказании «Слово о полку Игореве». Отец спросил: «Что ты пишешь?» — и он сказал: «Сочинение», — но первый раз в жизни он писал действительно от себя, и только из головы: он писал то, что думал, а главное — это было для него интересно и важно. Он даже забыл, кажется, написать про сегодняшнюю историю с билетом, потому что видел сейчас, что он просто не знал, что бы можно было написать по этому поводу. Он потерял билет! Ну, было сначала два билета, а потом один. Один куда-то завалился. А она на него накричала и ушла. Потом ему было стыдно. Но это просто глупый случай, что кассирша дала ему два билета врозь и он один положил себе в паспорт. А вот почему она такая? Почему она на него накричала? И у нее был такой визгливый голос. Почему она вообще себе все позволяет? Хорошо, что он много написал про нее сегодня. Завтра он все прочитает и будет думать еще, а потом еще чего-нибудь напишет…

Ему хочется взглянуть еще раз, как у него там все написано. В одних трусах, он шлепает босиком по полу и зажигает настольную лампу. Он опять перечитывает свои строки, не может оторваться, вздыхает, потом гасит свет и прыгает в кровать. Мысли бегут по-прежнему. Он задевает в темноте случайно гитару, которая висит на шкафу рядом с кроватью и на которой никто не играет. Струны долго гудят, а он думает. Он опять доволен этой своей мыслью: вот какой он умный, вот как, оказывается, он вообще может думать! Он думает, что вот по струнам ударили и они долго гудят, а он разволновался — и долго не может успокоиться, ему даже не спится, он лежит и глядит в темноту, а это все — нервы, и нервы — как струны. Ему по нервам ударили, а они гудят, как гитара, и он не может уснуть.

Ночью Вовке снится сон. Ему снится много снов! Они, как ленты, тянутся то с одной, то с другой стороны — мягкие ленты, покрытые узорами. Он не спит вроде бы, а все время думает: сны то про одно, то про другое. Но он все сны забывает, только чувствует странно, что устает голова, а один сон нельзя забыть. Ему кажется, что он живет и это все на самом деле. Когда он проснется, он увидит вокруг голые стены и серые сумерки, он проведет рукой по пустым, холодным обоям и чуть не заплачет, потому что все это было неправда и только сон, но ведь это было, и странная тоска сожмется в душе, немного радостная и тихая…

Он стоит на каком-то помосте. Это почти невесомый материал, может быть пенопласт. Так же легко он чувствует и себя, и свои легкие руки. А вокруг под открытым небом собрались тысячи людей, все на него смотрят. Ему совсем не стыдно, не страшно, а, наоборот, легко и хочется смеяться, пусть они смотрят еще — смотрят все. Еще больше синего света становится вокруг. Он уже улыбается людям, и все тоже отвечают улыбками. Тогда он протягивает им свои руки, как будто бы хочет улететь. Сиреневые одежды, как у стариков на картинах в музее, куда их водили с классом, свисают у него под руками и развеваются ветром. Все говорят ему тихим хором: «Учитель». Слова отчетливо доносит ветер: «Мы ждем». И он знает про себя, что он здесь — самый умный. Он — учитель, потому что знает все, что нужно людям, может сказать им это, когда захочет, и вот он их научит. Ему от этого так хорошо! Все его слушают и почитают! Он самый красивый, и к нему уже подводят самую красивую девушку. Это не Зина, но это — его невеста. Она под белым покрывалом. А на руке блестят кольца. Ему совсем не страшно. Он протягивает ей руку, и народ расступается. Потом надо снять с нее покрывало и поцеловать. Все вокруг замерли и смотрят. «Мы ждем», — говорят ему хором. Он целует невесте руку, но это не то. «Мы ждем», — шепчут тысячи людей вокруг… И вдруг нет никого здесь. Он лежит на кровати, а рядом, положив голову ему на руку, лежит Зина. Он не видит ее лица, но знает, что это она. Синее небо тихо гаснет, он чуть не плачет от счастья, он просыпается и видит перед собой голые обои. За окном, кажется, идет дождь, но перед ним горит тихое синее небо, и, закрыв глаза, он улыбается и плачет…

Вовка много молчит утром и даже за завтраком пьет кофе и ест булку с маслом, но ни с кем не разговаривает.

— Не с той ноги встал? — шутит отец.

Вовка что-то хмыкает, а мама доливает ему кофе. Потом он держит в руках вчерашнюю тетрадку. Он видит то, что написал вчера: «Уважаемый Борис Поляков!» — и т. д., и т. д… Ему не хочется читать. Он только смотрит и перелистывает. Но приятно держать эту тетрадь в руке. Там только твои слова и твои мысли. Потом он вырывает из тетради эти четыре листа и кладет их в картонную папку. Ни папке напечатано: «Дело», а он пишет для себя внизу синими буквами: «ДНЕВНИК». Потом он приподымает чернильницу и зачеркивает там номер телефона, который написан на бумаге и прикрыт чернильницей. Это телефон Зины, и он знает его наизусть. Он открывает дневник и на обложке картона пишет снова ее номер. Потом он ищет в карманах две копейки. В коридоре висит квартирный телефон, но он должен выйти на улицу и найти отдельный телефон-автомат.

— Ты куда? — Мама глядит на него странными глазами.

— Гулять, — говорит Вовка.

Он думает про себя: «Как она за меня переживает! Вот тебе и современная мама!»

— Ты скоро придешь?

«Вечно одни и те же вопросы».

— Не знаю.

— А есть ты будешь?

— Да.

— Приходи днем обедать.

Он держит в кулаке двухкопеечную монету и выходит на улицу.

1962

В кино

Он ждал Зину под часами, было не холодно, снег таял, но она опоздала чуть-чуть, и он замерз, а в зале было тепло. Они оба не любили толкаться в фойе и обычно приходили к самому началу, — теперь она опоздала, и они едва не пропустили журнал, но все же успели, и как только вошли в зал, свет погас.

Там было тепло, он снял шапку и расстегнул пальто, — они так быстро бежали сейчас по лестнице и еще не отдышались. Они смотрели на экран невнимательно, разгоряченные, да и журнал был, кажется, неинтересный: про какую-то строительную выставку, про завод, про новый резец, — и она тоже расстегнулась и сняла шапку, раскрутила шарф, отдала шапку ему…

— Смотри.

Он поймал ее руку, когда она поправляла волосы.

— Что? — придвинулась она.

— Смотри на руку.

Ладонь была белым узким пятном.

— Ну?

— Вот сейчас я ее держу, а вот теперь — видишь?

И он потянул ее за пальцы — сверху вниз, к себе, и вдруг вместо одной ладони стало несколько, и они падали сверху вниз — скачками — светлые — как спицы в колесе…

— Почему это?

— Очень просто. Из аппарата идет свет, но там есть заслонка. Сорок восемь раз в секунду она перекрывает луч. В зале тогда полная темнота. И ладонь сейчас освещается таким светом. Когда она неподвижна, для нас свет сливается, а вот если двигать ее, то это становится заметным…

Она, кажется, поняла, что он хотел сказать, но это было и не важно, хотя интересно. Они смотрели, как показывают на экране завод и новый резец, а потом еще какой-то новый станок, и он все говорил ей — тихо, чтобы не мешать соседям, — про какие-то там заслонки и про новые системы, она уже плохо слушала, да и станок на экране, оказалось, вещь интересная, — но ей и было приятно, что вот он так говорит: ради нее и только для нее, и она взяла его за руку, сказала:

— Молчи…

У них были хорошие места. Он замолчал. И они смотрели журнал. В зале было тепло.

А во время перерыва еще вошли люди.

И все же — многие места были свободны, и было по-прежнему хорошо видно, только вот перед ними — во втором ряду после прохода — сели трое молодых людей и загородили немного экран.

— Ты видишь?

— В-вижу… — отвечала она, чуть помедлив.

— Может быть, пересядем?

— Не надо.

А посередине сидел выше всех парень в черной шапке с поднятыми ушами.

— Садись на мое место.

— Да нет, не надо. Вот только шапку бы он снял…

А кино уже шло, но он взялся за ручки кресла, наклонился вперед, сказал:

— Снимите шапку, пожалуйста.

И тот повернул голову — он не мог разглядеть лицо, свет экрана слепил, — а потом парень отвернулся и что-то буркнул, но шапки не снял.

— Снимите шапку!

Голос его звучал уже неуверенно — нельзя же, в самом деле, препираться из-за какой-то шапки во время сеанса.

— Хватит, давай смотреть…

Она стукнула его по руке, и он опять взял ее пальцы и уже забыл про шапку, а они оба смотрели на экран — правда, чуть-чуть вытягивая шеи…

Так сидит этот юноша в большом кинотеатре. Он смотрит интересный фильм, а рядом с ним — его девушка, и им хорошо там: за стеною тает снег, гудят трамваи на остановке, много-много людей идет вдоль домов, — а здесь тепло, все молчат, идет фильм и им хорошо друг с другом.

Кажется, это была комедия. И зрители улыбались, а иногда даже смеялись — смех был дружный. Он то вспыхивал, или же вдруг была тишина, — экран управлял этим смехом, — а потом вдруг он почувствовал, что управление где-то не получалось. Дикий гогот пронесся по залу один раз — вроде бы не было ничего смешного, — а потом еще, тоже в неподходящем месте, — и еще. Тогда он понял, что все это — та компания, что сидит перед ними.

И другие зрители тоже что-то почувствовали. Уже стали смотреть по сторонам, шикать, а потом отыскали виновников и уже говорили им:

— Тише. Перестаньте. Как вам не стыдно.

А Зина сидела рядом, и не будь ее, он бы, наверное, промолчал, и все бы кончилось как-нибудь, обошлись бы без него, а тут он тоже крикнул:

— Эй, тише там, впереди…

И тогда Черная Шапка повернулся опять — теперь уже повернулся совсем, плечами и всем корпусом:

— Молчи, пока жив, — сказал он.

Эти слова звучали в тишине. Даже в большом собрании бывает так, что вдруг все молчат и стоит тишина, и все хорошо слышно. И Черная Шапка сказал это громко. Он подумал, что надо все-таки набраться храбрости, чтобы в зале, во время кино, среди сотен людей — сказать так громко, пускай даже не эти слова, любые. Но эта мысль сразу ушла. И вдруг ушли все мысли. Только волнение поднималось в нем или опадало вдруг. И замерло сердце: так уж все становилось плохо…

Юноша по-прежнему сидит в большом зале, а рядом с ним — его девушка. Он ясно и очень ясно чувствует, что рядом она, и вдруг так же, не глядя, знает, как много людей впереди и сзади него, вокруг, на всех рядах — и еще острее: впереди, там — эти трое, а посередине и выше сидит Черная Шапка, и слова сказаны. Зина берет его пальцы — и берет к себе, гладит их, а он не замечает этого и потом отнимает руку, но тоже не замечая.

Прямой свет протянулся вверху. Экран дрожит. А у него все слилось перед глазами. И здесь тепло сидеть. Сзади такая теплая спинка. И темно. Свет дрожит, а если закрыть глаза, то совсем темно, и ничего нет, только музыка — и теплая спинка стула — и ее рука… Но он встает медленно — и как слепой, держась руками за стулья, выходит из ряда.

— Куда ты?

Она удивляется. И не будь ее, он бы, конечно, остался сидеть.

— Перестань. Сядь сейчас же.

Она все поняла уже. А он молчит. И даже перед ней молчит. Просто он не хочет быть смешным. Молчать сейчас — самое главное. И она хватает его за руку, но он опять не замечает этого и выходит в проход…

Он прошел молча и потом взялся за спинку первого ряда — там никто не сидел. И чуть-чуть наклонился ко второму ряду:

— Это ты тут кричал?

Уже заволновался народ:

— Сядьте.

— Кто там стоит?

А теперь он стоял к экрану спиной. Он видел лицо — ясное и бледное. Только половину лица, нижнюю, потому что черная шапка была надета до бровей. И когда он сказал все так тихо, лицо вдруг смыло горячей волной, он видел теперь только одно — черное и белое — белое было внизу, и оно было вся мерзость сейчас для него и вся его ненависть. Правой рукой, задохнувшись, как-то неловко сбоку, он ударил туда вниз, и голова дернулась, а руке его стало больно.

Этот юноша вышел один в большом зале на середину. Сорок восемь раз в секунду там было совсем темно. И поэтому со стороны его рука, когда он ударил Черную Шапку, выглядела как часть велосипедного колеса с блестящими спицами. Но он не смотрел со стороны, и к тому же — очень волновался, и поэтому все сливалось в его глазах. Наверное, люди опытные и пожилые усмехнутся, глядя на него. Разве это молодежь? Уж если они в морду дать как следует не умеют, то на что вообще они способны? А те, кто прошел войну и убивал людей, руками беря их за горло, наверное, скажут: «Так нельзя. Нужно браться плотно. Если врага хотят бить, нужно браться плотно руками…»

А он видел одно — черное и белое. Белое было внизу, была цель, и он ударил этого мерзавца, и сделал то, что надо: все-таки надо признать, он действовал целеустремленно и сделал самое нужное.

И прошло несколько секунд. Он даже успокоился и стоял, опустив руки, не зная, что же делать дальше, и уже начал думать, не смешон ли он здесь на этом месте, но Черная Шапка избавил его от раздумий.

Их стояло уже двое, потом трое, его схватили за плечо, он отбросил руку, кто-то снова взял его за плечо, и он снова сбросил руку — так было несколько раз, а потом встали другие соседи.

— Прекратите безобразие! Я позову милиционера!

Это кричала женщина-контролер.

— Эй, садитесь.

— Хватит вам.

— Да разнимите их, — кричали уже со всех сторон.

И какие-то мужчины подошли, говорили что-то. Сняли руки с его плеч, потом подтолкнули — сам он шел или его вели? И он уже сидел на своем месте, а Зина была рядом:

— Сумасшедший…

В зале стало тихо. А потом все опять смеялись и играла музыка. Кино шло дальше.

Юноша сидит на старом месте. Он не понимает, что она ему шепчет и что говорят люди на экране — почему все смеются.

Глупо как-то все вышло.

Он думает о том, что было.

Но теперь хорошо.

Он думает о себе.

Правда, они теперь могут подстеречь на улице.

Он думает о том, что будет.

И когда сеанс тихо-мирно кончается — люди встают; они улыбаются, вспотевшие, и говорят о картине; совсем уже забыто все, что случилось, — теперь, на свету, он такой же, как все, — он берет Зину за руку, и толпа выносит их к выходу.

Он не ускоряет, не замедляет шаг. Он не оборачивается и не глядит по сторонам. Ведет ее за руку и даже говорит что-то, но только иногда невпопад, а иногда задумывается и молчит.

— Ну что же ты? Слышишь? Я думаю, надо пройтись пешком. Не поедем на трамвае — народу много, давка будет.

— Да. Пойдем пешком.

И они уже на улице. Тает снег.

И все по-прежнему. Только народу чуть больше идет вдоль стен, да на стенах уже светятся окна, и везде горят огни — тоже все совсем обычно. Но он идет, и, не глядя, чувствует — они здесь.

А потом она остановилась, и как тогда — в зале — ему хотелось прижаться к теплой спинке, вцепиться в ручки кресла и закрыть глаза, сидеть, сидеть, — так теперь он медлил и не подымал глаз от земли: не хотел видеть и чтобы что-то было. Так прошло мгновение, а потом он взглянул.

Те трое стояли перед ними, загораживая дорогу.

Со стены капало, на остановке гудели трамваи. И много-много людей обходило их, толкая и задевая плечами, а иногда они ругались: «Встали посреди дороги…» Он был один, и все было просто.

Тот, что пониже, схватил Зину за руку и потянул к себе. А она поскользнулась, чуть не упала, и он, стараясь удержать ее, повернулся и вдруг увидел краем глаза, что Черная Шапка стал ближе. Это была опасность. Он откинулся назад и попробовал увернуться. Но было поздно, и Черная Шапка, ударив его справа под ребра, свалил его на панель.

Вот теперь опытные мужчины заметили бы, что били со знанием дела. Это самый хороший удар — бить в живот. Если ударить ногой, то человек, может лишиться чувств на десять минут. Но Черная Шапка был выше, да к тому же он, очевидно, доверял своим рукам — он ударил рукой, и юноша только немного увернулся.

…Он понял это, потому что не потерял сознания, но дыхание остановилось вдруг. Он упал — и не почувствовал, как упал. Он лежал на животе. Руки дергались среди грязного снега. И секунды шли, а он никак не мог вдохнуть или выдохнуть, и это было так тяжело.

Люди наклонились. Его оттащили и, прислонив к стене, оставили, но он не мог сидеть, и тогда большой квадратный мужчина стал держать его за плечи. Сверху капало. И все было мокро вокруг. Руки мокрые. И асфальт тоже в снегу. Снег таял. А он приходил в себя. Так стало лучше.

И Зина рядом — он приподнялся. Потом сел. И опять, держась за стену, стал подыматься. Люди стояли вокруг — полукругом и тесно. На него глядели. И по-прежнему много людей шло по тротуару. Но и на мостовой и вдоль тротуара стояли люди, они тоже глядели куда-то — в одну сторону, и он понял тогда, что и теперь еще не все кончено, и знал точно, куда они смотрят.

— Их ловят? — спросил он нелепо.

— Их поймают, — сказала Зина.

— Их поймали, — сказал квадратный мужчина.

Он тоже глядел и вот увидел.

Вели только двоих — Черную Шапку и того, пониже, а третьего он и сам как-то не разглядел прежде. Их вели те, у кого были красные повязки. Забегали вперед мальчишки, и все оборачивались.

Пока он лежал, избитый, и сидел, потом стоял, поднявшись, он думал спокойно, что еще не все кончено и надо что-то делать, а он ничего не может делать, и потому — виноват. Сейчас, когда все было кончено и без него, и все — именно так, как надо, ему стало легче. Но вот мимо вели Черную Шапку — теперь шапка была посажена почему-то задом наперед, а брови были открыты и лицо в крови. Мерзавца вели — и ярость сжала ему горло. Он задохнулся опять.

Все было кончено, но именно этого человека, который шел мимо, он бы задушил сейчас, и дали бы ему автомат — он бы пристрелил его как собаку. Этого — с его бровями и черной шапкой. Его одного — мерзавца, гада…

Он задрожал. Сердце билось. И забыл боль. И каждая жилка его трепетала от ярости. Тот шел и хотел вырваться. Двое держали его, но он то стаскивал их на мостовую, и тогда они все шагали прямо по сугробам, или он цеплялся за стены, за водосточные трубы. Пришли еще два дружинника и взяли его крепче. Он бился и дергался. Он хрипел. И вдруг закричал. Диким криком. Яростно. Коротко. Как зверь…

— Пойдем, — сказала Зина.

— Пойдем.

Они пошли.

— Так нельзя все-таки. Никогда нельзя лезть на рожон. Что ты можешь сделать один против троих?

— Да. Конечно. Глупо.

— Вот если бы Андрей и Юрка были с тобой, тогда другое дело.

— Да, втроем мы бы что-нибудь сделали.

— И никогда нельзя терять голову.

Зина говорила умные слова. И был приятен ее голос. Конечно, против силы нужна сила. В следующий раз, когда заварится каша, а он будет один, он еще подумает, стоит ли вмешиваться. Были бы здесь свои парни — тогда другое дело. А сейчас все вышло довольно глупо. Но для него это был первый такой опыт, и ему хорошо. Он доволен собой. И Черная Шапка здорово заехал ему под ребра. Все могло бы стать очень плохо…

— А дуракам тоже нельзя терять голову?

Он шутит, и она, поняв, тоже улыбается.

1961

Холод

Я не помню, куда ехал тогда и почему оказался на той улице — она была знакомой, но довольно далеко от моего дома. Был вечер, я ждал трамвая, уже горели огни. Зимний вечер в городе может быть мягким и теплым. Дома светятся своими окнами, огни протягиваются цепочками по улицам, светофоры меняют цвета. Если быть тепло одетым и думать о чем-то своем, постараться забыть на время печальное и радоваться, если есть чему, глядеть на огни, не думая об огнях, идти не торопясь, — вечер тогда в городе будет мягким и теплым.

Машины до черноты изъездили снег на улицах, а в иных местах он был сколот до самого асфальта, но нового снега не выпало. Ненамного выше домов неделями висели тучи, день был коротким, было тепло, но снег не шел. Я стоял на таком зимнем асфальте, настроение у меня было хорошее. Когда подошел трамвай, я сел в первый вагон.

Уже несколько лет у меня была какая-то болезнь, от которой ныли иногда кости в руках и ногах, а также я кашлял, но врачи никак не могли понять, что это такое, а время шло, и я сам, потому что мне было не очень больно и временами даже удавалось все позабыть, не был настойчив у врачей и ходил к ним редко, лишь когда выберусь, да еще и с духом надо было собраться. Я учился и жил как все, но на меня как-то это влияло, иногда я чересчур много думал об этой болезни, временами очень боялся и вообще ничего не мог делать, — глаза у меня, я чувствовал, стали от этого какие-то нехорошие. Они были, наверное, слишком внимательны и печальны, иногда злы. Когда я глядел на людей, я видел, что им не вынести моего взгляда — они отводят глаза, — а я тоже чувствовал себя при этом неловко и тогда старался не глядеть так: слишком уж долго, в упор.

Я поднялся на площадку и прямо перед собой увидел девушку. Она стояла в углу, боком ко мне, держась за блестящие прутья около стекла, но когда я входил, она взглянула на меня, и я увидел ее лицо.

Сколько раз я ни любил прежде, все кончалось для меня ничем, несчастливо, и потому тоска, постоянное ожидание — вот, может быть, с этой девушкой я буду счастлив — тоже, наверное, были в моем взгляде, и от этого тоже в какой-то мере он был таким. Я, повторяю, знал, какие глаза у меня и как странно, тяжело они смотрят, как не по себе людям их видеть, — я знал это, и потому меня поразили в этой девушке тоже глаза. Я увидел в них все то, что до сих пор знал у себя.

Они были темные. Большие глаза, спокойные, может быть даже чуть-чуть ленивые. Но за этим покоем и сдержанной ленью (наверное, здесь надо было бы сказать не лень, а женственность?) было какое-то странное — понемногу — волнение, может быть боль или движение, затаенная мысль, может быть надежда, тоска.

Я взял билет. Кондуктор был мужчина. Немного странно, что кондуктор — мужчина, подумал я, ведь почти всегда видишь здесь женщин. Но я думал об этом уже машинально. Я подошел к девушке и встал рядом с нею, глядя за стекло, так что она видела меня сбоку, а я, чтобы посмотреть на нее, должен был бы повернуть голову. Она, кажется, тоже что-то почувствовала. Может быть, заметила мои глаза или же просто увидела, какой я (красивый парень!) встал рядом с нею. Я давно уже знал, что я в самом деле красивый парень. Но выражение в глазах ее, о котором я говорил, усилилось, и, кажется, она даже немного изменилась в лице.

У многих молодых людей бывают такие периоды, когда прошла уже самая первая любовь и не осталось больше никаких сомнений в том, что она прошла, а ты ничему не научился, по-прежнему глуп, и, главное, несчастен, и тогда, отдохнув немного, ищешь себе другую любовь и встречаешься с одной девушкой, потом с другой и с третьей, но оказывается, что ты все еще мало чему научился и не можешь удержать девушку, сделать так, чтобы все было бы хорошо и оба были бы счастливы: опять неудача. И тогда тебе плохо. Правда, утешаешь себя тем, что вот в следующий раз все будет иначе. Что вот теперь-то и будет настоящая любовь! Ждешь ее. Иногда чуть ли не плачешь (или пишешь стихи?). Но иногда и забываешь все, думаешь даже спокойно: «Подожду. Что-нибудь изменится. Опять встречу девушку. Познакомимся. Женюсь на ней…» и т. д.

Вот это, наверное, и есть душевное безвременье. Вроде бы живешь. Вроде бы и ничего, можно жить. Только вдруг чувствуешь иногда, что ты один. Что у тебя никого нет и тебе не о ком думать. Что ты все-таки действительно несчастлив. Тебе по-настоящему плохо…

Я глядел на нее иногда и знал, что она тоже на меня смотрит и каждый раз замечает мой взгляд. Самые тайные мысли поднялись в моей голове. Трамвай шел по улице, через три остановки будет поворот, и тогда мне нужно выходить, а я думал о том, что было бы неплохо познакомиться с ней, заговорить, назначить свидание, а потом… А потом?

На ней было хорошее бежевое пальто, и она была довольно высокая, но все-таки ниже меня, и мне это тоже понравилось. Один раз, когда трамвай тормозил, я чуть не упал на нее, но удержался и даже совсем не задел, она, однако, вся как-то сжалась: мне было приятно, что она вот так чувствует, что я здесь, рядом с нею.

Лишь одно было чуть-чуть непонятно. Чем чаще и внимательнее (не стал ли я слишком назойливым?) я глядел на нее, тем отчужденнее становился ее взгляд, и она все сильнее и уже совсем заметно менялась в лице: все больше проступали в нем печаль и какая-то горечь, холод, но в то же время и радость, и ожидание. Все-таки лицо у нее было странное. И глаза очень странные. А девушка мне нравилась больше и больше. Уже хотелось ласкать это лицо и глаза, и ее тонкие пальцы. Хотелось говорить ей: «милая». Или: «родная». Бывает ведь так?

Я совсем размечтался и вдруг понял, что сейчас ей пора выходить. Она взглянула на меня в последний раз. Взгляд был горький. В нем был вызов и почти какая-то ненависть. Потом она отвернулась и пошла к дверям. Вагон останавливался. Нужно было теперь что-то сделать. Все мои мысли сразу исчезли…

Конечно, надо тоже выйти следом за ней и сказать: «Девушка, простите меня… Вот вы ехали сейчас в трамвае. Я вас увидел… Мне бы хотелось, чтобы мы стали встречаться. Может быть, мы будем друзьями… Правда… Давайте, увидимся с вами завтра. Где вам будет удобнее?»

Наверное, она согласится. Мы назначим время и договоримся о встрече. Конечно, она сначала смутится и сделает удивленное лицо, а может быть, попробует убежать, хотя вряд ли это так будет: она так глядела. Мне нужно только спуститься по двум ступенькам следом за нею…

Но я не сделал этого.

Она вышла не обернувшись, и потом тоже ни разу больше не обернулась, хотя я, кажется, этого ждал, а я, стараясь не упустить ее из виду, искал глазами ее бежевое пальто и хотел уже выйти, но вдруг увидел, что она идет и припадает на левую ногу — она идет и так сильно припадает на одну эту ногу — ведь она, я увидел, хромая, совсем хромая.

Как же так? Ведь она хромая!

Я собирался выйти, но так и остался стоять в дверях. Люди входили и выходили. Они толкались, и ругали меня. А потом уже никто не входил. Трамвай тронулся. Я один стоял в дверях, нелепо сжимая железные ручки.

«Вот, значит, почему у нее такие глаза… Что же ты встал?.. Давай беги, прыгай за нею, объясняйся в любви — она ведь хромая».

«И я не смогу с ней никуда даже выйти. Ну как я пойду с ней по улице? Ведь все будут глядеть на нее. А я должен буду идти рядом и держать ее за руку, и на меня тоже все будут смотреть. Она ведь хромая!»

«Но у нее хорошее лицо и такие глаза. Да! Такое милое лицо. И руки хорошие. Вся она очень милая. Она тебе ведь понравилась».

«Но она же хромая! Просто она совсем хромая! Болезнь или несчастный случай. Она урод! Можно нацепить на себя самое красивое, дорогое пальто, но я ее не знаю, она урод, я не хочу ее знать».

«Врешь, ты знаешь ее. Ты поглядел на нее и уже все знаешь о ней. И она тоже знает все о тебе. Пока она не вышла, она глядела на тебя и не знала всего, но вот теперь, когда ты остался, она знает все о тебе, и теперь тебе уже не о чем с ней говорить!»

«Вот и хорошо. У нее в руках портфель. Она, значит, где-то учится. У нее есть там друзья. Эти друзья ее знают. Они о ней, конечно, заботятся. Вот они и полюбят ее. А потом на ней кто-нибудь женится. А я ведь чужой, да, я ей совсем чужой. Да и как вообще… Она ведь совсем хромая!»

Трамвай повернул, и внизу прогремел короткий мост. Потом пошла темная улица. Огни здесь не горели, и только светились таблички домов да серые окна, а по грязному снегу бежали вдоль трамвая длинные бледные пятна.

«Ты дурак. Ты самый большой дурак на свете. Раз в жизни ты встретил девушку, которая не только нравится тебе и красива, но у которой такие же глаза, как у тебя, и которая поэтому, наверное, все понимает так же, как ты, и могла бы стать очень близкой тебе, очень нужной, — раз в жизни ты встретил близкого человека и мог бы сейчас полюбить его, но бежишь все-таки прочь, и только потому, что она хромая…»

Я вышел на следующей остановке и бегом побежал назад. Я быстро добежал туда и даже согрелся, мне стало жарко. Но какой это был проклятый район! Здесь везде было мало света. Фонари или не горели вообще, или же светились лишь вполнакала. Я думал, что светлое пальто, наверное, легко можно будет заметить. Я долго искал его. Я ходил взад-вперед по улице, сначала недалеко от остановки, а потом все дальше, и наконец стал сворачивать в какие-то переулки, заходить во дворы. Ее нигде не было.

Дом мой теперь был недалеко, и я пошел пешком. Можно было бы, вообще говоря, приходить на эту остановку каждый вечер и искать девушку в светлом пальто и хромую, все это было реально, и через неделю я бы, наверное, опять встретил ее: так я думал, пока шел домой. Но я не стал почему-то этого делать и больше ее никогда не видел.

Мне стало как-то жутко и плохо. Зимний вечер может быть очень холодным, даже если падает снег и, значит, мороз небольшой, а ты тепло одет и думаешь о чем-то своем, вокруг много людей, в домах и на улицах светят огни. Самое главное — что ты думаешь и чего тебе недостает. Я шел домой и трясся, никак не мог согреться. Улицы были уже знакомые, но все вокруг молчало и было черным, холодным: деревья в снегу, маленькие фигурки людей, высокие стены. Какая-то отчужденность, неустроенность, злость были во всем знакомом, и не было больше нигде привычного прежде тепла.

Я пришел и сразу лег спать.

1960

Геолог

Михаил Петрович геолог. Он идет сейчас по маршруту. Маршрут, как обычно, проложен по карте. Михаил Петрович время от времени сверяется с компасом, который на ремешке надет у него на руку. Ему двадцать восемь лет. Михаилу Петровичу доставляет удовольствие часто поглядывать на свой компас, пока еще лишь недавнюю его собственность, который он выменял за шерстяную рубашку, вместе со всеми его тремястами шестьюдесятью делениями и с добавочными подделениями, с румбами N, NNW, NW и т. д. Михаил Петрович женат. Жена зовет его, конечно, Миша. Только потому, что в партии есть более молодые ребята — совсем еще мальчишки, — сам начальник, а за ним и другие рабочие зовут его Михаил Петровичем. Он выполняет сейчас ответственное задание. Дома у него есть сын — годовалый парень. Михаил Петрович был рад, что на три месяца улетает «в поле». Семья, конечно, — это очень хорошо, знает он, но, прощаясь тогда с женой, он почувствовал, что вновь получает свободу. Да, думает Михаил Петрович, мужчине время от времени нужна свобода: умные женщины сами это понимают. Он очень ласково обнял на аэродроме жену, и до сих пор живет в нем волнующее ощущение, что все у них в семье хорошо и все, что он сделал до сих пор в жизни, закончилось хорошо, а сейчас опять начинается для него новый период: что-то долгожданное и счастливое. «На точке» они сидят не больше недели. Может быть, поэтому он до сих пор переживает свои воспоминания — пока еще прежние, городские, и недавние, те, что были в пути. Настроение у Михаила Петровича сейчас хорошее. Его смущают только две вещи. Первое — он не прошел медосмотр перед набором в партию и, передвинув бумаги, проскочил незаметно и вроде бы «незаконно»: с одной стороны, можно заработать выговор в личное дело, а с другой стороны, он пошел на такой риск, потому что замечал за собою, что зимой у него не раз билось плохо сердце — на той вечеринке, где он встречался с друзьями, он сильно выпил и помнит, что, кажется, совсем перестал дышать. Еще же он замечал у себя боль в животе в одном и том же месте. Второе — Михаил Петрович ясно видит, что начальник, послав его одного в стокилометровый маршрут, нарушил правила техники безопасности. Начальник только прикрывался словами об «ответственном задании» и о «молодом инженере, которому надо набираться опыта»: чтобы снести в соседнюю партию десятикилограммовый контейнер, большого ума не нужно. Михаил Петрович видел, правда, что действительно послать с ним было некого: все люди на работах — все были в разгоне. Сейчас он идет и несет вместе с запасом еды и водонепроницаемым спальным мешком свинцовую капсулу, внутри которой на стерженьке висит ампула с порошком бериллия в смеси с солью радия. Активность этого препарата 0,15 кюри. Активность, равную 37 миллиардам распадов в секунду, принимают за единицу радиоактивности и называют 1 кюри.

Между тем в тундре сейчас уже осень. Их вывезли довольно поздно, но так было все запланировано с самого начала. Ночи становятся темными.

Михаил Петрович понимает, что, конечно, не очень приятно держать у себя за спиной 0,15 кюри. Максимально допустимая единовременная доза облучения для здорового человека составляет 50 рентген, а если перевести это в кюри… нет, он не помнит сейчас, сколько здесь будет, если перевести… он забыл. С другой стороны, вокруг радия лежат свинец и парафин. Здесь чувствуешь себя так же, как в парашютном спорте: прыгать всегда страшно — всегда есть риск, что что-то случится. А прыгнешь — и сразу все встанет на место: летишь себе, раскачиваясь, и посвистываешь…

У Михаила Петровича хорошее настроение. Он сам, кажется, не знает, о чем он сейчас думает. Его согревает осеннее солнце в тундре. Михаил Петрович по-прежнему идет по маршруту. Он идет и насвистывает.

Эта капсула за спиной придает ему, кажется, совсем бодрое настроение. Чувствуешь себя почти весело: такое ощущение новизны бывает, скажем, когда говоришь по-английски на улице с иностранцем или сидишь в институтской столовой за одним столом с негром — негры бывают желтые, коричневые, синие, и, наверное, каждый из них князь или сын князя, каждый приехал из Африки; или, скажем, еще, когда знакомишься с девушкой, а сам знаешь, что дома тебя ждет жена. А вообще, что-то такое чувствуют, может быть, американские летчики, когда летят в патруль с атомными бомбами. Представить только: человек идет и несет в мешке за спиной атомную бомбу!..

Михаил Петрович шагает по тундре. Своими мыслями он развлекается и не замечает, как проходит время. Иногда он глядит на компас и проверяет маршрут. Карта у него не очень подробная: в одном сантиметре один километр. Через два часа — точно по времени — Михаил Петрович делает привал на 15 минут. Не менее точно — сверяясь с часами — в тот срок, в какой он решил, Михаил Петрович достает еду и обедает. Солнце светит по-прежнему, и по горизонту ходят олени. После обеда Михаил Петрович думает, как он будет спать. Спать он будет в удивительном спальном мешке: внутри собачий мех, а снаружи — водонепроницаемый брезент. Ложись в таком мешке где хочешь на голое поле, застегивайся и дыши через дырочку: ни дождь, ни медведь тебе не страшен. Волки в тундре сейчас, кстати, насытились и почти перестали рвать оленей. Михаил Петрович кроме прочего снаряжения несет с собой пятизарядное малокалиберное ружье. Из такого ружья он убивал оленя в грудь за сто пятьдесят шагов.

День склонялся к вечеру, и усталость начинало постепенно ощущать все тело Михаила Петровича, а в особенности его спина и ноги, когда он почувствовал, что у него начинает болеть живот. Он старался сначала вообще не думать, что это с ним может быть, но регулярно, с перерывами в час, в полчаса, а потом со все более меньшими, в его животе (а точнее, еще повыше, пожалуй — в желудке) происходили какие-то больные приступы. Михаил Петрович все шел, потому что, пока он шел, все еще могло обойтись и, как говорится, бог даст — повезет, но потом дело дошло до того, что он остановился и от боли, от развившейся слабости стал на четвереньки и неловким усилием сбросил груз со спины: его стало тошнить.

В ту ночь, пока еще первую на его стокилометровом пути, Михаил Петрович плохо спал и все думал, почему бы у него могла начаться болезнь: то ли он что-то съел, а может быть, это сказалась давняя его городская боль в животе? Но ведь тогда, он думал, живот у него болел по-другому! И вообще, до сих пор в поле с ним ничего не случалось… Он перебрал свои сухари, хлеб, запас рыбы и понюхал во фляжке воду, чтобы все проверить. Вода пахла водой, а хлеб был свежий. Михаил Петрович лежал в своем удивительном спальном мешке, держась за живот и прикрывая голову пологом так, чтобы ему был виден только кусочек потемневшего за ночь и покрытого звездами неба, терпел и почти ничего — вполне сознательно — ничего больше не думал. Странным образом его беспокоил только свет на руке. Он взглянул и увидел, что это компас. Светилась стрелка и треугольнички, прилепленные на румбах. В тундре в это время была тишина. Михаил Петрович знал, что можно слушать тишину. Особенно тихо бывает в тундре весной, когда снег подтаивает, но жизнь по-настоящему еще не ожила. Если прекращается ветер, то можно с ума сойти, так вокруг становится тихо: буквально на многие сотни километров вокруг стоит тишина. Звук не возникает нигде, и ему просто неоткуда прийти. Осенью же, сейчас, тоже бывают такие моменты. Избавившись кое-как от боли, Михаилу Петровичу удалось ненадолго заснуть.

Он проснулся среди ночи и опять взглянул почему-то на компас. Стрелка светилась. Михаил Петрович отпустил стопор и, положив голову на руку, стал слушать, как стрелка, вращаясь, подрагивает на шпильке. Михаил Петрович знал, что «фосфор», как говорят, положенный на стрелку (на деле сернисто-цезиевая соль бария), набирает за целый день световой заряд, а потом в течение двух-трех часов отдает его ночью. Без дополнительной подсветки такой компас не может светиться. Михаил Петрович, глядя в течение часа на свой компас и мучаясь от живота, додумался наконец еще до одной новой мысли, которая послужила началом его дальнейших духовных мучений, усугубивших мучения физические. Он подумал, что в четыре часа утра ни один компас, как бы долго его ни заряжали светом накануне, уже не может светиться. А его компас, он видел, светился! И значит, подумал дальше Михаил Петрович, все дело в том, что здесь имеет место уже не то явление, как он думал прежде: не фосфоресценция, а флюоресценция, то есть свечение вещества в момент облучения. Источником же облучения, естественно, служит контейнер, который он тащит у себя за спиной. Михаил Петрович подумал, что у него начинается лучевая болезнь.

После этой мысли он встает и, выбравшись из мешка, относит груз от себя подальше, на двадцать шагов. Он ложится снова спать, но не может теперь уснуть. С первыми лучами солнца Михаил Петрович снова чувствует, что его начинает тошнить. Утром он глядит на капсулу почти с ненавистью. Тошнота, рвота, головокружение, общая слабость и сильная усталость, жажда, озноб, может быть также понос, увеличение содержания в крови белых кровяных телец… Он знает примерно еще с институтской скамьи главные признаки лучевой болезни. Он не может даже взяться теперь за эту капсулу: круглая крышка сверху, по бокам кольца и в середине две ручки, общий вес брутто около десяти килограммов. Может быть, она развинтилась? Может быть, оттуда вытек весь парафин? А чем все это кончится?

Михаил Петрович представляет себе примерно, чем это все может кончиться: начинается все с тошноты, а потом — кровоизлияние в мышцу сердца и в мозг. И все потому, думает Михаил Петрович, что какой-то дурак на заводе чего-то недосмотрел и схалтурил. Все потому, что начальник послал именно его, — а почему все-таки именно его? — его одного…

Михаил Петрович боится развинчивать капсулу и что-то в ней трогать. Вдруг сделаешь что-то не так? Он ходит вокруг капсулы, как кот вокруг горячего мяса. Наконец он берется за ручки и потихоньку, осторожно трясет. Внутри ничего не слышно. Может быть, внутри все в порядке? Он заворачивает компас в платок и прячет его в карман: пусть он побудет там в темноте, посмотрим, что он покажет дальше. Михаил Петрович совсем ничего не ест. А вдруг все-таки это была плохая еда? Он боится. Чувствуя себя немного лучше, Михаил Петрович решается идти. Тут ему приходится вынуть компас из кармана, чтобы прокладывать путь. Как это он позабыл? Михаил Петрович чуть-чуть успокаивается. К тому же, когда делаешь что-то, знаешь, куда идешь, в душе становится бодрое настроение. Михаил Петрович, махнув рукой (а, ладно, была не была) и вспомнив еще: семь бед — один ответ, по-прежнему идет и, кажется, даже насвистывает. Потом его снова схватывает. Он лежит некоторое время, сбросив груз. Потом Михаил Петрович сосет камни. Он замечает, что если взять в рот сухой маленький камень и облизать его, то это помогает переносить боль. Михаилу Петровичу очень плохо.

Он понял, что болезнь ходит кругами. Иногда ему было так хорошо, что он мог идти и даже думать. Иногда же он лежал на земле, как труп, и чувствовал, что у него холодеют руки и ноги. Михаил Петрович видел, что силы его убывают.

Он не ел во второй день почти ничего, и решил не спать больше вторую ночь, а все идти и идти: может быть, ему удастся опередить свою болезнь и к полудню третьего дня он выйдет на место. Это была, конечно, ошибка. Михаил Петрович был как двадцативосьмилетний мужчина здоров и смел, но к заходу солнца он совсем обессилел. Он уже буквально еле волочил ноги, да и мысль его стала каким-то непонятным образом запинаться: он иногда, глядя на компас, сверялся с картой, а иногда забывал сверяться. Каждый раз, обнаружив, что он пропустил ориентир, Михаил Петрович удивлялся и давал самому себе слово делать отметки не позже, чем через час. Может быть, он перестал потом чувствовать счет времени, потому что забывался по-прежнему. Присев вечером на корточки около сброшенного на землю груза, чтобы отдохнуть, Михаил Петрович вдруг подумал, что излучение — если это действительно излучение — может повлиять на еду: на хлеб и на рыбу, которые лежат у него в мешке. Он подумал, что надо сейчас, вечером, постараться побольше съесть, а остальное переложить в куртку в карман, а что не поместится — выбросить.

Это была, конечно, его вторая ошибка. Михаил Петрович, как инженер, должен был бы знать, что пища может заражаться радиоактивностью не через облучение (тем более, если оно достаточно слабое), а лишь прямым соприкосновением с вредными веществами, например с радиоактивным дождем или пылью, то есть, скажем, с осадками. Он съел из своего запаса столько, сколько мог, а остальное переложил в карманы и все, что не поместилось, выбросил, а потом его снова стало сильно тошнить.

До часу ночи мучался Михаил Петрович в тундре, изнемогая под звездным небом и вообще не имея сил продвинуться дальше, и среди мыслей, которые мелькали время от времени одна за другой в его цепенеющем уме, не было, как ни странно, той самой, может быть, самой последней для человека мысли, что он может вообще теперь не дойти и заблудиться и помрет на дороге. Михаил Петрович знал, что о нем было сообщено в ту партию по радио, и все забеспокоятся, если он не дойдет к контрольному сроку, и за ним пошлют тогда вертолет. Тундра, слава богу, ровная, как степь, и на стокилометровом маршруте человек — не иголка, пропасть не может. Михаил Петрович был твердо уверен, что его, если надо, всегда найдут, и в этом смысле с ним ничего не случится. Среди всех раздумий его мучало только то, что он, может быть, сам себя отравил. 0,15 кюри за спиной! 0,15 кюри! 0,15!.. Может быть, в капсуле с самого начала была утечка. А может быть, он все-таки чего-то объелся? Михаил Петрович представлял себе начальника, который — одного — послал его в этот маршрут. Он представлял себе какого-то отвлеченного слесаря на заводе, какого-нибудь Ваньку, который не дурак выпить и который не завинтил там, где нужно, последний свинцовый болт, а ОТК недосмотрело. И вот сейчас ему из-за этого светят на спину 0,15 кюри, а он не знает, так это на самом деле или не так. Михаил Петрович, особенно когда ему становилось очень уж плохо, думал, что он должен оставить контейнер в тундре. Зачем он будет убивать сам себя? Он заметит место и поставит точку на карте. Сюда вышлют вертолет и потом подберут эту штуку. У него хорошая «территориальная» память. Он всегда безошибочно запоминал местность, когда, например, еще в детстве ходил за грибами или собирал для девчонок цветы. Почему, в конце концов, он пошел в геологи? Он может и сам полететь вместе с ними и показать, где будет лежать контейнер…

Мучаясь по-прежнему от боли, Михаил Петрович в один из особенно сильных приступов сбросил наконец на поле свой опасный груз и пошел в темноте дальше один, сообразуясь по звездам, но потом ему, как назло, стало лучше. Он просто не мог себе представить, как это он явится в партию и люди увидят, что у него нет с собой груза. Он пошел тише — по кругу — потом постоял. Тундра молчала. Он вынул карту, захотел сделать отметку и зажег при этом ручной китайский фонарик. А потом он вернулся. В темноте Михаил Петрович полчаса искал сброшенный контейнер, и от этого — ему показалось, что он его не найдет, — расстроился еще больше. В конце концов он расстелил свой спальный мешок и улегся, чувствуя больную полудремоту. Так он провел эту вторую ночь.

Сон, который снится Михаилу Петровичу около двух часов ночи, означает только одно: у него выпадают волосы. Белые кровяные шарики, плодясь без удержу у него в селезенке лавинообразными многовитковыми кольцами сложной белковой формулы, убивают одно за другим красные кровяные тельца, и от этого — Михаил Петрович явственно чувствует — у него выпадают волосы. Он идет вроде бы по Невскому проспекту, по-прежнему гордясь своей шевелюрой, а люди — все встречные девушки — глядя на него, смеются и показывают пальцами. И вот рядом с ним уже плачет жена. «Что же? Что же, мой дорогой? Что же это с тобой? — говорит она. — Что они с тобой сделали?»

Вся тягость для Михаила Петровича состоит сейчас в том, что он сам ничего этого не замечает. Он не знает, почему все показывают на него пальцами и почему смеются рядом все красивые девушки, глядя куда-то вдаль мимо него. Он не знает, отчего плачет жена. Он только смутно, лишь исподволь догадывается, что что-то случилось. От этой догадки у него падает сердце, и он просыпается в своем плотно застегнутом и покрытом снаружи росой собачьем мешке, но тяжесть, которая в чем-то есть и стоит где-то рядом и про которую, кажется, он сам ничего не хочет знать, по-прежнему, уже наяву, мучает его. Михаил Петрович совсем спокойно кладет капсулу посреди тундры. Он делает крестик на карте и обводит крестик кружком — на пересечении линий он сейчас находится. Потом Михаил Петрович идет и проходит, кажется, два километра, но тут физическое движение и ощущение легкого мешка за плечами, а также, наверное, низкое солнце согревают его. Он начинает думать, что, может быть, опять он просто чего-то объелся, и если взять сейчас капсулу, то он еще сможет донести ее и сможет дойти. Михаил Петрович возвращается и берет свою капсулу. Он, правда, забывает, что болезнь ходит кругами. В середине дня его снова схватывает, и он, поразмыслив, снова оставляет капсулу. А потом он делает так еще один раз. И снова, вернувшись, опять ее подбирает…

Наконец Михаил Петрович видит, что начинается речка. Маленькая речка, на которой, он знает, находится та партия, куда он идет. Михаил Петрович идет вниз по течению, и вот наконец он уже входит в палаточный городок. Его по-прежнему трясет и шатает. Люди вокруг что-то делают: кто-то копает, кто-то работает с прибором, а кое-кто вообще сидит и, загорая, просто бездельничает. Михаил Петрович, не обращая ни на кого внимания, идет прямо к начальнику. В палатку начальника, он видит, сделан с невысокой мачты постоянный антенный ввод.

Начальник приветствует его твердым рукопожатием, а потом молчит и смотрит. Михаил Петрович не знает, что сначала сказать.

— Ну вот, вы пришли… — говорит начальник выжидательно.

«Да, я пришел», — думает Михаил Петрович.

— А груз? — говорит начальник.

— Вот груз, — говорит Михаил Петрович. Он достает из мешка капсулу и думает, что надо будет попросить сейчас радиометр и проверить ее изоляцию.

— Вы удачно добрались, — говорит начальник. — Нам сообщили вчера, что вся ваша группа заболела инфекционной желтухой. Туда уже выслан врач и прилетел медицинский вертолет…

— Да? — говорит Михаил Петрович и чувствует, что его снова начинает тошнить.

— На всякий случай, — говорит начальник, — мы поместим вас здесь в карантин. Так что не попеняйте… А это что?

Михаил Петрович видит, что начальник разглядывает его карту, где вдоль проложенного по линейке маршрута стоят четыре обведенных в кружочки креста. Но у Михаила Петровича уже нет сил ничего объяснять, и он не может даже сказать, что он, наверное, тоже болен инфекционной желтухой. Михаил Петрович садится на землю и, сдерживаясь, закрывает лицо руками. Ему становится плохо. Последнее, что он видит сквозь пальцы, это то, что начальник, держа в руке карту и идя по палатке к нему, как-то странно на него, Михаила Петровича, — удивленно и упорно — глядит.

1963

Ребенок

1

Он совсе-ем еще маленький. Его носят, моют, пеленают и кормят руки его матери. А иногда подходит отец. Мужчина низко наклоняется к нему, к своему сыну. Он говорит: гули-гули-гули, шевелит пальцами или качает красного попугая, который шумит, а мальчик тогда ворочается, стараясь лечь поудобнее, высвобождает руки, тянется за красной игрушкой… Мать, наверное, сидит где-нибудь рядом. Парню сейчас нет до нее никакого дела, и когда отец убирает руку и попугай исчезает, — а мальчик так и не дотянулся до него, но все же хочет дотронуться, — малыш плачет тогда протяжным воплем. Это сначала тихий всхлип, потом долгая-долгая пауза — нужно собраться с силами и взять воздуху побольше, — а потом крик или вой, все ниже по тону. Мать тогда подходит и берет его: пора кормить ребенка… А мальчик все никак не успокоится, и она начинает нервничать:

— Вот, лежал он тихо, так надо было тебе его раздразнить…

Я совсем не помню мать в это время, какие у нее глаза, волосы, нос, например, но лишь мягкие прикосновения рук — да и только ли ее это были руки? — ведь еще была няня, бабушка, и отец тоже часто носил меня, — вот единственное, что осталось смутно с той поры в моей памяти.

Отец баюкает меня в коридоре. Я помню, что наша комната узкая. Конечно, лишь позже я узнаю, что на деле комната-то большая, но ее разгородили посередине шкафом и занавесками, так что получилось что-то вроде двух комнат, в одной живет няня, а в другой отец с матерью, и близко у двери стоит моя кровать. Я хорошо помню именно это место: дверь рядом и печку. А на кровати есть планки по бокам, которые идут сверху вниз, и с краю — большая веревочная сетка, но так неудачно здесь получилось со светом, что лампа на стене светит мне прямо в лицо, и я не могу спать, я кричу и долго ворочаюсь, и каждый вечер отец выносит меня в коридор. Там совсем нет света. Отец закрывает дверь в кухню и выключает электричество. Он ходит там со мною на руках, и мне не страшно. Я еще так мал, что не знаю, что можно бояться темноты. Сплошная темень перед глазами. И еще только: эта темнота спокойная и теплая, потому что руки отца держат меня, а я уже понимаю, что это именно я — в темноте, и именно отец держит меня на руках. Потому до сих пор живет во мне какая-то странная память об этом: мне кажется, что есть еще и какой-то свет перед глазами. Теплый, неяркий. Но может быть, это и оттого, что когда ни закроет глаза человек, всё бродят под веками какие-то смутные пятна: звездочки, вспышки. Может быть, это всё свойство глаза, но мне все так и помнится: уж очень хорошо было тогда у отца на руках.

Зимой меня возят на санках. У них есть спинка, и меня укутывают, а потом кладут так, что я могу даже держаться, и мне никак не вывалиться. Мне, наверное, года два, и конечно меня и раньше возили в разных колясках, а не держали только на руках, но именно санки я помню: какой отец большой и черный, бежит по снегу на панели, слева тонкие прутья решетки, и между ними просунулись голые длинные ветки, сверху тоже нависают черные. Отец бежит, тянет веревочку, галоши сверкают, и мне радостно, но потом вдруг там на тротуаре оказывается спад. Совсем небольшой уклон, но для меня это настоящая гора, и санки летят, дух захватывает, я вцепился в дерево спинки, сжимаюсь, но не чувствую этого, ничего не вижу, а потом полет кончился, но радость бьется во мне, и какое-то короткое время, отдыхая, я живу в горячем потоке. Но минуты проходят, отец катит меня дальше: вот это я помню.

Потом я уже хожу под стол. Я хожу по кровати, по полу, а также в коридор и бываю на кухне, во многих других местах, но больше всего я помню, что про меня говорят: он ходит под стол пешком… Есть такой же маленький мальчик в нашей квартире — Сергунька. Мы ходим вместе под стол. Я отлично помню, что мог залезть туда, не задев головой, не согнувшись, но мы почему-то идем на четвереньках и, ползая там, что-то делаем: игрушки раскиданы вокруг, их очень много, и, наверное, мы большие привереды, если нам надо так много игрушек, а мы все недовольны, но то, что мы сидим под столом, дает нам чувство укрытости, какой-то защиты, свободы. Нам приятно, мы нравимся там друг другу. Может быть, так птицы прячут голову под крыло и думают, что их никто не видит: нам тоже кажется, что здесь мы одни и между этими четырьмя ножками нас никто не найдет. А может быть, это просто человеческое ощущение: «крыша над головой». То, что и взрослым дает отдых и уверенность: своя крыша над головой, свой дом, родина… Но мама все же потом, в нужный час, вытаскивает меня из-под стола.

— Хватит, нагулялся, — говорит она. — Иди ешь кашу.

Я уже давно знаю, что такое каша. Мне противно видеть ее, эту манную кашу, я никогда не хочу есть! И мама садится рядом, берет ложку. А ведь я, кажется, сам уже могу держать ложку, но здесь она мне, конечно, не доверяет, здесь нужно ей самой кормить меня.

— За папу, — говорит она, — за бабушку, за дедушку… Съешь. Съешь еще. За киску. За попугая…

Она говорит, а я давлюсь, и каша кусками падает на салфетку, которую обвязали мне вокруг шеи.

— Ах, ну что с ним поделаешь. Не ест.

— Подбавь ему песку, — говорит отец.

И вот мама берет кашу только на самый краешек ложки — плотную, сырую, противную кашу — и зачерпывает потом полную ложку песку. Тогда я ем, и это даже, кажется, вкусно, но я уже привык капризничать, и меня теперь обязательно надо упрашивать: «За папу, за маму… За попугая… Еще одну ложечку…» Мать меня кормит, где-то рядом отец, это он сказал, чтобы мне дали побольше песку, мне хорошо, и вот это я помню.

Потом я один. Вокруг меня нет других детей. Сергуньку из нашей квартиры я больше не вижу. Только мать и отец рядом. Отец наклоняется по вечерам к столу, он занят, я не должен ему мешать, он «делает газету», и это нужно для «работы»: яркие краски лежат там под светом на столе, а потом чистыми пятнами ползут по бумаге. Я тоже беру кисточку и тоже макаю ее в воду — у меня есть свой стаканчик, своя бумага. Я тоже рисую — может быть, это дом? или машина? дым из труб? человек? Отец склоняется над столом, и мне хорошо, но потом его нет, мать говорит — «война с белофиннами», но я, кажется, не очень замечаю, что его нет, и мне хорошо по-прежнему.

И вот за окном зима, идет снег, и, наверное, воскресенье — мама дома, никуда не уходит и лежит в кровати, я лежу рядом, тепло, и горит желтый свет на стене: так темно за окном в это воскресное утро. А потом в дальнем углу нашей большой комнаты открывается темная дверь — и входит отец. Я плохо вижу его сначала, но это он, я говорю: «Папа…» — и вот уже, как и прежде, около лампы его лицо светлое, и он наклоняется к нашей большой высокой кровати. Он сам большой, и принес с собой холод, и пахнет снегом. Мать плачет. И еще я вижу — темные малиновые квадраты в уголках его воротника и свет пятнами на этих квадратах; откуда-то слышится музыка.

Мать говорит, что кончилась война. Мне было уже три года. Я родился в 1937 году.

Он действительно все это помнит. И попугай в самом деле был красный. Эта птица висела у них потом на шелковой ленточке, привязанная к гвоздику, который был вбит в стену, и он уже пошел в школу, а год за годом глядел на него. Может быть, это было безвкусно, и вообще нелепый обычай: вешать на стену игрушки, тарелки, но так нравилось маме. А потом как-то незаметно попугая сняли: когда переклеивали обои, что ли? Он сначала даже не обратил внимания. Все это мелочи! Он вот помнит попугая, но это такое-такое, детство, вспоминаешь его редко, и даже нет, пожалуй, никакой пользы вспоминать что-то такое слишком далекое. Но все же помнит того далекого попугая. А шумел попугай, оказывается, оттого, что в нем было что-то насыпано. А отец дергал его за хвост.

Получается так, что если перебрать все, что он помнит за эти годы, он больше запомнил отца. Наверное, это так потому, что мать всегда была с ним рядом и непрерывно — день за днем, из года в год — возилась, оберегая, и его кормили ее мягкие руки: он просто привык. Эти руки делали все самое нужное, они согревали и ласкали его, он всегда мог быть ими доволен и потому мог не замечать их — за что же ему замечать и помнить, если ему всегда так хорошо, когда они рядом, и от них идет нежность, забота? Так он привык, он почти не помнит в те годы мать. А отец подходил к нему редко, реже брал на руки, и это чаще бывало по-новому и какую-то более глубокую оставляло в нем память.

А еще одна удивительная вещь — он совсем не помнит за те годы плохого. Самое плохое — то, что ему не нравилась манная каша. А ведь каждый, наверное, знает, как часто такие маленькие дети заливаются плачем. Горько и безысходно вопят они: вот уж, наверное, совсем невыносимо страдает сейчас человек, и, конечно, так ему плохо, что хуже быть не может. А сколько поводов, кстати, чтоб зареветь: не так положили, не так его шлепнули — вот уже плач. А там еще каша невкусная, подушка плохая, мама сердится, кошка бяка, и доктор подходит, делает уколы. Но он ничего не помнит за те годы плохого. Только много покоя. Покой и блаженство. Все это как-то растянуто и медленно. Медленная радость! Медленное блаженство! И, наверное, поэтому все запомнилось чисто и глубоко.

Он увидит потом сад, деревья которого будут протягивать зимой свои голые ветви, потому что сад, черный, так и останется на том месте, когда он уже вырастет, и по-прежнему будет стоять вдоль панели забор из железной решетки, только люди более пожилые будут говорить иногда, что деревья вроде бы стали больше. Это ивы. Странно, в городе вдруг такие деревья — высокие ивы. Он будет часто ходить мимо, и асфальт в одном месте — может быть, он заметит — с легким уклоном сбегает под ноги, совсем маленький спад, хотя, занятый своими делами, вряд ли он это заметит, разве что потом, один раз, остановившись в раздумье, возможно вдруг вспомнит: «Ведь это отец меня там катал на санках». Еще удивится, может быть, что такая маленькая на панели в том месте горка, а ему было очень сладко и страшно.

Проснувшись в воскресенье — уже не один, есть жена, — он выйдет на кухню, чтобы умыться, и будет стоять в прохладном полусвете, разбирая щетки и мыло.

Воскресенье сегодня.

Как темно еще.

Можно отдыхать.

Он, кажется, первый.

Соседи все спят.

Чего это он так рано поднялся?

А потом вода застудит пальцы. Мороз! И он взглянет на окно, впервые увидит на стекле стройные ритмы мелких узоров. Елочки-палочки… Подумает немного снисходительно и чуть-чуть удивленно: «Как же я чуть было не забыл про это окно». И взглянет вниз: там ли мутные сосульки, которые тогда никак не давали ему покоя, и он их лизал языком и обламывал пальцем… Все там. Все на месте. Окно то же. И узоры. Сосульки. И снег. И зима. Только он сейчас, конечно, другой.

Он вытрется досуха и потрогает пальцем оплывший лед на стекле. Еще постоит немного. Нельзя жить воспоминаниями. Они увлекают, вспомнил ли ты случайно или вот выдалось свободное время, и ты — один или с другом — нарочно сел за стол вспоминать. Прошлое приносит отдых. Душа, говорят, согревается. Но потом, наверное, надо встать и снова идти к повседневным делам. Потому что воспоминаниями жить нельзя. И может быть, поэтому первые радости детства люди вспоминают так редко?

2

Потом идет для меня детский сад. Синий свет в коридоре, — странно, я вырос, но вспоминая этот слабый свет в темном большом коридоре, где были только двери и ни одного окна, так и не могу понять, почему он был синий — экономили, что ли, на лампочках в то время? ведь еще была не война? Высокие окна, арбузы и красные яблоки, нарисованные на стенах, много ребят — мальчишки, девчонки, — и все мы бегаем от стены к стене, а между нами медленно ходят высокие женщины, и везде — игрушки, игрушки. Обед, где у каждого есть свое место, свой собственный стульчик за столиком, и каждый раз на спинках лежат для всех чистые салфетки, няня ходит и обвязывает мне салфетку вокруг шеи, а я удивляюсь, какие все же маленькие столики стоят в этой белой комнате: няня рядом с ними очень-очень большая. Зато потом мое внимание отвлекается, потому что начинают делить горбушки.

— Кто хочет горбушку?

Все дети шевелятся:

— Мне, мне…

Горбушки раздают особо, и чаще всего — за хорошее поведение, а иногда тем, кому их уже давно не давали.

— Мне, — кричат рядом, и я тоже кричу и тянусь руками, но думаю, что если она мне не достанется, то я буду есть и простой хлеб не хуже, потому что я уже пробовал горбушку и не заметил большой разницы с простым хлебом, чтобы она была очень уж вкусной… И снова в тарелки льется манная каша. Теперь она жидкая, не то что дома. Она именно льется, и песку на нее совсем не сыплют, правда сверху кладут кусок масла. Масло желтое, углы у него обтаивают, можно потом долго-долго самому размешивать кашу, а если не размешать, то она сразу покроется какой-то противной коркой. Я привык дома к песку, но сам удивляюсь, как быстро съедаю все, что здесь дают, и после даже прошу добавки. «Он хорошо ест, — говорят вечером маме, когда она приходит после работы за мной. — Он хороший, спокойный ребенок…» Но может быть, я слишком спокойный? И тихий? И даже робкий?

Мертвый час после обеда. «Спите, спите…» — шепотом говорит нам няня и сразу уходит. Мы лежим в кроватках. Дети сопят. Кто-то уже заснул, другие не спят. Я тоже не сплю: у меня, кажется, болит живот, мне плохо, дурно, но я боюсь встать. «Спите», — сказали нам. Мне не выйти, не закричать громко, не позвать няню, не попроситься. Наконец я плачу и все лежу. Простыни подо мной уже мокрые.

— Ну что ты не спишь? — Няня проходит, оглядывая каждую кроватку. Я молчу.

— Ах, горе ты мое…

Она несет меня вместе с простынями в ванную комнату и моет там горячей водой. Мне уже лучше. Все прошло. Тихо в комнатах. Дети спят. Мертвый час. Или не спят, но лежат молча. Никто не смеет ходить: «Спите», — сказали им. И только я один иду с няней по коридору, я один не сплю в такое необычное время. Может быть, потому только я все это запомнил.

В наших комнатах с утра светлые окна, но только вечером, после полдника, когда день уже кончается и скоро придут мамы, заберут всех по домам, и всем от этого немного вроде бы весело, — к нам приходит солнце. Паркет сверкает, как печка! Вспыхивают сочными срезами арбузы на стенке, а в окно невозможно смотреть. Мальчишки носятся как сумасшедшие, а девочки тихо берут своих кукол; так же медленно, плавно оседают после мальчишек пылинки в луче. А потом я вижу: меня хватают за руки. Свои ребята, ни одного имени, ни одного лица не помню, но, наверное, друзья: там ведь тоже были друзья с их симпатиями и враги, только быстро все забывалось и ничего не осталось в памяти. Меня волокут в угол, там сидят девчонки, я отбиваюсь, мне не хочется туда идти, стыдно: минуту назад я сказал ребятам, что я люблю Милочку, и вот они меня потащили. Я вырываюсь, хочу убежать, а еще, кажется, вовсе и не хочу никуда убегать. Но меня по-прежнему держат крепко, и вот я стою на горячем полу: солнце в углу, сидят девочки, а ее тоже выталкивают вперед. Я молчу. Ребята затаили дыхание. Уже все вокруг собрались и смотрят. Что же мне делать? «Я люблю тебя», — говорю я Миле. Она стоит под солнцем. Алое платье сбилось. Она тоже смущается и глядит на меня. Сколько же мне было тогда лет? Пять? Четыре года?..

Какой тут поднимается гам и вопль! Уже пляшут и водят вокруг нас хороводы: «Тили-тили-тесто, жених и невеста…» Уже она плачет, сев на пол, а я лезу в драку и бью кого-то по руке и по носу; в ответ меня тоже начинают лупить. Пылинки все сильнее пляшут между нами в солнечном свете. Горят красные яблоки на стене. Малиновый арбуз уже потемнел — солнце сдвинулось, вечер. По золотистому полу в нашу драку вдруг входит спокойная женщина: «За Вовой Макаровым пришли». Это воспитательница… И все разбегаются, бросив меня и Милу. Раз за Вовкой пришли, значит, сейчас придут и за мной, думает каждый. А женщина садится на корточки и вытирает мне слезы.

Таким было солнце в комнате. Уже иным было оно летом, на даче. На автобусе нас увозят на лето за город. Там небо сверкает вверху, и под солнцем много-много зелени. Я особо помню про дачу только занозу в ступне. Мы бегали все босиком, и мне под кожу залезла страшная и большая заноза. Я попробовал было вытащить — не удалось. Я промолчал и надел сандалии, не стал ходить больше босым и совсем не купался, а разве за каждым там уследишь? Никто из взрослых не видел, что я хромаю. И я уже жалел, что никому ничего не сказал и не пошел сразу к врачу. Врача я просто боялся. Потом у меня раздулся белый нарыв, и мне совсем стало страшно: не начнет ли врач резать мне ногу? Так я ходил и терпел, ступая на пятку. И никому не показывал. Это длилось дней десять. Все потом, к счастью, прошло само собой: вышла заноза, кожа опала. Осталось только розовое пятно на ступне, и, убежав от всех куда-нибудь подальше за куст, я его подолгу рассматривал. Но боль тогда была, наверное, сильная. Я ведь все время ходил и ступал на нарыв, а никто не заметил, и даже взрослые не видали, как я хромал.

И еще раз я запомнил в тот год сверкающее небо — и много-много зелени рядом под солнцем. Мать сидит на траве. Это небольшая горка, и трава чистая, только местами валяются на ней комья земли, мелкие и крупные, и мама, когда садилась, а потом усаживала рядом меня, даже выбирала место, чтобы мы не испачкались. Комья земли сухие. Дождя не было, светило солнце. Горка, уходя вниз, кончалась обрывом, и там, под обрывом, работали люди. Лопатами они рыли землю, кидали ее на траву, и то, что у них получалось, были большие, глубокие ямы. Отец называл их «окопы». Отец сидел с нами, он был в военной форме, он улыбался, мать тоже что-то ему говорила, а потом мы все ели из банки редиску со сметаной, белые кружочки с малиновыми ободками, так вкусно! Трава вокруг была чистая. Я просил еще. Мы смеялись. Солнце слепило глаза. А потом мама сказала, что папа сегодня уедет, потому что это опять война…

Всех детей сразу же привезли снова в город. Больше не было для меня никакой дачи, и сначала, кажется, я вообще сидел дома и никуда не ходил, хотя детский сад был на нашей улице и совсем рядом: родители детей никуда от себя не пускали. Потом я гуляю с ребятами во дворе. На улицу нам нельзя выходить, и вот мы сидим в тени, на прохладном булыжнике за дровами. Небо между темными флигелями нашего дома стало, кажется, выше, оно большое и широкое, оно что-то новое в нашей жизни. Мы теперь часто глядим на небо, и оно, наверное, кажется таким большим, потому что сейчас в нем опасность.

Война вошла где-то на краю страны. Через несколько месяцев немцы были уже около города. И вот мы, мальчишки, сбившись в кучку под аркой, спрятавшись вроде бы, а на деле всему открытые и беззащитные, глядели на небо и слушали, как пролетали над нами снаряды. Ничего, конечно, нам не было видно. Даже нельзя было разобрать взрывов. Снаряды летели куда-то далеко за наш дом. Но тихий гул все время перекатывался вдали, и от этого было страшно.

Потом битые стекла лежат у нас во дворе, и все говорят, что осколком убило дворника и еще какого-то чужого мужчину, который прятался в нашей парадной. Мы стоим испуганно в стороне и видим, что кого-то уже несут на носилках, а потом подбегает Левкина мать и с плачем хватает его за руку: «В могилу ты хочешь меня загнать!» — кричит она. Она тащит его за собой, а мы разбегаемся.

Потом выходит наша другая дворничиха: старая женщина, старуха, в руках у нее что-то круглое и железное. Она ставит этот кругляш на ножку, прижимает к своему толстому животу, и вот злой вой заливает небо, двор и наши квартиры: тревога. Еще выше становится небо, потому что уже не смотришь на солнце и не слепит оно тебе глаза, мешая увидеть всю высоту, но глядишь на черные крестики, которые ползут по той высоте: немцы, самолеты, тревога. И гул моторов, падая сверху, волнами бьется о вой сирены. Война!

Он был тихий ребенок в детском саду: робкий. Вот и няню позвать к себе не смог, когда было надо. И с занозой к врачу идти побоялся, хотя все же не струсил перед девчонкой и «объяснился» в любви.

Он думает иногда потом, что таким же тихим остался. Как это мешает, когда надо убедить кого-то. Или бить в морду! Или, наоборот, показывать свои достоинства.

Он никак не запомнил первый день войны. Он не мог еще этого понимать, и то, что для взрослых стало судьбой или сдвигом судьбы, для него было сначала только продолжением прежней жизни: уехал отец, а он и не заметил, что нет отца. Мать была рядом. Все было пока по-прежнему. Ему все еще хорошо. Только на улице по небу ползет опасность: война, да тихий гул непрерывно перекатывается по городу — где-то рвутся снаряды.

Но он ребенок. Он хочет лишь одного: чтобы ему было хорошо. Сам он не понимает этого, но это знают другие: ему надо, чтобы были тепло, покой, забота, игры, радость и ласка. Чтобы все время было бы так. А ему безразлично, откуда и почему должно быть все это: если ему вдруг плохо, он в горе и плачет.

Заботливые и взрослые люди именно сейчас трудились ради него. У них было мужество, и они делали усилия, чтобы для ребенка все было так, как ему нужно. Чтобы были с ним покой, и радость, и ласка. Чтобы он был накормлен. Сыт и тепло одет. Чтобы ему было хорошо. Но силы этих взрослых людей оказывались пока слишком малыми перед той новой и страшной силой, которая была перед ними — война! — и, рано или поздно, они видели, они уже не смогли бы защитить ребенка перед всем страшным и уберечь его от плохого. Это случилось зимой. Но тогда еще, летом и осенью, он жил по-прежнему, играя в игрушки, хотя и знал, что уже есть опасность и идет война. Такой он был еще маленький.

3

Я лежу одетый под одеялом. Холодно в комнате, темно, мать на работе, а бабушка ушла за хлебом. Мне страшно. Наши окна выходят на запад. Там немцы. Детский сад тоже на нашей улице. У него два окна глядят в ту же сторону. Три снаряда попало в детский сад на прошлой неделе в воскресенье. Какое счастье, что это было именно в воскресенье: никто не пострадал, детей не было. И все снаряды попали в подвальные окна. Они были мелкие, но внутри все искорежено, и поэтому я сижу дома. В комнате темно. Опущены занавески на окнах, хотя день на улице. Лишь чуть-чуть приподняты шторы. Бабушка, уходя, сделала так, и наверное это хорошо, потому что когда на улице где-то рядом рвется снаряд и занавески вдруг вспучиваются, сыплются стекла, — сразу становится очень светло, я высовываю наконец нос из-под одеяла и вижу, что стекла упали на пол, не долетев до меня: кровать стоит в дальнем углу около двери. Я тогда быстро бегу в коридор, оставив второпях дверь открытой, и сквозняки летают по комнате. А по радио запоздало объявляют о начале артиллерийского обстрела.

В коридоре есть то, что мы все называем «капитальной стеной». Она около наружной двери, и там я стою, мне все еще страшно немного, но я знаю, что капитальную стену не сможет пробить никакой снаряд. И там около двери меня видит бабушка, когда приходит с сумкой: мы все теперь живем вместе, бабушка, дедушка, мама и я. «Что случилось?» — Она бежит в комнату, и хотя где-то рядом рвутся снаряды, она там прибирает, завешивает окна, стекла звенят на полу, а я замерз и хочу есть: сумку она поставила в коридоре у моих ног. Присев на корточки, я разворачиваю первый сверток. Отламываю кусочек — коричневый хлеб. Жую, торопливо глотаю: как бы бабушка не вернулась, не заметила бы! А потом замираю, разинув рот, и плююсь от того кислого, горького, что щиплет вдруг в горле: это мыло. Бабушка возвращается. «Что с тобой?» — Она кидает свой мусор в угол и дает мне воды, потому что видит развернутый кусок мыла (как быстро взрослые до всего догадываются!) и молчит. А я плачу от голода.

— Так он, значит, начал уже мыло есть?

Мама приходит к ночи с работы. Мы все не спим, мы ждем ее и смеемся. Только дед молча улыбается, больной, в своем кресле. Я могу тоже смеяться, потому что мать приносит хлеб: она дает его мне. Она варит кофе на печке, и комната наполняется съедобными запахами. А потом сливает жижу и, отжав то, что осталось в кастрюльке, делает из кофейной гущи лепешки: она их жарит и дает мне. Я уже почти сыт. Эти горячие лепешки такие вкусные! Меня укладывают в постель, которую ставят теперь в коридор поближе к капитальной стене, и я засыпаю.

Потом мы опять ходим в детский сад. Но теперь наши окна выходят во двор, и всех детей перевели в маленькие комнатки, потому что в большой зале на другой стороне все разрушено, и там опасно: теперь уже все это поняли. Мы греемся около печки на кухне, никто нас не гонит, а я живу ближе всех и прихожу по утрам самый первый: бабушка отводит меня, и она же к вечеру снова приходит за мной. Свет еще не горит, он не нужен, никого еще нет. Только одна сторожиха лежит на скамейке около печки. Я тоже встаю спиною к теплому боку этой высокой печки и закрываю глаза: тихо, тепло. Мне часто было так хорошо, пока не собирались другие…

Нам здесь дают так мало еды! Я голоден, и другие дети от этого тоже плачут. Потом мы плачем все оттого, что нам делают уколы! Нас кладут каждого на живот, все это на кухне, около большой теплой плиты и потому обидно вдвойне, и большим шприцем за нашей спиной, чтобы мы ничего не видали, вкалывают иглы — мы плачем. Я хочу есть, и поэтому однажды, когда бабушка почему-то вечером не приходит за мной и мы остаемся со сторожихой на кухне одни, она чистит мне ложкой дно какой-то кастрюли и накладывает на тарелку подгорелую кашу. Я ем и плачу, потому что бабушка не пришла. «Успокойся, она сейчас придет». Я маленький. Меня легко убедить. Я доедаю кашу спокойно и потом тихо сижу целый час, но время идет, я молчу, и опять начинаю хныкать. Мы сидим на скамейке у самой плиты. Я съел кашу. Рядом эта добрая женщина, а мне все же страшно. Такое ожидание хуже голода и больнее уколов. Я плачу часами. Меня никак уже не успокоить, и старуха не знает, что делать.

— Наконец-то вы пришли. Он тут совсем уже изревелся…

А я потом всхлипываю до самого дома, хотя бабушка говорит что-то, смеется и ведет меня за руку. Уже совсем ночь, темно. Что-то ее задержало.

Потом я сам возвращаюсь домой из детского сада. Бабушка прежде дома шила рукавицы и шапки, а теперь куда-то уходит. Я уже взрослый и сам могу дойти до дома, тем более что детский сад совсем близко. Мне открывает квартиру обычно дед. Он болен, но медленно все-таки может встать с кресла и дойти до двери — я дергаю сам за звонок, а потом долго жду, и он открывает. Но вот так же однажды я звоню и жду, а дверь все закрыта, я злюсь и стучу ногами, я отбиваю ладони, но наконец вижу — напрасно, деда нет, он ушел из дому, и вот теперь я один, надо ждать, пока к ночи вернется с работы мама, а бабушка уже несколько дней не ночует: говорят, она на заводе.

Ну куда только мог он уйти?

Мне и в голову не приходит, что дед совсем, может быть, уже не может ходить.

Сидел-сидел в кресле и вдруг ушел.

Я злюсь. Делать нечего. Я один на лестнице и присаживаюсь на подоконник. Начинается ночь. Я жду. Никого нет. Опять — потихоньку сначала, потом во весь голос — я начинаю реветь. «Выставил свои сковороднички, — сказала бы бабушка. Это я так выгибаю губы. — Глаза на мокром месте». Но сейчас бабушки нет. И мамы нет. Я жду. У меня горе. Оно безутешно.

А потом опять стучусь в дверь. Бью кулаками и колочу пятками. Никого. Даже по лестнице никто не проходит. Ни одного человека, будто вымер дом, и только я еще живой здесь, да за окном поднимается черное небо. Тогда у меня уже нет сил плакать. Я гляжу на небо, где светятся звезды. Под ними — черный угол нашего дома, и повсюду рядом много таких же черных углов. Страшный большой город вокруг меня. А где-то по городу к дому идет мать. Я знаю несколько близких знакомых улиц и отчетливо вижу их перекрестки, изгибы, мосты: весь путь, который ведет к нашему дому. И вот я начинаю думать, что мама сейчас, вот только именно в эту минуту вошла на этот путь, назначит, надо подождать немного, пока она пройдет все мосты, повороты — и она будет дома.

Я терпеливо гляжу, как она идет. Звезды гаснут под тучами и опять зажигаются. Где-то, я слышу, падают бомбы. Панели пылят снегом. Светят прожекторы. Воют сирены. Вот осталось всего полпути. Вот последний поворот, и она входит в садик, проходит под арку, сейчас я увижу ее, вот наша парадная… Но тихо внизу. Никто не открыл дверь и не идет по ступенькам. Никого.

Ну что ж, начну все сначала.

И снова моя мама входит на ту знакомую улицу, где начинается путь к нашему дому. И опять она не приходит.

Тихо внизу. Я замер на подоконнике. Нет никого. А вдруг она не придет? Я один. Я снова плачу…

Когда мы входим той ночью в квартиру, дед сидит мертвый в кресле, и голова у него закинулась, а правая рука свешена к полу, — меня сразу выводят, и долго потом не пускают туда. Вот это я помню.

Я так голоден, что начинаю копить еду. У меня есть свой игрушечный чемоданчик, и когда мать дает мне конфету, я режу ее пополам, каждую часть еще пополам и так дальше, на много крохотных кубиков, но одну дольку — побольше — я кладу в чемодан. Я съедаю кубики медленно один за другим. Я доволен, что у меня в чемодане уже лежит конфетных долек на несколько целых конфет. А еще — два куска хлеба. Скоро я съем все сразу, и хоть раз буду сыт! Я доволен, но бабушка потом находит мое богатство.

— Зачем ты все это собрал?

Я молчу. Не могу же я объяснить всего. А она рада, что вот нежданно-негаданно нашла еду. Бог послал! И делит ее на троих, а я реву от обиды.

Однажды вечером взрыв трясет пол и мы все чуть не падаем: качаются стены. Бабушка хватает мою руку, и мы бежим в бомбоубежище. Взрыв был на нашей улице. Мы спускаемся вниз, осторожно выглядываем. До бомбоубежища надо пройти метров сто. Но вся улица полна дыма. Серая гарь и огонь сквозь нее в разных местах, пыль на снегу, веревкой оцеплено страшное место, бегают люди, машины какие-то подъезжают и уезжают, и там, где напротив нас был дом, — пусто, нет больше дома, попала бомба, только огонь горит на куче обломков. Мы бежим. Я оглядываюсь. Пожар начинается в оставшемся флигеле. Пламя вылетает из окон на верхнем этаже. А самолеты гудят. Ночь, огонь, бомбы сыплются, кажется, прямо на нас. Не знаю до сих пор, как это могло быть, но я вижу вдруг мгновенное зарево над домами, и там в ярком свете низко и медленно скользит сверху бомба: самая настоящая, корпус внизу и крылышки сверху. Она исчезает. Мы бежим. Я прислушиваюсь, разрыва не слышно. Наверное, слишком далеко. Вот мы добежали. Страшно. И ничего — уцелели. А я видел бомбу!..

В бомбоубежище была детская комната. Но там всегда было пусто и мало народу. Никто не хотел отпускать детей от себя, и так все вместе сидели в большом общем зале. Но я почему-то бывал иногда в этой комнате. Там лежали шашки на столе, а стены были разрисованы голубыми картинами. Не помню, про что. Бабушка там учила меня писать.

здравствуй дорогой Папуся Почему Ты Мне долго не Пишеш Ия очень Соскучал О тебе Я живу Хорошо и шлю Тебе Привет От Мамуси и жилаю Тебе хорошего Здоровя и боевыхуспехов

досвиданья

Рунцев Миша.

Здравствуй, дорогой Мишутка!

Передай мой большой привет бабушке, а мамусе передай мой поцелуй. Все твои письма и картинки я получил. Ты молодец, хорошо рисуешь и пишешь. Напиши мне поподробней о своей жизни, об очаге. Я живу хорошо, скучаю без вас.

Скоро фрицев разобьем совсем, и тогда я к вам приеду.

Пиши же мне письма!

Целую крепко моего любимого сынулю.

Твой папа.

Он так хотел есть в первый год войны. Ребенку немного надо. Но пища должна быть питательной, вкусной. Не хлеб из соломы, не лепешки из кофейной гущи, не гнилая картошка, щавель, лебеда и какие-то сухари, которые зовут «дурандой», а раньше ими кормили только свиней. Он очень хотел есть. Но больше голода он запомнил за то время ожидание — как он ждал бабушку или мать, — и вот это было самым страшным тогда в его жизни. Если бы он родился немного попозже! Ему бы было тогда все равно, и душа его ничего бы не чувствовала, и не осталось бы в его памяти на всю жизнь этого глухого отчаяния. Но вот ребенок подрос, ребенок уже что-то думает и переживает, он хочет жить, а радости нет, потому что идет война, и первое, с чем он сталкивается, — боль, страх, слезы и ожидание. Они сжимают, ему душу.

Он вырастет. В какой-то вечер будет сидеть дома и слушать музыку. А потом забудет выключить магнитофон, хотя и закроет его крышкой. Мотор всю ночь будет вертеться. И вместо обычной тишины всю ночь в комнате будет слышно тихое гудение.

Он будет метаться на постели и плакать. Он проснется и ничего не поймет сначала, будет лежать тихо, а потом почувствует слезы на глазах и усталость в груди, как будто там все еще прячется последний вздох.

Что же это такое? Что же было?..

И уже под утро — в тишине — он опять услышит в комнате гул и сразу все вспомнит: это был сон, да. Это летели самолеты. Была война. Черное небо и горящие звезды над пустыми домами. А он опять ждал кого-то! Совсем один! Он ждал, и внизу было тихо, только невидимые самолеты страшно гудели, и никто не приходил. Он один. Никого нет. А дверь внизу все не открывалась.

— Что это у тебя гудело всю ночь сегодня? — спросит мать утром.

— Разве у меня?

— Да, здесь, в твоем углу. Посмотри.

Он подойдет, посмотрит и выключит магнитофон.

— Мне сегодня всю ночь страшные сны снились, — скажет мама.

Он подумает о том, какой был у него сон, но не станет ничего об этом рассказывать…

Бабушка учила его писать. Но сначала он только разглядывал открытки, которые присылал отец, и обрезал им углы. Все углы у него были круглые: конечно, так красивее. А еще он учился держать ручку и узнавать первые буквы. Потом он вспомнит эти военные открытки. «ВОИН КРАСНОЙ АРМИИ! БЕРИ ПРИМЕР С ГЕРОЕВ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ! САМ БУДЬ ГЕРОЕМ!» Он пойдет в кино. Будет какая-то картина про войну. Там покажут их город во время войны. Седая женщина на плакате. С горькими глазами. «РОДИНА-МАТЬ ЗОВЕТ». И он вспомнит: были тоже такие открытки. А еще — краснофлотец и солдат идут рядом в бой. Самолет летит к земле прямо в поезд — самолет сбили, за ним черный дым. Зенитки вытянули к небу свои тонкие дула.

Он придет домой и будет долго рыться в старом хламе: записи, дневники, школьные сочинения, письма. Найдет наконец одно письмо от отца.

13 сентября 1944 года

Здравствуй, мой дорогой!

Давно ничего не пишешь — как живешь, что делаешь, чем теперь занимаешься? Как ты жил у тети, хорошо ли там было? Когда идешь в школу и в какую будешь ходить? Может быть, в которой и я когда-то учился? Хочется ли тебе ходить в школу или нет? Напиши-ка обязательно большое письмо. Все это меня очень интересует. Как поживает бабушка? Ей от меня большой привет! Что у нее нового-хорошего, здорова ли она? Я живу по-старому, у меня все хорошо. Пиши же скорее! Поцелуй за меня нашу маму!

Целую крепко — твой папа.

На тонкой серой бумаге слева будут стоять в черных шинелях и с алыми погонами суворовцы, которые держат равнение. Синими буквами будет отпечатано: ПОЛЕВАЯ ПОЧТА (указать номер полевой почты), ВОИНСКОЕ, СМЕРТЬ НЕМЕЦКИМ ЗАХВАТЧИКАМ, и штамп в уголке: ПРОСМОТРЕНО ВОЕННОЙ ЦЕНЗУРОЙ 05449.

Он все это увидит и положит тогда эту открытку в такое место, чтобы знать точно, где она лежит, и никогда бы не потерять ее.

4

Блокада была прорвана на третий год войны. Но еще перед этим мне стало лучше жить, и я уже не так хотел есть, хотя другие дети в городе, наверное, все еще голодали. Мама работала теперь в воинской части. Она вообще не ночевала дома, а приходила только по субботам, и мы жили с бабушкой одни, а мама только иногда нам писала. Потом мать стала брать меня к себе на работу.

Мимо всех патрулей и заборов из колючей проволоки я иду через проходные, держа маму за руку. Она с кем-то здоровается и разговаривает по пути. Все улыбаются ей навстречу и смотрят на меня. Но я никого здесь не знаю. Я не вижу людей, а гляжу по сторонам, разглядываю голый двор и кирпичные стены, а в окнах что-то глухо пыхтит и постукивает. Мы идем по какой-то лестнице, и мама приводит меня к матросам. Это обычная комната, но она называется «кубрик». Кровати стоят там в два, а то и в три этажа. На стол ставят глубокую алюминиевую миску с вмятинами на боку. Горой, с верхом насыпают в нее гречневую кашу рассыпчатыми крупинками:

— Ешь, брат, ешь…

Часто потом меня будут кормить этой кашей. Но сейчас пока еще она самый первый раз стоит передо мною. Я беру ложку, которая лежит рядом. Стоя, даже не присев, начинаю есть. Каша быстро, заметно убавляется. Я чуть ли не давлюсь от радости: так много мне каши, теплая, с маслом, рассыпчатая, и вся для меня. А потом сзади пододвигают табуретку. Но я не замечаю этого, и тогда меня насильно усаживают.

Моряки тоже сидят вокруг — кто на чем. Они большие и молчат, все смотрят, но я не обращаю на них внимания, я ем дальше и наконец сыт, уже откладываю ложку и не могу больше есть: наелся.

— Наелся?

Они молчат, а потом кто-то смеется и говорит:

— Ну, что ж ты остановился? Такая вкусная у тебя каша. Ешь, вдруг ее у нас больше не будет…

И я пугаюсь — что вот действительно, может быть, больше не будет такой каши, и ем дальше, но скоро опять кладу ложку:

— Нет, не могу.

— Ешь!

Теперь уже все смеются вокруг. Мне нет дела до них. Я не знаю, над чем они смеются. Но мне жалко, что я не могу съесть свою кашу, которую мне дали и которой, может быть, больше никогда у меня не будет: я плачу. Дверь открывается, и входит моя мама:

— Кто тут тебя обижает?

Но она тоже улыбается, вытирая мне слезы…

Потом мы с ней ищем офицера, у которого я буду жить. Мы ходим по этажам. Я остаюсь в коридоре, а мать заходит в разные двери, но офицера нигде нет; сейчас, кажется, обеденный перерыв, объясняет она, и тогда мы выходим во двор, чтобы подышать свежим воздухом, и там, в дальнем углу около зеленых кустов, стоит много офицеров: темно-синих, больших, и все в очень широких брюках.

— Володя, — говорит мама, — вот ты где, а я тебя ищу.

Они стоят полукругом, смеются, глядя вниз, а мы заглядываем тоже туда — что там такое? — а там сидит фиолетовая крыса, которая попала в мышеловку, и ей прищемило левую лапу. Она притихла, а Володя держит в вытянутой руке пистолет. Мне отдают потом гильзы. Они длинные, с очень тонкими стенками, удивительно легкие, а еще — приятно пахнут. И, довольный, я иду вслед за Володей. Мама уже ушла на работу…

Так мне уже стало немного лучше, чем другим детям.

А потом война отодвинулась дальше. Я пошел в школу. Я уже умею что-то писать и немного считать, мне как раз столько лет, сколько нужно. Бабушка ведет меня первого сентября на школьный двор, там собралось много девчонок и мальчишек: девчонки здесь потому, что их школа стоит рядом с нашей, и хотя дома эти разные, у нас общий двор, и мы сейчас смотрим на них. Тепло. Я запомнил яркие платья, много белого и много красного. Каждый уже знал, в каком он будет учиться классе, а директор говорил нам речь на пороге школы. Когда пришли учительницы и стали — каждая свой класс — нас забирать, все зашумели. Мамы, бабушки стояли толпой около стенки. Они уже не могли идти за нами, а только смотрели или что-то выкрикивали и махали платками, иногда вытирая слезы. Мы, конечно, не плакали, но на душе у меня было чуть-чуть неспокойно: все было здесь новым, что-то будет?

А был маленький класс в конце здания и на самом верху, с крохотными партами и крохотными окнами, за которыми качались макушки больших тополей: так близко, что рукою достать. Была учительница — Зоя Алексеевна, спокойная женщина за столом перед нами, которая три года учила нас читать и писать и ставила мне, помню, всегда пятерки, потому что я уже немного умел читать и писать и делал это, может быть, лучше других. Была маленькая комната рядом с классом, туда выводили нас на переменах, мы играли в фантики, прятались, колотили друг друга — или стояли у окон и глядели за стекло на тополя, на канал, были какие-то радости и друзья, свои обиды, огорчения, но здесь я уже ничего больше не помню: осталась в памяти тишина и тепло, особенно зимой, когда мы на переменах греемся около печки. Сейчас уже вечер, мы занимаемся в вечернюю смену, окна черные, за ними ветер, мороз, зима, а здесь так тепло, и день кончается, остался последний урок, а потом — домой, сразу после ужина спать…

Я не запомнил День Победы. Салюты тогда были часто, и мы каждый раз ходили глядеть, но даже салюта в День Победы я не запомнил. Вернулся отец, живой-невредимый, — это тоже как-то выпало из памяти. Только вот потом хорошо помню, что у нас за городом есть огород. Мы сначала копаем там землю, а потом сажаем картошку. Много людей тоже копается рядом. Иногда в воскресенье мы уезжаем туда все вместе: поезда здесь не ходят, и нас везут на машинах. Даже бабушку мы берем с собой. А иногда мы ездим только с отцом, вдвоем на велосипеде: он везет меня на раме. 23, 24, 25… Километровые столбы. И таблички как-то очень часто поставлены сбоку дороги. Отец держит руль, и мне плохо видно, я гляжу по сторонам, выгибаюсь, мне приходится вертеть головой, чтобы глядеть.

— Сиди спокойно. Свалимся мы сейчас с тобой оба…

А шоссе уходит вверх, уже Пулково. Отец тяжело дышит, потому что трудно въезжать на такую гору вдвоем. Розовые кирпичные развалины лежат справа — нет ни одного целого кирпичика, ни одного целого куска штукатурки на этих стенах, которые раньше были домами, и там жили люди, а теперь вот остались лишь груды мусора, все иссечено взрывами, и проемы в стенах не там, где должны бы быть окна и двери, а там, где попал снаряд или вот рядом взорвалась бомба. Наверху отец останавливается, мы отдыхаем. Я тоже устал сидеть на своей подушке. Ржавое, мятое железо валяется вдоль шоссе и в ямах на поле. Я отхожу в сторону: хорошо бы найти патрон или артиллерийский порох, длинные макаронины. Но здесь ничего нет. Уже все подобрано. Только колеса, рамы, большие снарядные гильзы лежат в воронках.

— Не ходи, там могут быть мины! — говорит отец.

Потом мы едем дальше. И теперь уже слева какие-то люди строят дом. Они носят кирпичи, все одеты во что-то серо-зеленое, странные шапочки у них на голове. Когда мы подъезжаем, они все глядят на нас, а некоторые даже бросают работу. В чем дело? Редко, что ли, ездят машины на этом шоссе? Редко ходят здесь люди? Потом я вижу вдруг часового с винтовкой в руках и понимаю: это, наверное, немцы. Отец говорит:

— Вот, видишь, — немцы…

Я оборачиваюсь. Гляжу назад. Мне хочется глядеть и глядеть туда. Какие они — эти немцы? Так вот они — немцы. Это они воевали с нами. Вроде обычные люди. Только со странными шапочками. А так, видно, ходят, даже веселые, что-то говорят и смотрят на нас, и тоже, наверное, говорят про нас друг другу. А вон тот слева за домом, кажется, машет рукой. Чего же он машет? Он же фашист. Они немцы. Он фриц. Чего он смотрит на нас? Мы воевали с ними. Он пленный…

Я гляжу, но уже не хочу, чтобы они видели, как я гляжу, и отодвигаюсь, прячусь за руки отца, но мы уже отъехали так далеко, что совсем стало не видно. Так вот они — немцы…

Такое было у меня любопытство к ним, когда я впервые увидел живых пленных — любопытство, отчуждение, острый интерес, какая-то неловкость. Такая же неловкость была у меня перед свастикой. «Фашистский знак» — называли мы это и, чтобы обидеть товарища, ляпали ему эти знаки, большие и малые, на тетради, на лист бумаги, на котором он пишет, на книги, на портфель, на одежду — мелом, и даже на руки — чернилами. Это было тогда наше хулиганство, наше озорство, так же как писать, на стенах КОЛЬКА — ПРЕДАТЕЛЬ или МИША + ЛИЛЯ = ЛЮБОВЬ, и дело иногда доходило до драки: сильнее, кажется, нельзя было обидеть мальчишку. Но я не мог заниматься такими делами. Мне было неловко вообще рисовать такие вещи: четыре крючка сцепились своими концами и, выпрямившись, выставили наружу острые углы. Самое слово тоже было какое-то странное, злое: свастика. Я старался даже не говорить его. За этим стояли война, снова фашисты и — смерть?..

Вечером мы возвращаемся в город. Лопаты привязаны к раме. Я опять сижу у руля и хочу спать от усталости. Велосипед мягко падает вниз по шоссе — мы едем с горы. Город внизу дымится — темный, с иглами труб и отблесками соборов, с большими и маленькими своими огнями. Я гляжу, у меня глаза слипаются, потому что я хочу спать. Больше мне ничего не надо, только спать. И я не думаю сейчас ни о немцах, ни о чем, вообще ничего больше не думаю. Разве что: когда же мы наконец приедем?..

Усталость за день была во мне — и тишина. Это был мир. Тишина была и над городом, куда мы сейчас ехали. Война кончилась.

— Ты Володю помнишь? — будет спрашивать потом мать.

— Какого Володю?

— Во время войны, дядю Володю.

— Нет.

— Ну-у… Помнишь, он еще стрелял в крысу.

— А, помню, — скажет он, и действительно, уже видит перед собой крысу, которая прыгает по земле с мышеловкой, и все смеются, а потом теплые гильзы дымятся у него на ладони: моряк-офицер, который ему их дал, — дядя Володя. Ни лица, ни голоса — даже цвета волос он не помнит.

— Ты жил тогда в его комнате три месяца.

— Ага.

— А Доду ты помнишь?

— Танкиста?

— Да. Он тебе приносил кисель в котелке.

Он знает, что Дода танкист, потому что мать уже не раз говорила про это раньше, когда вот так вспоминала и рассказывала то, что было, и этот Дода погиб, только он его совсем не помнит.

— Он погиб потом. Сначала его ранило в ногу, но он поправился, и его опять взяли в танк. А потом их сожгли, уже когда наши начали наступать. Смешной такой был еврей… А Юру помнишь?

— Нет.

— Ничего ты не помнишь, я вижу. Он тебе свой китель отдал, и мы потом с бабушкой его на тебя перешили.

Он думает — верно, был у него тогда такой китель. Маленький, самый настоящий, синий, золотые пуговицы сверкают якорями и даже есть офицерские погоны (как настоящие) с одним просветом и звездочками — чин лейтенанта. А мать вспоминает дальше и называет людей, которые как-то заботились о нем во время войны. Может быть, забота была самой маленькой. Кто давал ему каши, кто — киселя. А другие просто брали его на руки, успокаивали, смешили, одевали в настоящую офицерскую форму. Но как бы то ни было, он все забыл, только она за него помнит всех и долго молчит после таких разговоров: неизвестно, остался бы он жить, если бы эти люди не думали о нем вместе с нею.

А память у него, оказывается, короткая! Только учительницу свою он помнит из этих первых школьных лет — Зоя Алексеевна — да еще, может быть, теплую печку в классе, да за стеклами тополя. Зоя Алексеевна — сразу вспоминает он ее имя, когда встречает потом на улице: она тоже живет где-то недалеко в их районе. Он не здоровается. Еще в старших классах он перестал здороваться с нею. Неудобно как-то, они были такие тогда малыши и столько ребят прошло через ее руки — она уже скоро уходит на пенсию, будет она тут каждого помнить. Да и что она про него помнит? Что он помнит про нее? Она его, конечно, теперь не узнает, а ему известно только одно ее имя — Зоя Алексеевна, учительница младших классов. Он проходит мимо, отводит глаза, но потом все же взглядывает — она смотрит. Он опять опускает глаза. Она, конечно, не узнала, думает он. И молчит. Идет дальше. Ничего не видит по сторонам.

Но странно. Ему показалось? Взгляд у нее был такой, как будто она узнала и даже подумала: «Вот это Миша пошел…»

5

Война кончилась, для всей страны был мир, мы теперь сжигали порох на заднем дворе и не боялись неба. Скромным и синим стало небо, мы редко обращаем на него внимание, разве что дождь идет или собирается гроза. А это всегда для нас радость и развлечение. Дома тогда вырастают. Улица делается уже, потому что оказывается, что у нее тоже есть крыша — круглая туча закрыла свет вверху. Когда падают первые капли, они еще светлые, потому что сбоку за мостом просвечивает солнце, и мы еще ничего не боимся, бежим по панели, раскинув руки, и ловим капли ладонями или открываем пошире рот, хотя туда почему-то совсем ничего не попадает и все капли падают мимо: на лоб, на глаза. Чего нам бояться, если дом рядом и мы всегда можем спрятаться? А потом уже солнца нет. Совсем темно. Где-то далеко прокатывается по городу гул: гром, гром этот гул, а не война! И асфальт сначала серый, как туча. Но вот черные точки уже раскиданы по нему лентами, вот эти точки ползут, они уже пятна, вот и пятна все шире, совсем не осталось больше сухого серого места, и наконец весь асфальт мокрый, пузыри плывут по нему, полосами стекает с кромок вода, а шум капель сливается с шумом струй, которые льются из водосточных труб — вот это дождь! Большое удовольствие прошлепать под таким дождем через весь двор от одной парадной к другой. Мы жмемся в проходе, смотрим затаив дыхание, выталкиваем друг друга наружу под дождь, брызгаем водой на девчонок, кричим: «Дождик-дождик, перестань, мы поедем в Ерестань», мочим головы, а потом снимаем ботинки, и когда уже остаются только редкие капли, ходим по лужам, подобрав штаны, и смотрим вверх: что там будет еще?.. И никто не думает, что небо опять стало синим и скромным. Вот ушла водяная туча. Вот вымокший флигель сохнет под солнцем. Никто не вспоминает, что когда-то можно было бояться неба и глядеть вверх со страхом.

— Миша, где ты? Пойдем в магазин… — выходит во двор моя мама.

Ах, как я не хочу идти в магазин. В магазинах очереди, и за всем надо стоять — за крупой, за маслом, за сахаром. Еще плохо после войны с продуктами — надо стоять по нескольку часов. Мы приходим. Мать занимает очередь, говорит: «Теперь стой, я потом приду…» Я остаюсь один.

Старые бабки, женщины, такие же ребята, как я, и постарше — много нас тут в этом круглом дворе. Некоторые сидят, если есть на что сесть: на ящик, на выступ стены. Тихо разговаривают. Люди сдвигаются незаметно. А там, где выдают, народу побольше, и иногда начинают громко кричать: кто-то лезет без очереди. Я стою. Мне скучно. Делать нечего. Такой вечер потерян. И еще долго надо стоять, да и трудно: переступаешь с ноги на ногу, а все равно устают кости и ноет спина. Ревматизм, сказала бы бабушка. И тогда я читаю вывески: ПРОДУКТОВЫЙ СКЛАД, ГАСТРОНОМ, БАКАЛЕЯ… Есть непонятные слова на улицах. Например, эта БАКАЛЕЯ. Или еще — ТЭЖЭ. Слова какие-то странные. Если отбить молотком букву Г на стеклянных вывесках, то везде будет АСТРОНОМ. Или АСТРОНОМИЯ. По всему городу АСТРОНОМИЯ. АСТ-РО-НОМ. 3 + 2 + 3. ГАС-ТРО-НОМ… 3 + 3 + 3… 3 × 3 = 9. ГА-СТ-Р-ОН-ОМ… 2 + 2 + 1 + 2 + 2. Слово делится симметрично. У него есть серединка, а по бокам две одинаковых части. СК-Л-АД. 2 + 1 + 2…

Так я делю слова симметрично и нахожу у них бока, серединки, а время идет, уже моя очередь сейчас, меня подталкивают:

— Ты за кем стоишь, мальчик?

— За бабушкой.

— Вот и становись прямо за ней.

Я встаю за толстой старухой. Люди около продавца уже беспокоятся. Все здесь смотрят, как бы кто не получил без очереди. А я волнуюсь. Мама все не идет. А денег у меня нет. Наконец она подбегает.

— Фу-у, чуть не опоздала.

Это она говорит тем женщинам, что стоят вокруг, и той старухе впереди меня.

— Иди отдохни. Подожди у ворот. Я получу и приду.

Она становится на мое место. Я иду отдыхать и сажусь у ворот на чугунный столбик. Спина внизу у меня уже просто болит. Потом мать дает мне пакеты:

— На, отнеси домой. Можешь погулять во дворе. А через час приходи в угловой магазин. Там дают макароны. Я уже заняла очередь…

Мы купили сахар, а теперь макароны! А потом еще что-нибудь будет. Я чуть не плачу, говорю сердито:

— Надоело все это.

— Ладно-ладно, приходи. Есть ты хочешь? Можешь погулять во дворе. Или сиди дома…

Я тащу пакеты домой. Где тут гулять — день кончается. Ребята, наверное, ушли, во дворе никого нет. Что я там буду делать? Я злюсь еще больше.

А воздух свежий после дождя. Ивы пахнут за железными прутьями. Доски на мосту мягкие, темные — они еще не высохли. Вода в канале чистая — дождь разогнал весь мусор и жирные пятна. Небо тоже чистое. Солнце село, и белый свет гаснет в этом месте, а справа небо уже совсем стало синее, и видна очень яркая звездочка. Я забываю сахар, который держу в руках (он тяжелый), и мать, она стоит в магазине в очереди и ждет меня: на двоих нам всего дадут в два раза больше. Я вижу только эту звезду, которая двигается медленно между домами. И мысли мои идут медленнее. Я думаю про такие вещи, о которых никогда раньше не думал.

Удивительная звезда.

Почему она одна на небе?

Если поискать, то должны быть еще и другие.

Просто она самая яркая.

Но ведь ночью много на небе ярких звезд.

Нет, вон за тем домом тоже одна светится.

Но она гораздо слабее.

Еле видна.

А эту звезду надо запомнить.

Что такое эта звезда?

Есть солнце, планеты и звезды.

И везде живут люди.

А что такое люди?

Я живу и вижу эту звезду.

Все люди ходят вокруг.

Они тоже живые.

И я живой.

Мне хорошо сейчас.

Небо такое красивое.

А звезда очень яркая.

Как же так — я живу?

Что это значит?

Почему я живой?

Почему небо такое красивое?

Почему звезда так ярко светится?

А почему светит солнце?

Почему я все это вижу?

Почему я иду по улице?

Почему я — это я?

Почему вот эта рука — моя?

Вот я иду.

Почему это — я?

Почему я — живой?..

Я вижу свои пальцы.

Какие они у меня тонкие и живые.

Пальцы на руке.

Вот, они все могут сделать…

Я оглядываюсь. Рядом идут прохожие, на нашей и на той стороне. Я снова гляжу на небо. На небе только одна звезда. Ни тучки, ни облачка. Ровное небо. Солнце село. Какая-то безумная синева, чистота…

И тоска сдвигается тихо в моей душе. Что-то стоит передо мной, вроде — открылось, и вот сейчас, кажется, станет ясным — я все пойму, все запомню. Невиданный смысл — и невиданная радость стоит где-то рядом — они близко — прячутся — но я могу, я чувствую — сейчас, вот сейчас все пойму! Я замедлил шаг — ничего — и все ускользает что-то — все больше и больше — нет — ну же, ну!.. Я останавливаюсь, замираю. Я втягиваю живот и до боли сжимаю пальцы, задерживаю дыхание — ну!..

Нет ничего. Только усталость. И сразу приходится глубоко вздохнуть. А потом часто дышать, чтобы отдышаться. Пусто в голове. Нет ничего. Кажется, что ум за разум заходит. Вот было ведь что-то. А я ничего не понял. Только знаю, что было. А звезда по-прежнему светит и поднимается все выше и выше…

Я подхожу к дому. Мне не хочется сейчас играть с ребятами. Я хочу молчать и думать. Что это было? Вспоминать. Может быть, это будет еще раз? Я иду по лестнице, вхожу в квартиру, зажигаю свет, складываю пакеты на кухне. Я даже закрываю глаза, чтобы мне ничто не мешало. Но разве дадут тебе дома спокойно подумать? Юрка, мальчишка, мой сосед — он живет в комнате рядом — открывает тихонько дверь:

— Давай играть в шахматы.

Мы одни. Бабушки нет. Она теперь снова живет на старой квартире. Отец в командировке. Он часто уезжает. И вот мы сдвигаем стулья, мы ставим их за пять шагов от дивана, а на диван укладываем шахматную доску. Все большие фигуры выстраиваются там в грозном порядке — каждый делает свою крепость как хочет. Я, например, выставляю вперед короля и королеву, а сзади подпираю их турой, слоном и конями. Ведь они самые высокие, и когда мы, сидя на стульях, будем кидаться в них пешками, будут, конечно, падать самыми первыми: надо их подпереть. Пешки — это наши снаряды. Это игра. И Юрка тоже что-то построил. Треугольный батальон, и называет это «фалангой». Готовы крепости! Мы набираем пешек в горсть, мы садимся на стулья, следим друг за другом, чтобы никто не вылез вперед.

— Огонь — пли! Огонь — пли!

Длинные короли падают, взбрыкивая толстыми пятками, и теряют головы. Кони скалят зубы. А офицеры лихо и веером закручиваются на черно-белой доске. Только когда тихо прихлопывает входная дверь, знакомые шаги шаркают по полу и ключ, легонько позвякивая, ищет на двери замочную скважину, я вспоминаю, что должен был прийти в угловой магазин.

Ах! Я бегу к двери. Вдруг это не мать? Конечно это не она! Я добегу… Я успею… Еще не поздно. Еще даже радио говорит.

Но мать входит. Кладет сумку на пол. В животе у меня становится холодно. Я замер посреди комнаты, а Юрка, не глядя на нас и ничего еще не подозревая, стукает по-прежнему шахматами в углу.

Как это я позабыл? Как же я позабыл?

Плохо, нехорошо. Но дальше уж происходит совсем никогда не бывалое.

Поставив сумку, мать быстро подходит ко мне и бьет меня по щеке.

Я слепну от обиды. Я не плачу. Я вижу Юрку внизу. Он разинул рот и глаза. Зачем? Я не слышу, что мать там кричит, пытаясь сдержаться. Зачем же она? Юрка тихо встает и проходит где-то внизу. Вот и перед ним мне немного стыдно — он все видел, скорей бы ушел.

— Иди встань в угол.

Я молчу. Мне не сказать ни слова.

— Иди встань в угол!

Я сажусь на диван. Я сложился как перочинный ножик, который раскрыли наполовину. Ноги мои пляшут одна перед другой, горло дрожит, я ничего не вижу, я сжимаю пальцами плечи, чтоб не трястись, но напрасно. Я падаю на бок, и то, что потом начинается, — это уже не плач и не слезы, и вообще я не знаю, что это такое.

Мать сразу пугается. Она подходит, садится. Она гладит меня и успокаивает. А я не могу говорить, Я вздыхаю и дышу как собака. Жалею только, что нет дома отца.

Куда он уехал? Разве он бы позволил? Разве он бы позволил?

И мать сама дрожит.

— Дурной, — говорит она. Больше она ничего не может сказать. И это хорошо. Что бы она еще стала тут говорить? Она гладит мне плечи, голову. Я устаю. Я уже забываю. Мне лучше. Вот, мама меня сразу простила. Но потом, раз за разом, я опять вспоминаю все с самого начала и вздрагиваю от боли…

Ах, этот угол!

«Смотри, поставлю в угол… Иди, встань в угол…»

А то еще поставят тебя на кухне. Соседи ходят, готовят обеды, все видят: вот, его поставили в угол! — а я у окна нарочно вожу пальцем по подоконнику. Нет, это я сам захотел и стал здесь. Мне нравится тут разглядывать царапины на краске и гонять в разные стороны мух. Я даже отодвигаюсь немного к середине окна: я совсем не в углу. Просто стою и гляжу. У меня здесь свои дела. Просто я гляжу за стекло. И никто не знает, зачем я здесь стою…

Но тогда говорят громко:

— Куда ты ушел? Встань в угол…

Хочется убежать на лестницу — во двор и вообще в город, даже из города.

Вот пойду и утоплюсь. Как они тогда обо мне будут плакать!..

Я увлекаюсь. Минуты летят. Я вижу мост, где можно легко прыгнуть в воду, а потом утопиться. И вот я мертвый. А все обо мне плачут. Здорово! Все меня снова любят и сильно жалеют… Но потом вспоминаешь, где ты стоишь, и опять хочется куда-то уйти: конец, скорее конец.

Бабушка спасала меня от этих углов. Она приходила и сразу видела, что что-то неладно.

— Опять нашалил?

Она спрашивает мать, а та уже успокоилась, скоро меня можно простить, но пока, по ее мнению, еще рано прощать, мать рассказывает бабушке, что случилось, та улыбается и говорит уже прямо со мной:

— Иди сюда.

Мама хмурится, я гляжу на нее. Можно?

— Иди уж, иди, — говорит она.

А я уже радуюсь. Мама тоже улыбается невольно. Вот и конец! А бабушка берет меня на колени:

— Как же ты так?

— Да вот…

Я говорю что-то длинное, где я, кажется, виноват, но все же и не совсем виноват, а вроде бы и совсем не виноват, а виновато что-то другое. Бабушка открывает варенье:

— Попробуй.

Она живет на другой квартире и приходит к нам редко. Мы к ней тоже редко все ходим, А она приносит варенье. Каждый раз какую-нибудь небольшую банку для нас: сама покупала на рынке осенью ягоды и варила его…

Мы потом садимся пить чай.

— Иди попроси у мамы прощенья.

— Мамуся, прости меня, пожалуйста. Я больше не буду.

— Хорошо. Садись. Пей.

Я целую мать…

А потом бабушке плохо, она умирает. Мать плачет. Это длинные дни. Мама со мной не ночует, Я сплю дома один. Вечером меня ведут на другую квартиру. Там ходят врачи. Я сижу на кухне. Дверь в комнату приоткрыта. Никто не подходит закрыть ее. Рядом со щелью на полу стоит таз. В нем что-то жидкое и красное. Может быть, кровь? А потом врачи уходят. И мать говорит: «Иди домой». Она дает мне поесть. Я ухожу. Я опять ночую один. А утром я снова прихожу к маме туда.

Рано еще.

В комнате тихо.

Свет погашен.

Окна серые.

Бабушка лежит на столе.

Она умерла.

Ступни у нее широкие и, кажется, круглые.

А голова такая же, как всегда.

Я волнуюсь, не плачу.

Какая-то маленькая бабка крестится внизу у комода.

Можно стоять здесь еще и смотреть.

Но я ухожу.

Бабушка умерла…

Ребенок растет, и вот то, что раньше не затрагивало его совсем, вдруг волнует:

— Почему это — я? Почему я — живой?

Он знает точно, что именно тогда подумал именно это — так все было ново и удивительно. Он запомнил, как это случилось, и понял также, что ответ ускользнул от него: только память, чувство тоски в душе — какая-то странная, свободная, невесомая память — чуть ли не радость.

«Действительно, — он подумал. — Ум за разум заходит».

Он думал, что станет взрослым и поумнеет, сможет вспомнить, понять, что это было: ведь он был еще маленький… И верно, он такой маленький! Хотя здесь, может быть, он ошибался: есть вещи, которых даже взрослые не могут понять, а если задумываются, то стоят в смущении перед жизнью и смертью, бессильные, и потом просто живут. Но вот ему не понять, как это мать смогла ударить его. Зачем? Почему? Как же так можно? Ему не вместить в себя эту боль, стыд и отчаяние: невозможно, нелепо. Но все же он быстро утешится, хотя не забудет эту историю. Ведь он еще такой ребенок, и его так легко примирить, успокоить… Той осенью он пошел в пятый класс.

6

Мы все еще, я помню, учимся во вторую смену, и по утрам я остаюсь дома один — мать и отец ушли на работу. Мне надо делать зарядку и чистить зубы, когда я встану, — и так не хочется делать зарядку и чистить зубы: завтрак мама оставила на столе, времени уже много, и уроков я еще не выучил — давно бы пора встать, но я все лежу и лежу под одеялом. Зарядку я сам написал на листе бумаги и повесил у себя над столом. Я выдумал себе все упражнения и был этим очень доволен. Отец говорит:

— Это хорошо — гимнастика! Надо обязательно делать зарядку. Лучше поменьше поспать, но сделать зарядку.

И мне приятно, что вот он хвалит мои упражнения и по утрам иногда, может быть, тоже делает их: «я сам-то стараюсь сделать каждое утро: это полезно, зарядка». Но я смеюсь, отец тоже смеется, когда так говорит, потому что мы знаем — ничего он не делает.

А потом, согрев себе чай и съев яйцо, я не берусь за уроки. Мне надо еще подмести пол и вытереть на туалете пыль — мама так велела вчера, — и хорошо, если не надо идти в магазин:

Булки, хлеба, мастики, сметаны, котлет —

Ах, за что на меня столько бед

свалилось.

Все купить, завернуть, сберегать —

Ах, за что так несчастно страдать

я должен…

Но я не сочинял тогда еще таких хороших стихов — это будет написано через год, — я вообще ничего пока не сочиняю: пол подметен, пыль стерта, и, сделав то, что надо, я не сажусь за уроки, но занимаюсь своим любимым делом — строю корабли.

У меня есть, кажется, какие-то детские книжки, где написано, как все надо делать: мне особенно нравится именно то, что я знаю, как все можно сделать (знаю — но не умею?). И отец тоже работает на кораблях. Иногда по вечерам он чертит, а на полках у него лежат всякие толстые справочники, и попадаются иногда совсем тонкие и интересные книжки: с моряками, с цветными флажками. Я знаю, что такое киль и шпангоуты. Я строю корабли из дерева и из бумаги, а также использую нитки, клей и жесть от консервных банок. У меня очень плохо все получается. Железо режет руки, бумага рвется, дерево колется, и краска ложится не туда, куда надо, — я прихожу иногда просто в отчаяние. В моем уме это совсем уже готовый и такой красивый корабль! А тут нож съедает болванку не в том месте. Мачта никак не может встать и выпрямиться. Вдобавок между пальцами вспухают мозоли. Я чуть не плачу. Вот так было, когда мама подарила мне анемометр — прибор для измерения ветра, у которого есть четыре чашечки. Они сидят на колесе и вертятся как мельница — на них надо дуть. Я дую, чашечки летают так быстро, что вместо них видно только серую полоску. У меня кружится голова. Какое-то нетерпение, досада, чуть ли не ярость плывут во мне. Они растут, неистовствуют. Еще минута — и мне не сдержаться: я разобью вдребезги эту проклятую вертушку, я все разобью, что попадется под руку, возьму молоток и буду колошматить во все стороны. Надо перестать, перестать!..

Так и тут. Я, правда, знаю уже, что не заплачу. Я задыхаюсь. Хочется бросить все и бежать. Я даже пищу потихоньку, как щенок начинает скулить, когда ему наступили на лапу или просто обидели. Но нельзя же все бросить! Я не бросаю. Только усталость в голове и руках — какое-то нелепое чувство, что ты вот делаешь-делаешь, и ничего не выходит.

Я стал тогда писать себе планы — задания на каждый день. Но мало что изменялось изо дня в день, хотя все же что-то менялось, и вот наконец я сижу на полу около белого таза, где налита вода, и там, накренившись на бок, плавает на воде крошечная крашеная — с парусом — лодка. Если дунуть, она поплывет и стукнется мягко о таз. Корабль готов!

А потом уже игра совсем стала серьезной — у меня был завод, у завода были номер и имя: № 001, имени Ленина.

А раз был завод и, так или иначе, хоть с муками и медленно, со стапелей на этом заводе сходили корабли, самые настоящие, сделанные моими руками, мои собственные, которые могли плавать по воде, — то, значит, была и вода, было море, был флот на море, было государство, которому флот принадлежал и которое охраняло от врагов своих мирных жителей, живущих на берегу моря. «ВОЙНЫ НЕ ХОТИМ, НО К НЕЙ ГОТОВЫ. Эта грозная пушка без прислуги будет как игрушка. Повысим меткость стрельбы!»

Я уже рисовал картинки и делал к ним подписи. «При первой попытке к войне эти орудия будут направлены на противника!» А государство имело свою газету, которая, правда, выходила нерегулярно и довольно редко, а когда начались каникулы и вообще перестала выходить. В газете помещались патриотические стихи и был напечатан гимн государства. Газета висела на стенке. Отец приходит с работы, я только что выпустил свежий номер, еще блестит бумага, натертая цветными грифелями, и сверкают заголовки — все рисунки и подписи мне кажутся интересными!

Отец подходит, читает мой гимн. «Да здравствуют наши народы, сплоченные дружбой одной, и пусть нерушимые годы и их не нарушат покой. Пусть мирно под крылышком моря они себе счастье найдут, флоты наши их сберегают, и счастьем сады расцветут…»

А я удивляюсь, что он ничего не говорит, когда кончил читать. И по лицу видно, что ему не понравилось. Мне немного неловко… Как же так? Не понравилось… Ведь у меня все хорошо написано!.. Отец потом, правда, хвалит мои рисунки в газете, и я доволен, но все никак не могу успокоиться (так мне все нравится), все гляжу на стенку, подхожу, перечитываю, и даже вечером, когда уже погашен большой свет и мы ложимся спать, я поглядываю на белое пятно, которое видно в темноте, и повторяю раз за разом строки моих стихов, которые сегодня я сочинил…

Игра продолжается в школе. Я уже который год сижу с Вовкой Трофимовым. Его зовут «Дрофа» — там у всех есть клички, и меня тоже как-то зовут. Так вот ему я говорю, что у нас будет катер, и я буду командир катера, а он — подчиненный. Мы даже, кажется, собираемся строить этот катер, но так как пока еще нет места, где его можно построить — катер будет большой и с мотором, причем с реактивным (это я придумал! это мое открытие! моя гордость!) — и к тому же сейчас мы заняты: надо учиться в школе, да еще, перед тем как начать строить, надо собрать материал, — то мы и решаем, что Вовка будет потихоньку собирать материал, а я — читать морские книжки, чтобы знать, когда мы уже поплывем, что значит каждый буй и бакен и как пользоваться компасом простым и компасом-гироскопом. А также книжки про реактивные двигатели.

Мы встречаемся в школе. Я хорошо выспался, но все равно неразговорчивый. Такой у меня характер, что ли? Вовка подходит, здоровается. Я говорю: «Привет». Или вообще ничего не говорю. Он встает рядом, глядит по сторонам, никуда от меня не уходит. Потом звенит звонок. Мы идем вместе в класс. Садимся рядом на нашу парту. У меня в начале дня плохое настроение. Я молчу. Но мы теперь с ним не только просто товарищи. Мы теперь вместе большая сила, и деремся в драке плечом к плечу, потому что в целом классе только мы вдвоем — адмиралы, и мы дали клятву.

Я привел Вовку как-то к себе домой, и пока никого не было, мы достали патефон, и — сначала я, потом он — мы прочитали эту клятву, а после каждого раза проиграли торжественный марш.

Клятва катера «Спартак».

1. Каждый гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступающий в ряды катера «Спартак», должен давать клятву.

2. Каждый член катера «Спартак» должен содержать в чистоте и порядке свое место, не употреблять бранных выражений, не курить, везде вести себя прилично, быть опрятным и вежливым.

3. Каждый член катера «Спартак» должен беспрекословно выполнять все приказания высших чинов, добросовестно относиться к службе.

4. Каждый член катера «Спартак» должен прилагать все свои усилия на овладение науками и техникой, чтобы стать образованным гражданином своей родины.

5. Каждый член катера «Спартак» должен все свои силы и средства отдавать на благоустройство катера «Спартак».

6. Каждому члену катера «Спартак» честь катера должна быть дороже и превыше всего.

7. Каждый член катера «Спартак» должен обращаться к командиру по определенной форме, т. е. «товарищ командир» или называя чин, и т. д., заканчивание — «разрешите идти» и т. п.

8. Каждый член катера «Спартак» должен свято хранить доверенную ему военную тайну.

На переменах у нас в коридоре разгорались целые баталии. Ребята скоро узнали, что у нас с Вовкой есть какая-то тайна. За нами охотятся. К нам присоединяются друзья. Нас преследуют. Нас защищают. Две армии скоро враждуют между собой на этажах — класс разделился. Командиры отдают пароли и приказания, подчиненные лупят друг друга и командиров, после звонка мы сидим красные и растерянные — где уж тут слушать учителя. Игра продолжается на уроке. Пишут друг другу секретные послания и срочные депеши. Учителя тоже что-то уже замечают. Что это творится с детьми? Наконец кто-то все рассказывает или учительница перехватывает вдруг записку и читает ее: нас с Вовкой вызывают к директору… Класс замирает.

Где была наша осторожность? Где теперь наша храбрость? Мы стоим в кабинете директора, наша учительница там же и смотрит непонимающими глазами, стол перед нами, низенький знакомый мужчина, мы мямлим что-то потихоньку, стараясь отойти друг за друга, и верно, в руках у директора какая-то бумажка, хотя мы с Вовкой — ей-богу! — сегодня ничего не писали…

Я часто бывал у Вовки дома. А потом моя мать пошла к ним и договорилась, я помню, и летом мы оба поехали в деревню, нас взяла его тетя, и там — далеко, в Белоруссии — у него были родные: бабушка, дед, там мы и прожили вместе два месяца.

Вот тут оказалось, что я совсем не такой герой, каким мог быть в школе. Или, может быть, он был у родных и чувствовал себя дома, потому что жил там уже прежде, а я был у совсем чужих людей и один? Мы купались, ели сливы, ездили на лошадях, окучивали колхозную картошку, а потом, когда стала поспевать рожь, обугливали над костром колоски, и зерна, которые выпадали с подкаленными черными боками — уже не молочные, хотя еще свежие, зеленоватые, мягкие — были очень вкусные: все было ново.

А потом к нам приехала Вовкина мама и привезла с собою гостинцев: пряники, конфеты, шоколад. А мне ничего.

— Почему? — Я чуть не плачу.

— Мама дала деньги. Она ничего не посылала, потому что ехать далеко, и мне было бы тяжело, а только дала деньги. Вот бери конфеты, пряники, шоколад — это все тоже твое. Ты тоже, конечно, можешь все есть.

А Вовка кричит под боком:

— Почему же мать ему ничего не прислала?

И я сам удивлен, расстроен. Вот, ехала Вовкина мама сюда так далеко, а мама дала только деньги и мне ничего не прислала. Правда, она дала деньги, потому что так далеко сюда все везти…

Потом на меже я нахожу спелую сурепку. Я помню, нам сказала Зоя Викентьевна на уроке ботаники, что нужно собирать летом семена бобовых растений, чтобы посадить их на пришкольном участке. Конечно, лучше бы привезти побольше. Она показала нам картинки, какими бывают бобы, люцерна и вика, а также сурепка. И вот теперь я впервые увидел ее: спелые черные стручки раскрылись, потому что лето кончается, и семена сейчас упадут. Вовка и раньше дразнил меня, что я ничего не умею: вот и с лошади свалился, как только сел, хотя потом я ездил не хуже его, и в саду за сливами меня тогда чуть не поймали. Он говорил иногда обидные слова, и мне это не нравилось, но я молчал, а тут я берусь сразу двумя руками — за стручок и за стебель — чтобы оторвать от сурепки стручок, потому что он сидит очень крепко, а Вовка стоит рядом и кричит:

— Жадина! Жадина! Скупой, как мать!..

Мне и надо-то было оторвать один только стручок и поглядеть на горошины! Но нельзя же так говорить! Он сам, кажется, смутился и молчал в стороне, Если бы я не взялся другой рукой и потянул бы просто за стручки, то вся бы сурепка тогда потянулась: она длинная, вон ее сколько лежит на земле… Я так думаю. Я молчу. Не драться же мне с ним? Не буду я с ним разговаривать. А мама далеко, я один.

Когда мы вернулись, опять начинается, кажется, все как и прежде. Вовка подходит, здоровается, становится рядом. А я не отвечаю. Два адмирала уже не два адмирала. Нет у них катера и никогда больше не будет. Распущены армии. Отменены все пароли. Ничего у них нет.

Он садится на нашу парту и глядит на меня. Учительница входит. Все встают. А потом садятся, хлопая крышками. Вовка смотрит.

Я чувствую, что он на меня смотрит, но сажусь все-таки на другую, соседнюю парту.

Потом, взрослый, он увидит у себя в бумагах листок, у которого края стерты, углы пообмялись, а бумага прорвана местами на сгибах и пожелтела столько лет прошло, так долго она лежала…

7 октября 1949 г.

Правда о Дрофе.

Был у меня товарищ. Я с ним дружил. Учились мы в одном классе, сидели на одной парте. Изредка ссорились, но потом опять мирились. И вот поехал я вместе с ним к его бабушке в деревню. И тут началось. Он кричал на меня по делу и без дела. А если начнет просить меня о чем-нибудь, так хоть уши затыкай. А в других делах так говорит, будто все на свете знает. И я возненавидел его. Я перестал дружить с ним. Приехав в город, я в школе отсел от него на другую парту. Я бросил с ним дружить, «потому что из двух друзей всегда один раб. А я не хочу быть рабом!»

Кажется, в конце — это уже цитата из Лермонтова? «Герой нашего времени»? Вот и кавычки стоят. Он, наверное, читал тогда уже Лермонтова…

Он еще не раскроет, не прочтет эту бумажку, а ему — взрослому — станет неловко. Он вспомнит, чтó там написано, еще не раскрывая, но он забыл, как же все там написано — и вдруг там написано плохо? Ведь это самое первое, что он написал о себе откровенно, он помнит.

А потом прочтет, улыбнется. Да нет, вроде бы все хорошо (нет лжи?), можно читать. Станет немного смешно — вот уже тогда что-то писал. И появятся грустные мысли — вот и тогда ничего не вышло у него с другом. А что было потом? Он, конечно, только снисходительно смотрел после на Вовку, и тот ходил за ним как собачка и делал все, что он скажет. Где уж тут дружба? Просто с первого класса вместе сидели на парте. Наверное, тогда они оба были слишком маленькие, чтобы любить? А может быть, именно это была настоящая дружба? Может быть, не надо любить?..

Мысли его сразу отойдут от таких незначительных событий детства: ведь он был ребенок. Он будет думать, что же было потом — более важное и серьезное в его жизни, — как же все стало дальше.

Может быть, не надо любить?

Наконец, он уже так задумывается, что и не будет знать, с чего же, собственно, все началось. Почему он сейчас об этом думает?

И вспомнит только, когда взглянет на клетчатый кусочек бумаги в руке. Вот с чего все началось. С этой бумажки.

7

Мама по-прежнему посылает меня в магазины, но начинает за это платить мне деньги. А деньги мне нужны, и теперь все больше, и вот мы договариваемся, я помню, что за каждую покупку мама будет давать мне столько копеек, сколько рублей я истрачу, а за каждую очищенную картошку 2 копейки, за подметенный пол, кажется, 10 копеек, за пыль с туалета 15 копеек, — я завожу тогда ПРИХОДНЫЙ ЛИСТ, я расчерчиваю там несколько граф (ЧИСЛО — ПРИХОД, ЧИСЛО — ПРИХОД, ИТОГО) и после каждого «итого» мать выплачивает мне «зарплату» и подписывается. Это, конечно, все очень интересно и хорошо, но денег мне всегда почему-то оказывается мало.

Так длится полгода, а потом я начинаю подделывать свои расчеты, и приписки мои становятся такими бессовестными, что мать сердится, а я становлюсь безработным. Вернее, я по-прежнему хожу в магазин и чищу картошку, но она не дает уже мне за это никаких денег — разве что даст иногда «на кино», «на мороженое»… Я уже учился в шестом классе. Меня все больше занимали мои собственные дела. Когда я шел по улице, я не думал о том, что в моей руке, например, сетка с хлебом или банка со сметаной. Я видел широкое море перед собою.

Вода поднимается к небу. В синем тумане не различить горизонта. Волны круглые и блестящие. Волны и туман режет быстроходный катер. У него есть рыдан, а еще — рубка со стеклами и флаг на носу. Я сижу за рулем. Рядом со мною автоматическая скорострельная пушка. Я гляжу в перископ, и крутая пена разваливается справа и слева.

Вот даль уже чуть-чуть проясняется. Там противник — миноносец. Огонь! Огонь! Там два миноносца! Три миноносца и один крейсер, — огонь! А сверху прямо на меня заходят пикирующие бомбардировщики — бах-х! — я стреляю. Снаряды у меня особые. Они летят вверх и вниз. Они сами поворачивают, чтобы попасть прямо в цель. Достаточно попасть одному снаряду, и корабль тонет. Бомбы рвутся вокруг меня. Огонь! Я кручу штурвал направо-налево, и крутая пена падает кольцами по сторонам. Я командир!.. Разве режет мне пальцы тонкая сетка? Нет, это я крепко сжимаю ручки пулемета. Разве сметана пролилась и течет из наклоненной банки? Это пробило маслопровод — упругой струей льется масло.

Темными пятнами проходят люди — я не вижу прохожих. Высокими тенями сдвигаются дома по бокам — я не замечаю, как идет время. Ноги сами несут меня по улицам — вот уже мой дом. И только там я пробуждаюсь.

Живет девчонка по нашей лестнице на первом этаже. И вот сейчас она высунулась — видит меня. Я гляжу на нее, я спотыкаюсь, совсем случайно. Батон, который я нес под мышкой, падает. Сетка в другой руке дергается. Я опять чуть не проливаю сметану, булка испачкалась, я смутился и, нагнувшись, гляжу на девочку краем глаза: ее зовут Марина, я знаю, — так женщина, наверное мама, однажды называла ее во дворе, когда развешивала белье, Она смеется тихо и исчезает. Я вхожу в парадную. Гляжу особенно внимательно на ее дверь. Даже запоминаю номер квартиры. Я думаю, что вот как хорошо все вышло — именно перед ней я споткнулся, не раньше и не позже, а получилось так, что я споткнулся из-за того, что глядел на нее. Она так и подумает, думаю я. Она все видела, и хорошо, что она заметила, как я смутился, и даже булка у меня упала… Я прихожу домой, но те же мысли занимают меня, новые и неотступные: я думаю о Марине. Потом иногда я встречаю ее в парадной, когда утром мы оба идем в школу: ее школа недалеко от нашей, я знаю; во дворе же она бывает редко, ее не пускают родители, что ли? Но я боюсь подойти к ней и потому прохожу вперед или нарочно отстаю, она идет не подымая глаз.

Приходит Новый год. Я выбираю у мамы в альбоме самую красивую открытку с цветами и пишу МАРИНЕ НА ПАМЯТЬ, без подписи, ПОЗДРАВЛЯЮ С НОВЫМ ГОДОМ, и опускаю ей в ящик. А потом начинаю сочинять стихи — самые настоящие стихи про Марину, немного похожие на Лермонтова, наверное потому, что Лермонтова я читаю тогда больше всего, а потом, сразу после Нового года, на каникулах, для нас устраивают вечер: из мужской школы и из женской встречаются мальчики и девочки.

Был вечер, танцы, маскарад,

Струилась музыка,

И в лад

Скользили пары…

Там играют в почту и воротики. Конечно, детям всего по тринадцать лет. Там даже танцуют. Почта — это значит, что у тебя есть номер, и на этот номер ты можешь получать письма, а также сам писать кому угодно. Воротики — все становятся парами, кто-то один бежит по такому коридору, выбирает себе кого хочет, и тогда они вместе становятся парой, а бежит уже тот, кто остался, и так пары меняются. Марина училась в этой школе и тоже пришла.

Она чиста, как ясный месяц чист,

Как горный ручеек,

Воды хрустальной полный…

Учителя, помню, стояли среди нас, улыбаясь. Большая елка была в углу. Заводили радиолу. Я выбрал Марину один раз, а Борька Кривокалинский — три раза.

Как вдруг встал между нами он,

Он дерзок был и смел,

И, мне казалось, преуспел,

А я же, как Наполеон,

Отвергнут был и ослеплен…

А потом я увидел, что Борька стал танцевать с нею, хотя он совсем не умел танцевать. Они просто прыгали и кривлялись. А я умел, потому что мама дома меня учила! Она, правда, станцевала с ним всего один раз, а потом отошла снова к девчонкам, и Борька тоже куда-то ушел, но я уже совсем не знал, что мне делать.

…Я страдал

Под маской радости, веселья.

Один вопрос меня терзал:

«Он — или я, он — или я?..»

Уже оказалось, что гости расходятся. Все меньше ребят было в зале. Тогда я вспомнил про ее номер и написал записку, на этот раз с подписью: «Кого Вы предпочитаете?» Она прочла и покраснела, а потом пошла домой, я встал у входа, и она прошла мимо не подымая глаз — разве задают такие вопросы девчонкам в тринадцать лет? Да еще в такой категорической форме? Я был очень обескуражен тогда. Я так и не придумал, что же мне сделать еще, хотя мне и хотелось что-нибудь сделать. Мне было все-таки очень неловко. И я продолжал думать о ней.

Быть может я ее люблю?

Впервые за всю песню эту,

Песнь солнцу, честности и свету,

Я это слово говорю…

А потом мать прочла эти мои стихи. Я писал их в свою собственную толстую записную книжку в синем переплете и прятал потом эту книжку, не оставлял во всяком случае лежать на столе, чтобы мать не увидела и не прочла. И вот вечером я не сплю, а она думает, что я сплю, и вижу, что она подходит к моей курточке и вынимает эту книжку из кармана.

В комнате тихо. Радио выключено. Белый свет остался лишь над столом, и мать склоняется к лампе, листает книжку, молчит, конечно читает, конечно уже не в первый раз, — может быть, это я действительно сплю, и все это сон, ничего нет? Вот я закрыл глаза. Все исчезло. В комнате тихо-тихо… Но мне уже не закрыть больше глаза. Я сжался. Я вытянул шею, гляжу не отрываясь, я уже приподнялся на локте, но ничего этого не замечаю, только синий квадратик светится ослепительно около лампы. Что она делает? Как же так? Разве так можно?

Может быть, я и верно спал уже тогда вечером. Разве смела бы она сделать такое у меня на глазах? Уж лучше бы я действительно спал и ничего не видел. Может быть, это ее мысль разбудила меня, потому что она собиралась коснуться самого мне дорогого? Или — просто одно ее неосторожное движение?

Мама чувствует мой взгляд и поворачивает голову. Видит мои глаза. Ничего не говорит. Отворачивает голову обратно. Спокойно выпрямляется. Не говоря ни слова, кладет книжку в карман моей курточки. Вот и не было ничего. Все только сон. Все приснилось. Как в немом кино. Было и не было. Спокойно. Молча. Лампа ярко горит. Тишина…

Но боль во мне все сильнее давит на сердце. Она разворачивается, ее не сдержать.

— А-а… — говорю я тихо, нелепо, неожиданно для себя самого.

И она тогда возвращается. Она не выдерживает — взрослая женщина, моя мать. Она, наверное, тоже что-то чувствует и потому не может сдержаться. Может быть, и ей тоже стыдно?.. Разве можно было все это делать?

Она рвет торопливо карман, вытаскивает книжку:

— Ну что ты понимаешь в этом? Ты! Совсем ребенок! Что ты понимаешь в Лермонтове? «Посвящение». Грустный труд. Слезы. Моих очей. Чего ты сам-то здесь написал? Что ты написал про Марину?

Она мнет и листает страницы. Она даже читает:

И стан ее — так гибок,

прям и строен он,

Как гибок тополь и

как строен клен.

Зачем ты пишешь про любовь? Зачем ты говоришь такие слова? Ты еще ребенок! Что ты можешь понимать в любви! Ты же не понимаешь слов, какие говоришь!..

Она листает быстро страницы. Вот — она все говорит так и кричит на меня — вот! еще вот здесь! здесь!..

— Ну зачем это все ты написал?

Я слепну. Я уже отвыкаю плакать. Ненависть крутится во мне. Я сижу на кровати полураздетый. Я вскакиваю — и вырываю у нее книжку, прячу под подушку, укрываюсь с головой одеялом. Ну да, она права. Она взрослая. Может все говорить. Может все делать. Она отвела себе душу. Она всегда права, права, права!..

Боль стоит во мне. Ненависть к этой всегдашней и неотразимой правоте матери. Обида за то, что ей все можно. Обида за эту ложь и неправду. Не может так быть! Нельзя так делать! Нельзя никогда-никогда делать такое!..

Мне никак не уснуть. Проходит час, второй, потом начинается утро. Я говорю себе, что пора спать. Я считаю до ста и до тысячи, но сбиваюсь в счете, когда вместо цифры всплывает перед глазами синий квадрат под белой настольной лампой. Что она делает? Мысли бегут, цифры слетели в стороны, я задыхаюсь.

Я просыпаюсь утром по-необычному рано. Что-то случилось со мной. На глазах у меня слезы. Значит, я все-таки плакал ночью? Губы горячие. Я лежу, руки и ноги гудят. Что-то осталось перед глазами. Я пытаюсь вспомнить. Голова неподатливая. Что же я видел? Знаю только одно: это Марина, она была рядом. Я удивляюсь. Сейчас все исчезло. Гул в голове. Мысли быстро бегут. Я лежу ошеломленный. Это была Марина. Она…

Но разве это она сказала: «Зачем ты говоришь про любовь?» Кто-то другой сказал: «Что ты можешь понимать в любви! Ты же не понимаешь слов, какие говоришь!..»

И мне снова становится больно, потому что я вспомнил, что было вчера.

Он потом будет думать, как это было смешно: вот, учат мальчишек и девчонок отдельно в разных школах, а потом раз в году ведут их на вечер. Не только смешно: как-то стыдно, нелепо. И вот они ходят там на вечере. Смущаются друг перед другом. Краснеют. Мальчик боится взять девочку за руку.

Он будет думать об этом с легкой усмешкой, с печалью. Какие же они были дети… Он вот написал Марине записку. Она покраснела. А потом он подошел к Борьке Кривокалинскому и влепил ему по шее разá: просто так, ни за что, чтобы он знал… Потом был еще вечер, но она туда не пришла. Он видел ее только на лестнице, редко. Они учились в разных школах. Да и что бы у них могло быть? Он, правда, стал одно время еще больше думать о ней. Стихов он больше вообще не писал. Синюю книжку он запрятал так далеко, что она потом потерялась. И была еще рябиновая палка, которую он два года назад сам срезал на даче. ЛЮБИМОЙ МАМУСЕ ОТ МИШИ — было там выжжено увеличительным стеклом. Эта палка валялась где-то за шкафом, когда он про нее вдруг вспомнил. Он разломил ее пополам и сжег в печке, растапливая газетами.

Его уже не спрашивали в ту пору — кого ты больше любишь, папу или маму? Он не отвечал на такой вопрос и самому себе: он не задумывался, кого любит больше и любит ли вообще. Он даже не размышлял: что же для него радость, а что — горе? Все менялось: то, что уже прошло, он, казалось, совсем забывал, и оно для него вроде бы ничего и не значило. Он забыл, кажется, и ту историю с синей книжкой. Все у них с матерью потом было по-прежнему. Правда, раньше он мог лежать вечером в постели — свет погашен, темно, оба уже почти спят — и в темноте, закрыв глаза, может быть со смущением, запинаясь, но все же рассказывать маме про себя, про Вовку Трофимова, о чем он сейчас думает, что они делают в школе, — такого теперь уже не было. Он замкнулся, стал подозрительным. Когда потом он начал вести дневник, то тоже сначала прятал его — в самый дальний угол стола, хотя со временем потом перестал все-таки прятать: надоело, он устал, нельзя же вечно скрываться. Дневник тогда открыто лежал, и он, листая его, вспоминал, просто не мог не думать, что вот она, может быть, все читала — все, что там написано. Сомнения такие долго терзали его. И если бы это были лишь подозрения. Она, конечно, читала. Боже мой, женщина. Разве устоит ее любопытство перед таким искушением: сын что-то пишет. Она читала и даже не могла сдержаться, не показать, что вот она читала и она что-то знает. Ей хотелось показать перед другими (гости приходили, ее подруги) и даже вроде бы перед ним: вот что я знаю! вот какой у меня сын растет! вот что он умеет! Она ведь им, конечно, по-своему даже гордилась… А он часто по одному только слову, сказанному ею, узнавал, откуда она взяла это слово или почему она так говорит, понимал, что она хочет и не хочет этим сказать, опять вспоминал все сначала, что было, и мучился, мучился. Опять начинал прятать дневник. Но опять ненадолго, потому что так долго нельзя. И так год за годом. Положение, ему казалось, было безвыходное. И у него были минуты отчаяния.

Наверное, я плохой человек. Настоящий человек должен понимать, что женщина — есть женщина, ее не переделаешь и не перевоспитаешь никогда по своему вкусу. Больше того, он даже умеет находить приятными те женские черты характера, которые вобрали в себя неестественные для мужчины и неразумные качества… Настоящий мужчина прощает все это женщине. Только за то, что она женщина. И притом, если любит ее… Может быть, я не люблю мать. Но я ничего не могу ей простить, хотя все понимаю…

Он напишет потом в девятнадцать лет своему другу такие слова, и ему станет страшно. Наверное, это кощунство.

Я несколько раз ссорился с ней из-за этого, но ничего не менялось. А она меня сытно кормила и хорошо одевала. Уж лучше бы я ходил голодным…

Это смешно, наивно. Но опять же: такие минуты бывают редко и быстро проходят. Слова сказаны, а жизнь продолжается.

Я могу только забыть, но для этого она не должна сама напоминать мне об этом…

В душе оседает боль и сухая горечь.

А вот в последний год я все меньше огорчаюсь из-за этого. Я уже не могу почему-то сердиться на нее, и мне ее становится жалко. Если я когда-нибудь уйду из дома, то, наверное, выдумаю какую-нибудь другую причину… А может быть, я во всем ошибаюсь.

8

Отец надолго уезжает теперь. Мама говорит, что у него командировки. Он ездит на кораблях и бывает в Таллине, в Риге. Когда он дома, я подолгу играю с ним в шахматы.

Мы сидим на диване, мы только что поужинали. Голова после еды какая-то тяжелая, и я долго думаю над каждым ходом. Мать выходит на кухню, потом возвращается. Она бегает взад-вперед, звенят чашки, в руках у нее полотенце — она моет посуду, а потом вытирает, и стол вытирает. Отец закуривает. Я уже давно знаю, какой невкусный дым у его папирос, и тот дым, который идет изо рта, коричневый, а дым из папиросы — синий, и даже отец, я помню, сам не может объяснить, почему это так. А еще он курит трубку, доставая ее из круглой железной коробки.

— Фу-у! Уже надымил… — ворчит мама, сев наконец рядом с нами и спокойно положив свои руки…. — Сколько раз говорила, чтобы ты выходил курить в коридор.

Отец смеется, снова затягивается, щурит глаза и делает ход.

Мой король уже залез в матовую сеть. Волей-неволей он запутался там, шах бьет по нему через каждый ход: опять та же история, мне никак не выиграть у отца, хотя сначала я вроде и могу теснить его. Но сегодня можно надеяться. Сеть вокруг короля тонкая и качается в разные стороны. Если мне плохо, то и отцу тоже не лучше. Надо только хорошенько подумать.

— Фу-у, совсем нечем дышать, — говорю я, и мама тогда всерьез уже сердится. Отец встает, берет спички, выходит на кухню. Вот теперь-то я буду думать один долго-долго…

А потом уже начинается такой эндшпиль, когда у меня есть король и пешка, а у отца — только король. Его король прячется на вертикали, а я иду пешкой, иду прямо в ферзи. Конечно, победа моя! Столько мы с ним играли, и вот, первый раз, я выиграл! Но потом отец говорит: «Ничья». И я вижу: его королю некуда больше ходить. Ничья! Как же так? Я поспешил. Увлекся. Да, я ошибся. Вот, опять не выиграл! Вот, теперь ничья. Опять надо думать, что, может быть, выиграю в другой раз…

Я больше не играю шахматами в солдатики. Слоны для меня — не офицеры, а пешки — уже не снаряды. Я разбираю всякие шахматные задачи, которые печатают в журналах. Правда, теперь снарядами стали камни, когда мы играем с ребятами на улице, или картошка, когда я дома один. Я кидаюсь картошкой в коробку, которая стоит на окне, а потом вместо мишени попадаю в стекло. Дзинь! — слетает вниз треугольный кусок. Дзинь! Я пугаюсь. Ах, разбилось окно! Трещины косо ползут по стеклу. Что-то будет?

И вот, испугавшись, я не иду в школу. Я сижу дома. Все на работе, а мне надо придумать, что бы такое оказать. Как это так: я разбил. Первым приходит отец.

— Вот, я тут стоял на коленках на подоконнике. А потом случайно наклонился вперед. И головой попал прямо в стекло. Оно и разбилось, — говорю я.

— А голова у тебя не разбилась?

Отец говорит спокойно.

— Да нет, голова ничего.

Он совсем не смотрит на мою голову.

— А почему ты не в школе?

— Я разбил стекло.

— Трус! — говорит отец. — Сидишь здесь и ждешь?

Он прав. Я сжимаюсь. Наверное, я трус. Но ведь я так испугался: картошкой попал в стекло, и целый кусок вывалился наружу. Может быть, он упал там кому-нибудь на голову? Вот я и хотел сказать, что это я разбил, а потому и сижу дома… Трус. Косые трещины ползут перед моими глазами. Я трус?

Это плохо.

Я плохой человек.

Я трус?

По воскресеньям с утра папа берет свой большой фотоаппарат, и мы ходим сниматься. Солнце как бы покрыло ивы в нашем саду светлым пухом. Ивы видны против света. Листья сверкают на солнце так ярко, что нельзя различить, какие они зеленые. Мама стоит у решетки. Я взял ее под руку. Потом отец говорит: «Два шага вперед», чтобы тень не падала нам на лица. Потом предупреждает: «Внимание, снимаю»… Он накрыл себе голову черной косынкой. Аппарат замер перед ним на треноге. Как у гармошки, растянуты черные ребра. Нащупав пальцем кнопку, отец нажимает на спуск, а я моргаю в этот момент.

Поздно вечером дома он проявляет. Красная лампа тлеет в углу. «Опять ты получился слепым…» Готовые карточки сушатся утром на газетном листе. Я разглядываю, как я получился. Видно папу и маму, но больше всего я гляжу на себя: это так приятно, на самого себя, кажется, мне никогда не наглядеться. Вот толстые щеки, маленькие глаза, ровная-ровная челка…

Я помню, однажды мы так фотографируемся в саду, и к нам подходит моя учительница.

— Здравствуйте, Нина Андреевна.

— Здравствуй, Миша.

— Здравствуйте, — говорит она моей маме.

— Здравствуйте.

Они знают друг друга, потому что мама ходит иногда на родительские собрания.

— Почему ваш сын перестал завтракать в школе?

— Как перестал? — удивляется мама.

— Все дети идут в столовую на большой перемене, а он остается один. Он не ходит есть. Это же нехорошо. Ведь им надо питаться.

— Я даю ему деньги.

Ну надо же нам было так встретить ее!

— Ты завтракаешь? — спрашивает мама.

Я молчу.

— Миша!

— Нет.

— Почему?

Я молчу.

— Куда ты деваешь деньги?

Я уже не знаю сам, куда их деваю. Денег мне почему-то никогда не хватает.

— Вот видишь, что получается, потому что ты не следишь за ребенком… — говорит она папе.

— Что такое? — с аппаратом подходит отец. — Здравствуйте.

— Он не завтракает в школе.

— Ну, я пойду, — говорит Нина Андреевна. — До свиданья.

— До свиданья.

— Разберитесь здесь сами.

— Так он, наверное, копит, — говорит отец. — Ты их копишь?

Я не знаю, что сказать.

— Коплю, — говорю.

— Зачем? — удивляется мама.

— Ну конечно. Он копит.

— Зачем?

— Папе на подарок, — говорит отец.

— Да, на подарок.

— Ко дню рожденья…

— Да, папе ко дню рожденья.

Я облегченно вздыхаю, потому что — вот все-таки я выдумал что-то, хотя и отец мне помог. Я думаю все совершенно серьезно, отец улыбается, мать стоит и смотрит на нас сердитыми глазами, а потом я вспоминаю, что у отца день рожденья был месяц назад…

Отец уезжает. Мы больше не ходим сниматься. Потом он опять приезжает, но мы все равно не снимаемся, да и осень настала: треногу, сложив, он поставил в углу.

Он уезжает и приезжает все последнее время. Я не вижу его. Но я зато вижу маму, каждый день. Это очень естественно, мне настолько хватает видеть только ее, ее лишь одну, что я все время доволен, я даже не замечаю, что вижу ее — и не вижу его. Я не замечаю, что вижу его все реже. Отец приходит и снова уходит, но вокруг — ничего не меняется, потому что мама при этом всегда остается, мама со мною всегда, и мне хорошо даже тогда, когда уезжает отец: все хорошо, все как надо, я доволен, я счастлив! И я не замечаю сейчас, что маме, может быть, не так хорошо.

Потом раз папа приходит пьяный.

Я в этот день потерял в школе галоши. Я повесил их в мешке на дверную ручку, когда одевался, а потом забыл и ушел, и вспомнил лишь дома. Я быстро побежал назад, но галоши уже не висели на ручке, а раздевалка была закрыта. Я заплакал, побежал снова домой, и вдоволь там один наревелся. Мама пришла, а я весь в слезах. Ну как же, такие хорошие были галоши, черные, мне их купили месяц назад, и кто мог их взять? Раз я их повесил на дверь, пусть бы они там и висели! Так нет!.. А потом сразу после мамы приходит отец. Мать смотрит странными глазами.

А я ничего не замечаю. Я реву. И отец какой-то необычно ласковый, он медленно подходит ко мне. Почему мальчик плачет? А мне стыдно. Я уже давно так не плакал. И жалко галош. Зачем кто-то их взял?

— Вот, возьми себе слоника…

Я беру желтого марципанового слоника, а отец маме тоже что-то дает, но она не берет, он ее спрашивает, а она молчит или отвечает сердито, тогда он садится на стул и, опустив голову на руки, думает… Вот тогда я догадываюсь, что он, кажется, пьян, но мне, я помню, это не страшно и все равно.

В другой раз он приходит голодный.

— Обед не готов?

— Еще нет.

Папа садится к столу. Белый батон лежит на столе, отец щиплет его, сладкий запах течет по комнате, и я тоже уже хочу есть. Вместе — мы съедаем эту булку. Мать варит что-то на кухне, потом приносит кастрюли.

— Вот, все готово, — говорит она и видит, что батона нет.

— Зачем же ты съел его? Нельзя было подождать полминуты?

Он снова что-то отвечает ей. Мама молчит. Он говорит, а она молчит, только после обеда, придя из кухни, она его просит: «Вытри посуду» — и тогда отец опять говорит. Я плохо слушаю. Мне это неинтересно. Мне нет дела, что они там говорят, хотя все больше у нас таких разговоров. А потом это даже просто смешно. Оба, я помню, сидят на диване. Он хочет обнять мать. Она отводит его руку. Я не гляжу. Соседи ходят за стенкой. Потом мать говорит все громче и громче. Тогда отец — вот смешно! — встает и, достав патефон, заводит пластинку.

Позарастали

Стежки-дорожки,

Где проходили

Милого ножки…

Пластинка кончается. Мембрана часто чавкает. Игла идет по последней дорожке. Отец не встает.

— Поставь снова, — говорит мне мать.

Зачем им музыка, если они разговаривают — удивляюсь я. Ведь музыка им помешает…

Но все-таки ставлю пластинку опять.

Позарастали

Мохом-травою…

А потом на середине снимаю.

— Поставь, поставь, — говорит мать.

Я смеюсь и не слушаю, что они говорят. Я ничего не понял тогда, не запомнил. У меня свои дела. Мы играем с ребятами во дворе в футбол, а потом я читаю новую интересную книгу: «Три мушкетера».

Д’Артаньян там лучше всех дерется на шпагах. Он лезет в любую драку и всегда побеждает. Портос готов за ним в огонь и в воду. Арамис тоже очень хорошо дерется. Но больше других меня поражает Атос. Он много молчит, но когда высказывается, то все мысли у него очень умные. Он тоже дерется на дуэлях, но только он один убивает того англичанина, а другие — нет. Он пьет вино литрами и не пьянеет. У него есть какая-то тайна. У него печальные глаза и тихий голос. Вот это человек! Он все знает, все умеет и ничем никогда не хвастается. Он просто молча сидит за столом, а потом встает и в решающий момент делает то, что надо. Он все сделает для друга. Он несчастлив в любви. Вот это настоящий мужчина!

Я был очарован книгой. Я перечитываю ее три, четыре раза — кажется, пять раз. Потом я читаю самые интересные места. И я начинаю подражать Атосу. Я стараюсь теперь больше молчать. Разглядываю себя в зеркало. Глаза у меня почему-то совсем не печальные. Я остаюсь недоволен. Почему у меня такой круглый подбородок? почему он не выдвинут вперед? Я выдвигаю подбородок вперед, даже мама как-то мне замечает: «Зачем ты это делаешь?» Потом я думаю, как было бы хорошо вообще стать мушкетером. Ездить на конях, носить с собой шпагу, сражаться, стрелять из пистолетов. Вот здорово! Вот бы стать мушкетером! От слов я перехожу потом к делу. Я совершаю настоящие подвиги. Вечером во дворе я обрезаю веревки, которые натянуты там, чтобы вешать белье. Все веревки во дворе перерезаны, и меня никто не увидел, но потом, когда я хочу повторить это днем, кто-то спохватывается в окне и кричит: «Ты зачем это делаешь?» Я убегаю… Я начинаю вскрывать письма соседей, которые попадают в наш ящик. Я прочитываю их иногда, но потом (скучно, совсем не интересно), открыв, пишу на листе: ДОЗВОЛЕНО ЦЕНЗУРОЙ и, запечатав, кладу обратно в почтовый ящик.

Вот однажды я открываю письмо от отца. Все это игра! Отец пишет маме. Я спокойно начал читать, но потом понимаю, что что-то важное есть в этом письме, и вот я прочел до конца, мне известно одно: отец больше не будет жить с нами, там есть слово «развод» — ах, какой удар! Но откуда взялись у меня такие словечки? «Какой это будет для нее удар!» — твержу я себе.

Все как-то ново и необычно. Что-то случилось.

Я держу в руках письмо. Потом будет много времени, но я не думаю о том, что эти перемены коснутся меня. Но вот для мамы: какой это тяжелый удар! «Ты не хотела быть хорошей матерью и женой…» Я прячу письмо. Я запечатал его снова в конверт и кладу в мои книги. Потом забываю. Проходит двадцать дней. Я вдруг наталкиваюсь потом на письмо случайно и сразу, чтоб не забыть, кладу его в ящик. Ладно. Чего тянуть. Будь что будет… А потом во дворе мы играем в футбол.

Когда вечером, разгоряченный, я прибегаю домой, мать плачет на диване. Я-то знаю, отчего она плачет. Я моюсь, хочу есть, а она лежит на подушках, не поднимая головы.

— Ну, мама, не надо.

Она ничего не говорит мне.

— Ну, мама…

Она встает, вытерев слезы, с опухшим лицом идет на кухню. Я ужинаю, а она плачет снова, и так день за днем.

Я стараюсь приходить домой поздно. Чего она там, плачет и плачет! Мы катаемся с ребятами на лодке по каналу. Мы гребем досками. И хотя на дне у нас вода, но лодка большая и всех держит. А потом мать бежит вдоль решетки и зовет меня. Машет рукой. Когда мы причаливаем, она тащит меня домой, но не ругается, и только плачет и плачет.

— Мама, не надо…

— Ведь ты же мог утонуть!

Она мне так ничего и не сказала.

— Знаешь? Ты знаешь?.. — спрашивает наконец она.

Но я притворяюсь. Я сам уже готов заплакать. Я не читал письма. Я не знаю, почему она плачет.

— Нет, я не знаю.

Я притворился и не знал, что сказать. Она так много плакала. Снова и снова. День за днем, А я читал письмо. Я все знал…

Отец приехал и забирает свои вещи. Мама говорит ему «вы». Каша на кухне, которую она сейчас варит, начинает подгорать. Я мешаю кашу и убавляю огонь.

— Вот, папа приехал. Сейчас ты его кашей накормишь, — говорят соседки.

— Да, — говорю я. Но они не знают еще, что случилось.

Он берет свою круглую железную коробку, где лежит трубка. Берет справочники с полки. Еще — один хороший чемодан. Потом они что-то там говорят, он целует меня, говорит:

— До свиданья.

И вот тогда я слышу от мамы:

— Отец с нами жить больше не будет.

Я не знаю, как мне себя вести. Что делать? Я молчу. Может быть, надо заплакать? Скорее бы кончилось. Я стою и молчу. Мне не хочется плакать.

А тут Юркина голова влезает в дверь. Он видит всех нас и шепчет:

— Пошли на двор.

— До свиданья, — говорю я.

И убегаю.

Я как-то боюсь даже думать про все. Так же, как мне не хочется плакать, мне почти не хочется думать. Я не желаю что-то решать и думать сейчас. Я решу все потом? А может быть, мне ничего решать и не надо?

Я стараюсь отодвинуть от себя эти мысли. Вот их и нет. Я лишь закрываю глаза, и их нет, и опять ничего не случилось, и снова я — это я, и мне хорошо.

Вот, оказывается, и так можно жить. Я даже не так уж и делаю вид. Я просто живу, снова живу, все дальше и дальше. Я почти не притворяюсь сейчас. А иногда даже сам себе улыбаюсь: вот какая теперь пошла серьезная, тяжелая жизнь. Правда, и улыбаясь, я беспокоен, тревожен, будто чувствую вину за собой, будто б в чем-то стыжусь за себя, все беспокоен в этой полуулыбке, которая, затихая, дрожит и готова исчезнуть: в самом деле, вот что с нами случилось, — и неужели все равно можно жить?

Я навсегда становлюсь внимательным. Внимателен во всем, что, так или иначе, коснется отца. Это не плачущее и почти не пугливое, нет, даже спокойное, пристальное, неназойливое, но неотступное состояние. Это даже не любопытство, а скорее потребность, необходимость. Стоит чему-то вдруг всплыть и случиться, или мне самому вдруг приблизиться как-то к тому, что может быть связано каким-нибудь образом вдруг с отцом, и я сразу гляжу в эту сторону, уже, повернувшись, я молчу и прислушиваюсь. Я готов думать, узнавать, понимать, я напряжен и спокоен, мои глаза почти холодны, но от меня ничто не ускользнет, и я не пропущу ничего. Я, может быть, при этом тихо краснею, но это неважно, я знаю — я владею собой, и краска проходит, я просто жду, я готов. Сначала к этому примешивалось какое-то радостное возбуждение, которое тоже толкало меня, словно я был даже рад тому, что случилось, и узнать что-то теперь про отца — для меня лишний повод порадоваться, так же, как прежде, я вдруг ни с того ни с сего сам себе улыбался, но я останавливаюсь потом боязливо. Постепенно эта странная радость проходит или появляется реже, хотя я так и не понял ее. Я просто гляжу и пытаюсь запомнить и хотя бы что-то понять, хотя знаю, наверное, вообще очень мало.

Мне попадается в руки теперь уже, конечно, ненужный листок, на котором отец в последний раз что-то для себя записал: записал и, видно, все же забыл, не поглядел и оставил. Я гляжу, будто бы вижу впервые, на почерк. Да я его и вижу впервые! Отдельные буквы, каждая словно картинка, словно самостоятельный маленький разрисованный домик, почти не соединяясь друг с другом и всегда отделенные одна от другой хотя бы небольшим промежутком или соединяясь лишь маленькими надорванными короткими линиями, наклонно и ровно бегут, там, где доходят до переноса, так же красиво и ровно, не сбивая своего строя, перескакивают на другую строку и снова, выравниваясь, глядят на меня своими картинками-лицами. Но иногда, особенно в самых последних словах или в словах с заглавными буквами, их завитушки, фигурки становятся, я это вижу впервые, чересчур выразительными и даже запутанными. Раньше я этим только бы лишний раз любовался, а теперь мне почему-то становится чуть-чуть неприятно, когда я вдруг вижу, что этот раскосый, затейливый и свободно выбрасываемый набок виток, разметнувшись, уже совсем оторвался от слова, а в той большой букве один какой-то маленький хвостик, обособившись и лежа уже совсем в стороне, поднялся вдруг сам по себе, словно какой-то цветок и словно ради него все тут написано и он вообще на листе самый главный. Я опускаю глаза, потому что это мне кажется немного смешно, и я чувствую, что это чем-то все-таки плохо, что мне вот вдруг стало смешно, или даже не стало, а только подумалось, что тут может быть что-то смешное. Это нехорошо, я чувствую, и вдруг почему-то пугаюсь.

Отец к нам больше никогда не приходит. Иногда, правда, вдруг, словно сами собой, появляются деньги. Мать их считает и куда-то задумчиво смотрит. Если я подвернусь сейчас под руку и тоже, пусть даже случайно, взгляну ей на руки, на деньги, она, медленно повернувшись ко мне и глядя сейчас как будто слепая, говорит: «Вот… Это сейчас от него…» Я знаю, что от него — от отца. Я тоже тогда застываю и уже чувствую возле себя эти деньги, даже если сейчас их не вижу. Мне снова хочется куда-то бежать. Не глядеть и не думать. Бумажки шуршат, шелушатся возле меня на столе, и что-то сухое, тяжелое, давящее исходит от них и ложится на меня, хотя мать их уже прикрывает рукой и потом кладет себе в сумку. Я гляжу на них искоса, а потом гляжу уже так слишком искоса, что совсем их больше не вижу, и глаза мои от напряжения начинают болеть. У мамы, наверное, вообще сегодня на работе получка. Она считает сегодня все свои деньги вообще. Она дает мне потом какую-то трешку, уже лично мне, для меня. Я рад, конечно, деньгам. Я их беру. Правда, я думаю сразу, что, может быть, эта трешка — из тех. Но нет, это, конечно, не так, думаю я, те она мне не даст, тех там слишком мало, и она их, пожалуй, отложит. Хотя я и знаю, на что мать может их отложить, и знаю, что даже если эта трешка — не та, все равно, к тем, так или иначе, мне придется вернуться, она будет их тратить, и мне от них не уйти. Мысль, что эта трешка — из тех, больше всего занимает меня, и я какое-то время держу бумажку на весу почти двумя пальчиками, потом прячу в карман, потом забываю, куда-то бегу, потом вспоминаю о ней, а потом уже знаю, на что бы ее мне истратить. Мне приятно, я знаю, тратить деньги вообще, откуда б они ни взялись, и я — деньги есть деньги — иду наконец с этой трешкой и трачу ее, и лишь чувствую больше всего, как мне это приятно.

Через какое-то время мама, когда я с чем-то к ней пристаю, вдруг неожиданно посылает меня: «Пойди к отцу и проси… И он даст тебе денег, а ты купишь себе свой приемник, если ты так уж хочешь…» Я, видно, уже хочу тогда свой приемник: наверное, большой и получше.

Она сама, я вдруг чувствую, говорит все это не очень уверенно. Посылает и в то же время будто колеблется. Я почти готов идти и просить, потому что действительно очень хочу. Но мне опять уже стыдно: я ведь ни разу еще к отцу не ходил. Я даже не знаю, как мне с ним разговаривать. Что я приду? Что скажу? И, конечно, нельзя же так сразу вдруг прийти — и просить! Прийти — и сразу про деньги! Я все-таки представляю себе, как я прошу эти деньги, а отец вот встает и берет, и, не глядя на меня, их считает, а потом их протягивает, а потом я их беру от него, тоже не глядя. Мне даже не хочется это себе представлять. Я стыжусь за себя и еще больше стыжусь за отца. Я не должен просить, а он мне их не должен давать, если бы я попросил, а раз так, то лучше мне вообще не ходить, что бы мать ни сказала, так хитро свалив все решать на меня (я не думаю здесь про те деньги, которые он дает ей), и я впервые вдруг вижу, что что-то решаю, заметив, что я, оказывается, никуда не иду.

Только еще что-то одно мне надо тут вспомнить, додумать. Я удивлен, поражен, что раз мать сама меня посылала, значит, между ней и отцом еще что-то есть, еще что-то осталось, какие-то последние связи, а я было думал, что раз кончено, то уж кончено все, целиком и совсем, навсегда, без остатка, словно разрубить топором, без каких бы то ни было потом отношений. Мать же, видно, даже сейчас, до сих пор так не думает, и хоть что-то, но между ними даже сейчас еще все-таки есть, когда они уже разошлись. Я вдруг понимаю, что между ними даже теперь есть еще связь, может быть самая последняя и самая главная связь, и эта последняя для них связь, я вдруг понимаю, это — я, и мне становится от этого горько и жутко, и страшно, и в то же время во мне что-то сладко дрожит, растекается, я сам чуть не плачу, что вот это все-таки я, и остался лишь я, стал вдруг самым главным, попал в самый центр, я, по-детски бессильный и глупый, на мне все построено, на мне еще держится и, может быть, будет и дальше держаться то последнее, что еще у них, может, есть, и что если я плачу, то возле меня, теперь только с разных сторон, может быть, так же плачут они: я не вижу, как плачет отец, но я видел и знаю, как плачет мать. Только я, я один им остался, и только я, вопреки всем слезам, и их и моим, не зная сам как, что-то еще соединяю для них…

Но я не умею соединять. Я ребенок. Пусть они сами попробуют что-то сделать со мной, но я еще ни на что не гожусь, не умею, и если они не сумеют, то и я не могу.

Я стою и дрожу. Я никуда не иду, а мать больше ни разу не посылает меня. Отец потом к нам никогда не приходит. Может быть, сам он не хочет? А может быть, мать его не пускает? Мне тогда кажется, что он сам не хочет, и как бы подтверждает с течением времени этим своим постоянством свое какое-то право не приходить и не хотеть: он не приходит и потому имеет на это право. Я не знаю, что это за право. Я вижу, что мать так несчастна, но не знаю, что мог бы я сам тут сделать! Я стою между ними и плачу. Я стою и дрожу и больше никуда-никуда не иду.

Он был тогда ребенок. Он не мог понять, любит он отца или нет, и даже не задумывался, хорошо ему оттого, что у него есть отец, или плохо. Время меняло его. Он как-то менялся, но сам не понимал этого, и нельзя было жить тем, что он помнил: все, казалось ему, забывается, а каждый день приносил что-то новое. Вот он прячет дневник и выдвигает вперед подбородок. Но он ласков с матерью и не огорчается, когда уходит отец. Он еще маленький! Больше того, вот они остались одни, и значит, теперь есть у него какая-то необычность: семья без отца, сын без отца.

Автобиография.

Я, Рунцев Михаил Владимирович, родился 8-го апреля 1937 года в городе Ленинграде. Русский. Во время Великой Отечественной войны находился в городе Ленинграде. Осенью 1944 года поступил в школу № 214 Василеостровского района города Ленинграда, которую и окончил в 1954 году. Член ВЛКСМ. Военнообязанный.

Отец, Рунцев Владимир Иванович, родился в 1911 году в городе Ленинграде. Русский. Беспартийный. До войны и в настоящее время работает конструктором. Во время войны находился в рядах Советской Армии.

Мать, Рунцева Лидия Ивановна, родилась в 1914 году в городе Ленинграде. Русская. Член КПСС. Во время войны и в настоящее время работает в воинской части служащей.

С отцом не живу с 1950 года.

Братьев и сестер не имеется…

Он будет потом уже чуть ли не гордиться этим, когда начнет писать во всех документах, анкетах: «С отцом не живу с 1950 года». Даже тогда еще он не поймет, как для него это плохо: сын без отца. И много позже наконец он подумает, что можно пойти к отцу. Он узнает адрес и разыщет в городе эту квартиру.

— Здесь живет Владимир Иванович?

Ему откроют. Поведут в кухню. Темный свет будет вокруг, пар над кастрюлями, незнакомые лица. Какие-то женщины, дети…

— Нет. Они уехали. Он здесь уже не живет. Это она захотела. Говорит, что здесь плохой климат. А вы кто ему будете? Сын?

Женщины будут спрашивать и глядеть на него печальными глазами.

— Он говорил, да. Он оставил адрес. Маруся, ты помнишь? Вот. Запишите.

ГОРОД НИКОЛАЕВ. УЛИЦА ЧКАЛОВА. ДОМ 2. КВАРТИРА 4.

Николаев — это где-то на юге?

Пройдет еще сколько-то лет, и он подумает, что можно даже съездить туда, в Николаев. Но не будет денег, чтобы сразу ехать так далеко, и придется ждать отпуска. А потом в Николаеве он разыщет дом и квартиру. Опять скажет незнакомая женщина:

— Он больше здесь не живет.

— А куда они переехали, вы не скажете?

— Он умер.

Вот, вот как все отодвинулось — уже и не достать — уже и нет ничего — слишком поздно он спохватился — только память — что же он думал раньше? Он стоит.

— А Елена Игоревна уехала.

Еще что-то надо узнать?

— Ее по работе куда-то направили. Раньше она отказывалась, а тогда согласилась.

Он стоит.

— А где его похоронили?

— Здесь, на Чистеньком кладбище.

— Вы знаете где?

— Нет, я не знаю. Но на кладбище можно узнать.

Ах, да, там ведь все пишут… У них, наверное, есть план. А на плане лежат врассыпную квадратики. РУНЦЕВ ВЛАДИМИР ИВАНОВИЧ. 1911–1961…

— Спасибо. Я, пожалуй, пойду.

— А Елена Игоревна ничего не сказала, куда уехала Но это у нее на работе можно узнать. Она работает в пятой конторе…

— Спасибо.

Женщина добра, она все говорит, но он не идет на кладбище и не идет в эту контору. Он старается сохранить для себя то, что есть, потому что больше ничего и не будет. Он старается опять все увидеть. Он пытается вспомнить… Но то, что было, помнит ребенок. Боже мой, он совсем ничего не помнит! Какой же тогда он был ребенок!..

И он злится на себя. Почему он был такой? Он страдает. Почему он помнит лишь это? Почему так мало? Почему он никогда не знал, что надо помнить? Почему всегда делал не то, что нужно? Почему не знал, что надо любить? Почему был так глуп? Почему ничего прежде не думал?

Но это уже совсем другие вопросы. Это смешно. Сейчас ничего не изменишь, да и тогда тоже ничего, наверное, нельзя было бы сделать. Ведь он был ребенок! Ребенок…

Он все еще долго стоит. А потом куда-то идет. Он хочет остаться один. Да он уже и остался один, потому что такой он был ребенок… И слово медленно падает в память, которая почти пуста, но теперь заполняется отчаянием и любовью.

1961

Записки совсем молодого инженера

20 февраля

Я молодой инженер. Я уже пять месяцев работаю в НИИ, в лаборатории. Мне сейчас двадцать два года.

Нас в лаборатории четверо. То, чем мы занимаемся, вообще говоря, интересно. Но для науки это все мелочи, хотя, конечно, я понимаю, что потом из малого складывается великое. Я доволен своей работой. Но я здесь не стану писать про производственные процессы, даже про нашу аппаратуру. Я буду писать про людей, которые работают рядом со мною, и про себя самого. Кстати, то, что вы сейчас читаете, это вроде бы мой личный дневник. Я пишу его на работе, потому что у меня — представляете! — есть иногда минута свободного времени. Я сижу в углу за шкафом. Здесь мой рабочий стол и стоят все мои приборы. А начальник меня не видит. Он даже зовет меня, если я ему нужен, через всю комнату, что, конечно, с одной стороны, хорошо, но и не очень приятно. Меня только видит Лида Строева. Я понимаю, что со стороны это может показаться удивительным, что я вот, вроде и инженер, и работаю, а в то же время сижу и — в рабочее время! — пишу дневник. Но, во-первых, вы сами видите, что записи мои короткие. А во-вторых, сама Лида недавно мне сказала, что я, вообще говоря, должен не очень стараться. Вы можете возразить, что это кощунство. Как это так: на работе — плохо работать?! Как можно давать молодому человеку такие советы! И кто их дает? Лида Строева тоже инженер, ей двадцать семь лет, у нее есть муж и маленький ребенок. Но нет, конечно, в этих словах не было злого умысла! Лида Строева сказала свои слова в том смысле, что у нас (она сказала) не перевелись еще такие начальники, которые все время только подгоняют: «давай-давай», но, ни один из этих начальников никогда не скажет, что вот сейчас, дорогой товарищ, так как у нас сейчас мало работы — или же потому что у вас, скажем, работа сейчас менее важная — вы можете, дорогой товарищ, чуть-чуть отдохнуть. Нет уж, сказала Лида, им это в голову никогда не придет: предложить отдохнуть человеку, если у него мало работы. Мало ли почему нет работы: не завезли материалы, не составили план! Отпусти человека хоть на полчаса! Может быть, ему надо в магазине сегодня что-то купить… Или пускай в коридор сходит, сказала Лида, — хотя бы в библиотеку! Нет! «А вдруг зайдет к нам сюда сам директор и увидит, что вас нет на рабочем месте! Разве так можно?»

23 февраля

Я поглядел сегодня, как много у меня в прошлый раз было написано, и увидел, что это просто удивительно — все, что я там написал. У меня какая-то приятная и теплая волна прошла по сердцу, так я обрадовался. Мне, кажется, не столько даже важно, что там написано, сколько важен тот факт, что написано много: мне приятно, что я здорово это придумал. Меня только чуть-чуть смутило, что я не засек вчера время, сколько я на это потратил. Наверное, я писал не меньше чем полчаса. А все-таки неудобно, что, вольно или невольно, отрываешь эти полчаса от работы. Я уже заметил, что на работе хорошо себя чувствуешь, когда у тебя есть определенное задание, и тогда, зная, что срок далеко, можно даже немного поволынить и полениться. Во всяком случае, работаешь иногда не в полную силу. А когда нет работы и начальник что-то там размышляет, что тебе сейчас дать, то тогда, хотя и можно лениться, лениться совсем не хочется и даже чувствуешь себя как-то неудобно.

Мне все время хочется написать сюда что-нибудь не только про свою работу. Я все пишу: «работа, работа…» А мне хочется написать что-нибудь лично про себя. Или про окружающий меня мир. Ведь не только в работе смысл жизни? А как же тогда любовь? А природа? Мне, например, нравится индустриальный пейзаж. Для меня все эти заводские трубы и корпуса имеют свой ритм и свою поэзию. Я люблю их не меньше, чем, скажем, деревья. Я вот, например, вижу сейчас из окна трубу и могу описать дым, который из нее идет. Дым красивый, чуть-чуть желтый, с фиолетовым отливом на голубом фоне зимнего неба. Мне всегда кажется, что в чужих НИИ и на заводах работа интереснее, чем у нас. Я как-то сказал об этом Лиде, а она сказала, что это «обман зрения». Она говорит, что работа везде одинакова, надо только привыкнуть. А потом она еще сказала: «везде хорошо, где нас нет». Но я чувствую, что даже когда иду утром не по нашему этажу по коридору и заглядываю в чужие раскрытые двери — там в это время обычно уборщицы подметают пол, — мне кажется, что даже у нас в НИИ в других лабораториях работа интересней. Это странное ощущение. Человека все время тянет куда-то вдаль. Лида, кстати, сказала, что у нас в НИИ тоже есть своя труба, которая дымит, наверное, не хуже (да я ведь это и знал, в самом деле!), и ее можно видеть из нашего окна, если встать на подоконник. Я тогда встал на подоконник и действительно увидел, как дымит наша собственная труба. Но она, во-первых, была не бетонная, как все современные трубы, а вся кирпичная, красная. А во-вторых, мне показалось, что она дымит некрасиво.

Так про что же писать? Во-первых, я вижу, что я не могу писать про себя, а пишу все время лишь про работу. А во-вторых, я вижу, что около меня (а может быть, это в моей душе?) стоит непонятное «вы», к которому я волей-неволей иногда обращаюсь. В-третьих, я вижу (я уже давно замечаю!), что Лида Строева на меня как-то подозрительно поглядывает. Наши столы стоят рядом, вернее, это даже один длинный стол, и половина стола — ее, но я предусмотрительно закрылся от Лиды вольтметром и стабилизатором, и я знаю точно, что она моих рук не видит и не может знать, что я сейчас делаю. Но она на меня глядит — вот, вот и сейчас снова глядит, — а перед этим один раз нарочно вставала и что-то у меня спрашивала, хотя, конечно, сама должна знать, что у меня конденсатора БМ быть не может, их вообще нет сейчас на складе. Вы и по почерку, наверное, видели, что один раз мне пришлось сбиться, потому что я быстро захлопнул тетрадь и сунул ее под макет. А Лида глядит на меня по-прежнему! Надо подумать, куда бы мне спрятать дневник получше. Может быть, на нижний стеллаж за аккумуляторы?.. Но нет, их могут без меня прийти заряжать и тогда тетрадку найдут. Да еще обольют ее там кислотой…

26 февраля

…Я пишу сегодня по горячим следам. У меня просто голова идет кругом от того, что случилось. Они ушли и оставили меня одного. Они — это наш начальник и Лида. А как Лида себя сегодня вела? Можно ли вообще что-то доверять женщинам? А я еще молодой. Они, женщины, сразу чувствуют свою власть, чуть только им представляется случай, и уж своего случая — будьте добры! — они не упустят. Еще, конечно, ничего не случилось. И мне даже немного интересно вроде бы их дурачить. Но все это понемногу становится неприятно. А все-таки я волнуюсь. Что будет дальше? По-моему, всему виной мой дурацкий дневник… Но нет, они, наверное, ничего не знают. Я почти уверен, что они ничего не знают достоверно.

Ну надо же, такое глупое подозрение! Мне кажется, они даже приняли меня за шпиона. Они мне этого не говорят, они вообще теперь со мной не разговаривают (они, наверное, думают: «надо не вспугнуть птичку»), но я явственно чувствую, что они за мной сейчас следят. А все виновата Лида со своим женским любопытством! Ну надо же!.. Во все ей надо было сунуть свой нос!.. А вдруг они уже сообщили в первый отдел? Или надеются пока еще на собственную инициативу и сами хотят разоблачить проникшего в их лабораторию агента иностранной державы? Смешно! Я родился и вырос при советской власти, я учился пятнадцать лет — в школе и потом в институте, я комсомолец, я и по-английски-то толком говорить не умею и ни разу не выезжал за границу, а они — вот бредни! — думают, кажется, что я шпион.

Все началось с того, что Лида, видно, еще вчера что-то заметила. И уж тут, конечно, она не могла усидеть спокойно. Теперь ей все надо было знать до конца. Но она, видимо, постеснялась меня прямо спросить. А сегодня с утра я снова вынул свою тетрадку и стал ее перечитывать. Схему я включил, и она пока прогревалась. У меня было вполне законное свободное время. А Лида, наверное, что-то заметила. Она, по-моему, даже увидела, что я листаю дневник. Но вот, вот… Вот они снова идут!

Они снова ушли! Вошел сначала Марк Львович, а за ним Лида. И сразу ко мне! Лида села на свое место, а Марк Львович спрашивает: «Ну как, Гера, как у вас сегодня дела?» Мною, вообще-то, руководит Дронов, а сам Марк Львович руководит Лидой. Потому он и задает мне такие вопросы, самые общие: «как дела?» и пр. И задает их обычно раз в месяц, а я ему на них соответственно отвечаю: «Ничего дела… Хорошо…» Я сразу потом показываю обычно, какие у меня в работе есть достижения. Если схема работает, я ему включаю схему. Если составлены графики, я их ему тоже показываю. Было время, правда, вначале, когда я просто бурчал себе что-то под нос: «что, мол, за глупые вопросы вы задаете? работаю! работа идет!» Но потом я заметил, что Марк Львович на меня за это обижается. Ведь он все-таки наш начальник. У него есть авторитет и свое самолюбие! А кроме того, он думает, когда я ему так говорю, что у меня в работе что-то не ладится. А мне, я это тоже заметил, было почему-то неприятно, что начальник может думать про меня плохо. И я тогда стал подробно все ему объяснять и говорить только про свои достижения. Я знаю, что если задать ему какой-нибудь сложный вопрос, то он, почти наверное, не ответит. Скажет, что надо подумать. Или скажет, что он сейчас занят. Или, может, порекомендует литературу. Вот Дронов — тот голова-парень… А Марк Львович, когда я ему говорю про успехи, улыбается и очень вежливо потом со мной разговаривает. Дронов — старший инженер. Он мой непосредственный руководитель. А Марк Львович осуществляет надо мной, так сказать, общее руководство. А я, даже если у меня бывает что-то плохо в работе, почти невольно и как-то само собой говорю ему, что все хорошо (а, ладно, думал я, скоро доделаю). В этом смысле можно сказать, что я, наверное, научился чуть-чуть «втирать очки». Лида, правда, мне говорит, что с начальством надо разговаривать самыми общими словами…

Да, так я знаю, почему он именно сегодня меня так спросил. Лида ему, по-моему, что-то сказала. Это уже нехорошо! Они, когда уходили, даже дверь не защелкнули на замок, чтобы я не услышал заранее, как они открывают ее ключом, а только чуть-чуть прикрыли. А сейчас они быстро вошли и прямо ко мне. Но что все-таки они надеются у меня увидеть? Свою тетрадь я вовремя спрятал. Не будут же они меня спрашивать прямо в глаза: «Вы шпион, Гера, или вы не шпион?» А может быть, они хотят поймать меня с поличным? Застигнуть, как говорится, на месте преступления? Увидеть, как я фотографирую своим миниатюрным аппаратом секретные схемы? А может быть, Марк Львович думает, что я читаю во время работы посторонние книги? Так нет же, я их не читаю! А Лида меня сегодня утром спросила, что я делаю по работе. Мы собираем разные схемы, но иногда вот так друг друга о чем-нибудь спрашиваем, что нам непонятно: обмениваемся опытом. И мне иногда бывает просто интересно, что она делает. Я ей сказал, чем буду в ближайшие дни заниматься, а она мне сказала, впервые за все это время, что я здесь работаю, да еще таким официальным и серьезным тоном: «А вы знаете, Гера, что вы не можете выносить с территории те записи и вот эти, скажем, журналы, которые вы заполняете во время работы?» Как будто я маленький и сам этого прежде не знал! Я немного опешил, но сразу понял, что она на ложном пути и, хотя подозревает что-то насчет меня и всему виной, может быть, ее женское любопытство, но не знает, что я пишу в рабочее время дневник: она просто видит, самое большое, что я иногда что-то пишу. И она видит, конечно, что я не читаю художественных книг. А все-таки она сказала сегодня Марк Львовичу — и с такими шуточками, чтобы всем угодить и себя оставить в стороне, и меня вроде бы не обидеть. «Вот Гера, — она сказала, — у нас устал. Видите, Марк Львович?.. Он все жалуется мне. Просит работу поинтереснее. Хочет в командировку. Проветриться… Говорит, хотя бы книгу какую художественную разрешили ему почитать…» А я ни на что не жалуюсь и вообще не просил ее за меня заступаться. Лида иногда сама читает книги. В обед, да еще и после обеда, если книга попалась интересная, прихватывает время, когда Марк Львовича нет. А я сейчас, она видит, ничего не читаю. И потому она, наверное, потерялась в догадках. Я всеми фибрами чувствую, что они за мной сейчас смотрят. Не знаю, что они оба про меня думают. Оба сразу уходят, а потом снова приходят и смотрят, что я делаю. А в их отсутствие я иногда пишу. У меня есть интуиция, которая говорит мне, что они уже скоро придут. Вот, вот… и сейчас уже время подходит… я чувствую… да, они сейчас войдут… Щелкает дверь. Мне надо включить прибор.

27 февраля

…Было, конечно, забавно с ними вчера немного играть: почти как у детей в «кошки-мышки». Они меня, конечно, ни на чем не поймали. Но все-таки я не маленький мальчик, а молодой инженер. Я не люблю, когда на меня обращают пристальное внимание. Мне даже нравится, что мое рабочее место в углу за шкафом, и я доволен, что мне не надо видеть семь часов в день подряд лицо моего начальника. Пускай уж Марк Львович, хотя это, кстати говоря, неприлично, зовет меня через всю комнату («Гера, подойдите сюда…»), если я ему нужен.

Я знаю, Марк Львович меня теперь в чем-то подозревает. Я знаю, что он не успокоится, пока не выяснит все до конца: в чем здесь дело. Может быть, мне даже надо как-то облегчить ему эту задачу: нарочно положить у себя на столе какую-нибудь раскрытую художественную книгу, чтобы он наконец все понял и успокоился, и перестал бы относиться ко мне с недоверием: как хорошо, когда все просто и ясно. Он сегодня опять подошел ко мне, но только молча поглядел и задал самые пустяковые вопросы. Он умеет спрашивать ничего не значащие вещи. «А зачем вот эта ручка? А на какую шкалу у вас включен вольтметр?» Он подошел ко мне совсем близко и чуть-чуть запыхтел, и даже потерся об меня своим животом. Мне это было неприятно. Чего это он об меня трется? А с другой стороны, я боюсь выложить перед ним художественную книгу, чтобы он один раз меня выругал, а потом успокоился. Этого я сейчас не могу: на такие хитрые штуки у меня, кажется, не хватит духа. А Лида опять на меня глядит.

Ну вот, вроде бы все немного выяснилось. Лида на меня глядела-глядела, а потом подошла — я даже не успел спрятать тетрадку, я ее только закрыл и оставил лежать на столе (обратной стороной вверх), а Лида и не глядит на нее — она подошла ко мне и сразу спрашивает: «Гера, вы заметили, что Марк Львович к вам теперь по-иному относится?» — «Да нет, Лида, я ничего не заметил. А что?..»

А Лида спрашивает дальше и обращается она ко мне, как и прежде всегда, на «вы», и это «вы», хотя ей всего двадцать семь лет, а мне — двадцать два, с самого начала мне было приятно и немного меня подкупает. «А как вы, Гера, думаете, — говорит она, — почему он к вам уже несколько раз подходил?»

Я вижу, что она совсем не обращает внимания на мой дневник, и потому начинаю отвечать смелее. «Как всегда, Лида, — говорю я. — Он хочет проверить, как я работаю». И тут Лида меня спрашивает: «Гера, а вы дома строите телевизор?»

Меня, признаюсь, почти пот прошиб, потому что я впервые действительно ничего не понял. Причем тут телевизор? «Нет, — говорю, — Лида, у нас дома уже есть телевизор. Мы его недавно для мамы купили».

«А может быть, — говорит Лида, — вы радиолюбитель-коротковолновик? Сами дома что-то для себя мастерите? Собираете передатчик, радиоприемник?..»

«Нет, — сказал я. — Меня вообще дома техника мало интересует. Я даже, например, не могу на кухне кран починить. Я больше люблю читать книги. Например, Гоголя». И я прямо спросил ее: «А что?..»

— Знаете что, — сказала Лида, — Марк Львович имеет на вас подозрение.

— Подозрение? — спросил я и весь внутренне сжался.

— Да. Он думает, что вы таскаете себе с работы домой какие-то детали. Он видел, что вы у себя на столе все время что-то прячете. Он уже пожаловался на вас в комсомольский патруль. Будьте сейчас осторожны. Вас могут специально задержать в проходной…

Я покраснел, хотя не знал за собой ничего дурного. «Вот, — подумал я, — вот ты и доигрался». И Лида тоже, пока так говорила, совсем покраснела. Она даже перестала смотреть мне в глаза. Потом она замолчала. Она стояла около меня молча. Чего же она ждет, подумал я? Может быть, она хочет, чтобы я сказал ей «спасибо»?

Я от нее отвернулся и первое время тоже молчал. Я не сказал ей: «Лида, как вы только могли про меня такое подумать». И не сказал ей: «Спасибо». А что? — подумал я. Все правильно! Ведь мы работаем вместе только пять месяцев. Кто мне она? Что я про нее знаю? И кто я для нее? Лида — уже взрослая женщина. Она мать. У нее есть муж и ребенок. Она понимает, что одним словам — а тем более только внешнему виду — нельзя верить. Все основано на необходимости. Надо все проверять и доказывать. А как же я ей докажу?..

Марк Львович вошел в лабораторию, поглядел на нас молча и снова куда-то вышел.

— Он все-таки начальник, — сказала Лида. — Я хотела за вас заступиться, но он мне не поверил. Он начальник, и вы это понимаете. А потом, Гера, я же вижу, что вы все время у себя на столе что-то прячете. Разве это не так?

Она стояла около меня по-прежнему красная, и я видел, что она по-прежнему не смотрит на мой дневник. Я сначала выдумал для нее в голове всякие названия («приспособленка! подхалимка!»). Но потом я передумал. Мне стало очень грустно. Я никогда не думал, что так грустно мне мажет быть на работе. А дневник лежал сейчас на самом видном месте, и я его никуда не спрятал. Я подумал: сколько у меня выпало сегодня на день серьезных переживаний. А все почему? Все из-за глупости. Зачем я начал писать свой дневник под таким странным девизам: «СС — строго секретно»? В конце концов, я ведь еще не написал там ничего личного. Я ничего не написал еще про себя, а все время только писал про работу. Я взял свою тетрадку и, раскрыв на первой странице, протянул ее Лиде.

— Вот, — сказал я ей. — Посмотрите…

28 февраля

Лида, мне кажется, была очень довольна, что я ей дал дневник. У нее даже глаза заблестели, я видел, когда она раскрыла первую страницу и прочла там на самом верху мою глупую надпись, которую я сделал только для себя самого: «Строго секретно». Она, мне кажется, даже чуть-чуть разочаровалась, когда поняла, что потом там идут простые даты и записи, а на второй странице у меня было написано крупными буквами слово «Дневник». Но все-таки уже того, что она прочла, ей, видно, хватило, хотя это и шло вразрез с ее мыслями. Ей было все-таки интересно! Я, признаться, почувствовал где-то в глубине себя самого тщеславную гордость. Я сразу — я это видел — завоевал теперь Лидино доверие и перетянул ее на свою сторону.

Лида сказала, что это здорово, что я так все пишу и вообще додумался. Это хорошо, что у молодого человека есть какое-то дело — «любимый конек», — которым он может после работы иногда от души заниматься, а я не бездельничаю по вечерам и не слоняюсь по улице. Пусть я не строю телевизоры и радиоприемники, зато вот хотя бы пишу что-то сюда, в свою тетрадку. Немного только плохо, сказала Лида, что я называю там все имена и даже, кажется, указал номер лаборатории. По ее мнению, было бы лучше, если бы я, если я уж и дальше буду писать, обозначил бы всех людей какими-нибудь условными именами, во всяком случае не настоящими, а еще лучше (тогда бы уж была полная конспирация!) вместо имен и фамилий писал бы какие-нибудь значки, скажем, X, Y, Z или же буквы греческого алфавита: альфа, бета, гамма, дельта, эта, тэта…

Мне было приятно, что Лида меня похвалила. Я ведь уже думал, что мне пора совсем прекратить мои писательские занятия и надо унести тетрадку домой. Я даже боялся ее уносить. А вдруг меня действительно остановят в проходной и обыщут? Я подумал, что Лида (я чуть было не написал «милая Лида») — это настоящая женщина. Я подумал, что мне хочется, чтобы у меня была такая жена. Да! Я все-таки написал здесь «милая Лида», и я вспомнил, что однажды подумал, что могу ее полюбить. И мне захотелось Лиду поцеловать и взять за руку. И погладить ее. И никто бы не увидел, мы были одни. Но я, конечно, ничего такого себе не позволил…

Я знаю все-таки, что мы с Лидой ни разу откровенно не разговаривали. Может быть, у меня самого сдержанный характер. А она женщина, и ей неприлично, наверное, самой первой навязываться. Я говорю, что я бы хотел, чтобы у меня была такая жена. Лида не из тех, которые любят попусту болтать языком. Она, кроме всего прочего, умная. Может быть, она потому и молчит, что всегда понимает, что к чему. Чувство истины, по-моему, — прирожденная черта у женщин. Конечно, ее обременяют отчасти мысли о семье, о ребенке. А все-таки мы с ней очень хорошо поговорили. Мы впервые разговорились как следует, по-человечески. Да, это действительно необходимо — уметь говорить. Надо не только работать, я понял, но и поддерживать путем разговоров с товарищами по работе дружеские отношения. Хорошо, что нам никто не мешал и Марк Львовича не было. Я пожаловался Лиде на начальство. Почему Марк Львович такой? Почему он меня заподозрил?.. А Лида сказала, что я не должен беспокоиться. Он пожаловался на меня в комсомольский патруль, но в этом нет ничего страшного. Лучше, сказала Лида, вообще об этом больше не думать. Что будет — то будет. А вернее, ничего, конечно, больше не будет. А еще Лида сказала, что, может быть, я сам скоро буду начальником. Она была как-то у нашего секретаря и там случайно узнала, что к нам в отдел принимают нового техника: его фамилия Шварц. Она сказала об этом Марк Львовичу, и он сказал ей, что этого техника, если примут, то прикрепят ко мне. Нам выделят более узкий участок работы, и мы вдвоем будем эту работу делать. Я, как инженер, буду, конечно, командовать и этого техника должен буду учить.

— Да? — сказал я.

Это было все интересно. А я, признаюсь, хотел задать Лиде еще один вопрос: о смысле жизни. Мне было интересно, что она скажет. Я еще никогда не спрашивал женщин о смысле жизни. И я чуть-чуть волновался, а потому медлил. Тогда Лида вдруг, как будто она прочла мои мысли, мне серьезно сказала:

— Это хорошо, Гера, что ты обо всем думаешь.

Я увидел, что она сказала мне «ты».

— Хорошо, что ты такой… Мне нравятся такие люди… И вообще у нас здесь хорошо… Работа у нас интересная… Я хочу, чтобы мой муж тоже перешел к нам сюда. Надо будет ему сказать.

И я, покраснев, спросил ее:

— А какое же, Лида, мне дать вам в дневнике условное имя?

Она тоже покраснела и замолчала. Чтобы облегчить ей задачу, я сказал, что Марк Львовича буду звать буквой «Y». Может быть, я думал, она захочет, чтобы я звал ее буквой «X» или «Z»?

Но она, Лида, все время молчала. Я подождал, а потом, конечно, не стал думать, что она, после того как мы с ней так хорошо говорили, может на меня за что-то обидеться. Я тоже решил звать ее теперь «ты». А в дневнике, я подумал, я по-прежнему буду писать про нее так, как она есть: Лида Строева.

2 марта

Ох уж эти мне начальники! Они были всегда прежде и, наверное, будут вечно. Наш Y ходит сейчас надутый и со мной, если говорит, говорит почему-то очень ласково, но я-то знаю, что он, наверное, держит на меня зуб в своем хитром уме и только ждет, наверное, случая, чтобы я в чем-нибудь еще провинился. А впрочем, кто его знает? Я ни в чем не виноват, а уже пишу «еще» провинился, как будто я действительно был виноват. Я даже чувствую вроде бы за собой неведомо какую «вину»: вот как действуют на человека общественные отношения.

А как же я, молодой инженер, буду командовать техником? Я очень много думаю теперь, как это будет, когда к нам в группу придет мой техник. Я представляю себе иногда, каким бы я был для него хорошим начальником. Я бы никогда не был груб, не повышал бы голоса, не требовал бы к себе лести. Я бы всегда помогал и все объяснял, а что мог, делал бы сам, пускай это и было бы связано с опасностью для жизни. Я бы действительно спокойно выслушивал все критические предложения и замечания. Я бы отпускал человека домой, если у него заболела мама или если ему куда-то надо сходить. Я бы разговаривал с ним, наконец, о политике, об искусстве, о литературе. Я бы его воспитывал. Я был бы добрым и справедливым. И всем бы, наверное, я понравился. Все бы меня любили. Я очень много думаю теперь: как это так — ко мне придет техник?! Я думаю даже, какие будут мои первые слова, с которыми я к нему обращусь. Я скажу: «Вот ваше рабочее место». Да, я буду говорить ему «вы», хотя он и моложе меня, чтобы показать, что я его уважаю. Или я скажу: «Устраивайтесь. Пожалуйста, спокойно устраивайтесь. Приборами мы вас обеспечим». И он тоже в ответ мне улыбнется, а потом мы станем друзьями. Очень хорошо, что с Лидой я сейчас обо всем говорю откровенно. С умной женщиной удивительно хорошо иногда себя чувствуешь. Я теперь буду показывать ей свой дневник. Я с ней буду советоваться. Я и сейчас покажу ей, что написал…

5 марта

Лида в прошлый раз, после того как прочла, сама мне сюда чуть-чуть записала: «Гера, дорогой, не думай, что все будет так просто, как ты себе представляешь. Жизнь гораздо сложнее. Умные люди это знают. Но это хорошо, что у тебя есть желание и оптимизм. Ты мне все больше нравишься».

Когда я попросил ее что-нибудь написать мне в дневник, она смутилась как красная девица. Какие все-таки женщины чувствительные и нежные! Они сразу все переводят на личности и думают, что любой разговор — если рядом стоят, например, и между собой разговаривают мужчины — касается именно их. Я это понял и сразу сказал Лиде: «Лида, вы же видите, что я философ». И она тогда перестала колебаться и взяла мою ручку, которую я — в протянутой руке на весу — уже довольно долго перед нею держал. Она даже поняла, что можно, наверное, обратить такое необычное предложение в шутку. Лида написала мне все, улыбнулась и вокруг каждой заглавной буквы — как в старинном альбоме — поставила росчерки. А последние слова она тоже написала, я видел, для шутки и при этом («ты мне все больше нравишься») так хитро на меня посмотрела. Я, конечно, знаю, что она замужем, и кажется, даже не обратил внимания на ее кокетство. Мне только стало в душе приятно, что вот в моем дневнике появляется разнообразие, и даже другие люди «приложили», так сказать, здесь свою руку. Я подумал, что в старости мне будет приятно вспоминать: вот, работала когда-то со мной Лида Строева.

А сегодня днем я куда-то на полчаса выходил. Да, меня посылали в цех! Потом я пришел и вижу, что нашего Y-ка тоже нет. А Лида стоит посреди комнаты и разговаривает с какой-то девушкой. Она мне говорит: «Вот, познакомься, это Инга Шварц». «Ну и что?» — думаю я и в то же время чувствую, что мне это имя чем-то знакомо. «Это наш новый техник, — говорит Лида. — Вы будете вместе работать».

Я от удивления, кажется, не мог слова вымолвить. Я только помнил, что мужчина, когда его представляют женщине, не может первый протягивать руку. И вот я стою, не протягиваю руки и все время молчу. А она? Ведь она должна была сама догадаться! Сообразительная женщина сама первая подаст руку и мягким голосом, несмотря на то, что Лида ее уже назвала, скажет для меня свое имя: «Инга». А эта Инга стояла и тоже молчала! Может быть, она впервые попала на работу и представляла себе, что все будет не так? Люди — везде люди. Я не знал, что ей Лида про меня рассказала. У нее были волосы черные, как вороново крыло, и глаза на белом фоне (она стояла в тени) были черные и глубокие, и даже имя ее — Инга! — скрывало в себе что-то черное и темно-синее, а уж фамилия, Шварц — я это знал, хотя я изучаю английский, — тоже переводилась с немецкого языка как «черное». Я сразу понял, что это не мой тип. Какими только неожиданностями не обладает судьба! И я в конце концов прервал наше минутное молчание и, чуть запнувшись и зацепив пиджаком за стабилизатор, прошел на свое рабочее место. Лида сказала, что Инга пришла посмотреть, где она будет работать.

Потом они, как женщины, быстро разговорились. Я копался над своей схемой и все слушал. Инга сказала, что она уже два года работала после техникума, а сюда пришла потому, что ей предложили побольше денег. Она работала в ОТК на заводе… «Ну что ж, — подумал я, — значит, ей, наверное, уже двадцать лет. Возраст, — подумал я почему-то, — вполне подходящий». А потом я обозлился. Ну надо же, мне подсунули девчонку! А я-то думал в последнее время много о бескорыстной мужской дружбе… Я даже не стал себе представлять сейчас, каким я буду для нее хорошим начальником. Мне этого уже не хотелось. И главное, она мне не нравилась. Ну была бы она хотя бы красивая. Была бы тонкая, стройная, с маленькой шейкой и золотистыми волосами! Даже Лида была красивее. У этой волосы были черные и, наверное, жесткие. А ноги у нее были большие. И вся она с виду была какая-то плотная и тяжелая, Выглядела она, пожалуй, старше своих лет. Она работала уже два года. А меня всегда удивляло, как женщины быстро друг с другом сходятся. Они не раздумывают долго, кто подойдет первый и о чем бы им друг друга спросить. Они все делают интуитивно, а может быть, инстинктивно. И почему у нее такое грубое имя: Инга? И фамилия тоже: Шварц!.. Они все говорили там между собой, говорили, и я узнал, что она выйдет окончательно на работу восьмого числа.

— Ты слышал, — сказала мне потом Лида. — Она придет к нам восьмого марта.

— Ну и что? — сказал я.

Лида засмеялась.

— И у тебя нет предчувствий? Ты не видишь в этом для себя никакого предзнаменования?

Я не знал, что сказать. Лида была добрая, но у нее все-таки был острый язычок. Меня всегда удивляло, почему человек не может быть все время одним и тем же. Вот ведь он хороший, неплохой человек, и он сам это знает, а потом вдруг, ни с того ни с сего, и главное, когда все хорошо: и ему хорошо, и другим тоже все хорошо, — он нарочно (а может быть, не нарочно, но как же иначе тут можно подумать?) начинает все портить. Особенно, подумал я, этим отличаются женщины…

— А вы, мужчины, еще не решили, что нам подарите? — сказала Лида. — Вы деньги уже собрали? Вы нам подарите конфеты или пирожные?

8 марта

Я впервые чувствую, что такое начальническая ответственность. Я руковожу девушкой! Я, молодой инженер, учу и воспитываю мне подчиненного молодого техника! А мы, кстати, не сказали сегодня друг другу до двенадцати часов почти ни единого слова. Y сказал, чтобы я сам нашел Инге какую-нибудь работу. Он легко это делает: свалил всю ответственность с больной головы на здоровую. У нас сейчас в лаборатории мало работы. Мы закончили в первом квартале последнюю тему, и план за нами не поспевает. У нас поэтому получается перерыв, и говорят, что будет перелом в нашей тематике. Начальник отдела, оказывается, сам хотел, чтобы нас с Ингой выделили в особую группу. A Y здесь был ни при чем. Они все время что-то там затевают. План, конечно, составлен на весь год, на научной основе. Но остальные сроки еще далеко. A Y говорит, что кто-то чего-то нам не дает. Мне кажется, что план на нашу группу занижен. Y всегда жалуется, когда приходит начальник отдела, что мы от работы «горим» и у нас с темой «горячка», — он широким жестом показывает на наши склоненные спины, а мы, конечно, молчим, а иногда, если нас спросят, поддакиваем, — и начальник действительно может подумать, что мы не справляемся.

А Инге я дал работу — демонтировать старые схемы. У нас часто бывает так, что мы, собрав схему и получив результаты, забрасываем макеты за шкаф, где они потом вместе с нужными нам деталями месяцами валяются. Это своего рода «кладбище». Иногда отпаяешь там себе какой-нибудь трансформатор, который сейчас нужен, и снова руки не доходят. А Инга меня утром попросила: «Давайте мне работу». Наверное, это Лида сказала ей, что я буду начальник. Самого Y-ка она, я видел, стеснялась. Я же еще не знал тогда, что ей дать. Они с Лидой полчаса между собой поговорили, а потом Инга опять подошла и встала у меня над душой: «Так дайте же мне работу». Я тоже решил про себя, что буду говорить ей «вы». Я почему-то не чувствовал сейчас никакого внутреннего удовлетворения от этого «вы». Я уже знал, что дам ей демонтировать схемы. Я молча полез за шкаф, а она опять — и теперь нетерпеливо — спросила: «Вы дадите или не дадите наконец мне работу?» Они опять о чем-то с Лидой пошептались. Я вытащил каркас и выложил его на стол: «Пожалуйста». Мы решили Лиду отодвинуть немного к окну, и Инга села за наш общий стол между нами. Она мне сказала: «Хорошо». Она включила паяльник, и опять, пока он, щелкая, стал прогреваться, они с Лидой о чем-то поговорили. Я видел, что Лида от меня отдалилась. Ей, конечно, и раньше было со мной не очень-то интересно, но просто раньше я был рядом с нею один. Тогда, как говорится, ей выбирать не приходилось. А теперь, чуть только пришла Инга и с ней стало поинтересней, Лида про меня сразу забыла. Дело дошло до того, что, когда Инга куда-то вышла и я достал, как всегда, свой дневник, Лида сказала:

— Гера, вы знаете… Я-то вас знаю… А вот Инга у нас человек новый. Она не понимает, что вы здесь пишете. Она может про вас что-то подумать. Да и вообще… Вы понимаете, какой вы даете пример? Может быть, Гера, вам не надо больше писать?

Я даже видел, какое непрочное оказалось наше «ты». Лида мне сразу чуть-чуть разонравилась. Рядом с ней села какая-то девчонка, с которой она может теперь разговаривать, и она уже дает мне советы и говорит мне опять «вы», делая вид, что мы с ней чуть ли совсем незнакомы. Мне стало обидно.

— Лида, — сказал я. — Оставьте меня в покое. Пусть это будет мое личное дело.

— Но все-таки, Гера, — сказала она, — я вам просто советую. Вы при ней не пишите…

Я снова подумал, как быстро, прямо-таки на глазах, меняются люди. И кажется, из-за чего бы им так быстро меняться? Я подумал, что Лида права. Что может подумать про меня эта новая Инга? Сейчас она вышла на склад. Я мало с ней разговаривал. Ведь сегодня 8 марта! Я все больше работал, а потом увидел, что Инга испортила один конденсатор. Он был электролитический, очень маленький, а она так прогрела его паяльником, что он лопнул, и даже снаружи по корпусу у него пошли пузыри. Я не мог здесь стерпеть. Я увидел, что мне надо вмешаться. «Инга, — сказал я, — прогревайте детали поосторожнее. Они ведь у нас миниатюрные». А она мне сказала: «Хорошо, хорошо, Гера. Я слушаюсь». И снова потом я увидел, что у нее лопнул другой конденсатор и она, кроме того, пережгла одну тороидальную катушку. Я ей сказал: «Инга…» А она меня перебила: «Я слушаюсь, слушаюсь…» И они с Лидой потом переглянулись. Мне стало даже неприятно! А Лида на меня взглянула и, чуть улыбнувшись, сказала: «Ну, Гера, что вы сегодня напишете?» Инга не знала, конечно, куда это я напишу и что напишу. И Лида тоже ей ничего не сказала. Но она — рядом с Ингой — сказала так, что все-таки та могла догадаться. Я опять подумал, что женщинам ничего нельзя доверять. Инга на меня посмотрела. У нее так и светилось в глазах: что это я напишу? — и они, глаза, кажется даже чуть-чуть посветлели. Может быть, потому что я в это время сердился на Лиду, Инга мне впервые понравилась. А я сказал Лиде: «Вот, я уже написал». И протянул ей открытку (акварель Поленова), где у меня на обороте были написаны для нее поздравительные стихи. Все мужчины в нашем отделе собрали деньги, чтобы купить подарки для женщин, а я, в своей комнате, кроме того хотел сделать подарок отдельно. Я им купил конфеты «Ромашка».

Лида прочла, и ей, я видел, стало приятно. Ну еще бы! Это ведь были неплохие стихи:

Я смущен.

Как мне говорить о Лиде?

Остается лишь следовать ее примеру.

Потому что здесь

Перед собою мы видим

Образец

Современной женщины-инженера!

Я подумал, что я все-таки ловко вывернулся. И Лида, покраснев, перечитала мои стихи много раз. «Да вы еще поэт, Гера», — сказала она. Я видел, что она на меня нисколько не сердится. «О женщины!» — подумал я. Инга, нагнувшись, стала читать у Лиды через плечо. Потом она поглядела на меня с любопытством. «Это неплохо!» — подумал я. Глаза у нее были такие черные, что казались чуть-чуть ненормальными. Она, я видел, все больше мне нравилась. Тогда-то я и вынул свои конфеты. Они стали есть «Ромашку» и — это, конечно, банально! — только тогда Инга заулыбалась и стала говорить опять сначала с Лидой, а потом спросила что-то меня: где я учился и с кем сейчас дома живу, и еще спросила, женат ли я (я сказал: «не женат», и сказал: «не собираюсь», а она засмеялась), и вот после этой ее улыбки я заметил, что насколько черными были у нее глаза и волосы, настолько белыми были у нее зубы: я сразу подумал, что я хочу, чтобы Инга улыбнулась еще. И я увидел тогда, что не все в ней плохо, а есть и хорошее. Я стал тогда, мне кажется, не очень удачно острить, и они теперь обе жевали эти конфеты и улыбались, а потом Лида сказала, что сейчас праздник и это все хорошо, но нам не хватает сейчас вина: надо было кому-нибудь догадаться и купить бутылку шампанского. Я сказал, что сегодня уже ничего не выйдет, но зато мы сделаем так к 1 Мая. «Мы поручаем это вам, — сказала Инга, — вы, как мужчина, не забудьте про вино». Я сказал, что не забуду, и мне стало очень тепло на душе, что у нас такая хорошая подобралась лаборатория. И Инга сейчас, я видел, сказала эти слова только для меня лично, как будто бы мы были старые знакомые. Мне было это приятно. Я все больше глядел теперь на нее. Потом мы опять работали. Мы работали хорошо, совсем не отвлекаясь. Я попробовал было давать Инге указания, но она мне сказала: «Я знаю, Гера. Я разберусь». И я после этого стал говорить с ней очень мягко. С женщинами надо обращаться мягко. Я даже не знал, чтó мне еще можно сказать. Я понял, как трудно быть начальником. Главное, оказывается, сделать так, чтобы тебя слушали! Инга, правда, опять пережгла конденсатор типа БМ. Наш Y, как обычно, отсутствовал. Мы потушили верхний свет и зажгли настольные лампы. В комнате стало очень уютно. Потом наши девушки опять между собой говорили. Y, наверное, как всегда, сидел у начальства или же ходил со своими друзьями-руководителями по коридору. Девушки разговаривали. Я подумал, что надо им что-то сказать. «Хватит, Лида, — сказал я. Я сознательно обратился именно к ней. — Работайте…» А они, хотя и взялись за паяльники, обе вдруг засмеялись. Я про себя покраснел и чуть-чуть стал жалеть, что это сказал. Я так и не знал, слушается меня Инга, как моя подчиненная, или не слушается.

13 марта

Эта Инга ни минуты не может посидеть без работы. Может быть, она, как все новички, в первый месяц особенно старается. Под ее руками буквально все — в прямом, к сожалению, смысле — горит. Она меня теперь вежливо каждое утро спрашивает: «Гера, дайте мне, пожалуйста, какую-нибудь работу». Я, конечно, по мере возможности ей что-то даю. Она же не виновата, что у нас сейчас такое критическое положение с планом. Она уже распаяла все старые макеты и вытерла пыль на стеллажах. Она вчера навела порядок в нашей кассе, где лежат расписанные по величинам конденсаторы и сопротивления. А я не знаю, какую мне еще ей придумать работу. Y мне самому ничего не дает сейчас. Это для меня тем больнее, что я сегодня поймал себя на том, что как-то невольно — исподволь — хочу Инге понравиться.

Скоро весна! Воздух на улице уже свежий! Я хожу по лаборатории взад-вперед, выискивая для Инги работу, а она, мне кажется, глядит на меня все больше со злостью, и в ней, наверное, внутри что-то против меня накипает. Я думаю, тем для меня будет хуже, чем дольше я останусь ее начальником. Я понимаю, что действительно плохо чувствуешь себя иногда без работы. Но разве не может она потерпеть? Разве я виноват? Чем больше я даю ей всякие мелочи — совсем почти бессмысленные поручения — тем больше, я чувствую, она сердится. Я не знаю, что из этого выйдет. Y, мне кажется, все делает против меня нарочно. Я не пойму, почему он на меня обращает теперь так мало внимания. Я все сейчас делаю сам. Вот Инга пришла со склада и опять увидела, что я что-то пишу. Ну, ладно…

15 марта

Я не знаю, полюбит ли она меня когда-нибудь. В конце концов, я всего инженер, просто молодой специалист. Странные какие-то мысли приходят мне в голову. Почему я вдруг об этом подумал? Ведь она мне не очень и нравится. Я впервые произнес здесь слово «полюбит». Что у трезвого на уме, то, говорят, у пьяного на языке. Я хочу делать ей только хорошее, я достаю ей приборы и детали, все сам устанавливаю и подключаю. Я подготавливаю для нее, так сказать, «фронт работ». Я сам составил ей схему и дал ей задание. Она теперь сидит и паяет. И все-таки, я чувствую, она чем-то недовольна. Начальник, наверное, должен быть строгим. Чем больше о человеке заботишься, тем больше он начинает требовать и распускаться. И, главное, ко всему привыкает! Главное, привыкает к хорошему! Она сейчас почти совсем не обращает на меня внимания. Она видит, что я что-то пишу. Ну, да ладно… Мне тоже теперь все равно.

20 марта

Она пожаловалась на меня Y-ку. Даже Лида возмутилась и, кажется, стала за меня заступаться. Инга могла сказать только одно: я не даю ей работы. Толстый Y выслушал все спокойно, а потом фактически ее от меня отобрал, так что кончились две недели моего «самовластия». Y, кажется, совсем не волнуется. Он сам дал Инге «работу» — что-то писать — и посадил ее за свой стол. Я теперь абсолютно спокоен. Мне ничего не надо больше ей давать и показывать, выслушивая потом замечания: «Я слушаюсь, Гера, слушаюсь…» Теперь я могу подумать о самом себе. Лида сказала, что сегодня, пока меня не было, к нам заходил начальник отдела. Он поинтересовался, как работает наша с Ингой «отдельная» группа. Марк Львович сказал, что я не справляюсь и не умею хорошо объяснять. Он сказал, что на время решил нас «разъединить». Лида сказала, что они оба при этом ехидно засмеялись. Я не могу об этом думать спокойно.

23 марта

Лида попросила у меня мой дневник. Она прочла и сказала, что я опять забываюсь и местами называю, как она выразилась, всех «действующих лиц» своими именами. Про нее-то, она сказала, уж ладно: я могу писать про нее так, как она есть. Но вот вчера я снова написал вместо буквы Y — Марк Львович. Я вычеркиваю сейчас все собственные имена, которые у меня «в тексте» прежде встречались. Я думаю, что и для Инги надо придумать какое-нибудь условное, обобщающее женское имя, например Елена Прекрасная. Я когда-то давно, еще в школе, читал «Мифы Древней Греции». Я думаю много об Инге. У меня с ее именем тоже связаны в душе различные ассоциации. Я, когда ее вспоминаю, почти забываю все остальное, о чем только что думал. У меня есть приятель, который говорит: чтобы завоевать женщину, надо хорошо одеваться. Он ходит всегда начищенный и отглаженный, костюм на нем сидит как на манекене. Особое внимание, он говорит, надо уделять задникам у ботинок. Про задники обычно всегда забываешь, когда спешишь на свидание, но именно их обязательно надо почистить: ведь женщины со своим чутьем все замечают. Он имеет, я бы сказал, определенный успех. Но мне неприятно самое это слово: «завоевать». Почему не сказать здесь слово «любовь»? «полюбить»? Ведь мы не древние какие-нибудь пещерные жители, которые ходят с дубинами в руках и из-за женщин колотят друг друга по голове. Мне гораздо ближе — по духу, по настроению — мой второй приятель. Мы учились с ним еще в школе. Он говорит, что только тогда знает про себя, любит он девушку или не любит, когда у него от одного ее имени, которое он вслух или в уме произносит, почти невольно сами собой начинают навертываться слезы. Я лично считаю, что это крайность. Он, кстати, не очень, по-моему, счастлив, и девушки его быстро бросают. Мне кажется, он любит при этом не столько их самих, сколько самого себя. А они это чувствуют. Меня однажды почти поразило, когда он сказал — он, правда, был убит горем после очередной такой (навечно!) разлуки, — что он недавно стал всех своих девушек называть в душе (и Нину, и Леру, и Аллу и т. д.) одним только именем: Тамара (именем, он сказал, «своей первой любви»). А у меня, конечно, тоже есть в отношении женщин самостоятельные взгляды и принципы. Я, например, думаю, что мне надо сейчас на Ингу побольше «глядеть». Я даже понял, что мне, наверное, пока я был ее начальником, вообще ничего не удалось бы добиться. В этом смысле, может быть, мне повезло, хотя Y и подложил мне свинью. Я думаю, что на девушек надо больше «глядеть». Если Инга увидит мои глаза, которые я — молча — устремлю на нее, то она, конечно, задумается: «А что это значит?» Говорят еще, что и мысли иногда передаются на расстоянии. Я все больше гляжу сейчас на Ингу. Я уже три дня с ней не разговариваю, потому что мне было неприятно, что она на меня пожаловалась…

24 марта

Мне сегодня весело. Это, конечно, смешно, но Инга чувствует, что я на нее все время гляжу. Ха-ха!..

26 марта

Лида сегодня сказала: «Инга, зачем ты говорила с Марк Львовичем? Ты что, хочешь с ним поближе познакомиться? Разве ты не знаешь, что с начальником всякие такие отношения будут очень двусмысленны? И потом, ты говорила через голову Геры. Ведь он все-таки был твой непосредственный начальник. А ты жаловалась, что у тебя нет работы, минуя его, и говорила прямо с «высоким» начальством, — получилось, что он виноват».

Инга сказала: «А мне все равно, кому говорить. Я только вижу, что у вас непорядок. НИИ — это не то, что было у нас на заводе. Там идет план и идет конвейер. Вы тут только очковтирательством занимаетесь да получаете свою зарплату».

А Лида сказала: «План у нас тоже есть, и не ты его составляешь. Мы его всегда выполняли и работаем как умеем. А ходить жаловаться в первый же день, как ты пошла, это нехорошо. Ты еще, может быть, не знаешь всех наших порядков. Ты знаешь, например, что Марк Львович жаловался на Геру в комсомольский патруль? А ты вот, не зная, подливаешь масла в огонь!»

Инга сказала: «Я не знала. Что же вы мне раньше ничего не сказали?»

А Лида сказала: «Его обвинили в том, что он будто бы уносит с работы детали. Но это Марк Львович выдумал. (Тут Лида улыбнулась.) Наш Гера не радиолюбитель. Он у нас, скорее…» И тут она больше ничего не сказала. А Инга, я видел, на меня поглядела. А потом Инга сказала: «Он у нас, скорее, поэт?»

И потом несколько раз в течение дня, я замечал, Инга на меня внимательно поглядела. Я сразу подумал: «А может быть, она уже начинает в меня понемногу влюбляться?» Я видел, что, когда я работал, она на меня глядела. И когда я говорил про свою схему с Лидой, она тоже глядела. И когда потом Лида попросила у меня дневник почитать, Инга тоже подошла и, как всегда, захотела посмотреть у Лиды через плечо, но Лида сразу закрыла все, и Инга только увидела, что у нее в руках какая-то тетрадка. И она спросила: «Это что?» Но Лида ей ничего не сказала и отдала дневник мне. И потом, я уверен, она Инге тоже ничего не сказала. И Инга сама меня спросила: «Чем это вы занимаетесь?» А я, конечно, ничего не мог ей сказать. Ведь про нее здесь столько написано! Я молча стал снова работать, и она чуть-чуть, по-моему, обиделась, но потом она до самого обеда на меня почти каждые пять минут непрерывно глядела. И я тоже, как и раньше, хотя и не так часто, как она, на нее глядел. И я видел, что она сначала смотрела на меня с любопытством. А потом, я видел, она смотрела на меня с интересом. А потом — мне даже стало чуть-чуть неудобно — у нее глаза, я заметил, стали печальные. Они стали чуть влажные и потому поблескивали, и были не слишком черные. Я, увидев, как она теперь стала смотреть, смутился и опустил глаза. Мы все это время молчали. И она, когда я посмотрел в следующий раз, тоже, я увидел, сама опустила глаза. И от этого мне стало совсем грустно. Я уже был недоволен, что так стал себя вести. Ну зачем я стал на нее «глядеть»? И я тогда постарался больше на нее не глядеть, но она, я краем глаза видел, все время глядела. Я все время думал о ней. Это невероятно, но это факт: я подумал, что она на меня смотрит с любовью. А когда она встала, у меня вдруг вздрогнуло сердце. А Инга подошла и спросила: «Дай мне паяльник». Она сказала, во-первых, мне «ты». А во-вторых, я знал, у нее есть свой хороший паяльник. Я чуть было не спросил, зачем он ей нужен, но вовремя спохватился. Я сказал: «Пожалуйста, вот тебе мой паяльник». А она, поняв, что я медлю, объяснила: «Мой чуть-чуть обгорел». Мне было приятно, что она видит, как я волнуюсь. И хотя она больше ничего не сказала и мы потом молча работали, я был счастлив. У меня, я заметил, глаза тоже стали влажными. И потом вдруг я впервые подумал: «А что, если у меня будет такая жена?»

28 марта

Она по-прежнему видит, что я иногда что-то пишу. Я вижу, что от этого она становится неспокойной. Мне не хочется думать, что это просто женское любопытство. Сегодня я долго говорил с Лидой про свою схему, а в конце что-то смешное очень удачно сказал, и Лида от души рассмеялась. Так вот Инга — я видел — Инга на меня так посмотрела, что у меня пропала всякая охота смеяться. По-моему, плохо, что мы работаем вместе и видим друг друга каждый день. Это женатым людям, наверное, вроде Лиды, было бы приятно работать с мужем в одной лаборатории. А я хочу не видеть Ингу, скажем, два дня, чтобы выдумать больше о ней, а потом снова увидеть. Мне самому было бы так, наверное, приятнее. Я увидел, что она на меня посмотрела очень печально. Я понял, что мне надо себя перед нею как-то особо вести. Я даже не думаю, что она ревнует меня к Лиде. А все-таки ей неприятно, когда я говорю что-то смешное, и Лида — одна — смеется. Наверное, мне надо говорить смешное для всех? А тут еще этот дневник, который я так некстати пишу. Инга видит, что я от нее что-то скрываю. А я сам хочу перед нею быть честным. Я вижу, что сейчас все больше пишу про Ингу. Мне уже не хочется давать дневник читать Лиде. Я думаю, что скоро унесу его домой. Да и вообще: нехорошо писать на работе.

30 марта

Я вчера пригласил Ингу в кино. Как только я начал для нее что-то делать, я почувствовал в себе внутреннюю неловкость. Я перестаю иногда понимать, правильно ли я делаю то, что мне нужно. Я иногда хочу от всего отказаться. Но я не могу легко сойти с выбранного пути. Обстоятельства волей-неволей меня ведут и подталкивают. Мне почему-то было неприятно скрывать перед Лидой свои отношения с Ингой. Ведь я хотел перед нею быть честным? В конце дня, когда все были в сборе — и Лида, и Y сидели на своих местах, — я подошел к Инге и сказал ей вслух, что приглашаю ее сегодня после работы в кино. Инга сразу покраснела. А Лида на меня взглянула и улыбнулась как-то загадочно. Лида спросила: «Что же вы пойдете смотреть?» Даже наш Y, кажется, оглянулся и подмигнул мне со своего места. А Инге, я видел, это было, с одной стороны, приятно, но в чем-то было и неприятно. И она мне сразу так весело сказала: «Ну, что ты, Гера. Я сегодня занята. Я иду в театр». Я очень огорчился. Ну, в театр так в театр! «А можно мне тебя чуть-чуть проводить?» — спросил я еще. Инга ничего не сказала. Она взяла паяльник и стала работать. И Лида тоже работала. Лида делала вид, как будто ничего не слышала и я вообще ничего не сказал. Я подумал, что я сам решу все, когда прозвенит звонок. А после звонка Инга сразу собралась и быстро-быстро пошла домой. Я тоже пошел за нею сзади. Я думал, что мне надо будет взять ее сейчас за руку и по пути сказать для нее что-нибудь веселое и остроумное. Как только я вышел в коридор, я увидел, что из всех комнат тоже выходят люди. Из лабораторий, из библиотеки, из других отделов, с других этажей — они все шли мимо меня. Многие мне были уже знакомы. Я иногда кивал им головой. Они шли сзади и спереди, и мне казалось, что все на меня глядят со всех сторон и тоже кивают мне головой. Я иногда не знал, правильно я кивнул или неправильно: тому человеку, какому надо, или — по ошибке — другому. Я почему-то не взял Ингу за руку. Я пошел с нею рядом, и так мы опустились по лестнице, а на дворе народу стало еще больше: там уже шли люди из других служб и цехов, со вспомогательного склада, из мастерских, из гаража. И тут я увидел, что Инге стало неприятно, что я с ней рядом иду. Она мне ничего не сказала, а только молча ускорила шаг и затерялась в толпе. Ну что ж, я так и думал! Я так и знал, что иногда бывают у женщин свои собственные причуды! Я тоже ускорил шаг, чтобы не потерять ее из виду. Мне даже пришлось кого-то толкнуть. Я протискивался, уже не разбирая, кто мне знакомый, а кто — незнакомый. Странным образом, я видел, что все знакомые из этой толпы на меня глядели. Я даже старался поменьше толкаться, чтобы не очень сильно привлекать к себе их внимание. Я пошел через третью дверь, где было поменьше народу, и меня пропустили через вертушку. Я оглянулся несколько раз по сторонам. И только на улице, когда я вышел из проходной, я снова увидел Ингу. Она ушла уже далеко.

Я снова догнал ее и опять пошел рядом. И Инга, обернувшись, мне что-то сказала. Кажется, она улыбнулась и сказала: «Какой ты настойчивый». Я понял сразу из ее слов, что ей нравится такая моя настойчивость. Я ей тоже что-то сказал. Я взял ее под руку, и мы очень хорошо пошли потом с нею по улице. А потом Инга сказала: «Пойдем в кино». — «А как же театр?» — спросил я. «Ну, ладно, — сказала она. — Не пойду я сегодня в театр». — «А билеты?» — спросил я, еще не успев свыкнуться с мыслью, что то, чего я сегодня хотел, вдруг совсем неожиданно сбывается. «А они у меня еще не куплены», — сказала Инга. Я немного задумался. И мы оба пошли в кино! В кино я чувствовал себя прекрасно. Особенно, когда погас свет. Я не думал, что мне можно поцеловать Ингу. Но я погладил ее правую руку: пальцы и немного ладонь. И ей, я это понял, было приятно. Я тоже был счастлив. А сегодня, когда в лаборатории я остался совсем один, я подошел к нашему зеркалу. Мы все недавно (кроме Марк Львовича) сложились, по инициативе Лиды, и купили себе на шкаф квадратное зеркало. Лида сказала, что оно нужно ей здесь для того, чтобы она и на работе могла чувствовать себя женщиной. И вот я подошел к этому зеркалу и, зная, что я совершенно один, сказал там самому себе, энергично поджав губы: «Ну как? Как дела?» И я сам себе ответил: «Ничего дела. Хорошо!» И снова, от радости, я спросил себя самого: «Ну как? Ты сейчас счастлив?» И сам себе ответил: «Да. Я сейчас счастлив». И у меня, я почувствовал, сердце вздрогнуло сильнее. «Это все Инга, — подумал я. — Все она…» И тогда, совсем вроде как дурачок, я снова спросил себя в зеркало опять то же самое: «Ну как? Как дела?» А в это время в дверь вошел Y и посмотрел прямо на меня. Он спросил: «Ну как, Гера? Как ваши дела?..»

Фу-у, если бы вы знали, как мне после этого стало противно!

2 апреля

Я сейчас не в себе. Вы этого не заметили? Я возбужден, взволнован, растерян, расстроен и пр., и пр. Что я пишу? Вы и этого не замечаете? Во-первых, я не пишу, а «заполняю». А во-вторых, это уже не дневник, как до сих пор всегда было прежде и как вы, наверное, тоже привыкли думать, а «официальный документ» нашего НИИ! На каждой странице стоит у меня сейчас — как это ни странно мне видеть — чернильный штамп: «НИИ, абонементный ящик 107…»

Когда я сегодня утром на работе снова вынул дневник, Инга подошла и спросила: «Гера, ты мне не скажешь, что ты здесь пишешь? Уж мне-то, я думаю, ты можешь сказать? От меня ведь никто ничего не узнает». Я очень расстроился. С одной стороны, я хотел говорить ей все. Я не хотел, чтобы у меня от нее были какие-то тайны. С другой стороны, я просто не мог дать ей ничего прочитать, потому что там было написано много всяких вещей про нее. Я очень расстроился, и Инга это увидела. Она еще более ласково меня попросила: «Ну, Гера, покажи, покажи…» Мне стало очень приятно, что она обращается ко мне так, как будто бы мы с ней уже были очень близки, и она, очевидно, дает мне понять, что я для нее что-то значу, да я и сам уже теперь это вижу и понемногу так думаю. Но я не знал, что ей ответить. Я просто не мог ничего ей показать. И тогда Лида, которая до сих пор сидела за своей схемой молча, как робот, сказала: «Ну что ты, Инга! Я же говорила, что он воюет с начальством. У него там записано, в какие дни наш Марк Львович плохо работает. Сколько часов он ходит по коридору и сколько минут разговаривает со своими родственниками по телефону в рабочее время…» — «Да?» — сказала Инга и поглядела на меня с какой-то надеждой. А Лида сказала: «Надо бы вам, Гера, все-таки унести эти записки домой. А вдруг их здесь найдут? Вдруг сам Марк Львович догадается?» Я понял, что Лида мне помогла. Я сказал, что я сегодня же унесу тетрадку домой. «Вот и хорошо… — сказала Лида. — Только я слышала, что сегодня в проходной будут всех проверять. Там, кажется, будут кого-то ловить. Мне сказали, что и вас, Гера, хотят проверить. Спрячьте вашу тетрадку получше или, еще лучше, оставьте ее здесь до завтра…» А Инга сказала: «Ну что ж?.. Вы оба, наверное, забыли, что сегодня первое апреля?» А Лида сказала: «Нет, сегодня уже второе апреля!» И мне после таких разговоров стало на душе неприятно.

Если бы все это было шуткой! Зачем я начал что-то писать? Зачем я вообще в это дело ввязался? Инга поглядела на меня, кажется, как на современного героя. И дальше, когда развернулись события, она вела себя по-геройски. «Хорошо, — сказала она. — Я пойду с ним и буду его прикрывать…» Лида засмеялась. И я забыл, что мне сказала Лида. Но все-таки, наверное, в этом была моя ошибка. Вечером, когда мы уходили, я спрятал дневник под пальто. А ведь я знал, что обычно с «общими» тетрадями в руках у нас никого не задерживают. Тетрадь из-под пальто чуть-чуть выпирала, но я думал, что это неважно. Я спокойно вошел в проходную. А тут еще Инга шла рядом! Я, кажется, думал больше о ней, чем про дневник. Она шла впереди и действительно меня прикрывала.

А вертушки у нас в проходной устроены так, что охранница, чтобы пропустить человека, должна нажать на педаль. Инга показала свой пропуск и спокойно прошла. А потом эта толстая старуха в зеленой шинели и с пистолетом на своем круглом боку сказала мне: «Стой». Сзади все на меня напирали и все кричали: «Пропустите, чего он стоит, нас-то выпустите!» Старуха успела поругаться с ними («не ваше дело! вы идете домой, а мы на работе!» и т. д.), а потом она взяла мой пропуск и медленно прочла его, а потом отдала начальнику, который тоже стоял сбоку в сторонке — тоже со своим пистолетом — и молча на все глядел. Я тогда спросил: «Что вы делаете?» А она, эта бабка, залезла мне рукой под пальто и стала меня ощупывать, а потом грубо спросила: «А что у тебя там?»

Я невольно подумал, что все потеряно. Мне стало страшно. У меня закружилась голова. А дальше мне уже совсем некогда было думать. Инга стояла и ждала меня на свободе, а я никак не мог выйти из вертушки, потому что старуха нащупала теперь мою тетрадь и тащила ее к себе, и вдруг Инга — вот молодец! — подбежала сбоку к старухе и нажала на эту педаль. Я почувствовал, что вертушка открылась, и невольно, хотя в глубине души сам не хотел этого делать, побежал вперед. Инга тоже бежала. Она уже добежала до двери. Она на мгновение остановилась, полуобернувшись ко мне, и я снова увидел, какая она черная и красивая. А меня сразу схватили. Я мысленно отметил, что так оно и должно было быть. «Да, — подумал я. — На воре шапка горит. Кто бежит, сам должен быть во всем виноват». И я снова подумал: «Да. Теперь все потеряно».

А Инга сразу переменилась в лице, я видел. Мне еще, помню, было обидно, что меня поймал не охранник, а держали свои, такие же, как я, инженеры. «Лови!» — крикнул я Инге и, извернувшись, как баскетболист, кинул ей прямо в руки свою тетрадь. Тетрадь полетела, не раскрываясь, как диск. Она еще могла, я знал, на лету развернуться и тогда, потеряв скорость, упала бы на пол. Но нет, тетрадь полетела хорошо! «Мне просто везет», — подумал я. А Инга, протянув руку, схватила ее, как молния. «Беги!» — крикнул я ей, и она побежала. И тут я увидел, что Ингу тоже схватили…

Мне, признаюсь, стало тяжело здесь писать. До сих пор я, практически, переживал все события лишь за себя самого. Я даже не думал, что будет потом, если тетрадку возьмут, раскроют и станут читать. Я чувствовал немного, что мне становится стыдно. А тут я увидел, что Ингу тоже держат! Правда, это были какие-то молодые ребята, и они — как девушку — держали ее довольно мягко и нежно (другой бы на моем месте им позавидовал), и они, глядя ей прямо в лицо, между собой улыбались и потом в конце концов отпустили. Я тогда понял, что мне надо сделать, чтобы ее отпустили. «Это моя тетрадь, — сказал я. — Отдайте ее мне». А она не отдала и по-прежнему прижала ее к груди. Я еще больше увидел, какая Инга сейчас красивая. Мне стало стыдно перед нею, что я впутал ее в это дело. А каким я показал себя вообще? Она, я видел, совсем раскраснелась. «Бросай на пол!» — крикнул я потом, потому что увидел, что сам начальник караула идет туда. Она это тоже увидела. Она бросила тетрадку на пол, и ребята — смеясь — ее отпустили. Охранник вышел за нею на улицу и пробыл там довольно долго. Потом он вернулся один. Я понял, что Инга от него убежала. «Что, старик, вздумал за молодыми побегать?..» — шутили ребята…

Меня отвели в комнату для охраны и там стали спрашивать. Меня спросили, почему я бежал. Я сказал, что хотел успеть на сеанс в кино. Тогда меня спросили: «А это что за тетрадка?» Я сказал, что это мой личный дневник. «А кто эта девушка?» Я сказал: «Не знаю». Они меня спросили: «А почему она тоже бежала?» Я сказал, что она, наверное, тоже хотела успеть в кино. «Ну, ладно, ты мне брось эти штучки», — сказал начальник охраны. А я чувствовал себя почти как герой. И тут, я увидел, в нем началась борьба мнений. С одной стороны, он увидел, что на пропуске и как я есть в действительности у меня одно и то же лицо. Они записали мои имя и фамилию. И я, конечно, хотя мне было неприятно, что они говорят мне «ты», смолчал. Они также видели, что в тетрадке действительно нет никаких чертежей, нет даже цифр, а там — под датами — написано все от руки: материал непечатный. С другой стороны, они не поняли, почему я бежал. А кто была эта девушка? Она здесь работает или не работает? Старик взял мой дневник и начал читать. Они прочли там про Ингу. Потом он спросил: «А что значит вот этот Y?» Я сказал, что это мой личный условный знак, вроде как стенографическое сокращение, которым я — тут я улыбнулся — в дневнике называю своего товарища. Мне сказали: «Зачем же вы носите ваши личные вещи на работу?» Я не знал, что им ответить. И они, я видел, тоже не знали, что им со мной делать. «Ну, ладно, — сказал мне начальник. — Мы вас сегодня отпустим. Но все-таки мы запишем эту тетрадку за вами…» И они, взяв чернильную подушечку, на каждой странице поставили штемпель НИИ, и потом, надписав дату в углу, мой дневник занесли в какую-то книгу и занумеровали. Это была, я увидел, «Книга выдачи официальных документов из проходной». Мой дневник получил триста семьдесят восьмой номер! Они мне сказали: «Берите». И я взял! Потом я расписался в получении. Потом меня отпустили…

Я все это время чувствую себя очень неловко. Я уже понимаю, что на сегодня, кажется, мои волнения кончились. Я пришел домой и подумал, что дневник надо сжечь. Так он мне надоел и столько доставил невзгод! Я уже сунул его в печку и, разгоряченный, поджег с одного угла, но тут — о боже! — молнией прошла у меня в уме мысль, что с меня теперь, наверное, потребуют за этот дневник такой же отчетности и ответственности, как за любой другой рабочий документ: и я к тому же еще расписался… Я быстро загасил огонь. Да, дневник мой, а я не могу его сжечь! У меня голова пошла кругом от этой мысли и вообще от всех этих волнений. Я чуть-чуть испугался. А вдруг они меня теперь спросят, почему тут обожжен уголок? Ведь это тоже какая-то порча имущества?.. Я даже не знал, можно ли мне что-то еще сюда сегодня писать. Я сел писать на новой чистой странице, но и там, я увидел, хотя там еще ни строчки не было прежде написано, стоял уже фиолетовый штамп. «Вот это да… — подумал я. — Старик, видно, перестарался». И вот тогда мне впервые за весь этот день стало немного смешно. Я вздохнул полной грудью. «Вот тебе и второе апреля!» — подумал я. Я не знаю теперь, чем все это кончится. А что подумала Инга?

3 апреля

Я снова принес дневник на работу. Я запрятал его сегодня под рубашку, и никто не заметил. Это всегда так! На работу можно внести что угодно, зато выносить можно лишь по бумажке, а без бумажки — только личные носильные вещи. Я подумал, что они все равно рано или поздно потребуют от меня этот дневник. Даже больше того! Я решил, что мне надо бороться! Они будут читать самые сокровенные мои мысли, подумал я, которые я никогда не хотел никому, кроме Лиды, показывать. Я решил, что нарочно не буду туда больше писать про себя, а буду указывать только на одни недостатки, которые существуют в нашем отделе. И тогда, я думаю, про эти недостатки они прочтут и вынесут их на обсуждение на общем профсоюзном, партийном и комсомольском собрании, как это бывает всегда. А может быть, как раз и не вынесут. Но если не вынесут, то есть они побоятся, то я сам потребую их обсуждения. И самый главный недостаток, который я у нас вижу, — это то, что в нашей группе сейчас совсем нет работы. В этом, конечно, сказывается плохое планирование. Мы с Ингой, как вы помните, из-за этого вначале чуть не рассорились. Я даже уже не хочу больше быть начальником! А еще мне кажется, что сам Марк Львович у нас намеренно занижает план. (Как видите, про один недостаток я уже написал.) Он говорит, что мы еще молодые, неопытные, что мы не справляемся, а на деле я, например, думаю про себя, что работаю не хуже, чем любой другой инженер, пусть даже он будет старше и у него больше опыта. А Марк Львович начальству втирает очки! Мы потому и работаем с прохладцей. Нам некуда торопиться. Мы можем, я думаю, работать более эффективно и плодотворно! (Пусть они теперь попробуют взять мой дневник. Они прочтут здесь всю правду, и тогда увидят, кто в нашем отделе действительно все понимает…)

Инга пришла сегодня довольная и веселая. Она сказала: «Уже весна. Я надела сегодня другое пальто. Вы заметили, как тепло на улице?» Она действительно пришла в каком-то желтом осеннем пальто. Она сказала: «Я надела другое пальто, чтобы меня в проходной они не узнали». И, почти как девочка, засмеялась.

Мы рассказали все Лиде. Лида тоже иногда улыбалась, пока мы ей наперебой говорили, и Инга все никак не могла успокоиться, она рассказывала, как здорово она от них убежала. А потом Лида сказала, что это все очень серьезно. «Вы доиграетесь, Гера, я вижу, со своим дневником. Не шутите с огнем. Вы сегодня опять принесли его сюда?» — спросила она, Я сказал, что принес. Лида сказала: «А вы больше туда ничего не написали?» Я сказал, что чуть-чуть написал. И надеюсь, что еще напишу. Лида сказала: «Покажите мне, пожалуйста, Гера, что вы там написали». И еще она сказала: «Спрячьте его, берегите и ничего, главное, больше туда не пишите, и никому не показывайте. Ведь вы все-таки на производстве, Гера. Вы уже не студент. Вы же не мальчик». Я сказал, немного колеблясь: «Вы меня простите, Лида… но мне… я не могу дать вам его почитать». И она, я видел, даже совсем на меня не обиделась, так она волновалась. А Инга сказала: «Там действительно написаны всякие разоблачительные вещи про наше начальство?» Я сказал: «Да». И в это время вошел Марк Львович. Он постоял около нас, глядя куда-то в сторону, и увидел, что мы, собравшись в кружок, разговариваем, но ничего не сказал, а просто, кажется, понюхал воздух. Потом он спросил: «Чем это пахнет?» Лида сказала: «Канифолью». Инга хихикнула. Я ничего не сказал. А он подошел ко мне и спросил: «Гера, мне сказали, что на вас записана в проходной какая-то плановая тетрадь с таблицами. Вы не могли бы дать ее мне почитать? Я могу, если хотите, переписать ее на себя. Пусть она числится за мной». Я растерялся, как бывает во сне при неожиданном повороте событий, и не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Мои мысли тоже остановились. И тут, краем глаза, я заметил, что Инга на меня смотрит. Она смотрела, я видел, с сожалением, со страхом, с надеждой и даже, кажется, с гордостью, и так напряженно, так упорно, как рыболов, наверное, смотрит на свой поплавок, когда у него клюет. «Ну, все… — подумал я. — Клюнула рыбка». Я сказал: «Нет, Марк Львович, она мне сейчас нужна самому». И он тогда сразу ушел.

Лида сказала: «Гера, вы поступили как мужчина». Я тоже чувствовал, что поступил как герой. У меня стало почему-то легко на душе. Инга сказала: «Но что теперь будет? Что же будет?» А через полчаса Y снова пришел. Я увидел, что он держит в руке требование на бланке, написанное на его имя первым отделом. Он сказал: «Вот, Гера, я попросил этот журнал через первый отдел. Можете почитать, проверьте. Теперь-то вы мне его отдадите?» Я покраснел, наверное, как ребенок. Действительно, в требовании было написано, что Марк Львовичу доверяется получить от меня вышеуказанную тетрадь. Инга стояла рядом и опять на меня глядела. Они с Лидой обе затаили дыхание. Уж лучше бы их здесь не было! Я чувствовал, что Инга ждала. Отдам я дневник или не отдам? Я сам не знал, что мне делать. Я впервые сталкивался с такой хорошо оформленной, подготовленной и официальной силой. Я сказал, почти механически повторяя то же самое, что я сказал в первый раз, чувствуя при этом, что, кажется, я совершаю ошибку: «Нет, Марк Львович. Он самому мне нужен». И Марк Львович снова, без единого слова, быстро ушел.

Инга сказала: «Молодец». А я видел, что мне нет никакой радости от ее одобрения. Я даже меньше стал думать в это время о ней. Мои собственные вопросы меня всего теперь занимали. А Лида сказала: «Наверное, Гера, вы поступили правильно. Но мне кажется все-таки, что вы поступили чуть-чуть как ребенок». Инга после таких слов печально на меня посмотрела. Она вообще в последнее время в лице часто менялась. Я тоже посмотрел на нее печально, Мы обменялись взглядами, и у меня на душе стало теплее. Я вынул тогда дневник и, совсем не скрываясь перед ними, сел писать. Инга сейчас глядит на меня с уважением. Девушки мне не мешают. А я почему-то предчувствую, что моя рука в последний раз так быстро скользит по этим страницам…

Что произошло дальше

В тот же день, то есть третьего апреля, в лабораторию, где работает Гера, пришел сам начальник отдела. Он не стал, как Марк Львович, предъявлять никаких справок и не стал высказываться ни столь туманно, ни столь отвлеченно. Он подошел к Гере и прямо в лицо сказал ему, подставив ладонь: «Давайте». Он даже совсем не повысил голоса и не изменил тона. Гера вытащил из-под вольтметра свой дневник и, заранее чуть смущаясь, то есть, может быть, стыдясь перед Ингой, положил его в ждавшую раскрытую руку. Рука сразу пригнулась, и начальник, очевидно, невольна оценил вес тетрадки. «Пописываете? — сказал он. — Развлекаетесь?» Он еще сказал: «Делать вам нечего. Да еще в рабочее время…» Гера похолодел. Начальник отдела вышел, больше ничего не сказав, но именно эти его слова, которые показывали, что Гера теперь «впал в немилость», смягчили, наверное, отношение к нему Инги. Инга подошла к Гере и тихо-тихо что-то сказала. Потом они оба друг на друга понимающе и долго глядели. Потом она опять ему что-то сказала. И так несколько раз…

Что произошло 4 апреля

В этот день по отделу поползли слухи. Как известно, все люди отчасти любопытны. В отделе стали говорить, во-первых, что Гера что-то писал. Во-вторых, стали говорить, что он писал про все только плохое. Он писал, будто бы, плохое про себя самого, про своего руководителя группы Марк Львовича, про Лиду, а также — про Ингу. Имена, как видно, вполне определенно — с глазу на глаз и из уст в уста — назывались.

В этот день Гера почти не выходил из своей лаборатории. Когда один раз утром — по делу — он прошелся по коридору, он увидел, что буквально все встречные и поперечные его с любопытством разглядывают. Это ему было неприятно. Между тем слухи, которые циркулировали сначала в замкнутом кольце чужих комнат, после обеда проникли, он понял, и в его лабораторию тоже. Они выразили себя в том, что Лида как бы невзначай, копаясь со своим прибором, сказала: «Ах, Гера, если бы вы знали, как это все нам неприятно». Она сказала именно «нам». А Инга, он видел, с дрожащими губами, сдерживала слезы и глядела на него как-то очень по-женски. Гера понял, что Инга догадывается. Ведь она женщина! Он не знал, что ей стало известно, но он видел, что ей что-то сказали. Гера не начал ничего объяснять, потому что подумал, что объясняться сейчас — это значит унизить себя. Ведь он не знал за собой ничего плохого! Тогда Инга спросила: «Что ты про меня написал?» И она, вцепившись в стол, снова, теперь уже в голос, спросила: «Гера, что ты за человек?» Гера вздрогнул после этих слов и чуть-чуть очнулся от своих собственных мыслей. Он понял, что все, что пишут и говорят про любимых женщин, отчасти правда. Он понял, что им нужны доказательства. Это не очень приятно, но он теперь с этим согласен. Это необходимость! Гера пожалел, что он никогда не дал Инге прежде прочесть хотя бы кусочек — что он писал про нее. Ведь он писал все только хорошее! Хотя бы кусочек!.. Он, как и Инга, чуть не заплакал и сказал, не глядя Инге в глаза: «А ты мне веришь?» Он сказал как мужчина, который знает, что все-таки прав, какие бы ни были вокруг него обстоятельства. Лида сидела за своей схемой и молчала. А Инга стояла рядом, женственная и покорная, и тихо сказала: «Верю». Гера видел, что она сказала так тихо, потому что сама не знает, верит она или не верит. Ему стало больно. И еще он подумал, что дело, наверное, в том, что она хочет верить. А после этого он понял, что он ее любит. У него закружилась голова, и все вокруг замерло, как картина, где люди и вещи застыли по воле автора, а только он один, который все чувствует и понимает, стоит около стенки и смотрит. Он один смотрит! А все другие никто ничего не понимает!

Гера подумал, что неважно сейчас — он не хочет этого знать, — как к нему относится Инга. Он подумал, что его собственная любовь — одна — может изменить ему жизнь. Только в глубине души, пожалуй, он решил, что Инге нужны доказательства. Ему было приятно думать, что Инга думает сейчас не только о себе, но ей еще дорого знать то, что же все-таки он про нее написал. Он снова подумал, что надо бороться. Но после этой мысли почему-то он не начал бороться.

Он взял Ингу за руку, и она дала ему руку. Они оба, не глядя друг на друга, стояли держась за руки у Лиды за спиной в пустой комнате, а рядом с ними на полу щелкал стабилизатор. Еще Гера подумал, что он хочет поцеловать Ингу. Он так и хотел уже сделать, но подумал, что Лида, хотя она сидит молча и не оборачивается, все, наверное, знает, что они делают. Лида действительно все знала. И Гера снова смутился. Он, правда, подумал, что скоро, наверное, он уже перестанет смущаться.

Что произошло 5 апреля

В этот день Геру загрузили работой. Он догадывался, конечно, почему это случилось. Достаточно высказать начальству хотя бы раз, что ты о нем думаешь — пусть даже не на собрании, не прямо в лицо, а даже вот так, в «личном» общении, в своем дневнике, — и начальство уже, прочитав твой дневник, начинает относиться к тебе по-другому: оно «имеет тебя в виду». И еще неизвестно, в каком «виду» оно тебя держит: в хорошем или в плохом. Во всяком случае есть и такое мнение, что пока с человеком не поругаешься, на тебя вообще не обращают внимания, а когда поругаешься, тебя даже отчасти начинают любить и уважать. «Надо бороться», — сказал сам себе Гера и принял решение. Он, конечно, не представлял себе, как именно надо бороться.

А сегодня с утра сам Марк Львович подошел к нему и дал большую работу. Работа была сложная, срочная! Гера понял, что в действие приходят скрытые, незаметные производственные пружины и механизмы, которые он, молодой инженер, во-первых, еще совсем не знает, не представляет, а во-вторых, почти сам того не желая, в своем дневнике, может быть, случайно затронул. С одной стороны, ему стало приятно и он почувствовал удовольствие, а с другой стороны — теперь это можно заметить, — его лихорадило.

В это серьезное и — как бы сказать получше? — волнительное для него время Гера почувствовал, что работа становится для него прямо-таки отдушиной и в некотором роде убежищем, отдохновением. «Я хочу работать!» — сказал сам себе Гера и с головой ушел в свои электронные схемы. Вот он сидит, вглядываясь в цепи и контуры, набросанные в строгом порядке чуть заметными линиями на синьке. Вот он роется в кассе, подбирая нужные себе номиналы. Проходит полчаса, и в голове Геры уже созрело решение. Вот он завинчивает панельки, а потом берет свой паяльник и, густо наливая припой, закладывает на макете шину заземления. Проходит еще час, и Гера идет обедать, занятый по уши своими мыслями о работе и не вспоминая больше про то, что на него по-прежнему смотрят. В столовой он съедает суп и компот, ясно чувствуя, как это вкусно, и желудок, отяжелев, тянет его вниз — присесть, отдохнуть, — но кроме этого Гера ясно видит, что базовый провод в пятом каскаде он ошибочно припаял на восьмой лепесток. Не дожидаясь послеобеденного звонка, Гера снова начинает работать. Вот уже и схема готова! Руки у него летают проворно, как крылья! Он проверяет в последний раз главные цепи и вот — тр-рах! — включает стабилизатор. Неоновые лампочки горят, как живые, своим сиреневым светом, а стрелка выходного вольтметра медленно — до красной черты — отклоняется. Схема работает! Но нет, еще неизвестно, как она на самом деле работает. Гера выводит переключатель и вот — вот, вот, он замечает — из правого угла бархатной струйкой тянет дымок: это значит, где-то что-то горит. Тр-pax! — он выключает стабилизатор. Раз-раз-раз! — он выпаивает сгоревший блок и снова просматривает всю цепь. Трах! — снова вспыхивают неоновые сигналы. Раз-раз! — Гера выводит переключатель. Ну вот, теперь можно взять и блокнот… Он берет карандаш и мелким научным почерком записывает свои результаты. Тр-р-рах! — Гера снова выключает схему и берется опять проверять все сначала. Он схватился за обгоревший триод и обжег палец. Но это все пустяки, ерунда! Он увлечен, он доволен, он забыл про всякие сплетни, он занят делом, работой. Тр-рах! Он, кажется, ни о чем сейчас больше не думает. Трах! Трах! Трах! Так проходит два дня…

Что произошло 7 апреля

На улице светит солнце и слепит глаза. Что ни говорите, весна! Пора надежд, любви, как сказал поэт, пора первых свершений! Сегодня утром Гера шел по коридору и прочел на красной доске такое объявление: «Внимание! Внимание! Говорит комсомольский патруль! Внимание, инженеры и техники! Знаете ли вы, что ваш товарищ комсомолец Гера Куликов вчера был задержан в проходной, когда он пытался вынести с работы общественное имущество? Позор!..» и т. д.

Гера подумал, что ему сейчас надо ни о чем больше не думать. Почему «вчера»? Почему там написано «вчера»? Его это смутило. Ведь вчера с ним вообще ничего не случилось… У него так больно стало на сердце! Надо отгородиться от мира какой-то стеной. Чтобы тебя ничто не затрагивало! Чтобы все (будь что будет) шло дальше само собой! Разве он им сейчас что-то докажет? Гера подошел к своему столу и снова начал работать, но он чувствовал, что стена из работы («слава богу, у меня хоть сейчас есть много работы»), которая так хорошо защищала его эти два дня, отчасти обвалилась с одной стороны. Он видел, что ему недостаточно сейчас только работы. Ведь человек на работе живет в коллективе! В сердце его появилась жгучая обида. Гера понял, что эта обида принимает все более конкретное выражение. Он подумал, что во всем виновата Инга. Если она его любит, то разве не должна она сейчас подойти к нему и сказать, пока в лаборатории никого нет: «Я тебя люблю»? Подойти именно сейчас, после такого объявления, когда он сам подойти к ней не может. Подойти к нему первой и прямо и честно сказать: «Мой дорогой». А потом поцеловать его в губы. А потом обнять за шею и заплакать у него на груди, делясь своими горестями и радостями. Ведь Инга умная девушка! Она ведь все понимает! Так почему она медлит, не подходит?.. Он ждал. Гера не понимал, почему она не подходит. Он был уверен, что Инга тоже прочла объявление. Он уже так любил ее, так любил! А она целый день с ним не разговаривала. Ему не удалось спросить ее во второй раз: «Ты мне веришь?»

Что произошло 9 апреля

В этот день на красной доске висело другое объявление: «Внимание, комсомольцы! В среду 11 апреля в 16.20 в помещении тридцать пятой лаборатории состоится общее комсомольское собрание отдела с участием представителей партийной организации и администрации отдела. Повестка дня: 1) Личное дело комсомольца Г. Куликова; 2) Разное. Явка всех обязательна. Бюро ВЛКСМ».

Вчера было воскресенье. Гера чуть-чуть удивился, как это они за субботу успели все подготовить. Может быть, ради него комсорг приходил сюда в воскресенье? Он почувствовал, что остался один. Он шел по коридору, а черные буквы объявления, выписанного на ватмане, свинцовыми литерами одна за другой вместе с их смыслом ложились ему на плечи. Он даже чуть-чуть согнулся. Он заглядывал в чужие лаборатории, но теперь ему не казалось, что работа там интереснее. Он видел только любопытные лица, которые глядели на него из раскрытых дверей, и когда он шел мимо, все к нему поворачивались. «Вот так, наверное, приходит к человеку всемирная слава», — подумал Гера. Он с любовью вспомнил свою последнюю полупроводниковую схему. Гера вспомнил, что еще вчера дома он перед сном подумал, что надо поменять концами «эр-двадцать один» и «эр-тридцать два». Да, человек должен работать! В лаборатории рядом с ним сидели Лида и Инга. Это был его коллектив. Да, только в труде человек находит себя и становится сильным. У Геры даже слезы выступили на глаза от таких мыслей и переживаний. И вдруг Инга, когда все на минутку вышли и они остались одни, сказала ему: «Милый». Гера не ожидал сейчас от нее ничего подобного. Он сразу заметил, что после этих слов Инга стала ему гораздо ближе. Она тогда подошла и сказала: «Дорогой». Было просто удивительно, что она говорит ему такие слова, хотя они еще друг другу довольно чужие. Они звучали даже сначала вроде бы странно. Правда, каждое новое слово их обоих все больше сближало. Гера заметил, что Инга стала ему еще ближе. А она тогда сказала: «Любимый». У нее в руках были какие-то папиросные бумажки, но он не обратил на это внимания. Гера даже не боялся, что кто-то сейчас войдет. Бывают такие часы в жизни человека, когда он на вершине и с ним ничего не может случиться плохого, а случается только то, что ему надо: одно хорошее. Правда, эти минуты надо уметь подготовить. И их нужно уметь почувствовать. Разве не правду говорят, что есть девушки, которые любят нас ради нас самих: просто так, ни за что? Мы все хотим, чтобы девушки нас любили. Чтобы они сами говорили «люблю». И чтобы потом называли своих любимых мужчин самыми ласковыми именами. Он обнял Ингу и сразу почувствовал, какая она теплая-теплая. Он поцеловал ее в губы, и Инга тоже поцеловала его в губы. Рядом щелкал под столом стабилизатор, и в схеме, как цветы, светились неоновые лампочки и газотроны. «Как хорошо, — сказала Инга. — Как хорошо». И Гера тоже подумал: «Как хорошо». А Инга протянула ему папиросные бумажки, отпечатанные на машинке, которые она держала в руке, и он, целуя ее и гладя по волосам, стал почти машинально читать. Он был сейчас так занят Ингой, что сначала даже не понял, почему то, что он читает, ему чем-то знакомо: «Я вчера пригласил Ингу в кино. Как только я начал для нее что-то делать, я почувствовал в себе внутреннюю неловкость. Я перестаю иногда понимать, правильно ли я делаю то, что мне нужно. Я иногда хочу от всего отказаться. В то же время я чувствую, что не могу сойти с выбранного пути. Обстоятельства волей-неволей меня ведут и подталкивают». «Сегодня я стоял перед зеркалом и спросил себя: «Ну как? Как дела?» И я сам себе ответил: «Ничего дела. Хорошо!» И снова, от радости, я спросил себя самого: «Ну как? Ты сейчас счастлив?» И сам себе ответил: «Да. Я сейчас счастлив». И у меня, я почувствовал, сердце вздрогнуло сильнее. «Это все Инга, — подумал я. — Все она…»

Кто такой Марк Львович?

Он руководитель группы. Ему пятьдесят шесть лет. До пенсии ему осталось работать, очевидно, четыре года. Марк Львович в меру энергичен и самостоятелен. Любое дело он выполняет при помощи телефонных звонков, личных бесед и согласований, переговоров с друзьями в рабочее время по углам коридора, причем гораздо лучше co стороны организационной, то есть материальной, чем со стороны теоретической или технической. Марк Львович окончил институт в тридцатых годах. Он воевал и до сих пор иногда рассказывает, как вместе с дивизией брал в 1944 году какой-то городок на Карельском перешейке. Лучше всего в науке Марк Львович знает реостатные генераторы. Это его стихия! У него есть любимая книжка, в меру замусоленная и зачитанная: Г. Шептунов, «RC-генераторы синусоидальных колебаний», Физматгиз, М., 1938. Достав из своего стола эту книгу, Марк Львович может сразу сказать, какие надо выбрать параметры фазосдвигающих цепочек, чтобы получить нужную частоту генерации и требуемый частотный диапазон. Марк Львович умеет работать с людьми. Его лаборатория всегда выполняет план, причем люди никогда не остаются на бесплатные сверхурочные работы, как это бывает в других бригадах, и потому же он на хорошем счету у начальства. Само начальство обращается с ним, мягко говоря, по-свойски, то есть попросту грубовато. С одной стороны, его обычно хвалят на всех профсоюзных собраниях. От похвалы он расцветает, как садовый пион. С другой стороны, в личном общении начальник на него временами покрикивает, не дослушав, прерывает на полуслове, задает неожиданные вопросы («ну как?.. а это что у тебя?») и вообще называет его на «ты», причем это «ты», при всей своей фамильярности, явно несет на себе печать равнодушия, и если в первые годы, вероятно, услышав такое «ты», Марк Львович в глубине души был доволен и связывал с ним, видимо, в своем уме какие-то расчеты на будущее, то постепенно, пожалуй, он разобрал все оттенки, которые могут скрываться в таком коротком местоимении. Сейчас посреди разговора он нервничает, а лицо его временами почему-то темнеет. Можно сказать, что начальство видит его насквозь и знает ему цену. Марк Львович тоже знает себе цену. Его часто посылают в командировки, отрывая от непосредственной работы, когда надо что-то «достать». Вообще, не столько Марк Львович сейчас руководит группой, сколько старший инженер Дронов. Марк Львович сейчас, как говорится — это ширма для фирмы. Кабинет начальника находится рядом с тридцать пятой лабораторией, и Марк Львовича иногда вызывают, стуча кулаком по стене. Это унизительно, но Марк Львович бежит. По инерции он большую часть рабочего времени проводит в кабинете начальства. Это, в принципе, ему ничего не дает. Он и сам понимает, что прошлые его надежды — теперь это точно можно сказать — не оправдались. Он, однако, всегда на виду, и его «терпят». Оклад у него для главного инженера довольно приличный. Марк Львович иногда на работе, раскрыв иностранный журнал, делает вид, что читает, а сам, задремав, вдруг начинает кивать головой. Английского языка он не знает и без словаря переводить не может. По временам, правда, Марк Львович, когда подходит срок, оживляется. Тогда он стоит над душой и надоедает всем в группе, прося ускорить работу и подгоняя все теми же банальными выражениями: «Давайте, давайте-давайте, скорей…» И тогда даже то, что можно было бы сделать хорошо, из-за его настояний («работа горит») делается плохо. Дронов и Лида, как положительные и взрослые люди, его жалеют. Марк Львович ведет себя не всегда как джентльмен. Например, когда он за что-то однажды рассердился на Ингу, он сказал ей, что у нее плохая прическа. Инга потом весь день не работала, а смотрелась в зеркало. Инга относится к нему равнодушно. Она даже, кажется, не рассматривает его как мужчину. Гера до последнего времени был к нему тоже индифферентен, но теперь, когда завертелась эта история с дневником и после всего, что он про Марк Львовича там написал, у него на душе «скребут кошки».

Кто такая Инга?

Инге двадцать один год. У нее приятная фигурка, и вообще внешность ее вполне привлекательна. Черные волосы ее немного портят. Они у нее жесткие. Зато глаза и зубы у Инги прелестны. Инга жива и непосредственна, но два года работы, видимо, наложили на нее вполне определенный свой отпечаток. Она иногда о чем-то подолгу задумывается и подолгу молчит. В этом смысле можно сказать, что Инга серьезная девушка. У нее общительный характер. Она любит играть в волейбол. Она не бывает подолгу одна. Часто — может быть, даже слишком часто? — она бывает в компаниях. Компании эти ее развлекают. Но обычно не позже одиннадцати часов Инга уходит. Она говорит всем, что дома ее ждет мама, а на деле она одна идет тихо по улицам и мечтает. Инга, как было сказано выше, серьезная девушка. Она думает, что если дожила до двадцати лет и сберегла себя для большого человека и для настоящей любви, то уж теперь-то, в двадцать один год, тем более ей не стоит отказываться ради случайных встреч от своего будущего счастья. В счастье она верит. Инга думает сейчас про себя, что она любит. В принципе, она сама не знает, любит она или не любит. Тем не менее она сказала Гере «милый, дорогой, любимый» и т. д., и кажется, сверх того успела сказать (но этого он не записал в дневнике) еще два этих последних слова: «Я люблю». Ей это было, кстати, приятно. Вся история с дневником Ингу лишь забавляет.

Кто такой Дронов?

Дронов — старший инженер лаборатории. Ему тридцать лет. Он окончил пять лет назад институт. У него здесь в НИИ много приятелей. Сам он из рабочей семьи. У него красное лицо, красная шея и красные руки. Приятели его обычно шумят и смеются, и Дронов тоже не прочь, стоя в коридоре, с ними повеселиться. У Дронова хорошая память и логическое мышление. Дронов умеет видеть главное, и в его работе — это очень важно! — есть какая-то цепкость, то есть настойчивость и желание повторить то, что не получается, дважды и трижды. У него также есть и фантазия. Дронов, пожалуй, фантазер-самородок. Поэтому он никогда не сидит без дела. У него уж, наверное, такая натура. Он не ждет указаний свыше, а сам находит себе работу: новые оригинальные пути для решения темы. Дронов иногда подкладывает Марк Львовичу «свинью». Он, повторяю, не прочь пошутить. Подмигивая девушкам, когда Марк Львович дремлет за своим столом, Дронов кладет ему на колени маленький акустический полупроводниковый мультивибратор. Когда его включают, схемка дает шум, как резаный поросенок. И Марк Львович мгновенно пробуждается. Дронова обычно не посылают в командировки. Он слишком ценный работник, чтобы гонять его попусту по чужим местам, да еще тратить на это деньги. Это ему отчасти льстит, а отчасти он недоволен. Когда много работаешь, хочется иногда сменить вокруг себя обстановку и хотя бы недельку проветриться. То, что Дронов уехал в прошлом месяце на завод, почти случайность. Его вызвали туда по техническим вопросам в связи с пуском темы, которой он один занимался и которую сам целиком довел до конца. Марк Львович здесь, как официальный представитель НИИ, хотя и ездил тоже туда («там тоже был, мед-пиво пил»), оказался попросту более или менее некомпетентен. В общем, Дронов, как говорится, «свой парень». У него хорошие отношения с Лидой. Они оба друг друга уважают. Ингу он еще и в глаза не видел. К Гере он относится снисходительно-дружески и иногда, забывшись, называет его «комар». Гера, как это ни странно, на такое прозвище и на такое неофициальное к нему обращение ничуть не обижается. Дронов, кстати, приехал еще в воскресенье, но командировка у него кончилась (и была отмечена в Туле) во вторник. Он вышел на работу одиннадцатого числа.

11 апреля

Итак, я снова пишу. Ура! Собрание постановило вернуть мне дневник. Но что было…. Ах, если бы вы знали, что было! В моей душе сейчас отчасти трагическое мироощущение. Знаете, что такое трагическое? Это когда человеку плохо, а потом другие люди его спасают. У него от благодарности и признательности появляются на глазах слезы. Человек понимает, насколько люди могут быть сильными, мужественными и добрыми. Я в конце концов тоже чуть не заплакал. Я и сейчас еще волнуюсь от радости. Какие все-таки рядом со мной работают хорошие люди! Мне надо всех, всех их узнать, и тогда, наверное, мне станет легче жить. Всем им я должен сказать спасибо…

Все собрались в нашей лаборатории, пришел Марк Львович, пришел Дронов. Я даже не узнал нашу комнату, когда я увидел, как много комсомольцев вошло в нее и все они расселись вокруг на столах, на стульях, на стеллажах и даже на подоконниках. Я остался сидеть на своем рабочем месте. Я опустил голову. Отчасти, можно сказать, я даже спрятался за шкаф, потому что меня не всем было видно. Но никто ничего не возразил, и меня не попросили выйти, как к позорному столбу, на середину. Это было приятно. Девушки, глядя на меня, улыбались. Значит, подумал я, мне доверяют.

Я думал, что сразу встанет и что-нибудь скажет Марк Львович. Я знал за собой только одну вину, и они, я думал, сразу на нее мне укажут: я писал дневник в рабочее время. А никакой другой вины я у себя больше не знал. Но Марк Львович сел спокойно в сторонке и ничего против меня не сказал. Встал Денисов, наш профсоюзный лидер, — я даже чуть-чуть удивился, как это он сюда попал? — и зачитал для собрания, как он выразился, «сообщение». В этом «сообщении» (я привожу здесь только основные пункты) говорилось, что: а) в свое время, примерно месяц назад, я был пойман на том, что прятал на работе дефицитные детали, и б) недавно я был опять-таки пойман — теперь уже в проходной, — когда пытался вынести эти детали из НИИ для своих собственных нужд. Когда он так сказал — «для своих собственных нужд», а потом сел как ни в чем не бывало (а Денисов человек пожилой, уже почти старый, какой-то черный, остроухий и остроносый, худой, более или менее внушающий доверие), — я впервые понял, как это бывает, когда человеку говорят, что он сумасшедший. Я даже остолбенел. Я, можно сказать, на целую минуту потерял дар речи. Я ведь думал до сих пор, что в объявлении просто вышла ошибка. И я не знал, что мне сказать. А все, я видел, слушали разинув рот, и даже те, которым из-за шкафа меня не было видно, ненадолго вставали и выходили на середину, чтобы на меня поглядеть, и девушки тоже, вздыхая и охая, время от времени между собой печально перешептывались. Людям говорили про меня что-то плохое, и вот, сразу настраиваясь, они уже подумали про меня плохо, хотя сами еще ничего толком не знали. Мне стало так тяжело…

Я не знаю, на что они рассчитывали. Или они думали, что я, ошеломленный, буду молчать? Что я сразу смирюсь и, испугавшись, вообще ничего не скажу? Но я ведь решил бороться! А этот Денисов… Разве они верили сами в то, что говорили?

Я хотел сказать, что я никогда ничего не брал и не прятал. Что мне и детали-то вовсе не нужны! Что в проходной меня ни разу ни с чем не ловили… Может быть, они и хотели, чтобы я так сказал. Чтобы я стал вдаваться в мелочи и оправдываться по мелочам и потом бы сам на этом запутался. А я так растерялся, что выпалил сразу одним духом в общую тишину:

— Да нет же… нет!.. ну как же, товарищи… Это был мой дневник….

— Дневник? — переспросил кто-то.

— Какой дневник?

— Что он там выдумал?

— Ха-ха!

— Да нет, это не дневник, а журнал…

— Да, да… Самый настоящий журнал!

Я сразу услышал, что пошли разговоры. И я сказал, что нет, я не виноват, а вернее, во всем виноват мой дневник, а я сам ничего никогда не брал.

Потом я увидел, что они и к этому были готовы. Дальше отчасти перепалка на собрании пошла при помощи цитат из моего дневника, причем кое-что у них, я увидел, было перепечатано на отдельных бумажках. Это были как раз такие листы папиросной бумаги, которые я видел в понедельник у Инги. Это было так удивительно! Я подумал, что если они начнут читать что-то про Ингу, то мне придется бороться. Но прежде всего они действительно вытащили на свет мой дневник и показали всем эту «общую» тетрадь: «Так вот, — сказали они, — вы говорите про этот дневник?» Я сказал: «Да». И мне сказали, что хорошо, пусть это будет, как я говорю, мой дневник, который во всем виноват, и пусть даже я ничего не брал из деталей, а только выносил с работы этот дневник, хотя на нем, кстати, — и это еще непонятно! это еще надо выяснить! — стоит штамп НИИ и поставлен номер выдачи в проходной: но как же, они сказали, как же тогда я дошел до того, что стал писать этот дневник? Зачем я его стал писать? Не с целью ли выискать в нашей жизни что-то плохое? Мною, кстати, написано здесь очень много про наших сотрудников. Разве это достойно комсомольца писать в свой личный дневник всякие вещи, порочащие других? Не думаю ли я, что это оскорбительно, недостойно и я вообще могу потерять доверие коллектива?

Все заинтересовались. Я молчал. Они пока ничего не сказали про Ингу. Я был им за это благодарен. Я не знал, что мне сказать. Я сказал: «Да, я сознаю. Я виноват». Они мне сказали: «Дневник надо было, если хотите, писать дома. Не надо было писать дневник на работе». И они сказали это уже более мягко. И мне уже не захотелось бороться. «Вот это всегда так, — подумал я. — Какой все-таки я мягкотелый. Мне сказали одно теплое слово, и я совсем растаял». Я даже был рад, что мне, наверное, не надо будет бороться. С одной стороны, мне самому приятно, что все отношения между людьми в конце концов кончаются мирно и я здесь не исключение, а с другой стороны, все-таки это трудно — портить с людьми отношения. Я молчал. Я только еще ниже опустил голову…

Но тут не вытерпел Марк Львович. Он не усидел на своем тихом месте в углу. Ему, наверное, было мало, что я признал свою вину. Он ведь, конечно, читал мой дневник. Он возмутился. «Как же, — сказал он, — Гера говорит, что у нас нет работы, когда мы сейчас по горло загружены планом, и у нас, может быть, даже скоро будет срыв, все только из-за того, что мы не укладываемся, и мы будем даже просить, наверное, помощи у других бригад… Ну, Гера, как вы можете говорить такое?» И тут он встал. «Ну, скажите, у вас сейчас нет работы?»

У меня есть сейчас работа, Я смолчал. А Марк Львович, ободрясь, схватил мой дневник и, быстро перелистав, прочитал: «Вот, вот… Смотрите, что он тут пишет… Вот, послушайте:

«А все-таки неудобно, что вольно или невольно отрываешь эти полчаса от работы. Я уже заметил, что хорошо себя чувствуешь, когда у тебя есть определенное задание, есть что делать… — Нет, это не то… — и тогда, зная, что срок далеко, можно даже лениться. А когда нет работы, и начальник что-то там размышляет, что тебе дать, то тогда, хотя можно лениться, лениться не хочется…» После этого Гера говорит, что у него нет работы! Да разве может так рассуждать комсомолец?!»

Он потряс дневником. И тут весь народ зашумел, зашумел, потому что услышал наконец, хотя и в искаженной передаче Марк Львовича живые кусочки из моего дневника, и кто-то крикнул: «А что? Он правильно пишет!» А потом Дронов встал, и я глядел на него пока с любопытством, я ничего не ждал от него и не знал, что он скажет, он еще только недавно приехал, а он встал и сказал: «Послушайте! Что за споры? Гера говорит правильно! В нашей бригаде часто бывает мало работы!» Все опять зашумели, зашумели, а Дронов сказал (он очень теперь покраснел), перекрывая своим голосом всеобщее волнение: «Все дело, по-моему, в том, что Марк Львович искусственно занижает нам план».

Это были мои собственные мысли. Я писал их, кажется, в дневнике, но сегодня я никому еще про них не сказал, И Дронов их не читал! И Марк Львович тоже ничего из них вслух не прочел! Никто не знал, чтó я думаю. А Дронов встал и сказал именно то, что я думаю. Это было поразительно! Я ведь знаю, что два человека, хотя они и говорят на одном языке, не всегда могут до конца понять друг друга. У меня руки, я видел, задрожали. Вот как бывает, подумал я! Вот ведь как может быть! Ты идешь один и думаешь что-то один, и считаешь, что ты один, а на деле оказывается, что ты не один, и люди, которые идут рядом, тебе близки и могут для тебя что-то сделать. Да, подумал я, самое главное — это не мысли и даже не слова, которые тебе говорят, а самое главное — это дела. Дела, подумал я, — венец всем словам и всем мыслям…

А Дронов все говорил, говорил, и все внимательно слушали. Я, правда, слушал, но от волнения плохо понимал, что он говорит. Кажется, он предлагал там конкретно какие-то конструктивные решения, я запомнил лишь одно это слово: «конструктивно». А потом вдруг Марк Львович вскочил и почти закричал: «Но вы еще не знаете, сколько он написал там плохого! Он нигилист! Вы знаете, кто такой Куликов?!. Тут очень много про всех написано. Для Куликова нет ничего доброго и святого. Спросите его, во что он верит!»

А собрание, кажется, уже настроилось в мою пользу. Сначала все онемели, и наступила тишина, когда Марк Львович высказал такую тираду. А потом, придя в себя, кое-кто закричал: «Доказательства! Цитаты! Давайте еще цитаты!.. Читайте дневник!» И все хором закричали: «Читайте дневник, читайте!» А какая-то девчонка пискнула: «Автора!»

Я покраснел. И Марк Львович пошуршав своими бумажками, не из дневника, а прямо из этих бумажек прочел:

«Потому он и задает мне такие вопросы, самые общие: «как дела?» И задает их обычно раз в месяц, а я ему на них соответственно отвечаю: «Ничего дела… хорошо…» Я сразу потом показываю обычно, какие у меня успехи. Я иногда просто ворчу себе что-то под нос: «Что, мол, за глупые вопросы вы задаете?» И еще: «Я знаю, что если задать ему какой-нибудь сложный вопрос, он почти наверняка не ответит». И еще Марк Львович прочел: «Ох уж эти мне начальники! Они, наверное, будут вечно! Наш Y ходит сейчас надутый и со мной все время ругается…»

Все засмеялись. Кто-то сказал: «Ну и что?» Потом кто-то спросил: «А кто такой Y?» И я уже хотел было начать объяснять (я еще не решил, соврать мне здесь или же не соврать?), как вдруг Дронов снова встал. Он сказал: «Да что вы, ребята! Неужели вы меня не узнаете? Ведь это я! Такой же длинный и тощий!..»

Все захохотали. Дронов, действительно, был длинный и тощий. Вот шутник, подумал я! Ведь он меня спас! И тогда взял слово комсорг.

Он взял слово, и в его руках опять зашелестели папиросные бумажки. Инга поглядела на него с надеждой. Я плохо знаю нашего комсорга. Я знаю, что он добрый человек. А вообще я с ним лично почти не знаком, и по душам мы с ним, как пишут в газетах, еще ни разу не разговаривали. Его зовут, кстати, Миша. И вот Миша взял слово.

Он сказал, что, понятно, мне никак нельзя простить того факта, что я в рабочее время занимался посторонними, отвлекающими меня от работы делами. Он сказал, что моему поступку нет извинения. Все вокруг сразу притихли и внимательно слушали. Но надо также принять во внимание, сказал Миша дальше, что Гера еще человек молодой. Он молодой инженер, работает в НИИ недавно, еще не распростился со студенческими замашками. Надо его понять и поэтому постараться перевоспитать. Надо, сказал Миша, видеть в человеке не только плохое, но и хорошее. Что получится, если мы будем видеть только плохое? Надо доверять людям, сказал Миша. Тут он пошелестел своими бумажками, и все облегченно вздохнули. Разве может, сказал он, вот такие слова, например, написать плохой человек:

«Я вчера пригласил Ингу в кино. Как только я начал для нее что-то делать, я почувствовал в себе внутреннюю неловкость. Я перестаю иногда понимать, правильно ли я делаю то, что мне нужно. Но я не могу сойти с выбранного пути. Обстоятельства волей-неволей меня ведут и подталкивают. Сегодня я стоял перед зеркалом и спросил себя: «Ну как? Как дела?» И я сам себе ответил: «Ничего дела. Хорошо!» И снова, от радости, я спросил себя самого: «Ну как? Ты сейчас счастлив?» И сам себе ответил: «Да. Я сейчас счастлив». И у меня, я почувствовал, сердце вздрогнуло сильнее…» Тут Миша покраснел и запнулся. «Да, — сказал он. — Да… Ну, в общем так… Да». Разве может такие слова, сказал Миша, написать человек без души, без сердца, без совести, — плохой человек?..

Когда Миша начал читать, у меня душа сжалась, а сердце мое, наверное, ушло в пятки. Неужели, думал я, он назовет ее имя? Инга покраснела, как майский цветок, и, раскачиваясь, сидела на стабилизаторе, не подымая глаз. А я вообще никуда не глядел. Как ни странно, я на Мишу совсем не обиделся. Я видел, что меня спасают. Свои ребята, которых я почти и не знаю, за меня заступаются. Пусть они делают это немного неловко, немного не так, как нужно, потому что меня еще мало знают. Все-таки, я видел, они делают то, что надо. Да, подумал я, вот они мне верят! Ведь есть все-таки такие люди, которые мне верят! Вот Марк Львович мне не верит, а Миша верит, и Дронов верит, и Лида тоже верит. И оттого, что я уже чувствовал, что они все мне тут верят, и все такие хорошие, и знают, что я тоже хороший, я почувствовал, что мне для них что-то хочется сделать, сделать тут же, сейчас, что-то такое хорошее, встать и что-то сказать, встать и им доказать, что да, все — хорошо, потому что они все такие хорошие. И я встал, чуть-чуть задыхаясь и еще не разобравшись как следует, что же мне тут надо сделать. Я, кажется, сделал два шага вперед, всем им что-то хотел доказать, но тут увидел свой злополучный, свой многострадальный дневник у них в руках — у всех на виду, и, с ужасом чувствуя, что делаю что-то не так, что-то такое ужасное, за что они меня — хотя, казалось бы, все так наладилось? — больше уже никогда не простят и не захотят больше знать, чувствуя, что этим я только порчу себе все свое, так сказать, будущее, — это все сознавая и сам того не желая, я все-таки сделал что-то совсем для меня — и конечно для них? — неожиданное: с отчаянием, с горечью, с ненавистью к себе самому, но в то же время все же с неожиданно вспыхнувшей радостью, самому непонятным мне вдохновением. Я выхватил из рук у Миши дневник, я какие-то доли секунды повертел его неловко в руках, словно бы сам себе удивляясь — что это такое? что я здесь делаю? — не зная, зачем я это сделал и, вообще, что мне с ним делать теперь. Но это длилось недолго — я понял! Я повернулся вдруг к Инге (а она сидела у двери) и крикнул ей громко: «Лови!» — и кинул дневник прямо ей. И она тоже, я сразу почувствовал, поняла и, будто только того и ждала, ловко и радостно поймала дневник и, счастливая, хотя покраснев от стыда, с напряжением, медленно, но внешне спокойная, пошла к выходу у них у всех на глазах. И ее никто не держал…

Я и сам — не побежал, конечно же нет! — пошел потихоньку за ней. Я думал, что после моего последнего такого поступка мне остается лишь уйти вместе с нею, потому что все уже, наверное, кончено тут для меня, но я тут же подумал, что, увидев, как она была рада и какая она тут идет, я, право, наверное, сделал бы все только так, если бы стал вдруг делать еще. И тут мой ближний сосед сунул мне свою копию: «Вот, возьмите еще…» И тогда другой мой сосед дал свою, и я сказал Инге: «Подожди, вот еще…» И они все стали мне отдавать свои копии, я только успевал их перекладывать ей, так что она была уже нагружена ворохом бумажек, но все равно она шла, и все расступались, а я шел рядом с ней, кое-что падало, и я поднимал и клал снова ей в кучу, и все тоже передо мной расступались. Так мы вышли за дверь, и наконец-то остались одни. Я хотел ей что-то сказать, объяснить. Но она потянулась и поцеловала меня. Тогда я опять вдруг стал делать что-то вовсе необъяснимое. Я наклонился и тоже поцеловал мою Ингу. Довольно неловко, тем более что я видел, что она уклонилась, и сначала подумал, что она все же не хочет со мной целоваться, но потом я заметил, что это лишь видимость, что ей тоже хочется, может быть, я это поздно заметил, и потому мы все-таки целовались неловко, но все равно я понял, что вот — мое счастье, что вот, я, наверное, счастлив, — и то же самое можно сказать, вероятно, сейчас про нее. Мы целовались, пока не послышался шум. Я оглянулся и увидел, что собрание за моею спиной расходилось и наполовину уже разошлось. Я только подумал, как быстро, и подумал, что был бы не против, чтобы они меня обсуждали еще, если бы только это кончалось вот так…

Миша сказал, что комсомольцы решили меня наказать: они попросят администрацию на один день отстранить меня от работы. Я должен буду почувствовать, что такое работа! Они обязуются в этот день работать так, чтобы выполнить план и за меня, а я должен будут весь день сидеть на своем рабочем месте, но не буду иметь права работать… Потом начались перевыборы, то есть «Разное». Надо было переизбрать новый состав редакции в стенгазету отдела. Газета у нас комсомольская: «Электрон». Все это дело провернули за десять минут. Миша зачитал по бумажке новый состав редколлегии, и все сразу — списком — в ту же минуту его утвердили. А потом кто-то крикнул: «Запишите еще Геру». И Дронов сказал: «Раз он умеет писать». И тут все поглядели на дверь, улыбаясь, и все громче и громче шумели: «Геру, Геру в редакцию, запишите Геру, пусть он там пишет…» И все поняли сразу, что само собою собрание кончилось и все темы исчерпаны. И они меня записали. Я тоже был избран! У меня сегодня трудный и счастливый день. Во-первых, со мной ничего не случилось. Во-вторых, я избран в редакторы. А в-третьих… В-третьих? Но моя рука уже совсем устала писать. В-третьих, я просто думаю — и это заботит меня, надо сознаться, больше всего, — что я ничего не успел Инге больше сказать, потому что нам помешали, и хотя мы целовались, это совсем не конец, а только начало.

12 апреля

Марк Львович сегодня утром сказал мне: «Ну, ладно, Гера. Работайте…» А Лида сказала: «Марк Львович, ему ведь нельзя работать». — «А план, — сказал Y, — кто будет мне план выполнять?» Лида улыбнулась. «Господи, — подумал я, — что он за человек?» И еще я подумал: «Все-таки трудно быть начальником. Недаром им платят большие деньги». А потом я сел на свое место, но ни один прибор не включил. У меня был целый день впереди. Моя схема стояла безжизненная. Неоновые лампочки были погашены, и цветной монтаж тускло поблескивал.

Мне снова пришли в голову мысли о смысле жизни, и опять захотелось кого-то об этом спросить. Инга подошла и спросила: «Как ты себя чувствуешь?» Она была, я увидел, самым близким для меня человеком на свете, но моя тоска, которую я с раннего утра в себе чувствовал, почему-то не уменьшилась после того, как я это понял. Я глухо сказал: «Хорошо себя чувствую». А Инга сказала: «Все-таки ты плохо выглядишь. Ты мне покажешь сегодня весь твой дневник?» Я кивнул головой и ничего не ответил. Потом я вынул дневник. Я стал писать…

Я сегодня буду, наверное, писать весь день. Я сегодня не имею права работать. Но сегодня я в последний раз пишу свой дневник. Больше я его не буду писать. Я не хочу! Зато теперь я буду писать в стенгазету. Одно качество, как говорится, перешло в другое, и все равно я буду писать: теперь уже прямо для всех наших людей в отделе. Я сижу и гляжу в стену — я пишу свой дневник на виду у всех, — а все-таки я сейчас чувствую, что меня гложет тоска. Я хочу работать! Когда у тебя нет работы, чувствуешь себя неприкаянным, неприглядным. Я это знаю давно, а они вот только сегодня стали меня воспитывать! По-моему, молодых специалистов, которые еще не привыкли, надо через каждые полгода на день, на два освобождать от работы, чтобы они острее почувствовали, что такое «работа», и потом ее полюбили. Они бы тогда больше хотели работать! Как я сейчас! Моя тоска, я знаю, пройдет, но в душе потом, я думаю, останется темный осадок. Я хочу работать! Что они со мной сделали? Я все больше думаю о смысле жизни. Я люблю Ингу. Я люблю свою работу. Я сейчас несчастлив, потому что сижу и пишу свой дневник. Мне надоел мой дневник! Я вижу, что человек не может жить все время одними словами…

Я пошел сейчас к Мише и сказал ему: «Скоро обед». А после обеда, я сказал, они уже могут дать мне работу. А Миша посмотрел на меня и засмеялся. Он сказал: «Сиди и пиши. Ты же любишь писать». Я подумал, что уже весь отдел знает, что я люблю писать. Я рассердился. Я сказал: «Вы все обо мне растрезвонили. Я сейчас пойду к начальнику». А Миша сказал: «С ним уже все согласовано. Сиди и пиши». И он опять около меня вслух («ха-ха!») рассмеялся.

Я сидел во время обеда в лаборатории. Потом Лида пришла и сказала: «Гера, я сейчас была у начальника. Он велел вам передать, что после обеда вы можете приступить к работе». Я поглядел на часы. До конца обеда оставалось пятнадцать минут. Я подсоединил свою схему, чтобы она прогревалась, и сказал Лиде: «Спасибо». Лида сказала: «А еще он меня спросил, читала ли я ваш дневник. Я сказала, что читала. Он сказал: «И раньше читали?» Я сказала: и раньше читала, уже давно. Он меня, Гера, тогда попросил, чтобы я вас в следующий раз вовремя предостерегла. Так что вот, Гера, запомните. Теперь я буду вас чаще предостерегать». Я сказал Лиде: «Спасибо». А она рассмеялась. И тут после столовой, еще не дожевав на ходу, вошла Инга. Она увидела, что моя схема включена, и сказала: «Ого, у нас новости?» Пришел Марк Львович и ничего не сказал. Инга сказала: «Я встретила в коридоре Мишу, и он мне сказал, чтобы ты сегодня написал для стенгазеты статью. Они хотят, чтобы эта статья была лично про тебя и под твоей подписью». Я сказал: «Мне надо работать». А Инга возразила: «Ничего, сейчас у нас есть время, обед не кончился. Ты эту статью быстро напишешь. Ты же умеешь писать». Я сказал: «Я сожгу дневник». Инга сразу сказала: «Ой? Ну! Что ты! Не надо!..» А мне до того это все надоело, что я встал и начал лист за листом рвать тетрадь на куски. Инга не говорила ни слова, а я все рвал и рвал. Я начал рвать с самого начала, с 20 февраля, и первые листы я вырвал легко, потому что там не было ничего интересного, но потом, чем больше я рвал, тем все сильнее тяжелела моя рука, а потом я случайно прочел про молодого техника, который должен прийти ко мне в подчинение, и потом я впервые (это было 5 марта, накануне Международного женского дня) прочел ее имя, написанное моею рукой: «Инга». Я взглянул на Ингу и увидел, что в глазах у нее появилась боль. А потом я сам уже вспомнил, как я дарил им «Ромашку», как мы сначала с Ингой ругались, как я делал из себя начальника, как ходили в кино и как она потом мне сказала: «Мой дорогой». У меня защемило на сердце. Я снова подумал, что это нечестно: я ей еще ничего не сказал. Я подумал также, что это, наверное, плохо, что мы с ней все время работаем вместе. Мы никогда не бываем одни, мы никогда не бываем в разлуке! И даже если уйти в коридор, мы там не будем одни. Я ничего не смогу ей сказать…

Я перестал рвать дневник. Я собрал вырванные листы снова в тетрадь. Сейчас я буду писать статью в стенгазету. Но перед этим мне хочется сделать одно: отдать этот дневник Инге на память. Я напишу здесь на углу: «Инге на память!» Вот так!

1963

Content

Мальчик

Дневник

В кино

Холод

Геолог

Ребенок

Записки совсем молодого инженера