Синти Шелтон

Букет горных фиалок

Нет повести печальнее на свете,

Чем повесть о Ромео…

Вольная цитата из Шекспира

Пролог

Ярко-голубая стрекоза зависла в воздухе, трепеща двумя парами прозрачных слюдяных крылышек. Фасеточные, с зеленым отливом, огромные стрекозьи глаза были непроницаемы и холодны. Насекомое остановилось перед препятствием, огромным и живым, но не внушающим опасения. Стрекоза, покачиваясь, висела на одном месте, пока порыв теплого и остро пахнущего травой ветра не отбросил ее в сторону. Она поднялась выше, закружилась и бросилась в погоню за промелькнувшей мимо нес мошкой.

В маленькой сухой ложбине, формой похожей на орех миндаля и укрытой с двух сторон кустами боярышника, мужчина и женщина занимались любовью. Их шумное дыхание сливалось со звоном насекомых и журчанием ручейка, который бил из-под камня в полуметре от них.

Мужчина лежал навзничь с закрытыми глазами. В его светлых волосах, выгоревших почти до белизны, застряли травинки, а прямо под прядью, упавшей па лоб, залегли глубокие морщины: глаза были не просто закрыты — он с силой зажмуривал их.

На его лице, собранном в складки тем же усилием, с которым были сжаты веки, застыла необычная гримаса удовольствия — такую, скорее можно увидеть в цирке на лице клоуна, чем у любовника, поглощенного актом любви.

Глаза женщины тоже были закрыты. Она прикусила нижнюю губу, приоткрыв ряд белых мелких зубов, и это придавало ей хищный вид… Ее бедра энергично двигались, а руки сжимали груди, теребя пальцами соски. Она стонала и извивалась; темно-каштановые прямые волосы то закрывали ей лицо, то падали на спину, когда она запрокидывала голову. С ее губ не сходила самодовольная улыбка…

Они были странной парой. Казалось, будто они занимаются любовью каждый по себе, отдельно друг от друга. Женщина задвигалась активнее, ее стоны перешли в выкрики, и вот она застыла, сотрясаемая дрожью оргазма. Мужчина беспокойно зашевелился, его физиономия сморщилась еще больше. Он глухо замычал, мотая головой из стороны в сторону, и начал колотить ладонями по траве.

Женщина оперлась ладонями о бедра и погладила свои ноги. Затем небрежно смахнула со лба волосы и, глубоко и удовлетворенно вздохнув, поднялась.

— Можешь открывать глаза, придурок, — сказала она, обращаясь к своему партнеру.

Мужчина поднял веки и тут же снова зажмурился, ослепленный солнцем. Женщина вела себя так, будто совершенно потеряла интерес к любовнику. Она села на траву и подставила довольное загорелое лицо солнечным лучам, вызывающе выставив высокую грудь. Мужчина, часто моргая, тоже сел и, бросив на грудь женщины вороватый взгляд, осторожно потянулся рукой, чтобы дотронуться до ее соска.

Его жест, однако, не прошел незамеченным. Женщина с силой ударила его по руке.

— Убери руки, — произнесла она небрежно.

Мужчина испуганно отдернул руку и сунул пальцы в рот. Он с опаской поглядывал на женщину и заискивающе улыбался ей. Он улыбался так старательно, что сетка морщин разбежалась из уголков его серых глаз.

— Дебил, — сказала женщина прямо в его лицо.

В ответ он улыбнулся ей еще шире, и его широкая — от уха до уха — улыбка сопровождалась резким клокочущим смехом. Глядя на него, захохотала и она.

— Дебил. Ну дебил, — стонала она сквозь смех. — Полоумный дурак с большим…

Мужчина засмеялся громко и радостно, захлебываясь и ухая. Он весь трясся от хохота. Ему очень хотелось, чтобы она была им довольна.

— Принеси мне одежду, — приказала она.

Ее юбка и легкая ситцевая кофта лежали в двух шагах. Она с презрением наблюдала, как он кинулся выполнять ее приказание.

Она оделась быстро: просунула ноги в юбку, затянула поясок на талии; набросила на плечи кофточку. Белья у нее не было. Застегивая пуговицы на кофте, она смотрела на мужчину, сидящего у ее ног. Он взирал на нее снизу вверх, раскрыв рот.

— Приходи сюда завтра. Понял? Завтра снова будем играть, — сказала она. — И чтобы тебя никто не видел. За мной не ходи.

Распорядившись, она сунула ноги в босоножки, валявшиеся тут же.

— До завтра, — сказала она на прощание и покинула ложбину, оставив его одного.

Покачивая бедрами и напевая, она спускалась вниз по пологому склону и ни разу не оглянулась.

1

Громкий шипящий звук разбудил Элль. Она зевнула, потянулась и открыла глаза. Все вокруг предстало перед ее взором очень четким и ярким. Так бывает, когда ненароком ненадолго задремлешь, а потом вдруг проснешься. Элль смогла различить даже покрытые пылью крошечные шишечки ягод ежевики на кустарнике, пустившем корни прямо у обочины. Элль зевнула еще раз и пробудилась окончательно.

— Хочешь пить? — спросил Джереми.

— Очень.

Джереми протянул ей прозрачную пластиковую бутылочку с минеральной водой, и Элль поняла, что именно ее разбудило: шипение газа, вырвавшееся из бутылки, когда Джереми открыл ее.

Пластик бутылки был весь в бисеринках мелких капель и приятно холодил ладони. Элль приложила горлышко к губам и сделала большой глоток. Ей вдруг захотелось вылить воду на себя. Словно отвечая ее мыслям, со стенок бутылки сорвались несколько капель и упали ей на грудь. Элль тихонько замычала от блаженства.

— В чем дело? — поинтересовался Джереми, отвернувшись от дороги и глядя на нее.

— Капельки упали, — объяснила Элль мужу невинным голосом.

— Капельки? — не понял Джереми. — Куда упали?

— Туда… — Элль взмахнула ресницами, показывая, куда именно упали капельки.

Взгляд Джереми скользнул с ее лица к широко распахнутому вороту блузки. Брови мужа поднялись, а в глазах зажглись веселые огоньки.

— Может быть, мне стоит приметить тенистое дерево у обочины? — лукаво спросил он.

— М-м-м? — вопросительно хмыкнула Элль.

— Поставить у него машину и заглушить мотор…

Элль обвела взглядом тонированные стекла «Ситроена» и проговорила загадочным тоном:

— Может быть…

Спустя два часа «Ситроен» возобновил подъем по дороге. Вокруг громоздились горные склоны, поросшие лесом. Элль то представляла себе, что эти горы — громадные складки тяжелого зеленого бархата, и тогда «Ситроен» казался ей смешным желтым жуком, случайно залетевшим на прилавок той уличной лавочки, торгующей тканями, которую они с Джереми видели в Ла-Роке, где сошли с поезда. То ей казалось, что это — спины огромных мохнатых зверей, зарывшихся в землю до половины. Иногда лес со склонов исчезал, словно отхваченный бритвой, и тогда появлялась более яркая зелень луга с ажурными вышками высоковольтных линий. То и дело на глаза попадались огромные заросшие мохом валуны.

— Господи, ну и глушь, — произнес Джереми.

Элль посмотрела на мужа сквозь ресницы, а потом вернулась к созерцанию окрестностей.

— Почему же глушь? — сказала она. — Вон, погляди… По-моему, это дом.

На склоне, который выглянул из-за очередного поворота, действительно прилепилось строение с ярко-красной черепичной крышей. От него по склону горы бежала охряная лента грунтовой дороги, точь-в-точь такой же, по какой ехали сейчас они.

— Veni, vidi, vici… — вдруг сказал Джереми.

— Что-что? — переспросила Элль.

— Перед нами Рубикон. И нам надо его перейти… — сказал Джереми и добавил: — а возможно, и переплыть.

Дорогу пересекала весело бурлящая в быстром течении мелкая, но довольно широкая речушка.

Джереми остановил «Ситроен» почти у самой воды. Он открыл дверцу автомобиля, свесил ноги и принялся разуваться.

— Пойду проверю переправу. Есть риск, что медовый месяц мы проведем не в горах, а в речном круизе до Средиземного моря непосредственно в автомобиле.

— Я тоже хочу, — заявила Элль, надавливая на рычаг дверцы. — Не переживу, если тебя унесет одного. А веревки у нас нет?

— Есть, — сказал Джереми. — Я купил в Ла-Роке моток на всякий случай.

— Может, достанем, — озаботилась Элль. На какой-то момент она и вправду испугалась, что быстрый поток может унести мужа.

Джереми весело рассмеялся:

— Малыш, в этой речке утонуть может разве что цыпленок. Я просто не могу отказать себе в удовольствии побродить в холодной горной водице.

— А мы успеем до темноты добраться до места? — спросила Элль.

— Нам осталось каких-то двадцать километров, — беспечно ответил Джереми.

— Тогда и я. — Элль решительно толкнула дверцу. Джереми повернулся в сторону речки и всмотрелся в противоположный берег.

— В таком случае я посоветовал бы тебе надеть шорты.

— Зачем? — удивилась Элль.

— Я слышу какой-то звук. Скорее всего, это трактор, и он приближается к нам.

— Ты думаешь, им не понравятся мои трусики? — поинтересовалась Элль.

Муж посмотрел на нее, прищурив правый глаз.

— Думаю, понравятся, — задумчиво сообщил он.

— Тогда тем более зачем? — сказала Элль с вызовом. Джереми сделал грозное лицо:

— Я муж. Я требую!

— Тиран, — фыркнула Элль.

Она повернулась и взяла с заднего сиденья автомобиля шорты. Покинув машину, Элль демонстративно медленно надела их. Джереми с улыбкой наблюдал за ней.

— Они уже близко, — предупредил он, подняв палец кверху.

Элль и сама слышала тарахтящий где-то неподалеку звук двигателя. Она снова нырнула в автомобиль, схватила сумочку и достала из нее зеркальце. Из зеркала на нее взглянула молодая белокурая женщина с серо-зелеными глазами и озорной улыбкой на губах.

— Ты самая счастливая, — шепнула Элль своему отражению и подмигнула.

— Ты с кем там разговариваешь? — раздался голос мужа. Джереми вышел из машины и стоял возле капота.

Элль вернула зеркальце в сумочку, щелкнула замком.

— Ну и слух у тебя. Прямо-таки страшно становится. Ты трактор, наверное, за десять километров услышал.

Она вышла наконец из «Ситроена», на секунду задумалась и сбросила босоножки. Но тут же пожалела об этом. Дорога вся была усеяна мелкими острыми камешками, больно впивавшимися в подошвы.

— Караул, — жалобно сказала Элль.

Джереми обогнул машину и подошел к ней. Его джинсы были уже закатаны до колен.

— Ага… — протянул он. — Больно?

— Больно, — созналась Элль.

Джереми наклонился и поднял ее на руки.

— А так?

— А так — нет, — сказала Элль, обнимая мужа за шею.

Джереми понес ее к реке. Элль замерла в его объятиях, пораженная тишиной, стоявшей вокруг. Ни шум речной воды, ни бесконечное трещание кузнечиков в придорожной траве, ни шептание травы в редких порывах слабого ветерка — ничто не могло нарушить полного покоя, царившего здесь.

Все звуки только дополняли его — и не более. Даже трактор-невидимка, тарахтевший, но так еще и не появившийся на глаза.

Джереми вошел в воду, сделал несколько шагов и остановился.

— Как мелко, — произнес он. — Здесь едва по щиколотку и, похоже, глубже не будет.

— Отпусти меня, — потребовала Элль.

— Ты уверена, что хочешь этого?

Элль задумалась. Тут явно таилась какая-то каверза.

— О чем ты?

— Я бы рекомендовал сначала попробовать воду, — ответил Джереми.

Элль взглянула вниз. Быстро текущая вода образовала маленькие буруны вокруг щиколоток мужа. Солнечные блики прыгали по поверхности воды и по крупной окатанной гальке, устилавшей близкое дно.

— Опускай, — рискнула Элль.

— Ну как знаешь, — вздохнул Джереми.

Вода оказалась не просто холодной — она обжигала. Элль громко взвизгнула и прыгнула на мужа. Джереми подхватил ее на лету, покачнулся, но устоял на ногах. Элль вцепилась в его плечи и перевела дыхание.

— Ну и как? — поинтересовался он.

— Бррр… — Элль передернула плечами. — Как ты в ней стоишь?

— Я сам не понимаю как, — признался Джереми. — Мне кажется, что я вот-вот рухну.

— Эй-эй-эй… Не вздумай!

— Ладно, — рассмеялся Джереми. — Тогда потопали на бережок.

И потопал, высоко задирая колени и с силой опуская ноги в воду. Брызги летели выше головы. Элль визжала и колотила кулаками по груди мужа. Джереми хохотал. Элль не выдержала и засмеялась сама.

— Ты медведь, — сказала она уже на берегу. — У вас в Канаде водятся медведи?

— Да. Гризли.

Джереми присел возле воды, зачерпнул ладонями горсть и умылся. Глядя на мужа, Элль опять зябко передернула плечами.

— Хорошо! — сказал Джереми.

— А какие они, гризли?

— Большие. Такие, как я.

Эль наморщила нос.

— Хвастун.

Джереми поднялся, сгорбился, расставил руки и шагнул к ней.

— А когда их злят, они делают вот так. — Он утробно заворчал, обхватил ее руками и прижал к себе.

— А дальше что они делают? — спросила Элль.

— Едят обидчиков, — сообщил Джереми.

— Тогда съешь меня.

— Сейчас.

Джереми наклонился к ней и поцеловал ее. Время на какой-то момент замерло и приостановило свой бег.

Трактор так и не появился. Переправившись через речушку, они вскоре увидели уходящую вправо дорогу, на которой вдалеке виднелся крохотный на таком расстоянии трактор, и решили, что он направляется именно к тому дому с красной черепичной крышей.

Джереми включил радиоприемник и отыскал станцию, передававшую классическую музыку. Может быть, на Элль подействовала моцартовская «Ночная серенада», а может быть, холодная, как лед, вода горной речушки, но она почувствовала, что ее снова клонит в сон. Она свернулась в уютный клубочек и закрыла глаза.

— Подремлешь? — спросил Джереми.

— Угу, — мурлыкнула она в ответ.

Музыка стала чуть-чуть тише. Элль слышала, как скрипнула кожа автомобильного сиденья, когда муж наклонился к приемнику, а потом погрузилась в полузабытье, в котором сна нет, а в голове чередой текут мысли.

2

Как рассмеялась бы Элль, если бы кто-нибудь еще полгода назад сказал ей, что по прошествии пяти месяцев она встанет у алтаря в подвенечном платье и на вопрос священника: «Берешь ли ты, Элеонор Фальбер, в мужья…» — ответит «да», даже не дослушав его до конца, и так громко, что эхо ударится в своды церкви и запрыгает между витражей… Боже, как ей стало неловко! Венчавший пару пожилой кюре Фабрелатр, знавший Элль с младенчества, крестивший ее и давший ей первое причастие, выслушав этот торопливый ответ, незаметно для других подмигнул ей с заговорщическим видом, чем заставил покраснеть до самых корней волос. Нет, Элль наверняка подняла бы на смех и предсказание, и самого незадачливого, как бы она подумала тогда, предсказателя.

Она не торопилась выходить замуж, хотя мать уже не намекала ей, что неплохо бы подумать о замужестве, а попросту стала предлагать кандидатуры, сопровождая их соответствующими хвалебными эпитетами и пространными панегириками. И всегда начинала одними и теми же словами: «А почему бы тебе не подумать о…» А затем называлось имя возможного мужа и отца семейства, очередного кандидата из числа обалдуев, которые, по мнению матери, не могли бросить тень на семью Фальбер. В конце концов они с матерью даже поссорились, и отец был вынужден выступить в роли третейского судьи. Под его крылом Элль и обрела защиту, выразившуюся в кратком вердикте, вынесенном отцом после очередного спора с матерью.

«Пусть решает сама», — сказал отец. Мать была недовольна, но прекратила навязывать Элль женихов. Тем более что отец, предоставив ей свободу действий, заметил, что он, однако, надеется на благоразумие своей дочери, так как ему будет неприятно, если она останется старой девой. Элль заверила его, что она и сама против подобного исхода.

Столь активное заступничество Элль получила еще и потому, что была младшим ребенком в семье и, соответственно, любимицей. Кроме этого, отец имел надежный тыл в лице сына, старшего брата Элль Дерека, и на любые — в перспективе — чудачества дочери готов был смотреть сквозь пальцы, практически не надеясь даже на малейшее ее участие в наследственном семейном бизнесе. Дерек был старше Элль на десять лет и давно уже стал полноправным компаньоном. Отец с легким сердцем передавал сыну и обувную фабрику, и сеть магазинов: Дерек не зря тратил деньги, которые платил отец за его образование, — получил магистерские степени по экономике и юриспруденции. Помимо образования Дерек обладал крепкой деловой хваткой и завидной интуицией, позволившей ему удачно играть на бирже, не привлекая к спекуляциям средства отца. В конце концов отец сам стал предлагать ему деньги. Элль же ожидало неплохое приданое плюс наследство, в принципе позволявшее ей предаваться безделью до конца жизни и не зависеть от финансового положения мужа, если он наконец появится.

Однако Элль решила по-своему. С детства обладая неплохими способностями рисовальщика, заявила, что собирается заняться дизайном, разрабатывать модели женской обуви, и поступила в школу при синдикате Высокой моды. Получив заветный диплом, она настояла, чтобы отец позволил ей начать работу в лаборатории дизайна его фирмы, хотя могла бы начать собственное дело: и отец, и брат финансировали бы ее и оказывали всяческое содействие, будь у нее такое желание.

«Сестрёнка, — сказал тогда Дерек. Он как раз приехал на уикэнд к родителям вместе с женой и сыновьями- двойняшками. — Oтец просто вне себя… — и, сделав многозначительную паузу, добавил: — …от счастья. Теперь ты можешь вить из папы веревки». Элль искренне удивилась словам брата. Она всегда любила отца и не собиралась пускаться в какие-либо манипуляции в поисках собственной выгоды. Для себя она решила вопрос занятости — и все. Светский образ жизни ее совершенно не привлекал, мысли о замужестве — если только мама не напомнит — ее не посещали. Надо было чем-нибудь заняться, пока в голову не придет более серьезная мысль. Так она и заявила брату. Дерек не нашел, что сказать в ответ. Только озадаченно покачал головой, рассеянно чмокнул сестру в щеку и ушел, призываемый своими близнецами, от криков которых в доме звенели стекла. Элль после разговора с братом выглянула в окно, увидела племянников, потрясающих перьями индейских головных уборов и пластмассовыми томагавками, и подумала, что, может быть, все потому так и получается, что сама она в детстве предпочитала не кукол, а такие вот перья и томагавки.

Ее часто путали с сорванцом мальчишкой: и потому, что она отдавала предпочтение мальчишеским играм, и потому, что не вылезала из протертых, усеянных заплатами джинсов. Она прекрасно осознавала, что она — девочка, но энергия переполняла ее, била ключом, и от напора энергии, с которым она просыпалась каждое утро детства, надо было как-то избавляться. А она с самого младенчества была на редкость самостоятельным и самодостаточным ребенком и предпочитала сама принимать решения, в особенности если это касалось непосредственно ее персоны. Она сама решала, во что ей играть и какую одежду ей носить. Она научилась читать в четыре года, потому что ей захотелось читать самой, а не просить, чтобы ей почитали.

Ее свободе никто не мешал, и это было прекрасно. И так было до тех пор, пока под футболкой, которую она предпочитала другим туалетам, не стала вырисовываться тугая девичья грудь. Тогда Элль и распрощалась с буйными играми в ораве сорвиголов — мальчишки, с которыми она играла не одно лето на равных, вдруг стали необыкновенно внимательными и осторожными и частенько задерживали взгляд на выпуклостях, появившихся под тонким хлопком. Ей это льстило, но общаться с ними, как раньше, она уже не могла.

А затем пришло нечто, раз и навсегда показавшее ей, что она женщина. Элль отнеслась к начавшимся месячным философски, тем более что они протекали у нее довольно безболезненно. Она даже не испугалась, впервые увидев кровь на простыне и поняв происхождение этих пятен. Она просто позвала мать и поинтересовалась, что ей делать со всем этим дальше. Мать волновалась гораздо больше, чем дочь. А Элль была обеспокоена совершенно другим: в ее жизни наступила глобальная перемена и следовало что-нибудь предпринять, раз детство ушло и назад его не воротишь. Именно так она и сказала себе тогда: ушло детство. Она как-то сразу изменилась: от прежнего беззаботного и безумно энергичного существа не осталось и следа. Но одновременно с изменениями пришло и разочарование — стало скучно. Ей и раньше было скучновато со сверстницами, но теперь ее стало от них просто тошнить. У нее долго не было подруг, даже во время учебы в частной закрытой школе. Элль предпочитала держаться со всеми одинаково ровно, на значительном расстоянии, и не разрешала себе лишних эмоций. Однако в ее поведении не было высокомерия, и это позволило Элль заслужить в школе уважение учеников и преподавателей. Но это совершенно не способствовало тесному сближению, хотя она время от времени участвовала в тайных ночных посиделках девочек и прочая, прочая — сознательно подчеркивая что она была такой же, как они. Но сверстники чувствовали — все-таки она немного другая. Элль добилась определенного места в иерархии соучениц: к ней стали бегать за советом, как к человеку более мудрому и проницательному. И все же она в школьные годы предпочитала общению с людьми общение с книгами. Читала все подряд, от беллетристики до полупонятных научных монографий, разобраться в которых она могла, только обложившись с ног до головы словарями. Приезжая домой на каникулы, она часами просиживала в библиотеке либо уезжала к старшему брату и проводила время с его семьей, возясь с близнецами. И нисколько не чувствовала себя ущемленной, хотя родители были обеспокоены ее одиночеством и намеревались обратиться к психоаналитику. Отговорил их отец Фабрелатр: священник был другом семьи, к мнению которого прислушивались. Элль блестяще закончила школу, но поступать в университет не спешила. «Мне надо выбрать», — так объяснила она родителям.

Аделаида стала ее подругой внезапно и неожиданно для самой Элль. Она приходилась кузиной жене Дерека. Элль помнила ее еще со свадьбы старшего брата, и в ее памяти Адель сохранилась как черноволосая девочка-толстушка, невысокая и подвижная, как капелька ртути. Она была младше Элль на год. В обязанность Элль на свадьбе Дерека вменялся присмотр за младшими детьми (ей уже исполнилось пятнадцать), а в качестве помощницы ей была дана Аделаида. Но именно Адель и доставила больше всего хлопот. Она до самых кончиков толстых черных кос была набита всевозможнейшими проказами. Кульминацией ее похождений на свадьбе был взрыв ящика шутих, приготовленного для фейерверка. К счастью, тогда никто не пострадал.

После свадьбы Дерека они не встречались семь лет. И, когда одним осенним утром из синего «Рено» брата вслед за его женой Маргаритой и сыновьями из машины выбралась молодая жгучая брюнетка с насмешливым взглядом темно-карих, почти черных глаз, Элль не сразу признала в ней Аделаиду.

Они сдружились буквально с первых минут своего нового знакомства. Возможно, основа их дружбы лежала в том, что они были полными противоположностями не только внешне, но и по темпераменту. Адель со времени «исторического» взрыва не растеряла детского азарта и по-прежнему напоминала средней силы ураган, волею судьбы принявший человеческий облик. Весь день они провели вдвоем, а расставшись, взяли за правило обмениваться ежедневным телефонным звонком. Звонила обычно Элль, по вечерам, так как днем она бывала занята в лаборатории. Аделаида предпочитала более праздное времяпрепровождение, но это совсем не мешало их отношениям. Единственное, что слегка раздражало Элль, — вечеринки, столь любимые Аделью: она предпочитала общаться с подругой тет-а-тет. Аделаида, напротив, беззлобно посмеиваясь над «монашеской аскезой» Элль, частенько приглашала ее поразвлечься. Элль приняла приглашение всего дважды: после первого раза она зареклась появляться на «сборищах уродов», и последовал довольно длительный перерыв; во второй раз она познакомилась с Джереми. И получалось так, что она познакомилась с ним только благодаря Аделаиде.

Все началось с вещих, как оказалось, слов отца в одно ничем не примечательное февральское утро.

По обыкновению, они завтракали все вместе: она, мать и отец. Элль, поймав на себе внимательный оценивающий взгляд отца, спросила:

— Что такое, папа?

Отец неожиданно смутился и стал вертеть в пальцах пустую кофейную чашку.

— Ну папа! — заинтригованная поведением отца, Элль потребовала объяснений.

В ответ он улыбнулся в усы и скосил глаза на мать, как бы говоря: потом, не при ней. Мать, занятая просмотром журнала, ничего не заметила.

Сразу же после завтрака Элль последовала за отцом в его кабинет с намерением учинить допрос с пристрастием. Она присела на подлокотник большого потертого кресла, которое отец предпочитал всей новомодной и специально разработанной офисной мебели, и прижалась к его плечу щекой.

— Знаешь, дочка, это ведь чисто мужские мысли, — сказал отец, доставая из коробки сигару. Кабинет был единственным местом в доме, где он позволял себе курить.

— Тем более выкладывай, — заявила Элль тоном, не принимающим возражений.

Отец прикурил от настольной зажигалки в виде Эйфелевой башни, выпустил клуб дыма и разогнал его ладонью. Элль с удовольствием втянула в ноздри табачный дым — запах сигар ей всегда нравился.

— Ну… — замялся отец. — Я от души позавидовал парню, которому достанется все это. — На последнем слове отец сделал ударение.

— Что — это?!

— Это, — повторил отец и легонько похлопал ее по бедру.

Элль взлетела с кресла, как ужаленная.

— Папа! — От возмущения она не могла найти слов. — И ты… И ты туда же…

Отец поднял руки, защищаясь.

— Я всего лишь хотел сказать, что моя дочь — очень привлекательная особа.

— Ну-ну… — с сарказмом произнесла Элль.

— Ладно. Мне надо работать, — сказал отец не без ехидства.

— Отлично, папочка… Я тебе это еще припомню.

Отец театрально поднял взгляд к потолку и развел руками. Элль покинула кабинет, кипя от негодования. Она пошла в свои комнаты и там заперлась.

Чтобы успокоиться, Элль принялась разглядывать эскизы, которые сделала накануне. Раздражение не проходило. Она вошла в спальню, забралась с ногами на кровать. «Что это с ним? — размышляла она об отце, держа перед глазами лист бумаги и не в силах сконцентрировать внимание на рисунке. — Неужели мама, оставив в покое меня, сосредоточила усилия на нем?» Это вполне возможно. Потому отец и пытается вести с ней окольные разговоры на больную тему. Животрепещущие мамины проблемы, которые никак не хочет понимать родное чадо. Элль почувствовала, что на ее лице помимо воли появилась кислая гримаса, словно она проглотила приличный кусок лимона. Во рту и вправду появился привкус лимона. Элль потрясла головой, отгоняя наваждение. Прядь волос упала ей на глаза. Элль набрала полный рот воздуха, надув щеки, сложила губы трубочкой и сильно дунула. Вот так-то лучше! А мать когда-то увлекалась идеями хиппи и участвовала в студенческих волнениях. Ну и что из того? Ни-че-го. Вышла замуж, родила Дерека, и все идеи побоку. Теперь она обеспокоена тем, что дочь увлечена чем угодно, только не молодыми людьми. Ладно бы дочь перешагнула тридцатилетний порог…

Элль отложила рисунки. Все равно в голову лезло невесть что. А сегодня еще предстояло обсуждение вариантов моделей вечерних туфелек, над которыми она ломала голову три последние недели: пойдут они в серию или нет. Понадеявшись, что грядущая поездка до офиса несколько отвлечет от неприятных мыслей, Элль открыла створки шкафа и задумалась, выбирая одежду. Остановилась на зеленом брючном костюме и салатного цвета блузке с английским воротником.

Зеленый цвет успокаивает, подумала она и начала раздеваться. Старый мохеровый джемпер и не менее старые вельветовые джинсы, которым она отдавала предпочтение дома, полетели на пол. Оставшись в одних трусиках и бюстгальтере, Элль подошла к стенному зеркалу и критически оглядела себя со всех сторон. «Очень привлекательная особа», — сказала она своему отражению.

И тут в студии, смежной со спальней, раздался телефонный звонок. У Элль стоял свой аппарат со своим отдельным номером: так было гораздо удобнее. Она выбежала из спальни и схватила трубку.

— Салют! — раздался из наушника веселый голос Аделаиды. — Чем занимаешься?

— Стою перед зеркалом в одном белье. А ты с каких пор перешла на испанский?

— Исключительно с сегодняшнего дня. — Адель заразительно рассмеялась. — Ну и что ты увидела в зеркале?

— Очень привлекательную особу. — Элль вернулась в спальню вместе с телефонной трубкой, показала отражению в зеркале язык и повалилась на кровать.

— Что?

Элль повторила. Адель со значением присвистнула.

— Похвально, — сказала она. — И как давно ты пришла к такому потрясающему выводу?

— Это не я. Это мой отец.

— А ты что, не согласна?

— Нет, почему же?

— Тем более похвально.

Элль решила, что подруга настроена на долгую беседу, а ей, к сожалению, пора было уезжать.

— Адель, я тебе перезвоню, как обычно, — сказала она. — И вообще, какой дух тебе нашептал, что я дома?

Адель хмыкнула.

— Интуиция, Элль. Слыхала о такой?

— Как же, как же… Ну ладно. Мне пора…

— Погоди, — заторопилась Адель. — Сегодня вечером я хочу видеть тебя в своем доме? И не вздумай отказываться.

— А что случилось?

— Ничего. Просто будет весело.

— Адель, — сказала Элль сердито, — по-твоему, весело — это когда запах марихуаны доносится до Атлантики, не говоря уже…

— Нет, нет… — поспешила перебить Аделаида. — Я же сказала: у меня. Какая марихуана? Будет узкий круг особо приближенных ко мне лиц. И вечеринка с симфоническим уклоном.

Элль посмотрела на часы и убедилась, что времени у нее уже не осталось.

— Слышишь, я буду тебя ждать! — требовала Адель из телефонной трубки.

Элль почувствовала, если она не согласится сейчас, то Аделаида не даст ей закончить разговор, пока не выбьет согласие правдами и неправдами.

— Хорошо, — сказала она обреченно. — Во сколько?

Адель возликовала:

— Ура! Подъезжай к шести. Или нет. Я… Я сама за тобой заеду. Для гарантии.

Элль попыталась протестовать.

— Никаких возражений! — отрезала Аделаида. — Адиос, амиго! — И повесила трубку.

Элль тяжело вздохнула. Отвертеться на этот раз ей, видимо, не суждено. Она быстро оделась, сложила бумаги в кейс и покинула дом.

Аделаида заехала за ней, когда на часах было без пяти шесть. Элль уже втайне надеялась, что проведет вечер дома. Может, в последний момент вечеринка была отменена. Адель вполне могла поменять свои планы: если говорить о семи пятницах на неделе, то для Аделаиды и четырнадцать пятниц — далеко не предел.

Жалко если такое хорошее настроение будет испорчено: на сегодняшнем совещании одобрили пять из десяти моделей, предложенных Элль. Как ей хотелось расслабиться и отдохнуть в одиночестве.

Элль ходила от стены к стене и корила себя за утреннюю мягкотелость. Надо же было ей соглашаться!

В дверь осторожно постучали. Явно не Аделаида, она бы не стала обременять себя излишними приличиями. Элль нехотя отозвалась. Дверь открылась, на пороге стояла мать.

— Элеонор, — сказала она рассеянно. — Ты… — Она умолкла, увидев, что Элль тоже в вечернем платье. — Ты уходишь?

— Да, мама.

Мать прислонилась плечом к дверному косяку и сложила на груди руки.

— И куда же, если не секрет?

— Адель устраивает вечеринку и вытребовала меня к себе. Мама, может быть, я тебе нужна? — с надеждой спросила Элль.

— Что ты! — Мать всплеснула руками. — Нет. Просто я хотела спросить, не видела ли ты отца. Надеюсь, он не забыл, что у нас на сегодня билеты в оперу? Ему еще надо переодеться.

Элль тихонько застонала. И как она могла забыть! Ну, теперь-то вечер тишины и спокойствия в одиночестве потерян окончательно.

— Что с тобой? — встревожилась мать.

— Ничего, мама. Элементарное нежелание ехать, хотя я уже пообещала.

— Ты себя плохо чувствуешь? — спросила мать с подозрением.

— Нет, но…

— Тогда поезжай, — веско сказала мать. — Тебе необходимо развеяться. Аделаида — милая и веселая девушка.

«Ох, мама, — подумала Элль, — если б ты знала ее так, как я».

Стоит только помянуть… В коридоре раздался частый перестук каблуков, и в дверном проеме появилась разрумянившаяся Аделаида.

— О, добрый вечер, тетя Жюстина, — поздоровалась она и сообщила: — Мсье Фальбер поднимается вслед за мной по лестнице. А ты? — накинулась она на Элль. — Ты еще только в платье? Живо хватай шубу и поехали!

— Счастливо повеселиться, девочки, — сказала мать и пошла встречать мужа. — Элеонор, позвони, если останешься ночевать у Аделаиды.

— Вот как… — тихо, чтобы ее не услышали, протянула Адель. И хихикнула.

— Выдать меня замуж — идея фикс моей мамочки, — сказала Элль с досадой.

— Знаю, знаю, — отмахнулась Адель и заторопила: — Ну что ты стоишь? И к чему эта кислая мина? Ты обещала!

— Иду, — покорно сказала Элль и пошла к креслу, в котором ее дожидалась шубка.

Аделаида, не усмотрев энтузиазма в движениях Элль, подхватила ее под руку и потащила за собой. Элль взмолилась:

— Тише! Я же каблуки сломаю!

— Купим что-нибудь по дороге.

Они пронеслись мимо родителей. Мать сияла довольной улыбкой, отец помахал на прощание рукой.

— Ну, знаешь! — проворчала Элль уже в машине. — Зачем такая спешка?

— Мы опаздываем, — заявила Адель, усаживаясь за руль. Автомобиль тут же тронулся с места и быстро набирал скорость.

Элль немного опешила.

— А пораньше, в таком случае, нельзя было приехать?

— А-а… — беспечно ответила Адель. — Там Луазо — значит, все в порядке.

— Луазо? — удивилась Элль. Имя было ей незнакомо. Кто это? Новый парень Адель? В принципе, подруга не имела привычки менять ухажеров, как цвет лака на ногтях. А что же тогда с Мишелем? Адель была с ним больше года. Мишель пел в одной из модных групп, выступающих по клубам. Он и его окружение как раз попадали под характеристику «сборища уродов»: после концертов он и его группа имели обыкновение расслабляться, и в одном из таких сеансов расслабления принимала участие Элль. После этого она зареклась впредь появляться в квартире Адели, когда там находился Мишель со своими друзьями. В одиночку он был более-менее сносен.

Кроме того, Элль было совершенно не все равно, что происходит с ее подругой. Адель вдруг помрачнела, а Элль оставалось только путаться в догадках, что же ее могло так разозлить. Похоже, расставание с Мишелем, прошло не гладко.

— Ты его не знаешь, — сказала Аделаида. Она давила на газ и обходила машины, попутные автомобили один за другим. — Мы знакомы всего два месяца. Но, такой парень, как Луазо, любому даст сто очков форы.

Она все увеличивала и увеличивала скорость, Элль с беспокойством поглядывала на проносящееся мимо дорожное ограждение и в конце концов не выдержала.

— Куда ты так мчишься? Хочешь неприятностей с жандармами? Притормози.

Аделаида послушалась.

— Дай мне сигарету, — сказала она.

Элль взяла с приборной доски пачку «Жетана», вытащила из нее сигарету, прикурила и протянула ее подруге.

— Благодарствую. — Та глубоко затянулась. — Извини, это я из-за Мишеля. Ты не спрашиваешь, но нетрудно догадаться, о чем ты сейчас подумала. Я послала его к черту еще в октябре — надо сказать, мне и самой приелась травка. Особенно вперемешку с ведром виски. Утром просыпаешься — голова гудит, во рту словно резину жгли, тело как из мясорубки вывалилось. К вечеру только-только придешь в себя — и все по новой. Надоело до чертиков. А ему, видите ли, без травки никуда… Без нее у него и голос не тот, и стихи не складываются — нет нужной эмоции. И без виски тоже… Ну сколько можно?

Элль молча слушала. Без сомнений, Адель еще далека от конца исповеди. Аделаида докурила сигарету, раздавила окурок в пепельнице и попросила:

— Дай еще одну.

Элль закурила для нее вторую сигарету. Подруга приняла ее, сунула в уголок рта. Она не отрывала от шоссе сощуренных глаз, но Элль заметила, что кожа на щеке Адели чуть-чуть подрагивает. Бесспорный знак того, что Аделаида при видимом спокойствии внутренне вся кипела.

— Я опущу мелкие подробности и перейду к самому главному. — Адель выбросила вверх несколько колечек дыма.

Элль с интересом наблюдала за дряблыми серыми кольцами, плывущими по воздуху к лобовому стеклу.

— А потом я нашла среди мусора использованный шприц, — сказала Адель. — Вместе с иглой. Понимаешь? — Она бросила в сторону Элль быстрый взгляд.

— Да, — сказала Элль.

— Травки и кокаина ему оказалось мало.

— Был еще и кокаин?

— Между травкой и шприцем, — бросила сквозь зубы Аделаида.

Элль молчала.

— Я вышибла его из квартиры. Он клялся, что завяжет. Но я-то знаю, что только в гробу! Черт! Оказываетcя, этот кретин хранил свое дерьмо у меня! В сливном бачке унитаза! Мне только разборок с полицией не хватало! Станет она слушать мои объяснения… Я у себя потом две недели все вверх дном переворачивала, боялась, что он еще что-нибудь припрятал. Аптечку вытряхнула на всякий случай — в общем, насмерть перепугалась. Какой же я была дурой!

— Оставь, — сказала Элль. Вот оно что… Мишель связался с наркотиками. Ей стало немного не по себе, но больше хотелось успокоить Адель. — Было и прошло.

— Было и прошло… — передразнила Адель. — Ты даже представить не можешь, какого страха я натерпелась.

— Могу, — резко ответила Элль. — Так тебе что, жалко Мишеля?

— Еще чего! — фыркнула Адель с негодованием. — Пусть его другая жалеет! Придурок! Только представь себе, он сначала и мне предложил кольнуться, а потом, когда я ему врезала по морде, на коленях стоял, клялся, что даже на травку не посмотрит.

— Хватит! Тебя опять начинает трясти, — прервала ее Элль. — А кто этот Луазо? Из той же компании?

Аделаида аж подскочила. Машина вильнула в сторону. Сзади послышался сигнал клаксона. Адель опустила стекло, вытащила руку по локоть и сделала оскорбительный жест.

— Господи! Ты меня полной идиоткой считаешь?

Элль задумчиво смотрела в окно. Они уже были в Париже. Адель обогнала автобус, умело протиснув машину в брешь в уличном потоке.

— Луазо не имеет к Мишелю и его сброду никакого отношения, — сообщила она.

«Мишелю и его сброду, — отметила про себя Элль, — ну-ну…»

— Знаешь, как мы познакомились? Да я же тебе не рассказывала! Наша первая встреча — просто прелесть! Ты только послушай… Я — уже не помню зачем — выскочила из квартиры и захлопнула за собой дверь. А ключи остались на столике в гостиной, представляешь? Ну спустилась вниз к консьержу за запасными ключами, а его, как назло, нет на месте. Ну вот… Я вышла на улицу прямо в халате, стою, как дура, и глазею на собственное окно. Тут из-за столика — бистро Люка прямо напротив помнишь? — поднимается парень и идет ко мне. Подходит, здоровается и говорит: вижу, мол, вы забыли ключи в квартире, — и предлагает помочь. Я страшно заинтересовалась — как? И отвечаю: помогите, если можете. И ты знаешь, что он сделал? Я обалдела. Подошел к стене дома и преспокойненько полез по ней вверх. Я «Матерь Божья» не успела сказать, а он уже сидел на моем подоконнике. «Поднимайтесь, — говорит, — я открою». И действительно открыл… Я предложила ему выпить, он согласился. И вот сидим мы, минут пять всего прошло, как вдруг звонок в дверь. Открываю, а там полиция. Во здорово! Оказывается, консьерж отошел на минутку, вернулся, увидел на улице зевак, выглянул — а там Луазо лезет ко мне в окно, представляешь! — и вызвал полицию, думал, что это вор. Я чуть не лопнула от хохота. Черт тебя подери!!! — Адель резко ударила по тормозам. — Олух!

Какой-то долговязый тип в длиннополом темном пальто и канареечной расцветки шарфе, намотанном на голову, ошалело ринулся с тротуара под колеса автомобилю. По виду он походил на подвыпившего клошара, и, скорее всего, так и было.

— Жить надоело?! Идиот! — рявкнула Аделаида, высунувшись из машины.

Но тот ее будто не слышал, кинулся дальше под визг тормозов. Шарф на ветру развевался за его спиной, словно вымпел на флагштоке.

— Сумасшедший, — заключила Адель. — Видала, в ботинках на босу ногу?

— Ну и что Луазо[1]? — спросила Элль. — Кстати, почему у него такое странное имя?

— Это не имя. Это прозвище, как у тебя. Его зовут Филипп. На чем я остановилась?

— Ты пригласила его выпить, и тут заявилась полиция…

— Ну да… Полицейские вежливо посмеялись и убрались восвояси, а Луазо пригласил меня поужинать вместе. Я была совсем не прочь поужинать с парнем, который бродит по стенам так же свободно, как мухи. Понимаешь? Мне показалось, что он способен на большее.

— И?

— Я не ошиблась.

— Вот как, — заметила Элль с сарказмом.

Адель весело рассмеялась.

— Да что с тобой, Элль? Ты решила вступить в армию спасения заблудших душ?

Элль решила уклониться от щекотливой для себя темы.

— Ну так кто он, твой Луазо? Ты так и не сказала.

— Он? — Адель одарила подругу улыбкой. — Ни за что не догадаешься!

— И не собираюсь. Сама скажешь.

— Скажу. Он — альпинист.

— Кто?

— Аль-пи-нист, — раздельно по слогам произнесла Адель. — Это такие чокнутые, которых хлебом не корми — дай только залезть куда-нибудь повыше.

— Знаю.

А еще он летает на воздушных шарах. У него есть свой собственный шар. Две недели назад он взял меня с собой. Я и не знала, что это так здорово. Луазо обещал, что научит меня и будет летать со мною в паре, вот.

— Ты и по горам лазить собралась? — поинтересовалась Элль.

— А что? — Аделаида с задором тряхнула волосами. — Почему бы и нет? Ну все, приехали. Вытряхивайся.

— Погоди, — Элль замерла, приоткрыв дверцу, — когда ты меня утром совращала, насколько я помню, прозвучало слово «симфонический». При чем тут альпинист и воздушные шары?

Адель прищурилась, сложив губы в хитрую улыбку.

— Не все сразу, моя дорогая. Это мой маленький секрет.

— Козни строишь?

— Угу, — подтвердила Адель. — Именно.

— Может быть, мне взять такси и вернуться, — задумчиво проговорила Элль.

— Глупости! Нас ждут действительно хорошие ребята и приятная вечеринка.

— Ребята? — переспросила Элль. — Адель, мне начинает казаться, что ты получила от моей мамы кое-какие инструкции. Мне это совсем не нравится!

Увидев неподдельное раздражение Элль, Аделаида погрустнела, улыбка сползла с ее лица. Она оперлась локтем на рулевое колесо, смахнула пальцем прядь, упавшую на лоб, вздохнула и повернулась к подруге.

— Элеонор, — сказала она серьезно. — Взять такси и уехать никогда не поздно. Я тебя не держу, но мне тоже кое-что начинает не нравиться…

— Хорошо, — перебила Элль и пожала плечами. Она ожидала вспышки возмущения со стороны подруги. Реакция Аделаиды ее удивила. — Если уже и ты подалась в сводни…

— Что?! — возмутилась Аделаида и свела брови в притворном гневе. — Я не сводня. Я — фея, добрая фея. Вылезай из машины!

Квартира Адель располагалась на третьем этаже вычурного дома в стиле ампир, построенного еще во времена Реставрации. Адель открыла дверь подъезда ключом и пропустила Элль вперед. Они прошмыгнули мимо мрачного консьержа, который все же успел одарить Аделаиду нелюбезным взглядом из-за стеклянной перегородки своей конторки.

— Зловредный старец, — шепнула Аделаида на ухо Элль. — Все не может забыть, как облапошился с полицейскими. До сих пор здоровается сквозь зубы. И чаевые принимает, словно я ему их должна. «Спасибо мадемуазель…» — Она наморщила лоб и выпятила нижнюю губу.

В лифте Адель придирчиво осмотрела Элль, вертя ее, как куклу.

— Ладно тебе, — недовольно сказала Элль. — Перестань, а то я рассержусь.

— Все, все… Больше не буду, — поспешила заверить та.

Элль чувствовала себя не в своей тарелке. Напористость Адели немного обескуражила ее. Значит, Аделаида решила ее с кем-то познакомить. Это вызывало у Элль досаду: никогда еще Адель не делала столь открытой попытки навязать ей знакомство. Однако она украдкой посмотрелась в зеркало на стенке кабины.

Лифт остановился, створки дверей с жужжанием услужливо разъехались в стороны.

— Приехали! — сказала Аделаида. Она не стала доставать ключей, ткнула пальцем в кнопку звонка и подмигнула.

Элль в ответ улыбнулась. Правда, улыбка у нее вышла натянутой. Адель состроила гримасу, которая должна была обозначать высшую степень осуждения.

Элль не выдержала и улыбнулась искренне.

— Так-то лучше, — проворчала Аделаида.

Дверной замок щелкнул, и темное дерево двери отплыло в сторону. Сначала Элль увидела необъятную, как показалось вначале, спортивного покроя рубаху бежевого цвета. Для того чтобы увидеть лицо человека, открывшего им двери, ей пришлось слегка поднять голову.

— Если ты желаешь увидеть это целиком, лучше отступи пару шагов назад, — негромко посоветовала Адель. — Я обычно так и делаю.

Сверху на Элль смотрели светло-карие глаза. В них прыгали смешливые искорки.

— Наконец-то, — произнес низкий с легкой хрипотцой голос, — а мы уж ломаем головы, куда вы могли подеваться.

Хозяин голоса отступил в прихожую. Молодой мужчина, открывший им двери, был очень высоким. Росту в нем метра два, не меньше, решила Элль, а может быть, и больше. Кроме спортивной рубашки с закатанными по локоть рукавами на нем были мягкие брюки кремового цвета; запястье левой руки охватывал металлический браслет часов. Внешне он больше напоминал собой баскетболиста или борца, нежели альпиниста, — широкоплечий, мощный. Элль ни капельки не сомневалась, что видит перед собой Луазо. У него были несколько крупные черты лица и красиво очерченный рот, а короткие вьющиеся волосы лежали на круглой голове плотной шапочкой. «Кого-то он мне напоминает, — подумала она и сообразила: — Ну да, античная скульптура — такая же характерная прическа и пропорции». У Адели всегда был неплохой вкус. Элль мысленно сравнила Луазо с Мишелем. Мишель был красив, хотя Элль сказала бы иначе: не красив, а смазлив: большие с грустной поволокой глаза, длинные прямые волосы — эдакий средневековый паж в вечной печали, гибкий и грациозный. Поклонницы, которых у Мишеля было хоть отбавляй, заходились от визга, когда он появлялся на сцене.

Нынешний выбор подруги импонировал Элль гораздо больше.

— Познакомься, Элль, это Джереми, — сказала Аделаида

Мысли Элль вспорхнули, словно испуганные птицы. Джереми… Не Луазо. Она снова посмотрела на… Джереми, но уже холодно и оценивающе. И натолкнулась на ответный доброжелательный, полный симпатии взгляд. Элль почувствовала себя обезоруженной.

— Долго мы еще будем стоять на пороге? — недовольно вопросила Адель. — Я хочу обещанных миланских медальонов. И спагетти тоже хочу. Я проголодалась. — Она обхватила Элль за плечи и вместе с нею шагнула в двери. — Джереми, это Элль… А где Луазо?

— Колдует над плитой, изгнав меня из кухни, — ответил Джереми, посторонившись.

Прикосновение подруги вернуло Элль к действительности. Сумятица мыслей улеглась. Осталось только недовольство собой — с чего вдруг такое волнение?

Тем временем Адель стащила с ее плеч шубу, освободилась от своей, бросила ношу в протянутые руки Джереми и потащила Элль в квартиру со словами:

— Пойдем познакомимся с Луазо. Он тебе понравится.

Кухня в квартире Адель всегда имела чисто декоративное применение. Хозяйка предпочитала обедать в ресторанах либо заказывать на дом. Но сейчас оттуда доносились соблазнительные запахи. Элль осторожно выглядывала из-за спины Аделаиды, но та бесцеремонно вытолкнула ее вперед.

— Знакомьтесь.

На кухонном окне, на подоконнике, заложив нов на ногу, восседал светловолосый крепыш в черных широких брюках и ковбойке с распахнутым воротом.

Держа на ладони белую фаянсовую пепельницу, он с видимым удовольствием курил сигарету, пуская в потолок струйки дыма. При виде девушек он соскочил на пол, одарив их белозубой улыбкой, и сказал:

— Привет. Я Луазо.

— Элеонор, — представилась Элль, протягивая ему руку.

Он пожал ее ладонь своей сухой и крепкой рукой.

— Филипп? — спросила Элль. — Так вас зовут?

— Нет уж, зовите меня, как все, — запротестовал Луазо. — Не люблю собственное имя: уж очень оно величественное — сразу начинаешь подумывать о царском престоле в Македонии, гоплиты по ночам снятся, персидский царь покоя не дает… Нет уж… Луазо. Только Луазо.

— Хорошо, Луазо, — сказала Элль. Ей понравился этот белобрысый розовощекий парень с круглым задорным лицом, которое украшала небольшая вьющаяся, чуть-чуть с рыжиной бородка. Ростом он был немного ниже ее и смешно помаргивал ресницами, которые в отличие от шевелюры и бороды были черными как смоль, отчего глаза казались обведенными полосками черной туши. Голубые радужки смотрели на Элль насмешливо, но без вызова. Элль показалось, что она уже встречалась с Луазо, а может быть, он похож на кого-то из ее знакомых…

— А где Джереми? — поинтересовался Луазо.

— А где мои медальоны по-милански? — завопила Адель.

— Давно тебя поджидают, — махнул Луазо. Он подхватил девушек под руки и повлек за собой.

Элль с легкой усмешкой подумала о том, что, вероятно, ее весь сегодняшний вечер кто-нибудь будет вот так таскать за собою.

В гостиной их ждал накрытый стол. А у стены, рассматривая висевшую на ней абстрактную картину, стоял Джереми.

Полотно подарил Адели один из ее поклонников, художник. Элль картина не нравилась.

— Цыган, тебе откупоривать бутылки, — сказал Луазо.

Джереми обернулся. Он рассеянно улыбнулся и кивнул.

— Джереми, вам понравилась картина? — спросила Аделаида.

— Простое любопытство, — ответил он, по-прежнему улыбаясь. — А картина мне не понравилась.

Медальоны по-милански и спагетти оказались выше всяких похвал. Луазо без ложной скромности принимал восторженные комплименты, явно переходящие в лесть.

— У меня это в крови, — заявил он. — Гастрономия есть высшее искусство, и пренебрегать им легкомыслен-, но и даже преступно. К тому же я человек беспокойный и непоседливый, люблю дикую природу, такую, где до ближайшего ресторана с приличной кухней не менее! полутора тысяч миль. Вот и приходится выкручиваться. А так я сам себе и ресторан, и шеф-повар. А теперь… — Луазо поднялся из-за стола. — Минуточку…

Он вышел из гостиной и через минуту появился снова, держа в обеих руках торт, украшенный горящими свечами, и распевая во все горло: «Happy birthday to you!»

Аделаида подхватила вслед за Луазо, а Элль в смущении замерла. Она совершенно не ожидала такого развития событий.

Луазо поставил торт посередине стола.

— Ну, Цыган, дуй!

Джереми набрал в легкие воздуху, нагнулся, нависая зад тортом, и одним сильным выдохом загасил все свечи. Две тоненькие цветные свечки упали в торт.

Адель захлопала в ладоши:

— Браво!

— Торт — тоже твоих рук дело? — спросил Джереми, обращаясь к Луазо.

— Что ты! До таких высот мне далеко. — Луазо потянулся за бокалом вина. — Выпьем в честь новорожденного!

Элль преодолела чувство неловкости и повернулась к Джереми.

— Я тоже поздравляю вас, — сказала она ему. — Извините, но я даже не предполагала…

— Спасибо, — ответил Джереми. — Я очень благодарен вам за то, что вы пришли.

Элль испытала странное ощущение раздвоенности: сказанное могло быть пустой формулой вежливости, но у Джереми была необычная манера говорить. Говорил он спокойно, мягко, с почти незаметным акцентом (Элль никак не могла угадать каким), немного растягивая слова. Но в голосе его звучала необычная интонация — искренность каждого слова, которое он произносил, отстраненная искренность, — казалось, он спокойно в чем-то признается — да, это так, а не как-нибудь иначе. Его спокойствие действовало почти гипнотически: Элль, сидя рядом с ним за столом, буквально физически ощущала невозмутимость и надежность этого человека. Она посмотрела прямо ему в лицо, он ответил ей таким же открытым взглядом. Элль впервые заметила, что левое ухо Джереми проколото и в мочку уха вдета крохотная золотая серьга.

— Спасибо, — повторил Джереми, поднял со стола свой бокал и протянул его ей.

Она подняла свой и протянула навстречу. Бокалы соприкоснулись с легким звоном, и Элль почудилось, что это не звон стекла. Ей показалось, что зазвенел, разбившись, лед недоверия по отношению к Джереми.

Он не рисовался, в его поведении не было позы. Он был тем, кем он был, — спокойным до неправдоподобия человеком, погруженным во что-то известное лишь ему одному.

Элль почувствовала, что волей-неволей поддается его ненавязчивому, но действенному обаянию.

«По крайней мере, мне будет приятно видеть его в числе своих знакомых», — сказала она себе. Знакомых… И у нее возникло желание узнать о нем побольше. Она была уверена, что он ответит ей безмятежно и непринужденно, как, похоже, делал все, как вот сейчас рассматривал ее открыто, не прячась, и у Элль не появлялось желания поставить его на место.

— Джереми, почему Луазо называет вас Цыганом?

— спросила она. — Вы совсем не похожи на цыгана.

— Я полтора года провел в Испании, кочуя вместе с цыганским табором, — ответил он. — Там же, в Испании, я и познакомился с Луазо.

— Вы тоже занимаетесь альпинизмом?

Джереми покачал головой, словно сожалея:

— Нет, для альпиниста я слишком велик. Правда, Луазо?

Вместо ответа раздалось громкое шуршание бумаги. Луазо и Адель в четыре руки протягивали Джереми небольшой сверток, перевязанный атласной голубой лентой. Джереми принял его, повертел, осматривая со всех сторон, и осведомился:

— Что это? Подарок?

— Давай разворачивай, — приговаривал Луазо. Джереми снял ленточку и развернул бумагу.

— Ух ты, — сказал он, извлекая предмет, похожий на сильно вытянутое яйцо коричневого цвета с рядом мелких круглых дырочек на выпуклом боку. — Окарина…

— Справишься? — поинтересовался Луазо.

— Ты хочешь, чтобы я на ней сейчас сыграл?

— Ну да.

— Тогда подождите секундочку.

У длинного яйца, кроме дырочек, оказался короткий отросток, который Джереми приложил к губам. Раздался негромкий переливчатый звук. Тембр звука что-то неуловимо напоминал, но Элль не могла припомнить, что именно.

Джереми начал играть. Это была грустная, но тем не менее очень красивая мелодия. И совершенно незнакомая. В гостиной стало очень тихо.

Закончив, Джереми осторожно положил окарину на стол.

— Хорошо, — сказал он. — Спасибо. Такой у меня нет. Элль показалось, что между стен еще плавают печальные звуки. Она была удивлена. Удивлена всем: Испанией, табором цыган… И мастерским исполнением на забавном инструменте.

Первой тишину в гостиной нарушила Аделаида:

— Что вы играли, Джереми?

— Это колыбельная одного из племен канадских индейцев. Ей несколько сотен лет. Мне приходилось бывать у них в резервации, там я и выучил ее. И не только ее.

— Индейцы?

— Да. Племя называется шауни, если вам это о чем-то говорит.

Адель пожала плечами:

— Не припоминаю, хотя в детстве я много читала про индейцев. Томагавки, скальпы, боевые кличи…

Джереми вежливо улыбнулся.

— Но я никогда не слышала их музыки и не могла предположить, что она такая чудесная. Вы не могли бы исполнить что-нибудь еще?

— С удовольствием…

— Погодите, — встрепенулась Аделаида. — Давайте потушим свет и зажжем свечи. У меня есть. Луазо, помоги.

Элль и Джереми остались в комнате одни. Он взял окарину на ладони и тихонько покачивал ее, будто баюкал. Элль впервые обратила внимание на то, какие у Джереми длинные пальцы.

— Вы были в Канаде? — спросила она, потому что молчание стало ее тяготить.

— Я там родился. — Джереми нежно погладил пальцем матовый глиняный бок окарины. — В маленьком городке у Великих Озер.

«Так вот откуда у него такой акцент — он канадец, вероятно французского происхождения», — подумала Элль. Из соседней комнаты доносились шум и смех. Джереми засмеялся и сказал:

— Мне даже в голову не приходило, что поиск свечей настолько увлекательное занятие. Может, присоединимся?

Элль не сдержала улыбки:

— По-моему, они уже возвращаются.

Аделаида и Луазо появились в гостиной, торжественно неся подсвечник на две свечи. Оба они были слегка взъерошены.

— Где спички? — спросила Адель у Луазо.

— На кухне, — сообщил тот.

Элль громко прыснула. Аделаида с грозным видом посмотрела на нее.

— У меня зажигалка, — сказал Луазо.

— Свечи — зажигалкой? Кощунство…

— Сейчас принесу.

Луазо убежал и тотчас вернулся со спичками. Он зажег одну и осторожно поднес язычок пламени к другой. Над свечами выросли бледные в свете лампы капельки пламени. Он отошел к стене и щелкнул выключателем. В гостиной стало темно, и огоньки свечей мгновенно налились яркой желтизной. На стены легли долгие колеблющиеся тени. Темнота словно набросила на лица людей, находящихся в комнате, темную вуаль, скрыла их, смазав черты.

Джереми снова поднес к губам окарину, и время полетело незаметно. Они сидели, в молчании пили вино, а он играл разные мелодии одну за другой, почти не прерываясь.

Никто не останавливал его. Элль опомнилась, когда от свечей остались маленькие огарки. Она украдкой взглянула на часы. Джереми заметил ее жест и прекратил играть. Она почувствовала себя неудобно.

— К сожалению, мне пора, — сказала Элль, оправдываясь.

Она с надеждой ожидала, что Аделаида напомнит ей о напутствии матери, но та молчала.

— Жаль, — произнес Джереми с искренним сожалением.

Элль поднялась из-за стола, мысленно ругая себя.

— Адель, я вызову такси по телефону.

— Позвольте, я отвезу вас, — сказал Джереми.

Элль растерялась и взглянула на подругу. Ей не хотелось быть невежливой, но… Адель сделала пустые глаза.

— Мне и самому пора ехать, — продолжил Джереми. — Я с большим удовольствием подвезу вас.

— Но я живу в предместье… — Элль сделала попытку отказаться.

— Ничего. Это заменит мне прогулку перед сном. И не забывайте — у меня сегодня день рождения, и он пока еще не закончился. Пусть ваше согласие станет еще одним подарком.

Элль взглянула на Джереми. Уже готовая отповедь так и не слетела с ее губ, вместо этого она спросила:

— Шантажируете?

— Конечно, — сказал Джереми.

— Сдаюсь, — без тени улыбки ответила Элль. — Вы победили.

Джереми поднялся. Он опустил окарину в карман рубашки.

— До встречи, Элеонор, — попрощался с ней Луазо.

— Для вас Элль, Луазо. Только Элль…

Луазо расцвел:

— На следующий уик-энд я готовлю свой пузырь к полету. Надеюсь, Адель вам говорила, что в моем сердце царят не только горы, но и небесные выси. Соревнований не будет, просто тренировка. Если желаете, присоединяйтесь к нам. Увидите землю с высоты птичьего полета, и не через иллюминатор самолета. Зрелище незабываемое, поверьте.

— Спасибо за приглашение.

— Только оденьтесь потеплее: наверху холодно, не так, как внизу, — гораздо холоднее.

— Буду знать.

Элль повернулась, чтобы уйти, и увидела перед собой Джереми с ее шубой в руках. Он протянул ей шубу и помог надеть. Элль и представить себе не могла, что это окажется для нее испытанием: с колотящимся сердцем она вдела руки в рукава, больше всею на свете боясь не попасть. Уже запахивая шубу на груди, Элль пыталась унять сердцебиение, не понимая, что с ней творится.

— Я завтра позвоню тебе, — сказала Адель.

Больше всего Элль хотелось оказаться на улице и вдохнуть холодного воздуха. А Джереми, одетый в свою стеганую куртку, уже ожидал ее у двери. «О черт! Где моя голова!» — размышляла Элль, направляясь вслед за ним клифту. Адель и Луазо вышли проводить их. «Что с тобой? — пыталась она уговорить себя. — Неужели все дело в этом парне с глиняной дудочкой? Он же не факир, а ты не змея». Она с большим трудом ответила на прощальный взмах Луазо. Аделаида послала ей воздушный поцелуй.

В лифте Джереми с беспокойством оглядел ее.

— Вы чем-то озабочены?

Может быть, его необычные интонации оказали на нее воздействие, а может быть, ей наконец удалось взять себя в руки, но Элль сразу успокоилась.

— Нет, нет… Все в порядке…

Спустившись на первый этаж, они прошли мимо консьержа, проводившего их подозрительным взглядом. Мрачный старик неожиданно рассмешил Элль.

— Что случилось? — спросил Джереми, открывая ей двери.

— Консьерж, — ответила Элль, пытаясь справиться со смехом, показавшимся ей чрезвычайно глупым. — Невообразимо смешной из-за своей серьезности и подозрительности старик, — пояснила она.

— Да. Мне Луазо рассказывал. Он вызвал полицию, когда Филипп помог Аделаиде попасть в ее квартиру.

Элль с наслаждением вдохнула морозный воздух. К ночи стало холодно, по тротуару мела легкая поземка, а асфальт покрылся тонкой ледяной корочкой.

— Вон моя машина, — сказал Джереми.

— Где? Ой!

Элль поскользнулась. Она упала бы, если бы Джереми не подхватил ее. Его прикосновение ударило, как током. Но он ничего не заметил или сделал вид, что ничего не замечает.

— Может быть, возьмете меня под руку?

— Да…

Она оперлась на его предплечье и почувствовала, что ноги стали тяжелыми и будто чужими.

Он привел ее к припаркованному метрах в десяти от них джипу.

— Это ваша машина? — спросила она, переводя дух, будто не шла рядом с ним, а бежала во весь опор.

— Привычка детства. Больше всего люблю именно этот тип машин, — ответил он, открывая ей дверцу и подсаживая Элль в машину.

— Спасибо, — поблагодарила она.

— Снег… — сказал он.

— Что?

— Посмотрите, какой крупный снег пошел.

И правда, с неба посыпались крупные хлопья. Тротуар прямо на глазах становился белым.

Джереми забрался в машину. Приборная панель джипа загорелась разноцветными огоньками, загудел обогреватель, волна теплого воздуха окутала ноги Элль.

— Согрелись?

— Спасибо.

— Тогда поехали.

Он вел машину молча. Элль затихла в широком кресле джипа, пытаясь осмыслить собственные переживания. Это у нее выходило плохо. Мелькание вывесок и рекламных щитов, горящих неоновыми огнями, не способствовало сосредоточению, скорее от него клонило в сон. Она скоро пришла к выводу, что если не заговорит с ним, то просто-напросто заснет в машине, и эта мысль показалась ей ужасной.

— Джереми, можно задать вам вопрос?

— Разумеется. — Он откликнулся сразу, словно ждал ее вопросов.

— Зачем вам понадобилось кочевать по Испании с цыганами?

— Я еще в армии увлекся фламенко. Когда окончился срок службы, решил познакомиться с ним ближе. А где еще это можно сделать, как не среди испанских цыган?

— Фламенко… Так вы музыкант?

— Точнее, композитор.

Элль вспомнила о глиняной дудочке, лежавшей в кармане у Джереми. Теперь ей стало все понятно.

— Вы — виртуоз!

Она увидела, как он улыбнулся.

— А мне можно задать вам встречный вопрос? Почему вы — Элль? А не Элеонор? Или это тайна?

— Что вы, никакой тайны! В счастливые четыре года я обожала сказки об эльфах и сама себя считала тоже эльфом. И на вопрос: «Кто ты, девочка?» — отвечала «Эльф».

Но в то время у меня было не все в порядке с произношением: я не могла выговорить звук «ф», поэтому у меня получалось не «эльф», а «эль». Я изо всех сил старалась исправить огрех и тянула это «эль» до бесконечности, получалось нечто вроде «элллль…». С легкой руки старшего брата меня стали звать так все, и родители в том числе. Мама, правда, старается называть меня Элеонор, но часто забывается…

— Значит, все-таки Эльф, а не Элль?

— К сожалению, всего лишь Элль.

— А вы похожи на эльфа. Вам этого никто не говорил?

— Нет. А вы видели эльфов?

— Да, — сказал Джереми. — Видел. И неоднократно. Она приняла, как показалось ей, игру и спросила: — И где же вы их могли видеть?

— В снах, — совершенно серьезно ответил ей он. — В своих детских снах.

Она долго не могла заснуть, вспоминая, что он сказал ей на прощание: «Вы сделали мне сегодня самый большой подарок…» «Подарок», — твердила она шепотом и вдруг неожиданно вспомнила, где видела Луазо, — в одном из маминых журналов была фотография французской экспедиции: альпинисты готовились к очередному покорению Эвереста. Она попыталась припомнить, в каком году это было, но ее мысли уже цеплялись друг за друга и стали расплываться. Она заснула, словно провалилась в глубокий колодец. И спала без сновидений.

Тем не менее утром за завтраком она казалась невыспавшейся и чем-то расстроенной. Родители с недоумением поглядывали на нее. Мать, по своему обыкновению, читала журнал, на этот раз «Вог».

— Ты вчера приехала на такси? — поинтересовалась мать из-за журнала.

— Нет, — вырвалось у Элль. — Меня привез… Она запнулась. — Меня привез знакомый.

— Знакомый? — удивилась мать и положила раскрытый журнал на стол.

Элль оцепенела: с журнальной страницы на нее смотрел, улыбаясь, Джереми. Фотография была цветной, во всю полосу — видна была даже крохотная серьга в левом ухе.

— Кто это?

— Где?

— На фотографии в твоем журнале.

— Это? — Мать удивленно взглянула на журнал. — А-а… Эго Джереми Моррон — восходящая звезда минимализма. Канадец, переехавший жить во Францию. Тут интервью с ним. А что?

— Нет, ничего, — сказала Элль. — Мне пора ехать.

Она почти выбежала из-за стола и поспешила к себе наверх. Отец с матерью переглянулись.

Весь день Элль провела, как в тумане: отвечала невпопад, не видела вещей, которые лежали у нее перед носом. В лаборатории быстро сообразили, что к чему, и оставили ее в покое. Она ушла с работы раньше обычного и вернулась домой.

Мать встретила ее на пороге. Элль по одному виду матери догадалась, что ее ожидает сюрприз.

— Я видела, как ты подъехала, и решила встретить тебя, — сказала мать, тщетно пытаясь совладать со своим лицом. — Тут тебе пришла посылка.

— Какая посылка? — замирая, спросила Элль.

— М-м… Небольшая. Букет цветов и маленький сверток с вложенной визиткой. Привез этакий лихой мотоциклист…

— Где? — Элль почти вскрикнула.

— Я отнесла ее к тебе.

Элль кинулась мимо матери. Та что-то сказала, но Элль не расслышала. Она взлетела по лестнице.

На столе в ее студии стояла большая корзинка с алыми розами, а рядом прямоугольный сверток голубой бумаги. Под лентой того же цвета белела визитка. Элль подошла к столу, взяла сверток в руки и вытащила визитку. «Джереми Моррон…» Адрес, номер телефона… Элль развернула бумагу и увидела блестящую пластмассовую поверхность коробки магнитофонной кассеты. Она поднесла ее к глазам. На бумажном вкладыше четкая надпись синим фломастером — «Ночной танец эльфа».

— Элеонор!

Элль вздрогнула и обернулась. Позади стояла мать, которая поднялась вслед за ней.

— Что, мама?

— Только один вопрос. Знакомый, который привез тебя вчера, случайно не Джереми Моррон?

— Да. Он. Ты очень догадлива, — с вызовом сказала Элль.

— Все-все… — сказала мать. — Я пошла.

Как только за нею закрылась дверь, Элль сбросила шубу на пол. Она подбежала к магнитофону, вставила в него кассету, схватила пульт управления, с ногами забралась в кресло и долго сидела, не решаясь включить магнитофон. Потом, собравшись с духом, нажала кнопку и замерла, вслушиваясь. Сначала она услышала шум ветра и шорох листвы, а потом запела окарина и зазвенели колокольчики.

Она прослушала кассету раз десять. Лишь настойчивый телефонный звонок оторвал ее от этого занятия. Она не сразу взяла трубку — боялась, что звонит он спросить, понравился ли ей его подарок. Но в трубке раздался веселый голос Аделаиды.

— Салют! Долго же ты добиралась до аппарата!

— А, это ты. — Элль плохо удалось спрятать разочарование. Слава Богу, вроде бы оно ускользнуло от Аделаиды.

— А кто еще, по-твоему? — спросила Адель и, помолчав, протянула: — Вот оно что!

— Адель! — умоляюще сказала Элль.

Адель торжествовала.

— Ну кто я, скажи, а? Я сводня или добрая фея?

— Адель, я положу трубку!

— Ну и клади! — рассмеялась Аделаида. — Привет тебе от Луазо! Ты его очаровала!

— Спасибо. Ему тоже привет от меня…

— И не только его очаровала…

— Адель!!!

— Все. Больше не буду. Честное слово! Что новенького?

— Пока ничего.

— Не верю, — сказала Аделаида и повторила раздельно: — Не-ве-рю!

— Хорошо, — сдалась Элль. — Джереми прислал мне цветы в дополнение к маленькому подарку.

— Что за подарок?

— Его музыка. Похоже, он написал ее только что…

— …и специально для тебя.

— Адель!

— Так или нет?

— Так… Как ты догадалась?

— Бог мой, Элль! О подобных вещах догадаться совсем нетрудно.

— И что мне теперь делать?

— Позвони ему.

— Адель!

— Тогда не звони. Выбирай сама. Я бы позвонила.

— Не… Не знаю.

— Хорошо. Тогда советую подумать, а я не буду мешать. Адиос!

— Адель?

— Ну что?

— Что мне делать?

Голос Адели в телефонной трубке стал мягким, почти вкрадчивым:

— Позвони ему, Элль. Он сидит и ждет твоего звонка. Голову наотрез даю!

— Почему ты так уверена в этом?

— Знаю, и все.

Элль вздохнула:

— Адель, ты все специально подстроила?

— Конечно! — Голос у подруги был неописуемо довольным.

— Зачем?

— Зачем? — Адель помолчала, а потом спросила: — А знаешь, зачем Луазо вообще появился? Нет? Ну так слушай… Мне, дуре, именно этого не хватало — какого-нибудь риска, чтобы шею свернуть можно было. Из-за чего, по-твоему, я постоянно себе приключений ищу? А теперь я на месте, ясно? Когда стою рядом с Луазо в корзине, над головой грохочет горелка, а внизу плывет земля. Это то, что мне надо, понятно? Я себе уже купила ботинки и ледоруб.

— Что купила?

— Ле-до-руб.

— Адель, — устало сказала Элль, — а я-то здесь при чем?

— При чем ты? — возмутилась Адель. — Да двух таких идиотов не от мира сего, как ты и Джереми, еще поискать надо! Видела бы ты со стороны вашу встречу на пороге моей квартиры — между вами будто молния проскочила. Я чуть не поседела со страха!

— Адель, что ты говоришь!

— Говорю тебе, звони. А сейчас, прости, меня зовет Луазо. Всего доброго…

— Адель!

Адель положила трубку. Перезванивать ей Элль не стала: с Адели станется — положит трубку, и все. Вдруг на глаза ей попалась визитка, присланная Джереми.

Когда она успела положить ее возле телефона? Элль не могла припомнить. Она неуверенно взяла визитку двумя пальцами.

Элль набрала номер, втайне надеясь, что к телефону никто не подойдет. Но уже после второго гудка в трубке раздался голос:

— Да?

— Здравствуйте, Джереми, — потерянно сказала Элль. — Добрый вечер…

Он узнал ее сразу.

— Здравствуйте, Элеонор!

— Я хотела поблагодарить вас… Чудесные цветы… И музыка…

— Она вам понравилась?

— Да.

— Элеонор, — сказал Джереми. — Честно говоря, я и не надеялся, что вы мне позвоните, и собирался это сделать сам. Прошу извинить меня за откровенность. И за опоздание. Я никак не мог решиться набрать ваш номер.

— Вам известен мой телефон? — спросила Элль, заранее зная ответ.

— Мне дала его Аделаида. И для вас, может быть, не секрет, что это она…

— Джереми…

— Что?

Элль запнулась. Она не знала, что ей сказать.

— Элеонор, — сказал он. — Со вчерашней нашей встречи меня не отпускает странное чувство. Я видел вас впервые, но мне кажется, что я знаю вас очень давно. Это нелепо — в Париж я приехал только прошлой весной, а видеть вас раньше я просто не мог. Но я не могу избавиться от наваждения и, честно говоря, совершенно не имею желания от него избавляться…

Он замолчал.

— Джереми, спасибо… — сказала Элль, чтобы вовсе не молчать. — Я не знаю…

— Я хотел бы встретиться с вами еще раз. Если вы не возражаете.

— Не возражаю, — сказала Элль.

Спустя четыре месяца он сделал ей предложение. Но гораздо раньше Элль позвонила Аделаиде и, когда та подняла трубку, сказала:

— Ты — добрая фея.

Что ответила Адель? Для этого надо знать Аделаиду: она просто заорала в микрофон:

— Ура!!!

Да так, что Элль чуть не оглохла на правое ухо.

3

Ее мужем стал незаурядный человек — Элль поняла это во время первого же свидания с ним. История его была проста. Джереми родился в Мальвиле — маленьком франкоязычном городишке на полторы тысячи жителей возле границы со Штатами в семье инженера. Вскоре выяснилось, что у ребенка удивительные музыкальные способности. Уже в четыре года Джереми играл на фортепиано, хотя никто его этому специально не обучал. Просто однажды, когда мать Джереми лежала в больнице (ей удалили аппендикс), отец, поскучав дома, пошел в бар Фале, в котором просиживали вечера рабочие с лесопилки. Он прихватил с собой и трехлетнего сына.

В баре стояло старенькое пианино, на котором изредка играли посетители. Трехлетний Джереми добрался до него, открыл крышку, понажимал на клавиши — и заиграл. Разумеется, он нс играл ничего сложного — колыбельную, которую перед сном пела ему мать. В баре наступила тишина. Кто-то потребовал выключить проигрыватель, и завсегдатаи бара стали по очереди просить его наиграть знакомые всем песенки, в основном крутившиеся на радио.

Джереми пришлось по вкусу внимание, которым его внезапно окружили, и он старательно выполнял просьбы, прижимая клавиши указательными пальцами обеих рук — он ведь и понятия не имел, что можно играть и другими пальцами. Ошарашенный отец выпил в этот день гораздо больше обычного: после исполненного заказа проситель крепко хлопал его по плечу и ставил выпивку. Джереми был счастливца, а на следующий день снова попросился в бар.

Когда мать Джереми выписалась из больницы и вернулась домой, она пришла в ужас, узнав, что во время ее отсутствия отец с сыном вечерами просиживали в баре. В дальнейших посещениях бара было отказано обоим. Но ребенок закатил такую истерику, что мать пришла в ужас вторично. Джереми рыдал и требовал отвести его в бар — ведь там стояло пианино. В то, что ее сын играет, мать не верила, но заверения отца в конце концов возымели свое действие, и все семья Моррон отправилась в бар Фале. Джереми там уже ждали; последние три дня завсегдатаи развлекались новой забавой: включали радиоприемник и, дав Джереми послушать какую-нибудь мелодию, просили его повторить ее. К тому времени Джереми научился играть не только основную тему, но и бас, и играл уже шестью пальцами — мизинцы и безымянные были еще слабы. Спустя неделю в доме появилось маленькое пианино, заказанное матерью по каталогу, а молоденькая библиотекарь из городской библиотеки дала Джереми первый урок игры на инструменте. С нотами Джереми познакомился раньше, чем научился читать.

К четырнадцати годам Джереми играл на всех инструментах, которые попали в поле его зрения. В школе он был звездой первой величины — солист школьного оркестра, композитор, лидер самой крутой школьной рок-группы в округе.

Он уже три года сам зарабатывал карманные деньги в том же баре Фале, в котором произошло его первое знакомство с фортепиано: играл по вечерам два раза в неделю. Владелец бара Мишель Фале бесплатно кормил его, поил имбирным пивом и платил по пятнадцать долларов за вечер. А в двенадцать лет он подарил Джереми великолепный джазовый «Гибсон» с усилителем «Маршал», потому что больше всего любил хороший гитарный джаз. Еще раз в неделю по воскресным дням Джереми играл на аккордеоне в составе фолк-группы, в которой был самым молодым участником — остальным музыкантам было от сорока до шестидесяти лет, — у конкурента Фале Максима Де Берга в баре «Черная лошадь». Остаток времени занимали репетиции с оркестром и рок-группой. Он аккуратно появлялся на каждой репетиции, хотя мог бы этого и не делать: он читал с листа настолько свободно, что даже искушенный слушатель вряд ли бы смог догадаться, что Джереми видит ноты впервые.

Окончив школу, Джереми покинул Мальвиль. Он уехал в Квебек и поступил в университет на отделение музыки в класс композиции, одновременно устроившись на работу сессионным музыкантом в небольшой студии звукозаписи. Он быстро приобрел известность в музыкальных кругах как виртуоз-мультинструменталист, а за известностью последовали соответствующие предложения. Он отказался от всего, закончил университет экстерном, пошел в армию и весь срок службы провел в оркестре морской пехоты. Во время службы он увлекся фламенко и, демобилизовавшись, на имевшиеся у него сбережения уехал в Испанию. В Мадриде он без труда нашел себе место пианиста в ночном клубе и полгода играл в нем, осваивая язык. И учился фламенко. Учился, слушая уличных музыкантов и просиживая свободные вечера в рабочих кабачках. А потом уехал в Андалузию и пристал к цыганскому табору.

Он сумел завоевать доверие цыган и пробыл с ними полтора года, обучаясь уже не музыке, а первобытной необузданности и экспрессии, какую им удалось сохранить. Покинув цыган, он отправился в Мадрид. Первую половину пути добирался, играя в деревенских тавернах, чтобы заработать на дорогу до испанской столицы, а другую половину — вместе с новым знакомым, французом Филиппом Меряем по прозвищу Луазо, альпинистом и воздухоплавателем. К тому времени, когда Джереми прибыл в Мадрид, у него оставалось еще немного денег, которых как раз хватило на авиабилет до Оттавы.

Он вернулся в Квебек, вернулся на студию, где, снова работая сессионным исполнителем и продюсируя местные малоизвестные группы, параллельно записал собственный альбом. Демонстрационную запись альбома он отправил в «EMI» и стал спокойно ждать результата. Прошли два месяца, но «EMI» не давала о себе знать. Тогда Джереми связался с независимой фирмой «Ten’s» в Соединенных Штатах и предложил материал им. Они подписали с ним разовый контракт и выпустили его первый диск «Испанские сны». Небольшой тираж альбома разошелся довольно быстро. В прессе появились первые публикации, касавшиеся его первого альбома и удачных продюсерских работ. Предложений стало больше. «Ten’s» в свою очередь предложила новый вариант договора, и пока Джереми раздумывал, принимать его или нет, ему позвонил Фил Мэтьюз, менеджер «EMI». Оказывается, его демонстрационная запись была потеряна нерадивым сотрудником и попала в руки Фила буквально на днях. Он посетовал, что «EMI» упустила «Испанские сны», и сказал, что высылает факс с условиями контракта. Джереми ознакомился с бумагами и ответил согласием. Следующий его альбом «Полнолуние» был выпущен на «EMI» и за четыре месяца приобрел статус «золотого», что для инструментальной музыки было совсем нетипично. Особенно популярен альбом был в Европе.

Джереми уже не нужно было работать ни сессионным музыкантом, ни продюсером, и он сделал длительную передышку, отправившись в Мальвиль повидаться с родителями. В баре Фале был полный аншлаг все две недели, которые он пробыл дома: он играл там каждый вечер. Следующей в его планах была поездка в Париж, но перед этим он переписал от начала до конца «Испанские сны», и альбом купила та же «ЕМI», и он снова стал «золотым».

В Париж он приехал повидаться с Филиппом Мерлем, знакомство с которым состоялось благодаря совершенно необычным обстоятельствам. Джереми возвращался в Мадрид автостопом. Он шел вдоль шоссе, поджидая попутную машину, и воздушный шар, ведомый Луазо, чуть не сел ему на голову: в оборудовании шара обнаружилась неполадка, и Филипп был вынужден срочно приземлиться. К сожалению, при посадке шар и корзина были повреждены, и Луазо пришлось прервать перелет в Северную Африку. Сначала Филипп принял Джереми за бродячего цыгана-гитариста, потом, услышав французскую речь, — за соотечественника. Он обрадовался и осведомился, куда Джереми держит путь. «В Канаду», — ответил Джереми. Луазо сначала слегка опешил, а потом сообщил, что, по его мнению, Джереми идет не в ту сторону. «Мне через Мадрид», — ответил Джереми. Так они и познакомились.

Париж пришелся Джереми по нраву. Его не интересовали развлечения, мода — все, чем Париж завлекает иностранцев. Ему понравился сам город. Чтобы не жить в гостинице, он купил себе небольшую квартиру — он уже мог позволить себе это, — обставил ее соответственно собственным вкусам и оборудовал в ней маленькую студию для домашней работы. В ней, выполняя условия контракта, он начал писать второй альбом для «ЕМI» — всего их должно было быть пять, — а в свободное время бродил по городу, заглядывая в антикварные лавки в поисках старых и экзотических инструментов, либо летал вместе с Луазо.

Так было, пока Аделаида не захлопнула дверь, оставив ключ на столике в гостиной.

Идея провести медовый месяц в горах принадлежала, разумеется, Луазо и нашла горячую поддержку у Элль: Джереми заканчивал работу над материалом для записи очередного диска и одновременно с этим писал свою первую симфонию — он давно хотел попробовать силы в традиционной сонатной форме. Для работы ему нужна была спокойная обстановка, а условия контракта с «EMI» были довольно жесткими и не позволяли сделать перерыв. Но основная причина лежала все-таки в другом: музыка в буквальном смысле переполняла Джереми, его плодовитость удивляла всех. Каждый день он работал в своей студии по нескольку часов, и его рабочих записей хватило бы не на один альбом, а по меньшей мере на тридцать. Его завалили предложениями писать музыку для кинофильмов — около десятка сценариев дожидались прочтения.

Элль совершенно не воспринимала музыку как свою соперницу, а для Джереми в жизни было всего лишь два значимых явления — музыка и Элль. А может быть, Элль и музыка. Она бы никогда и не подумала задать ему вопрос: что же на первом месте? Джереми, казалось, живет сразу в двух мирах. Он как-то сказал ей, что представляет себя эдакой трубой, по которой течет беспрерывный музыкальный поток, рождающийся невесть где. Он и вправду был словно отделен от окружающего мира незримой стеной, смотрел и судил обо всем отстраненно, пребывая в спокойствии одному ему ведомых сфер. Элль уже и не могла представить свою жизнь без мелодий, которые рождались под пальцами Джереми, едва он касался фортепиано, или клавесина, или другого инструмента, его квартира уже напоминала музей: хождение по антикварным лавкам принесло свои плоды.

Антиквары заказывали и искали для него инструменты со всех концов света. Джереми, если инструмент был в плачевном состоянии, сам занимался его реставрацией и, разумеется, играл на каждом.

Итак, Джереми нужна была тишина, а сам он признался Элль, что побаивается курортов, даже самых глухих, и недолюбливает море, и обмолвился, что после выхода следующего альбома подумывает о покупке дома в уединенном месте. Элль с ним согласилась, хотя Джереми, по своему обыкновению, и не настаивал. Элль заметила, что ее муж обрадовался предложению Луазо. Она же готова была провести медовый месяц где угодно, только бы уберечься от бесконечных поздравлений и визитов. Хоть в буддистский монастырь, хоть на необитаемый остров, хоть в джунгли Амазонки — только бы вдвоем с мужем и чтобы ни одного знакомого лица в радиусе десяти тысяч километров.

Луазо объявил, что знает местечко, подходящее по всем статьям. Речь шла о небольшой деревне во Французских Альпах с пасторальным названием Семь Буков. Там жила его двоюродная тетка с сыном, которая содержала маленький кабачок и могла предоставить молодоженам комнату или две.

Филипп рано потерял обоих родителей, и тетка заменила ему мать. Он учился в интернате, но все каникулы проводил в Семи Буках. «Там вообще нет ничего, кроме покоя, — заявил Луазо. — Людей в деревне по пальцам пересчитать можно, и всего два телефона. Там даже мухи летают в два раза медленнее, потому что им некуда торопиться». Тетку он охарактеризовал как мягкую и милую женщину, а о сыне высказался кратко: «Малого добрее еще не видел свет, но Бог поступил с ним несправедливо». Видя, что его не поняли, он разъяснил, что тридцатилетний Маню, сын его тетки Мари, слабоумен и не умеет ни читать, ни писать.

Короче, если Джереми и Элль устраивает его предложение, то он позвонит в Семь Буков и обо всем договорится. Вот там-то

Джереми и Элль мешать не будет никто, а уж места для совместных прогулок — просто выше головы. А какие там водопады… Не водопады, а потоки горного хрусталя! Слава Богу, что еще никто не пронюхал о Семи Буках! Построят отель, навезут скопище туристов и — прощай, очарование…

Луазо был настолько красноречив, описывая природу этого уголка, что Элль почувствовала неодолимое желание полюбоваться водопадами, текущими с альпийских склонов. Джереми тоже слушал с интересом. Они посовещались и решили: а почему бы и нет? Для Джереми смена обстановки и новые впечатления будут совсем не лишними, подумала Элль. Спустя два дня после разговора Луазо сообщил: тетка ждет.

В семье Фальбер к пожеланию молодых сразу после венчания уехать в забытый Богом край отнеслись если не с пониманием, то снисходительно. Мать Элль была на седьмом небе от счастья, что наконец увидит дочь в фате и с флердоранжем, и местность, куда они собрались отправиться, ее интересовала очень мало, гораздо меньше, чем приготовления к предстоящему торжеству. К тому же — чего Элль, надо сказать, и не подозревала — она, оказывается, была поклонницей музыки Джереми и имела в своей фонотеке самую первую его пластинку «Испанские сны», вышедшую на «Ten’s» и уже ставшую редкостью. Джереми, узнав об этом, был потрясен до глубины души. Отец, несколько смущенный, что избранником дочери стал канадец, и втайне опасаясь, как бы Великие Озера не стали постоянным местом обитания Элль в обозримом будущем, проявил себя как ревностный патриот. Что до Дерека, то он на удивление быстро сошелся с Джереми и поступал на редкость мудро, предпочитая ни во что не вмешиваться.

Элль и Джереми уехали в свадебное путешествие на следующее утро после венчания.

4

Семь Буков им понравились с первого взгляда. С самого первого, лишь только они увидели острый шпиль церкви, белоснежно-белый, ярко сверкавший в лучах солнечного света. Он возник перед ними неожиданно: мгновение назад их еще обступал невысокий лесок, но вот дорога вильнула в очередной раз, и вдруг они прямо перед собой увидели долину, уютно спрятавшуюся за зелеными спинами хребтов. А в долине, как игрушечные кубики на ладонях великана, тесно сгрудились домики, такие маленькие на расстоянии. И над ними, казалось, плавал в прозрачном воздухе белый церковный шпиль. Домов было немного — не больше тридцати.

Элль взвизгнула от восторга и захлопала в ладоши.

— Какая прелесть? Ты только посмотри, Джереми!

Главная улица деревни оказалась длинною всего в один квартал. Но здесь была своя аптека и почта. И парикмахерская, о чем свидетельствовала вывеска на стене. Само же дорожное полотно было не заасфальтировано, а вымощено камнем. Элль с любопытством вертела головой, рассматривая цветастые занавески на распахнутых окнах и горшки с домашними растениями, стоящие на подоконниках. Людей на улице практически не было, за исключением двух стариков, которые прямо на улице, восседая на стульях, играли в трик-трак. Завидев приближающуюся машину, они приостановили игру и стали с дотошным вниманием изучать автомобиль и приехавшую пару. Они, жестикулируя, переговаривались, а то, что разговор касался Джереми и Элль, не было сомнений: один из стариков вынул трубку изо рта и, что-то доказывая собеседнику, указал чубуком на «Ситроен».

— Похоже, мы здесь будем главным событием дня, — сказала Элль, провожая глазами парочку. Рядом со стариками, прямо на земле, стояли кувшинчик и пара стаканов. — Буколики!

Следующим из здешних обитателей, который обратил на них внимание, была маленькая желтая собачонка, распластавшаяся у стены дома. Она лениво подняла мохнатую морду, тряхнула вислыми ушами и улеглась снова, не удостоив гостей тявканьем.

— Надо бы посмотреть на мух, — сказал Джереми. — Луазо уверял, что они тут летают со скоростью улитки, Я начинаю ему верить.

— Наверное, мухи здесь очень толстые, — предположила Элль.

— Размером с курицу, — добавил Джереми.

— Фу… — скривилась Элль.

Дом Мари Мейсонье находился на другом конце деревни. Ее бистро называлось так же, как и местечко, — «Семь Буков», о чем свидетельствовала прямоугольная вывеска с черными буквами по темно-зеленому фону, повешенная прямо над дверью. Дом был двухэтажный: первый этаж из тесаного камня, второй — деревянный. На кладку первого этажа пошли крупные булыжники темного доломита; раствор, которым они скреплялись, был гораздо светлее по цвету, отчего кладка казалась ажурной сеткой, в прорехах которой застряли крупные неправильной формы камни и квадратные проемы застекленных окон. Второй этаж был выкрашен темной коричневой краской, а на коньке остроконечной крыши рядом с дымовой трубой Элль и Джереми увидели алую стрелу флюгера.

— Приехали, — сказал Джереми.

— Мы здесь будем жить? — с восхищением поинтересовалась Элль.

— Если нас не выгонят, — сказал Джереми, вылезая из автомобиля. — Я же очень шумный малый.

— У тебя мания величия, — заявила Элль. — И тебе надо лечиться.

— Как? — полюбопытствовал он.

— Вернемся в Париж, сходим в клуб, где играют хэви-металл.

Джереми сделал круглые глаза.

— Упаси Боже!

— Вот видишь, — глубокомысленно заметила Элль. — Одно упоминание уже дает положительные результаты.

Муж открыл дверцу автомобиля и подал ей руку:

— Прошу.

— Так сходим в клуб? — спросила Элль.

— Моя музыка негромкая и благозвучная. Я никогда никому не мешал, не мешаю и мешать не буду, — скороговоркой отбарабанил он.

— То-то же…

В дверь под вывеской они вошли, взявшись за руки. Джереми пришлось наклониться, чтобы не стукнуться головой о притолоку. Звонкий колокольчик, висящий над дверью, возвестил об их приходе.

Кафе было совсем небольшим: на десять столов — по четыре у стен и два посередине зала. У противоположной входу стены — короткая стойка бара, за нею полки с бутылками. Справа от стойки находился здоровенный камин, сложенный, похоже, из тех же камней, что и стены. По обеим сторонам бара стояло по четыре бочонка на козлах, а стены зала украшали дешевые календари с цветными фотографиями. В кафе не было ни единой живой души.

— Однако, — сказал Джереми. — Здесь действительно очень спокойно.

Они подошли к стойке, за которой никого не было. На ней лежали три подноса: один с чистыми стаканами, еще один пустой, а на третьем лежала россыпью мелкая монета.

— Ага, это знакомо, — сказал Джереми. — Можно зайти, выпить стаканчик и уйти, не беспокоя хозяев.

— А цены? — спросила Элль.

Джереми показал ей на маленькую черную дощечку с написанными мелом цифрами, лежавшую возле подноса с чистыми стаканами.

— Алло, — позвал Джереми. — Есть тут кто живой? — И на всякий случай постучал по стойке.

За стойкой открылась неприметная с первого взгляда дверь. И в нее выглянула женская голова, повязанная зеленым платком. Из-под платка выбивались пряди светлых волос.

— Нам нужна Мари Мейсонье, — сказал Джереми.

Женщина вышла, вытирая руки о передник, надетый поверх легкого ситцевого платья. Для тетушки Луазо она выглядела слишком молодо.

— Чем могу быть полезна?

Значит, это все-таки она. Джереми и Элль переглянулись.

— Здравствуйте. Мы Джереми и Элеонор Моррон, — сказал Джереми.

Женщина всплеснула руками:

— Джереми и Элеонор? Как это я сразу не сообразила? Здравствуйте!

Она вышла из-за стойки.

— Зовите меня просто Мари. Комната для вас давным-давно готова.

Они поочередно обменялись с ней рукопожатием.

— Я ожидала вас вечером. Или завтра, — сказала Мари. — Утренний автобус давно пришел.

— Мы взяли в Ла-Роке машину напрокат, — объяснил Джереми. — И решили немного посмотреть окрестности.

— Надеюсь, вам понравилось.

— Очень, — сказала Элль.

Мари улыбнулась.

— Пойдемте, я покажу вашу комнату.

Элль пришлось по вкусу буквально все: и комната с невысоким побеленным потолком, и громоздкие шкаф и комод, куда ей предстояло сложить вещи, и большая, просто огромная кровать с периной и горкой подушек мал мала меньше с кружевными наволочками. Посреди комнаты стоял круглый стол, накрытый скатертью, а на нем — расписная глиняная ваза, полная свежих белых роз. Элль утонула лицом в букете, зажмурилась и вдохнула аромат цветов. Все было просто чудесно.

Джереми сказал, что сам перенесет вещи, и Мари позвала ее за собой. Она привела Элль на кухню, налила ей стакан сидра и усадила в уголке, а сама принялась резать овощи для салата.

Кухня у Мари была большая, наполненная птичьим щебетом, потому что под потолком кухни висели клетки с птицами. Незнакомые Элль разномастные птахи прыгали в клетках по жердочкам, чистили перышки и беспрерывно щебетали, щелкали и посвистывали. Она насчитала десять клеток. Совсем рядом с ней в клетке сновала невзрачная сероватая пичужка. Она косила на Элль любопытные бусинки черных глаз, вопросительно чирикала, как бы спрашивая: «Кто ты?» Элль постучала пальцем по прутьям клетки, пичуга тут же подскочила ближе и стала прыгать вдоль прутьев, поочередно рассматривая Элль то одним, то другим глазом.

— Его зовут Пьер. Он думает, что вы его угостите, — сказала Мари. — Все птицы у нас ручные.

— А что он любит? — спросила Элль.

— Мух, — улыбнулась Мари. — Это мухоловка. — Она подошла к клетке и открыла сбоку маленькую дверцу. — Иди погуляй.

Серый Пьер глянул на открытую дверцу, цвиркнул, но остался в клетке.

— Как хочешь, — сказала Мари и закрыла клетку.

— Он вас понимает? — удивилась Элль.

— Не знаю, — пожала плечами Мари. — Маню они слушаются, словно и вправду его понимают.

— А где он?

— Где ж ему быть? Бродит где-то по горам. К вечеру вернется. — И опять застучала ножом по разделочной доске, кроша сладкий перец.

Элль, попивая сидр, следила за ее ловкими движениями, испытывая чувство неловкости, в ней волей-неволей начинала расти сугубо женская зависть. Она подумала о Маню. Луазо сказал, что ему тридцать. А Мари совсем не походила на мать тридцатилетнего сына: она выглядела очень моложаво, даже сорок лет ей можно было дать с очень большой натяжкой — гладкая упругая кожа и румянец во всю щеку. И фигура у нее была прекрасной. «Интересно, — подумала Элль, стыдясь собственной зависти, — когда мне будет столько же, сколько ей, буду ли я выглядеть так же хорошо?» Она не заметила, чтобы Мари пользовалась косметикой. «Наверное, это горы, — решила Элль, — и я тоже, пока буду здесь, не стану заглядывать в косметичку. Разве что в зеркало…»

— Ау, — раздался голос Джереми. — Я двигаюсь в правильном направлении?

— Да, — откликнулась Мари. — Идите сюда, Джереми. — Его имя она произнесла как «Жереми».

Джереми появился на кухне со свертками.

— Вот, Мари, — сказал он. — Филипп передал вам небольшие посылки. Мы их привезли. — Он обвел глазами клетки с птицами. — Ого!

— Ну-ка, ну-ка… — Мари вытерла руки полотенцем. — Посмотрим, чем вздумал порадовать нас Луазо.

— Вы знаете его прозвище? — удивилась Элль.

— Еще бы! Я сама ему его и дала, когда ему было десять лет. Тогда он стянул у меня четыре простыни, сделал себе этот… как его… дельтаплан. Ну и спрыгнул с ним с кручи и сломал ногу. — Мари усмехнулась. — И чем же сейчас занимается мой племянничек?

— Все тем же. Обитает в основном в поднебесье. Вот этот большой сверток — вам, а меньший для Маню.

Мари отложила сверток, предназначенный для себя, на стул, а сама принялась разворачивать посылку для Маню.

— По-моему, я знаю, что это такое. Ну точно. Молодчина, Луазо, не забыл. Ух ты какая!

Так приговаривая, она достала из бумаги кожаный футляр, а из него блестящую хромированную губную гармошку.

— Вот мой Маню обрадуется, — сказала она с нежностью. — У него гармошка совсем старая.

— Маню играет на гармонике? — спросил Джереми.

— Еще как, — сказала Мари. — Стоит ему услышать какую-нибудь новую мелодию, как он прямо с ходу начинает ее играть. — И вдруг, рассмеявшись, хлопнула себя ладонью по лбу. — Мне же племянник говорил, что вы музыкант. Что ж, моему мальчику до вас наверняка далеко.

— Как знать, — сказал Джереми.

Мари улыбнулась.

Элль подумала, что Джереми очень хорошо умеет ладить с людьми. Если она пусть даже и немного, но все-таки чувствовала себя неловко, то муж вел себя так, будто он не только что приехал в незнакомое прежде место, а прожил здесь всю свою жизнь. Как это у него получается? Для Элль способность мужа чувствовать себя в любой обстановке, в любом обществе как рыба в воде была полной загадкой. Джереми везде и всегда ощущал себя комфортно и мгновенно находил с людьми общий язык.

Он мог расположить к себе даже матерогo мизантропа. Будь Джереми бизнесменом, его конкурентам пришлось бы туго. Муж словно услышал ее мысли, положил ей руку на плечо и слегка сжал его пальцами.

— Что же я стою? — всполошилась Мари. — Вы же наверняка проголодались. Садитесь, Джереми. Вот сюда, на этот стул.

Джереми сел, а Мари захлопотала вокруг них. Обед показался Элль сродни лукулловым пирам. А Мари успевая расспрашивать о поездке, подкладывала ей в тарелку все новые и новые куски.

— Ой! — простонала Элль. — Я больше не смогу съесть ни кусочка.

Мари присела к столу и с материнским одобрением наблюдала за Джереми, который продолжал с аппетитом уплетать за обе щеки.

— Мужчина, который умеет есть, умеет и работать, — сказала она.

— Это точно, — похвасталась Элль мужем.

Мари взглянула на нее. Ее глаза смеялись. Элль поняла, что краснеет.

— Мой Кола ухаживал за мною год, — сообщила Мари. — И постоянно дрался с парнями, хотя драками-то это и назвать было трудно: от него всяк норовил удрать побыстрее: он был такой же великан, как вы, мсье Моррон, — она прищурилась, — ну, может, чуток пониже… Кола даже взглянуть на меня никому не давал — со всеми своими друзьями перессорился. Только после свадьбы успокоился. А у вас небось все было по- другому?

— А-а, — сказал Джереми, поднимая голову от тарелки. — Будете перемывать мои косточки?

— А как же? Без этого — никуда, — деловито ответила Мари. — Вы же в деревне! — И заразительно рассмеялась.

И Элль рассмеялась вместе с ней. Мари перегнулась через столешницу и ободряюще похлопала ее по предплечью.

— Не беспокойтесь, народ у нас, конечно, любопытный, но не назойливый. Старики, все любят посудачить, а уж деревенским только волю дай.

Джереми с блаженной улыбкой откинулся на спинку стула. Мари спросила:

— Все?

— Все.

— Ну и ладно. Идите отдохните с дороги. Если что надо, я здесь буду. Только вот… Гаража-то у меня нет, машину поставить негде. Я могу спросить Луи-аптекаря: у него у самого есть машина, может, место и найдется.

— Спасибо, Мари. Не надо. Я завтра с утра пораньше отведу ее в Ла-Рок и вернусь назад на автобусе.

— Спасибо, Мари, — поблагодарила Элль, поднимаясь из-за стола.

Когда она вслед за Джереми покидала кухню, то оглянулась и увидела, что Мари сидит на прежнем месте с губной гармоникой в руках и ласково гладит ее пальцами.

В комнате Элль с наслаждением расстегнула пояс на шортах и повалилась на кровать.

— Это какой-то ужас, — сказала она, смеясь. — Я чуть не лопнула.

Джереми присел рядом и сделал очень серьезное лицо.

— Где?

— Везде. Во мне все булькает и переливается.

— Можно послушать? Может быть, я найду какую-нибудь оригинальную тему.

Элль задрала блузку до подбородка.

— Прошу вас, мэтр.

Муж склонился над нею.

— Щекотно.

— Искусство требует жертв, — отозвался он.

Элль постучала пальцем по его спине.

— Но сдается мне, что я чувствую прикосновение не уха, а губ.

— Точно.

— Увы. Так объевшись, я ни на что не способна, — вздохнула Элль. — Я даже повернуться не могу!

— Это массаж.

— Джереми, щекотно!

Он повернулся к ней. Элль села на кровати, привалившись спиной к горе подушек.

— Я растолстею, — пожаловалась она. — Стану толстой, как винная бочка.

— Мы будем бегать трусцой на вершину горы, — сказал Джереми, назидательно подняв вверх указательный палец.

— А спускаться будем кубарем, — фыркнула Элль.

— Нельзя, — возразил он. — Если я буду спускаться кубарем, это может вызвать обвал или что-нибудь вроде… ну, например, лавины…

Элль встала и потянулась:

— Так нельзя. Надо заняться делом. Ты поможешь мне разобрать чемоданы?

— Угу.

Элль подошла к окну. Она отвела рукой занавеску, открыла ставни и выглянула из него. Прямо под окном росли розовые кусты. Джереми неслышно подошел сзади и обнял ее за плечи. Элль потерлась щекой о его грудь.

— Розы. Представляешь, какой аромат у нас будет?

— Ты не жалеешь, что приехала сюда? — спросил он.

— Нет, не жалею, — сказала Элль. — Знаешь, я, по-моему, влюбилась в Мари с первого взгляда. Она такая милая… Луазо очень похож на нее. Можно подумать, что она ему мать, а не двоюродная тетя. А что случилось с ее мужем?

— Он умер два года назад.

— Откуда ты знаешь?

— Филипп сказал.

— И вот еще что: меня гложет чисто женская зависть, — призналась Элль. — Ей же должно быть под пятьдесят, но как она выглядит!

— Красивая женщина, — согласился Джереми и спросил шутливым тоном: — Надеюсь, ты не будешь ревновать?

— Джереми, она на самом деле красива, — обиделась Элль.

— Я пошутил.

Муж отпустил ее плечи. Она услышала, как у нее за спиной щелкнул замок чемодана. В полном молчании они разложили вещи в шкаф и комод, а потом Джереми поставил в шкаф оба чемодана. Элль снова прилегла, а он принялся обустраивать себе угол для работы. Он извлек из футляров стойку для синтезатора, затем сам синтезатор, установил его и подсоединил к портативному компьютеру. Работая, он вполголоса напевал. На свет появились принтер и две стопки бумаги: обыкновенной, для распечаток, и нотной. У Джереми была привычка: работая над электронным звучанием, он использовал синтезаторы, которые в принципе недолюбливал, но если он работал над живым звуком, то никогда за них не садился, предпочитая записывать ноты от руки.

Элль слушала негромкий голос мужа, выжидая, пока он закончит. Она перевернулась на спину и закрыла глаза. Момент, когда Джереми прекратил возиться с аппаратурой, она пропустила. Он неслышно подкрался к кровати и поцеловал ее в щеку. Элль обхватила руками его шею и прижала голову Джереми к себе.

— Иди ко мне, — позвала она.

Элль не открывала глаз, но знала, что он сейчас улыбается. Пальцы Джереми неторопливо расстегивали пуговицы на ее блузке.

После занятий любовью с Джереми Элль охватывало необыкновенное чувство легкости во всем теле. Кажется, дунь сейчас даже слабый ветерок, и ее понесет вверх, она взмоет, словно пушинка одуванчика, и затеряется в вышине. И если бы рука Джереми не обнимала ее, Элль непременно бы воспарила.

— А ты не жалеешь, что мы приехали сюда? — спросила она, все еще витая в сладкой истоме.

Джереми ответил не сразу.

— Знаешь, Элль, — наконец проговорил он. — У меня довольно-таки странное ощущение. Мне кажется, что здесь нас ждет что-то необычное.

— Что ты имеешь в виду?

— Да я и сам не понимаю. Но не зря же мы сюда приехали.

— Не думала, что ты фаталист, — удивилась Элль.

— Моя прапрапрабабка была ведуньей, — сказал он.

Элль положила подбородок на грудь мужа и заглянула ему в лицо.

— Серьезно?

— Она была большой, как гора, и имела восемьдесят четыре зуба, — невозмутимо продолжал Джереми замогильным голосом.

— Да ну тебя! — возмутилась Элль.

Джереми расхохотался.

— Ах так? — сказала она. — Ну сейчас ты у меня получишь!

Они занялись любовью снова. А потом еще. Любовный пыл покинул обоих одновременно, и они почувствовали, что проголодались. Пора было спускаться к ужину. Пока они приводили себя в порядок, в дверь осторожно постучали.

— Войдите! — крикнули они хором. И увидели Мари с подносом в руках. Она принесла ужин им в комнату.

Они ели великолепные жареные колбаски с хрустящей корочкой и запивали их ежевичным вином домашнего приготовления, а поев, прилегли отдохнуть после сытного ужина. Вскоре, утомленные и благостные, они задремали, крепко обнимая друг друга.

Элль вырвал из этой сладкой дремоты голос мужа.

— Вот черт! — сказал Джереми.

Она не могла спросонок ничего сообразить, увидела только, что за окном уже начало смеркаться, а муж в чем мать родила сидит на постели и негромко чертыхается.

— Что случилось, Джереми? — недоумевая спросила она.

— Ты только послушай, Элль… Только послушай… — проговорил он.

И тут Элль услышала протяжные вибрирующие звуки. Сначала она не могла понять, что же это такое, а затем до нее дошло — это же губная гармоника. Кто-то играл на ней совсем близко от их окна.

— Маню? — спросила она шепотом, вспомнив про подарок Луазо, который привез Джереми для сына Мари.

— Наверное, — также шепотом ответил муж. — Я выглядывал в окно, но никого не увидел. Господи, этот парень умеет играть. Еще как умеет!

Элль подобралась к мужу ближе и прижалась к его плечу. Некоторое время они сидели молча, слушая гармонику Mаню. Мелодия, которую он играл, показалась Элль знакомой.

— Что он играет? — спросила она мужа.

— Это Стинг. «I'm mad about for you», — ответил он. Теперь она тоже узнала мелодию песни.

— Он хорошо играет.

— Хорошо — не то слово, — сказал Джереми.

Элль умолкла, и они долго сидели, прислушиваясь. Небо потемнело, на нем проступили крупные звезды, а не видимый Маню продолжал играть, пока голос Мари не позвал его домой.

Утром следующего дня Элль увидела Маню.

5

Ее разбудило солнце. Солнечный луч сползал по стене медленно и упорно, нащупал сначала высокую спинку кровати, затем подушку и наконец добрался до лица Элль. Солнце, едва выглянув из-за вершины, решило обязательно разбудить ее именно так — игриво пощекотав горячим лучом.

Элль проснулась и первым делом повозила рукой по постели в поисках Джереми. Мужа рядом не было. Она сначала подумала, что он спустился вниз, но затем вспомнила, что Джереми собирался отвести «Ситроен» в Ла-Рок. Значит, он встал гораздо раньше ее. Она села на постели и огляделась, заново рассматривая комнату, — в которой они с мужем проведут медовый месяц. Сегодня комната нравилась ей еще больше. В раскрытое окно бил солнечный свет, и над желтым пятном, начерченным лучами на дощатом полу, танцевали пылинки. Оконные занавески из набивного ситца колыхались, надуваясь пузырями. Элль завернулась в простыню и прошлась по комнате, с удовольствием ступая босыми ступнями по прохладному полу. На столе лежали нотные листы, которые пестрели нотами и пометками, сделанными убористым почерком мужа. Она подняла лист, лежавший сверху, и заглянула в него. Всю партитуру целиком она читать не умела, но, следя за нотными знаками, напевала для себя отдельные куски. Представить, как будет звучать эта музыка в исполнении оркестра, ей не удалось. Она с сожалением отложила ноты и достала из шкафа халат.

После душа Элль тщательно причесалась перед круглым зеркалом, висящим на стене, и переоделась в рубашку с короткими рукавами и длинную широкую юбку. Полы рубашки она завязала узлом под грудью, еще раз придирчиво осмотрела себя в зеркале и осталась довольна своим видом.

Ее рука непроизвольно потянулась к пудренице, но, вспомнив данное себе вчера обещание, она оставила пудру и губную помаду нетронутыми.

Элль вышла из комнаты и притворила за собою дверь. Она спустилась по деревянной лестнице и оказалась в развилке коридора. Плотный полумрак здесь рассеивался светом из узкого оконца, похожего на бойницу. Прямо перед нею была дверь, которая, как она знала, вела в зал, а коридор направо — к кухне. Элль стало любопытно: есть у Мари посетители или нет? Вчера зал пустовал. Она приоткрыла дверь и заглянула в щелку. Было пусто, как и вчера. Элль направилась дальше по коридору.

Дойдя до кухонной двери, она снова остановилась и прислушалась. За дверью ясно слышался голос Мари. Она с кем-то разговаривала. Элль толкнула дверь и громко поздоровалась.

— Здравствуйте, Элеонор, — тотчас откликнулась Мари. — Проходите.

Элль почувствовала аромат крепкого свежесваренного кофе. Лавируя между птичьими клетками, она пробралась к столу. Мари уже поджидала ее к завтраку: на столе стояли кофейник с чашкой, масленка и блюдо с горкой булочек. Сама она стояла у раскрытого холодильника, перекладывая в него яйца из плетеной корзинки, стоявшей на полу.

— Садитесь завтракать.

— Я думала, вы не одна, — сказала Элль.

— Да вот Пьера ругаю: выпустила его на прогулку, а он чуть не поджарил себя на плите. Пусть теперь сидит в клетке, — объяснила Мари.

Пьер, похоже, был ее любимцем и пользовался гораздо большей свободой, нежели другие обитатели клеток.

Поблагодарив, Элль принялась за кофе с булочками. Мари опорожнила корзинку, отправила ее на полку, закрыла холодильник и занялась сковородками, скворчащими на плите. Элль отдала должное пышным и еще горячим булочкам и крепкому черному кофе. Она и не подозревала, что так проголодалась. До сих пор ей не приходилось завтракать под птичий щебет, среди висящих на крюках больших пучков сушеных трав и увязанных длинными косами головок лука и чеснока. Пьер бойко прыгал по клетке над самой ее головой. Элль выпила две чашки, прихватила булочку и решила рассмотреть остальных обитателей проволочных домиков. Она ходила от клетки к клетке и наконец остановилась перед одной, в которой бодро сновала по жердочкам парочка коричневых пичуг, чем-то похожих на воробьев.

— А это кто? — спросила она. — Воробьи?

— Жаворонки, — сказала Мари, подходя к ней.

Элль мысленно пожалела птиц, сидящих в клетке и, вероятно, жалость к ним отразилась у нее на лице, потому что Мари добродушно пояснила:

— Маню нашел двух птенцов в разоренном гнезде. Сам и выкормил. Тут их дом — они и улетать не хотят, да и не могут. Вон у Пьера крыло подранено, по клетке он еще кое-как прыгать может, а летать ни-ни… Маню сам для него мух ловит. Они все здесь такие.

Элль смутилась.

— Извините. Я вам не мешаю?

Мари махнула рукой.

— Да что вы…

Громкий стук двери прервал ее. Может, это Джереми вернулся, подумала Элль, оборачиваясь, хотя нет, еще рано.

— Иди сюда, Маню, — позвала Мари. — Познакомься с Элеонор. Иди, иди…

Возле стола, прижимая к животу большую банку, стоял Маню.

— Поставь варенье на стол и иди сюда, — сказала Мари. — Не стесняйся.

Маню, не спуская с Элль настороженного взгляда, выполнил указание матери и неловко обтер руки о полу просторной рубахи, мешком висевшей на нем. Когда-то рубаха была синего цвета, но давно уже выгорела до белизны, как и мешковатые истрепанные до бахромы штаны. Маню топтался возле стола, поглядывая на банку с вареньем, словно в ней было его спасение. Он был бос и покрыт загаром, густым до черноты.

— Долго я тебя буду ждать?! — требовательно поинтересовалась мать.

Маню бросил на банку прощальный взгляд и сделал первый нерешительный шаг. Затем второй. Он приближался медленно, и было видно, что он готов удрать в любую минуту.

— Горе мое… — сказала Мари. — Ну чего ты испугался? Элеонор — друг Филиппа. Ты ведь любишь Филиппа, Маню?

Маню кивнул, подошел и замер, потупившись. У него были белокурые густые волосы, взлохмаченные и спутанные, редкие усы покрывали его верхнюю губу, а на щеках и подбородке рос редкий клочковатый пушок.

— Здравствуй, Маню, — сказала Элль как можно дружелюбнее.

Услышав ее голос, он слегка вздрогнул и ответил не сразу.

— Драсту. — Он говорил немного глуховатым тоном Она поняла, что он сказал ей «здравствуй».

— Меня зовут Элеонор.

— Эль…нор, — повторил он, набычившись еще больше.

— Но ты можешь звать меня Элль, — сказала она. — Я хотела бы с тобой подружиться.

Маню неожиданно поднял голову, и она увидела его лицо. Серые глаза на фоне темной, загорелой кожи казались светлее, чем были на самом деле. Мелкие черты его лица были приятны, даже красивы, особенно нос с маленькой горбинкой, но они были застывшими, малоподвижными, что придавало его лицу сходство с маской.

— Элль… — произнес Маню и снова уткнулся подбородком в грудь.

— Ладно, — сказала Мари. — Маню, ты будешь есть варенье?

— Нет, — ответил он. — Иду…

— Ты же хотел?

— Иду, — повторил он упрямо.

— Иди, — согласилась Мари.

Маню словно ветром сдуло. Хлопнула кухонная дверь, дробью простучали по коридору его шаги.

— А вы попробуете варенье, Элеонор? — спросила Мари.

— Что? — переспросила Элль.

— Варенье. Ежевичное. Я его сама варю.

— Конечно.

— Тогда идите к столу. Еще кофе?

— Если можно…

Мари поставила на плиту чайник, достала с полки розетки для варенья. Открыв банку, она с горкой наполнила розетку черным, как деготь, вареньем и поставила перед Элль.

— А вы ему понравились, — сказала она. — Но пока он вас стесняется.

Элль зачерпнула варенье ложечкой и отправила ее в рот.

— М-м-м… Восхитительно! Я правда ему понравилась?

На плите закипевший чайник разразился громким свистом. Мари подхватила со стола кофейник, достала жестяную коробку с кофе.

— Понравились. Мне ли не знать собственное дитя? Я наперед знаю все его мысли, и это нетрудно: в его голове их не так уж и много.

У Элль появилось желание расспросить о Маню побольше, но, поразмыслив, она сочла, что подобные вопросы с ее стороны будут просто бестактны.

Мари наполнила ее чашку горячим кофе, поставила рядом кофейник и присела рядом, утирая со лба пот.

— Еще варенья?

— Чуть-чуть… Вы не подскажете, во сколько приходит автобус из Ла-Рока?

— В одиннадцать. — Мари бросила взгляд на часы, висевшие над столом. — Через полтора часа.

Поедая варенье, Элль раздумывала, как ей провести время до приезда мужа. Во-первых, надо зайти на почту и позвонить Адели. Они договаривались, что Элль позвонит, как только приедет. Во-вторых… Похоже, почтой придется ограничиться — в парикмахерскую если она и зайдет, то лишь из чистого любопытства, как, впрочем, и в аптеку. Можно подняться наверх и почитать, но читать сейчас совсем не хотелось. Можно посидеть здесь и поговорить с Мари…

Элль отодвинула от себя пустую розетку и поднялась:

— Большое спасибо, Мари. Я пойду прогуляюсь немного.

Она поднялась наверх взять сумочку и часы. Положила в кошелек несколько кредиток из тех, что им выдал банкомат в Ла-Роке, — в Семи Буках ей вряд ли придется расплачиваться карточкой; захлопнула сумочку, повесила ее на плечо и еще раз заглянула в зеркало. Никакой косметики, напомнила она себе.

До почты Элль шла не более трех минут, и то она старалась идти как можно медленнее. До приезда Джереми оставался еще целый час с лишком, поэтому торопиться не стоило, а почта была совсем рядом. Тротуар, как и дороги, был вымощен камнем, и, чтобы не скучать, она старательно выбирала камень, на который поставит ногу, делая следующий шаг.

Элль посмеивалась над собой: игра, достойная десятилетней девчонки. Может быть, еще и попрыгать на одной ножке — прохожих нет, никто не увидит. В детстве в похожих ситуациях она именно так и поступала — до какого-нибудь события, например приезда гостей, остается слишком мало времени и появляется слишком много возбуждения, не дающего сосредоточиться на игре, а оставшиеся минуты становятся резиновыми и тянутся, кажется, бесконечно, вот и придумываешь себе какую-нибудь глупость, чтобы обмануть время.

Почта оказалась маленькой и такой же безлюдной, как и улица и бистро Мари. В маленькой квадратной комнате у стены стояла одинокая телефонная кабинка, а рядом стол и два стула. На столе в деревянном стакане торчали две ручки. Половину комнаты занимали отделенный стойкой кассовый аппарат и еще один агрегат непонятного происхождения. Элль догадалась о его назначении, когда подошла поближе и увидела черную телефонную трубку, висевшую сбоку на рычаге, и дырчатый прозрачный диск для набора номера с бегущими по кругу черными цифрами. В углу за стойкой, рядом с дверью, ведущей в задние помещения, было еще что-то, накрытое чехлом. За стойкой никого не было.

— Эй… — негромко позвала Элль, но тут увидела на стойке рядом с кассовым аппаратом белую кнопку электрического звонка.

Она нажала на нее и стала ждать.

Вскоре за дверью раздались шаркающие шаги. Дверь открылась, и Элль увидела полную пожилую женщину с маленькими очками в пластмассовой под черепаху оправе на курносом носу. На локте у нее висела корзинка с клубками серой шерсти, а в руках быстро-быстро мелькали спицы. Под спицами висело три четверти носка. Не прерывая вязания, женщина обежала Элль цепким взглядом. Элль сразу поняла, что сегодня вечером, а может быть и раньше, ее платье, сумочка, цвет волос и все-все-все остальное станут предметом обсуждения среди таких же курносых дам, увлеченных вязанием носков.

— Я вас слушаю.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась она. — Могу я от вас позвонить в Париж?

Спицы замерли. Женщина сняла с руки корзинку, положила в нее недовязанный носок и поставила корзинку на предмет в чехле. С тем же шарканьем она подошла к аппарату с трубкой и села перед ним на табурет, который выдвинула из-под стойки. Элль увидела, что ее ноги обуты в старые домашние тапочки без задников.

— Номер?

Элль назвала номер Аделаиды. Женщина приложила телефонную трубку к уху и затрещала номеронабирателем.

— Номер не отвечает, — сказала она спустя минуту или две.

Адель куда-то укатила, и, скорее всего, вместе с Луазо.

— Тогда бы я хотела отправить телеграмму, — сказала Элль.

Получив бланк, она присела за стол и достала из стаканчика ручку. «Мы приехали. Позвоню завтра», — вывела Элль на бланке, подписалась и отнесла телеграмму. Женщина выписала ей квитанцию. Элль протянула через стойку сто франков.

— У вас не будет денег помельче? — спросила женщина. — У меня нет сдачи.

— Нет, — ответила Элль. — Разве что карточка… Женщина задумалась.

— Это вы приехали к Мари Мейсонье? — спросила она.

— Да.

— Долго пробудете?

— Не знаю, — сказала Элль. — Может быть, месяц…

— Сделаем так, — сказала женщина. — Я отправлю вашу телеграмму, а вы занесете мне деньги позже. Хорошо? Или оставьте их у Мари. Муж зайдет к ней выпить стаканчик и заберет. Вас это устроит?

— Конечно… — ответила Элль.

— Только я для памяти вас запишу, — сказала женщина и взяла блокнот, который лежал возле кассы. — Как вас зовут?

— Элеонор Фаль… Моррон, — поправилась Элль. — Элеонор Моррон.

Женщина улыбнулась:

— Медовый месяц?

— Да, — Элль покраснела.

Женщина аккуратно вписала ее имя сточенным карандашом, а напротив поставила сумму.

— Я могу забыть, — пояснила она. — К тому же вам может прийти письмо.

— Я не забуду. Я обязательно занесу деньги, — пообещала Элль.

— Если до завтра не разменяете, можете позвонить в долг.

— Завтра? — удивилась Элль и тут же вспомнила текст собственной телеграммы. — Ах да… А здесь где-нибудь можно разменять?

— Попытайте счастья в аптеке у Луи. У него, может, и будет.

— Прямо сейчас и схожу.

— Не стоит так торопиться.

Элль убрала стофранковую купюру обратно в кошелек, твердо решив сейчас же зайти в аптеку и разменять банкноту там. Тем более что ее точило любопытство. Покинув почту, она прошла еще два дома по улице и вошла в аптеку.

Первое, что она там увидела, был диплом фармацевта висел в рамочке под стеклом на самом видном месте.

Затем в поле ее зрения попал и сам аптекарь Луи. Это был невысокий мужчина лет тридцати пяти с высоким лбом и заметным брюшком, оттопыривающим его накрахмаленный до хруста халат. Он явно скучал, и приход Элль спас аптекаря от неминуемого вывиха нижней челюсти: Элль застала Луи, когда он самым непритворным образом зевал, сидя перед маленьким телевизором. На телевизионном экране мелькали рекламные ролики. При виде Элль Луи расцвел и был галантен до приторности, называя ее не иначе как прекрасной незнакомкой. Да, разумеется, он может разменять сто франков, только прелестной посетительнице придется немного подождать. Вы приехали, как я слышал, вчера? Вам понравились? Семь Буков, не правда ли? Здесь чудесные места, мадемуазель. Ах, мадам… Извините… Не желаете ли приобрести крем — солнце в горах коварно, и вашу нежную кожу стоит поберечь. У нас весьма неплохой выбор. Мадам подумает? Прекрасно! Если нужен совет специалиста, то всегда готов помочь. Откуда вы, простите за неумеренное любопытство? Из Парижа? Париж… Не правда ли, после городской сутолоки так прекрасно отдохнуть в тихом месте, где ваш покой может нарушить только птичье пение да отзвук далекой грозы…

Я поэтичен? Вы мне льстите… Вот ваши сто франков, мадам. Всегда к вашим услугам… И непременно заходите — не обязательно за покупкой: всегда приятно перекинуться словечком с добрыми знакомыми, а общение с молодой прелестной женщиной равнозначно чуду, уверяю вас…

Словоохотливость аптекаря Луи оставила у Элль чувство легкого головокружения.

Она вернулась на почту, отдала деньги за телеграмму и снова осталась наедине с проблемой, чем занять сорок минут, отделявшие ее от встречи с Джереми. Элль хотела встретить Джереми, и почтальонша услужливо подсказала, где находится автобусная станция.

Ничего не придумав, Элль вернулась в дом Мари. Заходить на кухню она не стала, поднялась в комнату и осмотрелась в поисках какого-нибудь занятия. На комоде стопкой лежали книги в мягких обложках. Элль бросила сумочку на постель, подошла к комоду и пролистала книгу, лежавшую в стопке сверху. Она взяла с собой в дорогу с десяток вестернов, к которым сохранила пристрастие с детских лет. Джереми в основном читал трактаты о музыке, насчитывающие не одну сотню лет, — это увлечение началось у него после знакомства с господином Журкисом, антикваром-меломаном, увлеченным историей музыки и решившим просветить молодого канадца. Нет, читать по-прежнему не было желания. Элль посмотрела на циферблат часиков: до прихода автобуса оставалось еще тридцать минут. Она вздохнула.

Ее внимание привлекли резкие металлические щелчки, доносящиеся со двора. Элль подошла к окну и выглянула во двор. Прямо под окном около розовых кустов стоял Маню с садовыми ножницами в руке. Он, не замечая Элль, стоял и разглядывал куст, прищелкивая ножницами.

— Маню! — позвала она.

Маню поднял голову. Элль улыбнулась и помахала ему рукой.

Сначала он оглянулся, словно подумал, что приветственный взмах Элль предназначен не ему, а кому-то другому, стоящему у него за спиной. Никого не увидев, он опять неуверенно поднял лицо и посмотрел на Элль. Она снова ему улыбнулась и снова помахала.

Маню смотрел на нее, и выражение его малоподвижной физиономии понемногу менялось. Слегка отвислая нижняя губа Маню едва заметно пошевелилась, и совершенно неожиданно для Элль он широко улыбнулся и неловко помахал ей в ответ садовыми ножницами. Улыбка Маню была гримасой комика-идиота из среднего телешоу для домохозяек, но в ее дружелюбии сомневаться не приходилось.

— Элль… — сказал Маню. — Драсту…

— Здравствуй, Маню! Здравствуй! — рассмеялась Элль.

И Маню тоже рассмеялся кудахтающим смехом. Он с упоением размахивал ножницами.

— Можно, я посижу и посмотрю, как ты работаешь? — спросила Элль.

Он не сразу понял ее, и ей пришлось повторить. Он сообразил и часто закивал, выражая свое согласие.

— Да, — сказал он. — Да!

Она взяла стул и села у окна, положив локоть на подоконник. Маню принялся подрезать кусты. Он действовал сноровисто и споро, точно выбирая лишние ветви, доставая их ножницами. Он работал без перчаток, словно кусты роз не были покрыты колючими шипами. Срезая ветку, он обязательно показывал ее Элль и улыбался. Элль кивала ему, и тогда он клал срезанную ветку на землю рядом с собой и принимался за другую.

Элль спохватилась и взглянула на часы. До прихода автобуса осталось десять минут. Маню как раз показывал ей новую срезанную ветвь.

— Маню, мне надо идти встречать автобус, — сказала Элль.

Он замер, держа ветку и вопросительно глядя на нее.

— Я пойду встречать автобус. — Она даже не заметила, что разговаривает с ним так, как разговаривала бы с глухим, сопровождая каждое свое слово знаками: сначала ткнула себя указательным пальцем в грудь, потом изобразила двумя пальцами идущего человечка. — Автобус… — повторила она, помахала ему, как машут маленькие дети, когда им скажут: «Ну-ка, помаши дяде ручкой».

Маню продолжал смотреть на нее, приоткрыв рот. Элль поднялась со стула и отошла от окна. Наскоро причесавшись перед зеркалом, она сбежала вниз по лестнице.

Одноэтажное здание автобусной станции, покрытое черепицей, еще с весны было закрыто на большой висячий замок. Сквозь запыленное стекло можно было разглядеть зал ожидания с высокой печью, покрытой белыми изразцовыми плитками и стальным листом, врезанным в пол. На полу валялись несколько припорошенных пылью серых бумажных листков. От стены станции на случай летней непогоды отходил дощатый навес, поддерживаемый четырьмя деревянными столбами. Красная краска на них облупилась, и через прорехи проглядывала потемневшая от времени древесина. Под навесом стояли две скамьи, тоже деревянные, выкрашенные, по-видимому совсем недавно, в голубой цвет. До столбов под навесом очередь пока не дошла.

Перед тем как присесть, Элль на всякий случай потрогала сиденье пальцем, желая убедиться, что краска просохла. Она села на скамью и стала ждать, глядя на шоссе, отходившее от асфальтового пятачка перед станцией. До склона первой горы было не более ста метров, и она могла видеть лишь короткий отрезок шоссе, которое обегало гору и пропадало из виду. До прихода автобуса оставалось пять минут. А что, если он опоздает?

Лишь только она подумала об этом, как из-за горы вынырнул автобус. Элль приложила ладонь козырьком ко лбу и прищурилась, пытаясь разглядеть Джереми в салоне автобуса, но пока было слишком далеко.

Автобус подъехал к станции и развернулся на пятачке. Элль поднялась со скамьи. Двери автобуса раскрылись, и из него выскочил Джереми. Элль подбежала к мужу. Он подхватил ее на лету и закружил в воздухе.

— Привет, — сказала она, целуя его в щеку. — Ты приехал на нем один?

Он опустил ее на землю.

— Совершенно. Правда, сначала нас было десять, но остальных потеряли по дороге. А здесь не так шумно.

— Ага. Правда, потрясающе?

Джереми потянулся, разминаясь после долгого сидения.

— Точно. Ну и какие у нас на сегодня планы, крошка? — спросил он, глядя на Элль снизу вверх. — Уф бедные мои затекшие косточки.

— Не зови меня крошкой.

— Понял. Не буду. — Он протянул ей руку. — Пойдем?

Взяв мужа под локоть, Элль сказала:

— Я хочу уйти в горы и там потеряться.

— Первая половина приемлема, но вот вторая…

— Хорошо, я не буду теряться. Знаешь, я была на почте и в аптеке.

— Да? Ну и как…

— Покой и благодать, а аптекарь меня чуть не уморил…

— Чем?

— Изысканными манерами. Он, похоже, местный поэт.

— Вот как… Надо мне зайти в аптеку, прибавить ему вдохновения, — грозно прорычал Джереми. — У поэтов самые лучшие стихи рождаются в страданиях.

— Не надо, Джереми. Пожалей его. Он такой галантный.

— Ладно, — сжалился Джереми. — Пусть живет и пишет дальше.

Весело болтая, они добрались до «Семи Буков». Джереми остановился на углу дома и почесал в затылке.

— Хочу вина, — сказал он.

— Я тоже.

— Пошли.

Они вошли в прохладный сумрачный зал, и Джереми, взяв с подноса два стакана, встал перед бочками с задумчивым видом.

— Вот так и буриданов осел стоял, — изрек он.

— Наливай из этой. — Элль показала на ближнюю к ней бочку. — Не будем следовать его примеру.

— Слушаюсь и повинуюсь! — Он взялся за кран. Вино с журчанием потекло в стакан.

Они сели за столик у стены, и Джереми сказал:

— У меня сюрприз.

— Какой? — Элль сделала пробный глоток. — Хороший рислинг!

— Через три-четыре дня к нам заедет гость.

— Интересно. И кто же он?

Джереми залпом осушил полстакана и умиротворенно вздохнул.

— Ну кто же? Кто?

— Рене Ле Бук. Художник-пейзажист.

Элль удивилась:

— Художник. Пейзажист. Ничего не понимаю. Откуда он взялся?

— Оттуда же, откуда и мы. Приехал, а теперь бродит по местным горам с этюдником. А живет на ферме Наилей.

— Где это? — спросила Элль.

— Понятия не имею, — сказал Джереми. — Но, должно быть, где-то тут рядом.

— Где ты его нашел? В Ла-Роке?

— На дороге…

— Ты шутишь?

— Нисколько. — Джереми допил вино, повертел стакан, разглядывая донышко. — А не повторить ли мне?

— Я не буду, — сказала Элль.

— А я, пожалуй, выпью еще.

Он сходил к бочке и вернулся с полным стаканом рислинга.

— Я действительно нашел его на дороге, — сказал он. — Я отъехал от деревни километров на десять и увидел его на обочине. Он пытался остановить попутную машину. Я подобрал его, решив поначалу, что это местный житель. Знаешь, он такой забавный: толстый, лысый, с густой черной бородищей до самых глаз и в больших солнцезащитных очках, а между очками и бородой торчит здоровенный горбатый нос. Едем мы и болтаем о всякой ерунде: какая погода стоит прекрасная и какие места вокруг чудесные, — а он все поглядывает на меня как-то странно. Потом вдруг высказался: «Ну точно он!» И пока я пытаюсь сообразить, к чему это, он вытаскивает из кармана куртки кассету с «Полнолунием» и просит меня дать ему автограф. Мы вместе доехали до Ла-Рока, я сдал машину, а потом мы посидели в ресторанчике за бутылкой вина.

— Вот как, — протянула Элль. — Не успели мы сюда приехать, как начали обрастать знакомыми.

— Ты огорчена?

— Опасаюсь, что к тебе начнется паломничество.

— Ты права, я поступил неосмотрительно, — печально произнес Джереми. — Когда я уезжал из Ла-Рока, за автобусом тянулись сотни людей. Они отставали постепенно…

— …а во главе их шел лысый и бородатый Рене Ле Бук, и его солнцезащитные очки блестели от слез, — закончила Элль.

Они расхохотались.

— Он тебе придется по душе, — заверил Джереми. — Сказал, что заглянет выпить с нами по стаканчику красного, и все зазывал меня половить форель.

— У тебя же нет удочек?

— У него есть.

— Поедешь? — спросила Элль.

Муж пожал плечами.

— Не знаю. Если ты меня отпустишь, то может быть. — Он улыбнулся. Я обожал рыбную ловлю, когда был мальчишкой.

— Все, — сказала Элль. — Дух Рене Ле Бука, изыди вместе с удочками и форелью. Я хочу в горы.

Джереми допил рислинг.

— Пойдем переоденемся.

Когда они вошли в свою комнату, раскрытое окно напомнило Элль о Маню. Она выглянула во двор, но сына Мари там уже не было, только срезанные ветки аккуратной кучкой лежали возле кустов.

— Что ты там увидела? — поинтересовался Джереми.

Он скинул рубашку и голый по пояс стоял у открытой дверцы шкафа, роясь в одежде.

— Я сегодня познакомилась с Маню, — сообщила ему Элль.

— Я тоже видел его утром, — сказал он. — Только мельком, потому что он от меня сразу убежал. Мари говорит, что он очень застенчивый. Ну где же эта чертова рубашка?

— Какую ты ищешь?

— Сафари.

— Пусти меня.

Элль быстро отыскала рубашку и дала ее мужу. Она сняла юбку и влезла в джинсы, затем достала из коробки новенькие кроссовки, купленные перед самым отъездом специально для этой поездки, и переобулась.

— А меня он уже не боится, — сказала она.

— Кто? — не понял Джереми.

— Маню. Мы подружились.

— И как он тебе?

— Он очень мил и немножко похож на Депардье. Переодевшись, они зашли к Мари предупредить, что собираются на прогулку и обедать будут по возвращении.

Но Мари задержала их и отпустила лишь, снабдив корзинкой с сандвичами и краткой инструкцией, описывавшей ориентиры, которые помогут им не заблудиться. Среди прочих примет был и большой пропеллер ветряного генератора на ферме Найлей. «Это на тот случай, если вы уйдете далеко», — сказала Мари.

Поблагодарив ее, они вышли из дома и остановились на улице, решая, куда им идти, направо или налево, — горы были кругом. Громкий крик сверху заставил их поднять головы. На крыше дома рядом с трубой сидел Маню и кричал: «Элль! Драсту!» Они помахали ему в ответ и пошли прямо, никуда не сворачивая.

Маню с крыши провожал их взглядом, пока они не исчезли из виду. Он даже забрался на трубу и долго стоял на ней. Наконец ему надоело изображать из себя громоотвод, и он, спустившись, уселся на черепицу. Согнув указательный палец, Маню принялся постукивать им по горбатым черепичным спинам — это одна из его любимых игр: каждая черепица откликалась на удар своим голосом, отличным от других. Постукивая по черепицам, он тихо бормотал: «Элль, драсту… Элль, драсту…» И каждый раз, когда Маню произносил «Элль», его охватывало пронзительное чувство сладкой истомы. «Элль… Элль…»

Вдруг он нахмурился, вспомнив высокого мужчину. Столкнувшись утром с ним в коридоре, он был вне себя от радости, решив, что отец наконец вернулся. И был обманут в своих ожиданиях: высокий мужчина походил на отца только ростом.

Заклинание «Элль… Элль…» приглушило горечь обиды, а потом и вовсе растопило ее в волне сладкого восторга. Восторг переполнял его. Издав ликующий клич, Маню совершил головокружительный прыжок к краю крыши и, едва коснувшись его ногами, продолжил полет дальше на крышу примыкавшего к стене дома навеса над поленницей.

Он приземлился во дворе до смерти напугав греющуюся на солнышке полосатую соседскую кошку.

6

Дни текли медленно и растягивались так, словно и вправду были медовыми. Джереми с утра садился работать, а Элль либо читала, либо спускалась вниз на кухню к Мари и проводила время там. С нею было так приятно беседовать за чашкой кофе. Иногда к ним присоединялся Маню, но он все еще стеснялся Элль, хотя и лучезарно улыбался ей при каждой встрече. Правда, когда она проявила интерес к его птицам, он тут же забыл о робости и стал с гордостью демонстрировать ей своих питомцев, рассказывая историю каждого из них. Элль вряд ли разобрала бы хоть слово из косноязычного лопотания Маню, но выручала Мари, выступая в качестве переводчика. Вскоре Элль и сама начала понимать его, хотя и с трудом: Маню не мог произносить слова ясно, но в общем-то его речь походила на речь ребенка лет пяти. Он пользовался сугубо простейшими предложениями из двух или трех слов, да и те строил так, что у любого учителя грамматики волосы бы встали дыбом. Еще пониманию мешала та восторженность, с которой Маню отвечал, если к нему обращались: подобия слов лились из него с бешеной скоростью, и речь превращалась в поток совершенно невразумительных восклицаний. Так, например, случилось, когда Элль похвалила его игру на губной гармонике. Маню, размахивая руками, как ветряная мельница, и подпрыгивая на месте от возбуждения, обрушил на нее целую филиппику, во время которой она только беспомощно пожимала плечами, а Мари, как назло, вышла. Все прояснилось через пять минут: Маню выбежал из кухни и вернулся уже с губной гармоникой и дал Элль целый концерт.

С этого момента он взял за правило играть ей каждое утро. Она не протестовала. Кроме гармоники у Маню был еще старый аккордеон, и он, само собой, продемонстрировал Элль свое умение играть и на нем. В глубине души Элль была поражена метаморфозам, происходящим с Маню, когда он брал в руки инструмент. Стоило ей закрыть глаза, как исчезал нелепый, страдающий слабоумием человечек, а открыв их, вновь она возвращалась к Маню, сидящему перед ней с восторженной широкой улыбкой. Он многого не умел: не умел писать, читать, считать, водить машину, бриться — его брила мать. Однажды Элль оказалась свидетельницей процедуры бритья и видела, как голый по пояс Маню с покрытым пенкой подбородком испуганно следит глазами за бритвой, поблескивающей лезвием в руке Мари: она брила сына старой опасной бритвой с непринужденной ловкостью опытного брадобрея, а он тихонько повизгивал от страха, когда его касалось лезвие, с хрустом снимая волосы с кожи. Он боялся пошевелиться на стуле, изо всех сил вцепившись в сиденье. Однако Маню легко справлялся с домашней работой и не был для матери обузой: она доверяла ему не только колку дров для камина, но и мытье посуды, и не было случая, чтобы Маню что-нибудь разбил. У него были игрушки — в основном всякая техника: автомобили, игрушечная железная дорога, вертолеты и прочее, и прочее в том же духе. Перемыв гору посуды и накормив своих птиц, Маню мог тут же на кухне опуститься на пол, достать из карманов штанов любимый радиоуправляемый гоночный «порше» вместе с пультом — подарок Луазо ко дню рождения — и гонять его по полу до бесконечности, пока Мари не надоедала снующая под ногами жужжащая игрушка, на которую она боялась наступить и раздавить. И тогда мать изгоняла сына вместе с моделью в пустующий зал, где места было гораздо больше.

С пультом управления Маню обращался поистине виртуозно: яркий автомобильчик на предельной скорости носился по полу, ловко огибая встречные препятствия.

Элль удивляло, как Маню, с его интеллектом и уровнем развития, умудряется воистину виртуозно исполнять и на аккордеоне, и на губной гармошке сложные музыкальные произведения. Как? Она обратилась за разъяснениями к мужу, но Джереми только пожал плечами. Ей ничего не оставалось, как принять Маню таким, каков он есть, не вдаваясь в никчемные домыслы.

И если Элль довольно быстро сумела найти ключик к сыну Мари, то ее мужа Маню по-прежнему боялся как огня и словно испарялся, стоило лишь тому появиться в поле его зрения. Элль недоумевала, что могло послужить этому причиной, — Джереми не давал повода для опасений; но у Маню, когда она заводила с ним речь о Джереми, глаза становились круглыми от страха. Не помогало даже упоминание о Филиппе, которого Маню называл Липом. Недолго помучившись, Элль прекратила попытки приучить Маню к мужу.

С Мари у Элль установились самые доверительные отношения. Пожалуй, еще ни с кем она не была настолько откровенна. Они разговаривали обо всем на свете, в частности о Луазо, и Элль смеялась, что теперь обладает потрясающим количеством «компрометирующего материала» на Филиппа. А Мари, в свою очередь, узнавала подробности о взрослой жизни племянника, который, по ее словам, удрал из дому, как только появилась уважительная причина — окончание школы. К рискованным занятиям Филиппа Мари относилась спокойно — на то он и мужчина, чтобы быть дерзким и бесстрашным — и гордилась им: принесла и показала Элль фотографию Луазо на вершине Эвереста, вырезанную из какого-то журнала. Мари больше интересовала Аделаида, о которой упомянула Элль, рассказывая историю своего знакомства с Джереми.

Ровно в полдень Джереми откладывал в сторону нотные листы и отключал компьютер, после чего молодожены отправлялись на длительную прогулку. У них уже появились излюбленные места, но еще не пропал исследовательский интерес, и, в зависимости от настроения, они либо уходили в поисках новых «неизведанных» троп, либо шли к неглубокой заводи у маленького водопада, прозрачная вода которого прыгала по заросшим мхом валунам, словно по ступенькам лестницы, пока не успокаивалась в озерце с каменистыми берегами. Вода в заводи была прозрачной, как стекло, и не такой холодной: она успевала к их приходу достаточно прогреться, чтобы можно было купаться. Набродившись вдоволь, они возвращались, обедали, Джереми опять садился за работу, и Элль частенько оставалась в комнате вместе с ним. Мужу она не мешала: когда Джереми писал, он в буквальном смысле слова отключался от внешнего мира. Сама она не тяготилась собственным бездействием, наоборот, Элль очень любила наблюдать за работой мужа. Джереми говорил, что, несмотря на кажущуюся отстраненность, он всегда чувствует ее присутствие, и оно не только приятно ему, но и помогает работать.

В своем рабочем, «божественном», как говорила Элль, спокойствии Джереми, как никогда, был похож на античную скульптуру. Или же на Маню… Когда Элль впервые пришло в голову такое сравнение, она была удивлена — что за глупости лезут в голову! — но потом пришла к выводу, что сравнение имеет смысл: наедине с собой малоподвижная физиономия Маню приобретала странное выражение, казалось, он во что-то постоянно вслушивается. Однажды Элль спросила Джереми: как он пишет музыку? Как она к нему приходит? Насколько она помнила, ее вопрос поставил мужа в тупик. Он тогда крепко задумался, прежде чем ответить, а затем сказал, что он слушает тишину, и именно оттуда музыка и приходит, и пояснил: под «музыкой» он подразумевает темы, которые составляют основу произведения, а оркестровка — скорее дело техники и опыта.

Следовательно, Джереми во время сочинения музыки находился в состоянии сосредоточения — или медитации, если хотите. О медитации Элль имела представление: ее мать с бурных студенческих времен сохранила увлечение восточными философиями, и в ее распоряжении всегда находилась отдельная комната, в которую она ежедневно удалялась на час или два для уединения. В каких «сферах» мог пребывать Джереми, она могла только догадываться. О Маню же Элль могла только сожалеть: его погруженность во что-то ей совершенно неведомое была ему тюрьмой. Утешением служило лишь то, что в своей тюрьме он был счастлив, быть может, даже больше, чем она и Джереми.

После дневной работы мужа они спускались в зал поужинать. В дневное время зал практически всегда пустовал, а вечером в нем собирались немногие завсегдатаи из числа обитателей деревни и находящихся в округе ферм. Два старика, которые играли в трик-трак на улице, по вечерам тоже перебирались за столик в бистро. Играли здесь и в карты. Общество было небольшим, но приятным и неназойливым. После первого несколько церемонного знакомства со всеми, которое организовал уже известный Элль мсье Людовик Дижон, он же аптекарь Луи и действительно местный поэт, их не беспокоили. Считалось, что теперь Элль и Джереми вошли в круг «своих», и это избавляло от косых взглядов и давало формальное право на участие в карточной игре. Играли по мелочи, но с азартом. Единственной платой за принятие во временные члены своеобразного «клуба» был обстоятельный рассказ Джереми о занятиях и планах Луазо, который был известен, разумеется, всем, а мсье Луи, по его словам, он приходился товарищем по детским играм.

Луи не чуравшийся плодов цивилизации в виде иллюстрированных журналов, кои, увы, не брали его стихов к тому же представил Джереми как знаменитого композитора, избравшего Семь Буков для написания очередного бессмертного творения. Да, да… Именно так он и выразился — «бессмертного творения». Поэтому у Джереми каждый раз очень вежливо интересовались, как пишется его «бессмертное творение», а получив ответ, что прекрасно, уверяли — в Семи Буках он обязательно напишет что-нибудь грандиозное. С его альбомами здесь никто не был знаком, в том числе и аптекарь. Было вполне достаточно того факта, что о Джереми пишет пресса. К тому, что Джереми — канадец, жители деревни отнеслись весьма своеобразно. Канадец? Ну и что из этого? Он ведь француз? Прекрасно. Канада была бы французской, ежели б не интриги англичан, на которые они всегда горазды, плюс их ненормальность — одни бесчинства футбольных болельщиков чего стоят! А француз, он всегда и везде — француз! Однако право на игру в карты было лишь формальным. И все из-за то же аптекаря-поэта: после его высокопарных описаний достоинств молодой пары сесть за карточный стол не представлялось возможным — это означало сошествие с эмпирей и полное разрушение мифа, чего не позволили бы, скорее, сами сельчане. Им лестно было сидеть в одном зале с композитором, который творит, а партнеров, готовых раскинуть картишки, и так хватало. Стена уважения, окружившая Джереми, не уступала в прочности железобетону.

Элль немного забавляло отношение селян к своей персоне. Она была в их глазах столичной светской дамой, а замужество придавало ей значительный вес, ибо знаменитый композитор не будет связывать жизнь с какой-нибудь простушкой или, упаси Бог, вертихвосткой. Ее молодость, правда, корректировала образ, привнося некоторый диссонанс, но замужество восполняло все пробелы, и Элль была окружена молчаливым всеобщим покровительством.

Она чувствовала это покровительство каждой клеточкой и прилагала немало сил, чтобы быть серьезной и соответствовать образу. Но в комнате наедине с Джереми она валилась на постель и с хохотом зарывалась в подушки, а муж с умным видом давал ей советы, от которых она доходила в смехе до изнеможения. Кульминацией веселья стало чтение поэмы, переданной Элль лично в руки неутомимым аптекарем. Луи с таинственным и многозначительным видом попросил ее прийти к нему в аптеку, где и вручил увесистую стопку отпечатанных на машинке листов, уложенных в ученическую папку для бумаги. Ей следовало ознакомиться с творением, живописующим восхождение Филиппа Меряя и других героев-французов на величайшую вершину мира, и быть первым критиком. Отказать, не обидев поэта-аптекаря, Элль не могла. Тем паче что после вердикта, который должна была вынести Элль, как человек знающий цену настоящей поэзии («это же сразу видно, мадам!»), аптекарь собирался отправить поэму для прочтения самому герою стихотворного повествования, а уж потом — в поэтический альманах. Он работал над ней целый год, и поэма — лучшее из его произведений.

Опус местного пиита они читали вместе с мужем, и, как и ожидала Элль, поэма блистала, но, увы, не достоинствами: аптекарь оказался заурядным графоманом. По мере прочтения ее веселье сходило на убыль, ведь ей предстояло вернуть толстую пачку макулатуры автору и высказать свое мнение. В щепетильности мсье Дижона по отношению к собственному таланту сомневаться не приходилось. Элль ломала голову, как бы ей не нажить нечаянного врага в лице ревностного служителя Каллиопы, каковым являлся фармацевт-стихотворец. Ее спас Джереми, который слышал подробное описание восхождения из уст самого Луазо.

Муж отметил строфы и даже целые главы, которые обозвал бредом сивой кобылы в темную октябрьскую ночь, и высказал мнение, что аптекарь о восхождении на горы вообще не имеет представления, хотя и живет среди гор, а всю информацию, вероятно, почерпнул из получасового ток-шоу и вкратце пересказал все, что слышал от Филиппа, тем самым снабдив Элль мощным оружием против аптекаря Луи. И Элль наповал сразила фармацевта: от обсуждений достоинств поэтического языка автора она ловко уклонилась, но не преминула сообщить ему о неточностях, которыми грешила поэма, и посоветовала Луи обратиться непосредственно к герою эпоса, дабы эти неточности устранить. Альпинисты — люди практического склада ума, добавила она напоследок. Метафоры и гиперболы им, конечно, не чужды, но малейшее несоответствие с истиной может привести в ярость — пусть мсье Дижон это учтет, если он собирается послать поэму самому Филиппу Мерлю. Так с помощью Джереми Элль удалось выбраться из щекотливой ситуации, в которую, сам того не ведая, поставил ее аптекарь. Без последствий, однако, не обошлось: Луи сразу же стал считать ее авторитетом в данных областях — и в стихосложении и почему-то в альпинизме — и над Элль нависла угроза знакомства с любовной лирикой аптекаря. Однако Элль сумела отговориться. Она поведала Луи, что рада бы, но начиная с сегодняшнего дня будет занята перепиской черновых записей мужа для последующей правки… Джереми и тут выступил в роли ангела-спасителя, и аптекарь с превеликим сожалением унес очередную толстую пачку бумаги, которую уже приготовил для Элль.

…А после ужина Элль и Джереми обычно поднимались в свою комнату…

На пятый день у них появился, как и обещал, Рене Ле Бук.

Он приехал в два часа пополудни, и ему пришлось бы дожидаться их, пока они вернутся с прогулки, если бы внезапный ветер с запада не нагнал на долину грозовых туч с громом и молниями, налитых темным свинцом.

Ни Элль, ни Джереми не могли предполагать, что их купание прервет ливень. Сводок погоды они не слушали и зонта с собой не захватили. От грозы пришлось спасаться бегством. Пока они бежали перелеском, редкие деревья служили хоть какой-то защитой от воды, льющейся за шиворот, но перелесок закончился, и в считанные минуты оба промокли до нитки. Ручей, который пересекал им путь, превратился в бурный и мутный поток. Джереми поднял Элль на руки и перенес через ручей. А потом они бежали по мокрой, хлещущей по ногам траве, прикрыв головы большим купальным полотенцем, тяжелым от впитанной влаги.

Они были уже на одной из улиц деревни, когда мимо проехал тяжелый «Харлей», разбрызгивая колесами пузырящиеся лужи. Мотоцикл остановился напротив входа в бистро, седок поставил его на упор, но укрыться от дождя под крышей не спешил, стоял и смотрел, как Джереми и Элль бегут по мокрым камням тротуара. Синий закрытый шлем и кожаная желтая куртка защищали мотоциклиста от дождя.

Он вошел в бистро сразу же вслед за ними. Они торопились в комнату, чтобы переодеться в сухое, и услышали сзади громогласное:

— А я тут подогретого вина закажу.

Они одновременно оглянулись, и Элль увидела иссиня-черную густую бороду мотоциклиста, плавно переходящую в венчик вокруг загорелой плеши. Над бородой ятаганом нависал хищный горбатый нос. Еще были брови, очень маленькие, как нанесенные тушью короткие черточки, и они придавали физиономии мотоциклиста удивленно-насупленный вид потревоженного среди бела дня филина. Из-под бровей весело и нагловато смотрели два зеленых глаза.

Своей плотной, почти квадратной фигурой он напоминал все того же пернатого поедателя мышей — филина.

— Знакомься, — сказал Джереми, выплевывая дождевую воду, струями текущую с мокрых волос. — Рене Ле-Бук.

— Очень приятно, — отозвалась Элль.

— Мы сейчас, — сказал Джереми.

— Жду, — коротко ответствовал Ле Бук.

Им пришлось переменить одежду вплоть до белья. Переодевшись, Джереми причесался перед зеркалом и спустился вниз, а Элль, укутавшись в махровую простыню, осталась сушить волосы феном. И чуть не уснула, сомлев от струи горячего воздуха. Она выронила фен, но успела подхватить его на лету. Чтобы казус не повторился, Элль встала с кровати и принялась расхаживать вместе с феном. Высушив волосы и уложив их, она оделась и отправилась вслед за мужем.

Рене Ле Бук заказал не только горячего вина, но и большую порцию жареных свиных ребрышек. Когда Элль вошла, он поднялся, вытер рот салфеткой и поцеловал ей руку. Это у него вышло очень непринужденно. Он подождал, пока Элль сядет за стол, и лишь потом сел сам и вернулся к трапезе. Художник вел себя как-то совершенно по-домашнему, будто сидел за столом не в кожаной куртке, а в стеганом халате и тапочках, распространяя вокруг себя атмосферу праздничного ужина в кругу семьи в сочельник. Ему было лет пятьдесят, что подтверждала густая сеточка морщин вокруг глаз. Однако в бороде и остатках шевелюры вокруг лысины седых волос Элль не заметила, а полные щеки выглядывали из-под бороды половинками сочных румяных яблок. На безымянном пальце художника тускло поблескивало золото массивного обручального кольца.

Глоток горячего вина вернул Элль к жизни.

— Ну и попали мы, сказала она. — Как загрохочет, как польет… — Сделала еще один глоток. — Как засверкает…

Словно отвечая ей, окна вспыхнули мертвенным заревом молнии, а следом прогрохотал гром.

— Сильная гроза, — сказал Ле Бук, продолжая орудовать ножом и вилкой. Выговор у него был нормандский.

— А вы на мотоцикле ехали… А вдруг молния? — спросила Элль.

Ле Бук прожевал кусочек свинины, запил его глотком вина и промокнул губы салфеткой. Все это он проделывал так вкусно, что Элль самой захотелось таких же ребрышек.

— Я проехал уже большую часть пути, когда в небе начался тарарам, — ответил он. — Стоило ли возвращаться?

— Как ты? — поинтересовалась Элль у мужа.

— Отхожу понемногу, — ответил Джереми. — Будь это скачки, мы бы с тобой взяли приз.

— Есть приз, — сказал Ле Бук. Он полез во внутренний карман куртки и извлек из него большой продолговатый конверт из вощеной бумаги. Отодвинув с сторону тарелку и стакан, он расчистил место на столе и вскрыл конверт. Внутри оказался плоский пластмассовый пенал. — Итак, я имею честь наградить вас за победу в скачках под грозой по горным склонам…

— А кого мы победили? — спросила Элль.

— Грозу, — ответил Ле Бук, открыл пенал и подтолкнул его к Элль.

— Ты только посмотри, Джереми, — восхищенно проговорила она.

Внутри пенала лежала небольшая акварель. Маленькое озерцо с нависшим над ним высохшим деревом отражало замшелый валун в гуще высокой травы и чистую небесную голубизну, потревоженную лишь крестом высоко летящей птицы.

— Потрясающе, — сказал Джереми. — Просто потрясающе.

Не нужно было быть искушенным любителем живописи, чтобы оценить мастерство исполнения акварели.

— Завидую вам, художникам… — произнес Джереми. — Картины осязаемы, и их можно приносить в дар.

Ле Бук парировал:

— Зато вы можете войти в любой дом, так сказать, в оригинале. А мои работы существуют каждая в единственном экземпляре — репродукции не в счет.

Элль взяла в руки пенал, полюбовалась акварелью и осторожно вернула ее на стол.

— Все-таки вы, Рене, слукавили: акварель вы от дождя укрыли заблаговременно, — заметила Элль. — Наверняка заранее знали, что хлынет, и отправились сюда несмотря на дождь.

— Каюсь, вы угадали, — согласился Ле Бук. — Я мотаюсь по континентам не первый год, и в этих местах тоже не в первый раз. Я давно уже сам себе метеорологическая станция — опыт сказывается. Так что о грозе знал, знал… Но с юности обожаю гонять в грозу на мотоцикле. Но это разве гроза — вот в Африке я однажды попал под дождичек! А здесь я просто отдыхаю. Кстати, я позабыл про свинину — у Мари она получается такой, что прямо тает во рту. Не присоединитесь? — Он снова пододвинул к себе тарелку. — Я специально приехал, чтобы напомнить Джереми о своем приглашении отправиться со мной за форелью, ну заодно и акварель вам привез. В качестве свадебного подарка, если не возражаете. — Ле Бук покончил с ребрышками и удовлетворенно откинулся на спинку стула. — Чревоугодие — мой грех, но что поделать?

— Половить форель? — задумчиво проговорил Джереми. — Я пока не знаю…

— А почему бы тебе действительно не съездить? — сказала Элль.

Джереми рассеянно коснулся ее плеча.

— А ты уверена, что хочешь отпустить меня на рыбалку?

Откровенно говоря, Элль совсем не была уверена. Она совершенно забыла о существовании Ле Бука после рассказа мужа о встрече с ним, и вот он свалился как снег на голову да еще привез подарок.

Видя ее замешательство, художник сказал:

— Впрочем, у вас есть время на размышления. Все равно раньше следующей недели выбраться за форелью я не смогу. А почему бы и вам с нами не поехать, Элеонор?

— Я? Ловить рыбу? Нет, — поспешно отказалась она. — У меня ничего не получится. И рыба такая скользкая…

— Ну тогда, возможно, в первой половине следующей недели, чтобы не откладывать надолго. Может быть, во вторник? — сказал Джереми.

— Там видно будет. Сегодня пятница. В воскресенье я здесь появлюсь снова: по воскресеньям идет служба в церкви, и в Семи Буках происходит маленькое столпотворение — собирается население ферм, что стоят в округе. После службы собираются здесь, обменяться новостями и немного повеселиться. Вы еще не в курсе здешней жизни?

— Да. Нам Мари говорила, — сказал Джереми.

Художник порылся в бездонном чреве своей мотоциклетной куртки и извлек сигару в целлофановой упаковке,

— Не будете возражать, если я закурю? — осведомился он у Элль.

— Курите, — разрешила она. Ей была приятна его немного старомодная вежливость. Джереми не курил, а она сама брала в рот сигарету очень редко, только когда нервы были взвинчены и надо было успокоиться. К тому же ее отец тоже предпочитал сигары.

Ле Бук освободил сигару от целлофана, срезал кончик маленьким перочинным ножом, вдруг появившимся у него в руке, и сунул сигару в зубы. Перочинный нож исчез так же внезапно, как и появился, вместо него к потолку поднялся желтый язычок огонька зажигалки. Это было похоже на фокус.

— Вино и танцы под маленький оркестр, — продолжал Ле Бук, пустив вверх клубок дыма. — Кстати, солистом здесь сын Мари. Джереми, вы не обратили внимания на этого бедного малого с профессиональной точки зрения? Как он вам?

— Впечатляет, — кратко ответил Джереми.

— Вот парадокс, — сказал Ле Бук. — Парень двух яблок сосчитать не может…

— А вы, случаем, не знаете, из-за чего он такой? — поинтересовалась Элль. — Я не могу спросить у Мари, сами понимаете.

— Нет, не знаю. Я не в курсе местных сплетен, — сказал художник. — Имею сведения только о том, что ее муж два года назад умер совершенно неожиданно и без всяких видимых на то причин: вечером лег спать, а утром не поднялся. А сына я встречаю частенько, когда ухожу на этюды. Он знает местные горы как свои пять пальцев и лазает по деревьям и скалам, что твоя обезьяна — сам видел не раз. Прямо-таки Тарзан! Верите ли, у него есть ручная косуля — тут они водятся. Сижу я один разок за этюдником и вдруг слышу крик косули, каким она детеныша подзывает. Крик очень близкий. Ну, думаю, сейчас животное выскочит. А вместо косули появляется Эммануэль собственно персоной и издает, значит, этот самый крик. Ни за что не отличить! А спустя мгновение навстречу ему выбегает самочка косули и с ходу начинает тыкаться в его руки мордой. Я за деревом сидел, и они меня не видели. Он пошел дальше, а косуля побежала вслед за ним. Представляете?

— Ручная косуля Кухня, полная клеток с птицами… — проговорил Джереми. — Действительно, Тарзан… А играет он… Джереми сделал паузу и закончил. — Честно говоря, мне его жаль…

Ле Бук молча попыхтел сигарой, а потом с хитрой улыбкой обратился к Элль.

— Элеонор, хотите узнать, почему я так страстно желаю утащить вашего мужа на рыбалку? — Нос его при этом хищно зашевелился.

— Хотелось бы, — заинтересованно ответила она.

— Секрет вот в чем. — Лу Бук перешел на таинственный шепот, заставив их наклониться к себе. — Я страстный поклонник вашего мужа. Фанат, одним словом. И у меня есть несколько близких знакомых, таких же фанатиков, как и я. Они просто умрут от зависти, когда я скажу, что познакомился с самим Джереми Морроном и его милой супругой, судачил с ними о том о сем, а с Джереми даже вместе рыбачил. Я тут и фотоаппарат привез сделать пару-тройку снимков, чтоб никто не посмел называть меня вралем. Гроза, правда, подвела.

— А кто вас называет вралем? — спросила Элль шепотом, потому что заговорщический тон Ле Бука увлек ее, как ребенка занимательная игра.

— Моя родная дочь, — горестным шепотком сообщил художник. — Она говорит, что мне давно нужно сменить фамилию и зваться Мюнхгаузеном. Никакого почтения к родителю! Так вы его отпустите со мной?

— Ну конечно, — рассмеялась Элль.

Они проболтали еще часа два. Гроза давно прошла, на улице ярко светило солнце, но художник не торопился уезжать. Он сыпал историями, которые происходили с ним во время путешествий по разным странам, в которых он успел побывать. Оказалось, что его вторая профессия — натуралистическая фотография. Он присоединялся к археологическим, геологическим и прочим экспедициям, в его арсенале было пребывание в сельве Амазонки и кругосветное плавание вместе с Кусто.

Рассказчиком он был замечательным и байки свои преподносил иной раз с такими подробностями, что волей-неволей призадумаешься: а не права ли была его дочь, советуя отцу сменить фамилию?

Элль слушала его и размышляла, почему к мужу притягивает людей, даже столь далеких от музыки. Казалось бы, круг его знакомых и друзей должен состоять из исполнителей и коллег композиторов, но, если взять хотя бы того же Луазо… Как ни странно, общение Джереми с музыкантами ограничивалось только деловыми контактами — он вообще предпочитал работать в одиночку, что совсем не увязывалось с потрясающей коммуникабельностью мужа. Мысль мелькнула и исчезла, растаяла, словно мираж в пустыне.

Она отвлеклась, а Ле Бук и Джереми тем временем уже беседовали о другом. Они как будто продолжали разговор, начатый ранее, но неоконченный.

— Рене, вы, возможно, не представляете себе разницу между Старым и Новым Светом, разницу в способе мыслить, — негромко говорил Джереми. — В той среде, в которой я рос и работал, слово «гений» не принято употреблять. Шоу-бизнес. Вы сами, даже не умея играть, можете что-нибудь набить одним пальцем на синтезаторе, наложить сетку ударных и послать в фирму грамзаписи. Если у менеджера, который ее прослушает, в этот день не будет болеть печень после виски или он не поссорится с женой или любовницей, есть шанс, что ему понравится ваша запись. Тогда, считайте, контракт у вас в кармане, а приличная аранжировка пусть вас не беспокоит — на студии всегда найдется толковый ремесленник, который придаст всему пристойный и осмысленный вид.

Дальше пойдет рекламная кампания, покупатели будут брать альбом хотя бы из любопытства — люди обожают все новенькое; если диск окупится, то за ним последует второй, а дальше третий, а вы будете давать пространные интервью прессе, и вас будут называть гением.

— Вы, конечно, утрируете, — сказал Ле Бук.

— Само собой, утрирую, — согласился Джереми. -

Но и не ухожу далеко от истины.

— А вы сами тогда, значит, исключение из правил? — Никоим образом, — сказал Джереми. — Я вам скажу то, чего никогда не будет в интервью. Я конструктор. Когда я играю джаз, импровизирую, я — музыкант. А мои альбомы — они сконструированы. В школе я писал марши для школьного оркестра — вот тогда я был композитором, я играл в барах — я был музыкантом, а мои альбомы — это выполнение моего желания стать независимым. Независимость во многом связана с деньгами, и мне ничего не оставалось делать, как их заработать. Я был сессионным музыкантом, продюсером — это давало средства к существованию, но в конце концов мне это прискучило, да и хотелось большего. Понимаете, мой отец — инженер, мать — домохозяйка; мы жили в маленьком городке, и отпуск на Гавайях был пределом наших мечтаний. Я кочевал в Испании с цыганами, их внутренняя свобода меня поразила, но они, во-первых, бедны; во-вторых — пленники собственных традиций и уклада жизни. Я не испытывал желания быть свободным, но бедным. Опыта и в музыке и в шоу-бизнесе у меня хватало, и я принялся за выполнение своего плана. Каждый инструмент имеет свой собственный тембр, а каждый тембр по-своему воздействует на психику, к тому же сейчас полно искусственных тембров — полное раздолье для манипуляций. Вот я и начал конструировать эмоции, заранее зная результат — альбомы были просто обречены на успех, потому что они создавались для успеха. На джазе я бы столько не заработал.

— Ого! — присвистнул Ле Бук. — Действительно откровенно. А как же темы композиций — они же великолепны!

— Великолепны? Ну, может быть… Они, пожалуй, единственное, что отличает меня от многих других, но тут я сам себе не судья — это не моя работа.

— А чья же в таком случае?

— Они существуют сами по себе — я просто их слышу.

— Вот это да! — сказал Ле Бук. — Послушать вас, так вы и не композитор вовсе.

— Я этого не говорил… Конструктор тоже композитор. Хочу лишь излечить вас от иллюзий по отношению к себе.

— Это не мои иллюзии, — сказал художник. — Они существуют сами по себе.

Джереми рассмеялся.

— Очко в вашу пользу! Вы меня уели.

— Уел, не уел… Но, однако, вы — философ, Джереми…

— Философ? — удивился Джереми. — Никогда бы не подумал. Хотя, может быть, — музыка к этому располагает. Особенно если ее знать. Вы говорите, темы композиций… А это обрывки гораздо большего.

Если взять классическую музыку, то сравнение не в пользу современной. Все, что распродается миллионными тиражами, напоминает больше всего бессвязный отрывочный лепет. — Джереми кивнул головой в сторону стойки бара, где за стеной находилась кухня. — Лепет наподобие того, которым изъясняется Маню…

— Да, — сказал Ле Бук. — Я читал, что вы собираетесь писать симфонию.

— Уже пишу. Не уверен, что она будет гениальной, но есть желание выражать мысли не краткими, пусть даже волнующими, междометиями.

— Однако…

Джереми усмехнулся:

— Рене, вы признаете совершенством ту акварель, что подарили нам?

Ле Бук почесал кончик горбатого носа.

— Один — один, — сказал он. — Ну ладно, мне пора… Надеюсь, мы при случае продолжим нашу беседу.

Элль за все время их разговора не проронила ни слова и теперь украдкой рассматривала собственного мужа, словно увидела его впервые.

Ле Бук грузно поднялся, взял под мышку шлем. Джереми тоже встал и подал руку Элль. Они проводили художника к его мотоциклу.

— Хорошая машина, — сказал Ле Бук. — Без него я как без ног. Когда вы меня подобрали, он зашалил, и мне пришлось надеяться на милосердие ближнего, выйдя на дорогу. Свечи подвели. Я в Ла-Рок как раз за ними и отправился.

Перед тем как надеть шлем, он снова поцеловал руку Элль, а с Джереми они обменялись крепким рукопожатием. Ле Бук взгромоздился на «Харлея».

— До встречи в воскресенье, — сказал он, завел мотоцикл и рванул с места, оставив после себя сизый выхлоп.

Джереми со странным выражением лица смотрел ему вослед.

— Ему бы сняться в главной роли в боевике для подростков, — наконец сказал он. — Про байкеров. — Джереми сделал страшное лицо и изобразил байкера, мчащегося на мотоцикле. — Я был уверен, что он приедет на автобусе…

Элль улыбнулась. Действительно, Ле Бук с его лысиной и носом неплохо бы смотрелся во главе киношной банды мотоциклистов. Но спросила она о другом:

— Ты на самом деле думаешь так, как говорил ему?

— Это ужасно? — ответил муж вопросом на вопрос.

Она почувствовала, что он хочет перевести разговор в шутку, и разозлилась.

— Джереми, не надо… — сказала она. — Я рассержусь.

Во взгляде мужа промелькнуло спокойное сосредоточенное любопытство.

— Я думаю так на самом деле, — ответил он. — И что?

Она погладила его по щеке.

— По-моему, ты действительно гений.

Джереми наморщил нос, будто съел лимон.

— Попроси-ка у Мари лавра, — сказал он. — С завтрашнего дня начну носить венок не снимая. А голову буду мыть только вокруг венка…

Элль не поддержала его, как обычно. Она стояла и смотрела в конец улицы, в сторону, куда укатил Ле Бук на своем мотоцикле. Она почувствовала руку Джереми на своем плече. Он прижал ее к себе и легонько коснулся губами ее виска.

7

У маленькой белой церкви в Семи Буках была своя история. Когда-то на ее месте стояла часовня, и каждую субботу вечерним автобусом из Ла-Рока приезжал священник для проведения воскресной службы и исповеди. На ночь он останавливался у четы Ронсар (именно в той комнате, в которой теперь жили Элль и Джереми). В одну из ненастных ночей в часовню ударила молния, начался пожар, и часовня сгорела. На общем совете прихожане решили не восстанавливать разрушенную часовню, а вместо нее сообща возвести небольшую церковь с домом для священника.

Отец Жюссак, который не пропустил ни одной службы за полтора десятка лет, начав навещать Семь Буков еще молодым, только что получившим приход кюре снискал любовь и уважение фермеров проникновенными проповедями и незлобивым характером. Он крестил, исповедовал, причащал, наставлял, отчитывал и поддерживал.

И не только по воскресеньям — когда была нужда, за ним отправлялись в Ла-Рок, и он молча собирался и ехал. Так уж случилось, что до принятия сана отец Жюссак окончил медицинский факультет, и бывало, что ему приходилось помогать не только словом, но и делом. С каждым седой нитью, прибавлявшейся в его поредевших за годы волосах, в нем росло и укреплялось желание быть поближе к своим прихожанам. Он не делал из желания тайны, и потому решение возвести церковь и дом было принято в основном из-за него.

Церковь отстроили за одно лето, камень и лес дали горы. И ранней осенью, когда горные склоны подернулись желтизной, а по ночам травы становились белыми и хрусткими от инея, отец Жюссак собрал нехитрые пожитки, передал дела более молодому преемнику и приехал в Семь Буков. Уже навсегда. Это случилось шесть лет назад.

В воскресенье церковь была полна. Фермеры с женами заполняли низенькие скамьи и внимали отцу Жюссаку, звучный баритон которого заполнял собой маленький церковный зал. Приход в Семи Буках был не настолько богат, чтобы иметь орган в церкви, да и органиста здесь было не найти, поэтому кюре приобрел проигрыватель и стопку старых виниловых пластинок с записями органной музыки. С тех пор службы всегда проходили под торжественное звучание соборного органа, исходящее из двух спрятанных от глаз динамиков. Пластинок было немного, и прихожане давно уже выучили наизусть их содержание. Чтобы кюре не отвлекался от проповеди, когда приходило время перевернуть пластинку на другую сторону, кто-нибудь из прихожан, сидящих в первом ряду, подходил вместо него к проигрывателю, спрятанному за кафедрой, переворачивал пластинку, ставил иглу и возвращался на свое место. К проигрывателю настолько привыкли, что даже продолжительность проповеди давно уже измеряли в пластинках.

Впрочем, отец Жюссак редко заходил за границы одной и строил проповеди так, чтобы заключительные ее слова ложились на заключительные аккорды органа — ему это было нетрудно: он знал назубок каждую ноту, каждую паузу на пластинке и достиг в чтении проповедей «под фонограмму» немалого артистизма. И сейчас, когда он умолк, последний аккорд баховской токкаты повис в тишине зала, медленно тая в ней.

Предательский скрип иглы проигрывателя возвестил о конце проповеди. Сидящие в зале люди зашевелились, закашлялись, встали с мест и потихоньку потянулись к выходу. Элль и Джереми тоже поднялись. Они сидели в одном ряду вместе с Мари, Маню и Ле Буком, спозаранку приехавшим на своем «Харлее». Маню по случаю посещения церкви был одет в белую рубашку и тщательно отутюженные брюки, а на ногах у него красовались грубые башмаки, начищенные до блеска. Против обыкновения он был тщательно причесан и побрит.

— Как вам проповедь отца Жюссака? — поинтересовался художник. — Вы ведь его слышали впервые?

— У меня в конце просто руки зачесались — так хотелось зааплодировать, — сказал Джереми, озираясь.

— У меня тоже, — поддержала мужа Элль. — Но все равно очень хорошо. Что ты ищешь, Джереми?

— Ничего, — ответил он. — Здесь неплохая акустика.

— Джереми, вы атеист? — снова поинтересовался Ле Бук.

— Нет, я католик, — сказал Джереми и, подумав, добавил: — Но весьма нерадивый: забыл, когда в последний раз в церкви был.

— Вот как… — сказала Элль. — Забыл. Тебе напомнить? В последний раз ты был в церкви вместе со мной: на мне еще, помню, платье было белое, а на голове что-то вроде фаты…

Джереми, по-моему, с вами хочет поговорить священник.

К ним и правда направлялся отец Жюссак. Однако его остановила Мари, державшая за руку сына. Священник благословил их, и Маню нетерпеливо потянул мать к выходу.

— Мы пойдем домой, — сказала Мари Элль и кивнула на Маню. — Видите, ему не терпится.

— Хорошо, Мари. Мы придем позже.

Отец Жюссак подошел к Джереми и стоял рядом, глядя на него снизу вверх.

— Мсье Моррон, не могли бы вы уделить мне несколько минут?

— Я вас слушаю, святой отец.

— Пройдемте со мной, пожалуйста.

Элль уже видела священника раньше у Мари. Он заходил к ней не для того, чтобы выпить вина или отведать жареной свинины: как Элль поняла, их связывали давнишние дружеские отношения. Это был пожилой худощавый человек, седовласый и говоривший тихим приятным голосом. В то утро, когда он зашел на кухню, Элль познакомилась с ним. Священник вежливо осведомился о ней и о Джереми, а потом они втроем беседовали о травах. Уходя, он благословил обеих.

Отец Жюссак и Джереми разговаривали недолго. Элль не слышала о чем, но видела, что муж согласно кивает, когда кюре обращается к нему. Напоследок отец Жюссак осенил Джереми крестным знамением и отпустил.

Когда Джереми вернулся, Элль и Ле Бук забросали его вопросами.

— Мне предложено место церковного органиста, — сказал Джереми. — Временно.

Элль взяла мужа под руку, и они вместе с Ле Буком направились к выходу из церкви.

— Он со слов Мари знает, что я профессиональный музыкант и привез с собой инструмент для работы, — продолжал рассказывать Джереми. — Когда он поинтересовался о возможностях моего синтезатора, а имени присутствует ли в нем звук духового органа, я сообразил, о чем пойдет речь. А потом он спросил, знаком ли я с церковной музыкой.

— А вы знакомы? — спросил Ле Бук.

— Достаточно поверхностно. Я так и ответил, но мне не хотелось огорчать старика, поэтому я сказал ему что свободно играю с листа и мне нужны только ноты. У кюре есть желание, чтобы на следующее воскресенье в церкви играл если не «живой» орган, то хотя бы живой музыкант. Он уверен, что это произведет самое хорошее впечатление на прихожан, усилит воздействие проповеди и облагородит саму службу в целом. «Тем более, — сказал он, — я наслышан, что вы известны на международном уровне, и людям будет лестно, что вы принимаете такое непосредственное участие в жизни провинциальной деревни, в их жизни…» — цитирую буквально…

— А как ты будешь играть? Ты же работаешь в наушниках?

— У проигрывателя есть усилитель, можно подключить синтезатор к нему. Проблема в нотах.

— Нет проблем, — сказал Ле Бук. — Я собирался отправиться в Ла-Рок за леской. Могу зайти в местную библиотеку и взять ноты — только скажите мне какие.

— А почему он не зашел к тебе раньше? — удивилась Элль.

— Наверное, не хотел нам мешать. Он очень приятный старик, недаром его здесь любят. Рене, если вам нетрудно, действительно зайдите в библиотеку. А какие. Кто его знает, какие там у них есть ноты…

— Ладно, — сказал художник. — Разузнаю на месте. В принципе, и сам могу сообразить. Я же не только вас, Джереми, слушаю…

Джереми оглянулся на церковь.

— Надо бы вернуться, сказать. А то кюре сам собирается в Ла-Рок.

— Когда?

— К субботе обещает привезти ноты.

— Я зайду к нему завтра утром, пока ты будешь работать, — сказала Элль.

В зале кафе плавали клубы табачного дыма. Столы, стоявшие обычно в центре зала, были убраны со своего привычного места: вдоль боковых стен тянулось по одному длинному, составленному из трех, столу. За ними на стульях и принесенных скамьях тесно сидели люди. У бочек по левой стене, восседая на трех табуретах, готовились к игре музыканты: гитара, скрипка и аккордеон.

Маню по-прежнему был в белой рубашке и в начищенных башмаках, но волосы его утеряли свой праздничный причесанный вид и падали на глаза всклокоченными прядями. Его пальцы лежали на перламутровых клавишах аккордеона, и Маню широко улыбался. Ему было весело. Чья-то рука передала Маню стакан с вином. Он залпом выпил его и утер рот рукавом, оставив на белой ткани красный след. Пустой стакан он поставил на стойку. Мать погрозила ему пальцем, показывая на стакан. В ответ Маню недовольно боднул головой воздух, как бык, отгоняющий назойливую муху.

Гитарист — восемнадцатилетний парнишка с прыщавым лицом и редкими усиками — монотонно щипал гитарную струну, помогая настроить инструмент скрипачу вдвое старше его. Когда тот кивнул, показывая, что помощь ему больше не требуется, он живо развернулся на табурете лицом к винной бочке и взялся за кран.

— Маню, сыграй «Красотку Розу»! — раздался крик из зала.

Маню осклабился еще шире и развел меха аккордеона. Он начал первый, гитара и скрипка присоединились к нему. — Надо взять стулья и пристроиться за один из столов, — сказал Ле Бук. — По воскресеньям здесь всегда так — фермеры с семьями отдыхают после трудовой недели. Большой сбор. Прихожане в полном составе перекочевали из церкви в кабачок, чтобы предаться земным радостям жизни.

Элль оглядывала зал. Непривычно было видеть его заполненным до отказа. В Семи Буках жителей насчитывалось едва больше пятидесяти, а в округе было с десяток ферм, но для маленького бистро Мари и этого было много. Людей в зале находилось явно больше, чем нужно, но, похоже, теснота никого не смущала. Играла музыка, слышались громкие голоса, и лилось вино. Танцующих пока не было. Мари и еще две женщины, одна из которых была та самая мадам Мэре, с которой Элль уже успела познакомиться во время очередного визита на почту, обслуживали сидящих в зале, разнося бутылки, стаканы и тарелки. Среди взрослых бегали подростки, на руках у мамаш сидели совсем маленькие дети, но в целом детей было немного.

Элль с надеждой взглянула на мужа. Сама бы она предпочла подняться в комнату и переждать, пока в зале снова не станет тихо и спокойно. Хотя ждать наверняка пришлось бы до поздней ночи, а возможно, и до следующего утра. Хорошо, что воскресенье бывает только один раз в неделю.

— У нас в комнате есть два стула, — сказал Джереми. — Я схожу принесу. А для вас, Рене, наверное, придется попросить стул у Мари.

— Мсье Моррон! Мадам!

— Вас зовут, — сказал Ле Бук. — Местный фармацевт.

Аптекарь уже сам торопился к ним, выбравшись из-за углового столика. Лица в зале поворачивались к Элль и Джереми, с интересом рассматривая их. Если атмосфера церкви заставляла сдерживать любопытство по отношению к незнакомцам, то здесь, у Мари, условности отпадали сами по себе, и пристрастному досмотру уже ничего не мешало. Друзья местной знаменитости, двоюродного племянника хозяйки заведения, вызывали интерес уже самим фактом близости к знакомому с детства вихрастому пареньку, отличавшемуся причудами, которые вдруг взяли и стали для него трамплином, забросившим «чудака» на недосягаемую для простого человека высоту. По слухам, бродившим по фермам уже целую неделю, и сами постояльцы Мари тоже были птицами большого полета: он — музыкант, знаменитый и заработавший музыкой себе кучу денег. Значит, пишет что-то стоящее, раз покупают. Да и художник с ними вон, а он мужик толковый, повидавший свет, с каким-нибудь вопящим накрашенным придурком, из-за которого не нюхавшие жизни девчонки теряют всякий разум, якшаться не будет. Она — молодая, красивая и умная… В общем, пара хоть куда. И Мари говаривала, что оба простые — без этой столичной спеси… Ну да по-другому и быть не может: племянник Мари здесь рос, а уехав, тетку и сына ее не забыл, сердцем не очерствел, не зазнался… Человек тянется к похожему человеку…

Подошедший фармацевт имел донельзя довольный вид. Его физиономия лоснилась от пота, и как всегда, он был суетлив и озабочен неизвестно чем.

— Мы ждали вас и приберегли свободное место, — сказал он со значением. Кто такие эти «мы», Луи уточнять не стал. — Пойдемте, пойдемте…

Хотя поэт Луи в больших дозах мог утомить, от его предложения отказываться было бы глупо: в забитом зале предложение Ле Бука представлялось малоосуществимым — наполовину свободными оставались лишь скамьи, поставленные возле винных бочек напротив музыкантов, специально для тех, кому не хватило места за столами.

Место, припасенное заботливым фармацевтом, оказалось узкой щелью у стены, куда еще могла втиснуться с грехом пополам Элль, но уж никак не Джереми. Чтобы сесть там вдвоем, и речи не могло быть. Но все устроилось само собой: сидящие за столом, завидев «почетных гостей», потеснились еще немного — и словно по мановению волшебной палочки щель расширилась, открыв у стены такую же скамью, на каких сидели возле бочек. Ле Бук тем временем куда-то исчез, словно растворился в плавающем под потолком табачном дыму.

— Куда исчез Рене? Ты видишь его? — спросила Элль у мужа, устраиваясь рядом с ним на скамье. По другую сторону от нее сел аптекарь: и сразу же принялся ухаживать за ними: пододвинул блюда с зеленью и сыром, наполнил вином стаканы. — Спасибо, Луи, вы так любезны…

— Он возле стойки, — ответил Джереми, оглядывая зал с высоты своего роста. — Стоит и курит сигару. Тебе одиноко?

— Я же не умею, как ты, везде быть своей, — пожаловалась Элль. — Я тебе завидую изо всех сил. Обещай, что научишь меня тому же.

Они переговаривались вполголоса, чтобы не быть услышанными соседями: напротив Элль сидела молодая черноволосая женщина чуть старше ее, с грудным младенцем на руках. Рядом с нею сидел муж, коренастый, загорелый, сквозь расстегнутый ворот его праздничной рубахи виднелась цепочка с крестиком, покоящаяся на шоколадного цвета ключицах. Соседом Джереми по столу был такой же коренастый фермер постарше, восседавший за столом в потертой клетчатой кепке. Сначала он хотел повесить ее на гвоздь, но после того, как кепка дважды упала, водрузил ее обратно на голову и уже не снимал.

В чертах мужа молодой женщины и носителя клетчатой кепки было много общего, и с первого взгляда в них можно было угадать отца и сына.

Элль рассматривала людей, сидящих рядом, но от этого занятия ее отвлек аптекарь, решивший заочно познакомить Элль со всеми, кто в данный момент находился в зале. Затея была утопической — с невысокой скамьи она могла видеть не больше трети из всех людей, заполонивших зал. Фармацевт этого не знал, а догадливость, похоже, не входила в число его достоинств, но Элль была ему благодарна за предоставленную возможность освоиться с обстановкой.

— Вон там, возле музыкантов, сидит с краю — это Робер Найль, сын старика Жермена. Старого Найля нет — видать, опять у него поясницу прихватило, вот и остался дома. Мазь у него еще есть, иначе Робер вытащил бы меня из-за стола и поволок в аптеку, — разъяснял Луи. — Дальше… Вон тот, у которого рыжие волосы, как баранья шерсть, — Жак Гримо. У него ферма дальше Наилей и выше в горы. Рядом с ним — такая же рыжая — его жена. Вон тот — длинный и худой, как скелет, да-да, в темно-синем пиджаке…

Поначалу Элль не сразу сообразила, что заставило ее отвлечься от ознакомительного экскурса, а когда поняла, то вежливо прервала фармацевта:

— Извините, Луи, — и дернула за рукав мужа: — Ты слышишь?

— Слышу, — откликнулся Джереми. — Слышу и диву даюсь.

Импровизированный оркестрик у бочек исполнял «Жигу» — четвертую композицию со второго альбома Джереми. Собственно, играл ее один Маню на аккордеоне: гитарист, аккомпанируя, безбожно перевирал гармонию, а скрипач вообще нес что-то несусветное, но держался в ладу, хотя и фальшивил время от времени.

Но удивляться было чему — «Жига» была пьесой достаточно сложной для исполнения и требовала развитой техники.

— Вот так-так… — сказал Джереми. — Скажите, пожалуйста, откуда он ее знает? — Он внимательно вслушивался в музицирование трио и страдальчески морщился каждый раз, когда скрипач с гитаристом делали очередной ляп. Маню ошибок не допускал, с точностью магнитофона воспроизводя каждый мелизм. — Ну откуда, черт возьми?

— Джереми, не будь наивным, — сказала Элль. — Год назад все радиостанции словно с ума сошли; передавали твою «Жигу» по десять раз на дню. Не помнишь? А я помню; еду на работу, включу радиоприемник, и каждый час в эфире твоя «Жига». Она мне тогда ужасно нравилась.

— А сейчас уже не нравится? — поинтересовался он. Элль не отреагировала на подначку мужа.

— Знаешь что, милый, с тех пор, как мы приехали сюда, я ломаю голову над одной проблемой, — сказала она, раздумывая о своем.

— Какой?

— Почему Луазо, рассказывая о собственном троюродном брате, даже словом не обмолвился об этом? — она показала пальцем в сторону, где сидели музыканты.

Джереми посерьезнел и немного погодя ответил.

— А как ты думаешь, что бы он мог сказать, например, мне? — спросил он. — Джереми, у моего братца не совсем в порядке мозги, но играет он не хуже тебя…

— По-моему, с его стороны это свинство, — начала было Элль и запнулась. — Не хуже тебя?! Ты что — серьезно?

— Хочешь убедиться? — Джереми прищурил глаза. — У них сейчас будет перерыв. Пойдем.

Он был прав: «Жига» умолкла, а новой вещи Маню не начинал.

— Куда?

— Сначала попытаемся вылезти отсюда.

Позаброшенный Элль фармацевт втихую прислушивался к их разговору, иначе он не соскочил бы так резво со своего места. Элль оперлась о заботливо предложенную аптекарем руку и благополучно покинула скамейку, по дороге ничего не опрокинув со стола. Муж выбрался вслед за ней.

Музыканты и впрямь решили передохнуть. Гитара и скрипка лежали на табуретах, а Маню снимал с плеч ремни аккордеона. Джереми в два шага преодолел расстояние до бочек, чтобы Маню не успел отойти. Элль едва поспевала за мужем.

Когда Джереми оказался рядом, Маню начал поспешно высвобождаться из ременной петли, но тот поднял с табурета гитару, и Маню замер. Он переводил хмурый взгляд с гитары в руках Джереми на него самого, соображая, что бы это могло значить. Элль уже успела подойти и попыталась успокоить сына Мари;

— Все хорошо, Маню. Не волнуйся.

Маню посмотрел на нее и, озадаченный, не двигался с места. Встревожился не только он: к Джереми почти подбежал юный владелец гитары.

— Можно мне поиграть немного? — спросил у него Джереми. — Я умею.

Юнец небрежно пожал плечами и с независимым видом пошел допивать брошенный впопыхах стакан. Джереми пробежался пальцами по ладам и подстроил гитару. Любопытство Маню пересилило его тревогу и неприятие, он внимательно смотрел на руки Джереми.

Элль услышала за своим плечом шумное дыхание, скосила глаза и увидела аптекаря. И не только его: из-за столов поднимались другие любопытствующие и шли к ним.

Джереми присел на табурет и сыграл короткую фразу, а потом сказал Маню:

— Сыграй.

Маню пристально поглядел на него и неуверенного потянул за ремни аккордеона. Джереми сыграл другую фразу и повторил свою просьбу. Маню рывком поднял аккордеон, накинул ремни на плечи, уселся на прежнее место и повторил обе фразы. Джереми с одобрением кивнул и исполнил достаточно длинный отрывок сложной мелодии — Элль видела, что муж импровизирует на ходу, и когда он сыграл последнюю ноту, обнаружила, что не может вспомнить только что сыгранного им, даже коротенького кусочка не в состоянии повторить. Но едва Джереми закончил, как Маню повторил вслед за ним, словно был не человеком, а эхом. Джереми с удовлетворенным видом поднялся с табурета, держа гитару за гриф.

— Очень хорошо, Маню, — сказал он.

Маню смотрел на него с выжиданием. Немного спустя он сообразил, что совместное музицирование окончено, и на его малоподвижной физиономии проступило выражение сожаления, будто изображение на листе фотобумаги, опущенной в проявитель.

— Еще, — сказал он. — Играй ты. Еще.

Джереми положил гитару на прежнее место. — Как-нибудь потом, Маню.

— А почему бы вам действительно не поиграть, мсье Моррон? — подал голос аптекарь. — Сыграйте для нас что-нибудь. — Фармацевт обернулся к собравшимся вокруг людям, как бы приглашая их присоединиться к своей просьбе.

Джереми с улыбкой приложил руки к груди и поклонился, словно со сцены принимал аплодисменты.

— Обязательно, — сказал он. — Я обязательно буду сегодня играть для вас — сколько захотите, хоть до рассвета. Но… — его улыбка стала лукавой, — позвольте мне перед этим немного потанцевать с женой. Можно?

Скрипач и прыщавый гитарист вернулись к инструментам. Паренек взял гитару в руки и придирчиво осмотрел со всех сторон, разве только что не обнюхал.

Он зажал пальцами аккорд, провел по струнам, прислушался потом провел еще раз и прислушался снова. С недоверчивым видом он посмотрел сначала на гитару, а после на Джереми.

— Чего это он? — спросила Элль мужа, взяв его под руку.

— Просто я ему настроил инструмент, — ответил Джереми.

— А разве гитара у него была не настроена?

— Настроена, — сказал муж. — Но настраивать можно по-разному.

Элль обернулась и взглянула через плечо. Гитарист тихо тренькал на гитаре и озадаченно вертел головой, скрипач подстраивал скрипку, а вот Маню как истукан сидел неподвижно, свесив руки вдоль тела. На его лице застыло выражение обиды, детской и неприкрытой.

— Джереми, а Маню на тебя обиделся, — сказала она.

— Да? — произнес он и тоже оглянулся. — Я не хотел его обижать. А что, если начиная с завтрашнего дня я буду с ним играть. Ну… по часу в день. Ты не будешь возражать? Мне кажется, что тогда он перестанет от меня шарахаться.

— Я не возражаю, — сказала Элль. — Это будет даже интересно. А почему ты отказался сейчас с ним поиграть?

— Не уверен, что он справится.

— А… — сказала Элль, хотя не совсем поняла, что имел в виду муж.

Они вернулись за свой стол, где среди сидящих произошли перемены: исчезла молодая женщина с ребенком, а ее место занял Ле Бук. Мужа молодой женщины и старика в кепке тоже не было, и Элль решила, что фермерская семья, видимо из-за ребенка, решила вернуться домой пораньше.

— Ничего, что я вас так неожиданно покинул? — поинтересовался художник, разливая из бутылки вино по стаканам. — Выпьем?

— Как здорово, что вы неожиданно появились вновь Рене, — ответил Джереми. — Вас явно не хватало.

— Приятно слышать, — откликнулся Ле Бук. — Позвольте поинтересоваться, Джереми: вы вроде бы как экзаменовали местное дарование? Я не ошибаюсь?

— Не совсем. Просто хотел кое-что проверить.

— Ну и…

— У парня феноменальная слуховая память помимо абсолютного слуха. Но я не уверен, что он может, так сказать, мыслить абстрактно…

— Не совсем понятно.

— Знакомые мелодии он обыгрывает — без особых сложностей, конечно. Я ему наиграл абракадабру, которую сейчас, по истечении времени, не уверен, что способен повторить сам, а он… Слышите!

И действительно, Маню несколько раз подряд исполнил отрывок, который Джереми сыграл ему последним.

— Как магнитофон! — сказал Джереми. — Даже штрихи повторяет.

— Думаю, что мыслить абстрактно ему и правда трудно ввиду некоторых особенностей его развития, — подвел итог Ле Бук. — Элеонор, позвольте пригласить вас на танец?

Он поднялся и склонил в поклоне лысую голову. Оркестр уже вовсю наигрывал что-то весьма разудалое. Маню, вероятно, забыл про обиду. Он весь сиял от удовольствия, перебирая перламутровые клавиши аккордеона и азартно притопывая ногой.

— С удовольствием, — сказала Элль и толкнула кулачком мужа. — Пропусти. Ты прошляпил свой шанс.

— Вот те на! — хмыкнул Джереми. — Жену из-под носа увели.

— Вам с нею еще танцевать и танцевать, — заявил художник. А мне когда еще случай представится?

Сначала Элль потанцевала с Ле Буком, затем с Джереми. Следующим, кто пригласил ее на танец, был фармацевт. После него ее пригласил Робер Найль. Она танцевала с удовольствием и, кружась по залу, показывала мужу язык из-за фермерского плеча. Джереми притворно повздыхал и пригласил Мари, отняв ее у художника. Элль веселилась от души, забыв о первом своем желании пересидеть вечеринку в комнате наверху. А потом аптекарь напомнил Джереми об обещании.

Когда закончился очередной танец, фармацевт во всеуслышание объявил, что сейчас будет играть мсье Моррон. Джереми оставил партнершу — жену рыжего Жака Гримо, такую же сухопарую и рыжую, как и сам фермер, — и подошел к «эстраде». За ним с ожиданием следили, ведь никто не знал, что он будет играть и стоит ли продолжать танцевать. Элль покинула молодого Найля и подошла к мужу.

Юный гитарист с готовностью протянул Джереми свою гитару.

— Нет, она не подходит, — отказался Джереми. — Звук тихий.

— Может, возьмете скрипку, мсье? — спросил скрипач.

Джереми покачал головой.

— Маню, можно мне поиграть на твоем аккордеоне? Маню, который пил вино — воспользовавшись тем, что внимание матери сосредоточено не на нем, он стащил со стойки наполненный для кого-то стакан, — поперхнулся, выронил стакан, который со звоном покатился по полу, и вцепился в аккордеон обеими руками, крепко прижимая его к себе.

— Мой, — сказал он глухо.

— Можно, я на нем поиграю? — еще раз спросил Джереми.

Маню зажмурился и завертел головой так, что впору было испугаться, что она у него отвалится.

— Мой, — повторил он и вцепился в аккордеон еще крепче.

Джереми развел руками:-

— Жаль.

Он собирался оставить Маню в покое и размышлял, не взять ли ему действительно скрипку, но неожиданно вмешалась Мари. Она раздвинула людей и встала перед сыном.

— Маню, не будь жадным. Пусть Джереми тоже поиграет. Он его не заберет: поиграет и отдаст.

Маню набычился, скривил рот в плаксивую гримасу и упрямо ответил:

— Мой! Мой!

Элль, расстроенная, стояла рядом с мужем: ситуация была глупой дальше некуда. Джереми принял из рук скрипача старенькую, потертую скрипочку и смычок и занялся ими. Мари раскрыла рот, возможно, чтобы дать сыну гневную отповедь, но Элль остановила ее, дотронувшись до руки женщины.

— Мари, можно, я попробую? — И, не дожидаясь, пока она ответит, спросила: — Маню, хочешь потанцевать со мной? Давай потанцуем.

Маню смотрел на нее, замерев и раскрыв рот. Она приблизилась к нему вплотную и взяла его ладонь в свою.

— Пойдем потанцуем. Джереми сыграет для нас что-нибудь веселое, а мы с тобой будем танцевать. Правда, Джереми, ведь ты сыграешь? — И она подмигнула мужу.

Джереми находился в некотором замешательстве, глядя на ее манипуляции, но быстро пришел в себя и громко обнадежил:

— Конечно, сыграю.

— Пойдем потанцуем, — продолжала уговаривать Элль.

Мари отошла к стойке и стояла с растерянной улыбкой, подперев ладонью щеку.

Маню размышлял, собрав морщины на лбу. Наконец он задал нерешительный вопрос:

— Танец? С Элль…

— Ну да, — звала Элль.

Маню просиял. Он вскочил, сдернул с плеч ремни и протянул на вытянутых руках аккордеон Джереми.

— На… — сказал он. — На.

Джереми усмехнулся, вернул скрипку владельцу и принял аккордеон. Элль потащила Маню за собой на середину зала. Больше всего ее волновало, что сейчас начнет играть муж. Она-то будет танцевать с Маню в любом случае, но вот другие…

Джереми немного повозился с ремнями, подгоняя их под себя. Потом сел на табурет, закинув нога на ногу. И грянул.

Возможно, его собирались уважительно слушать, но Джереми моментально расставил все точки над «¡» — это было приглашение продолжать веселье, устоять перед которым мог только глухой. В зале оживленно зашевелились. Ле Бук почесал бороду, крякнул и подхватил Мари. За ним последовали остальные, только фармацевту не повезло: он не успел и остался без пары. Аптекарь, подхватив стул, проделал парочку танцевальных па, держа стул на весу, и сел у стены лицом к спинке стула, отбивая ладонью такт по деревянной планке.

Элль забыла про обещание, данное Маню, и засмотрелась на Джереми. О том, что муж играл в барах и деревенских кабачках в Испании, ей было известно только из его собственных рассказов, и, откровенно говоря, она плохо представляла себе Джереми, играющим где-либо, кроме студии или дома. И там звучала совершенно иная музыка. Сейчас Джереми выдал что-то поистине бешеное — другого определения Элль не сумела подобрать, и под исполняемую им музыку ноги сами пускались в пляс. А муж сидел на табурете, опершись спиной о стойку бара и закрыв глаза, и его пальцы резво бегали по пластинам клавиш и черным точкам кнопок.

— Элль…

Она вздрогнула. Недоумевающий Маню осторожно теребил ее за рукав и тревожно заглядывал ей в лицо. «Ты меня не обманула?» Элль рассмеялась и растрепала ему чуб. Маню под ее прикосновением замер, как испуганный зверек. Элль взяла его ладони в свои руки и положила себе на талию, обхватила его плечи и закружилась вместе с ним по залу. Как она и ожидала, он совершенно не умел танцевать, и ей пришлось вести его, одновременно пресекая попытки Маню по-козлиному запрыгать вокруг нее. Он был неуклюж, но послушен, и Элль вскоре приспособилась к его порывистым движениям. У них начало получаться нечто и впрямь похожее на танец, но, увы, к тому времени музыка умолкла, и Джереми удостоился шумных рукоплесканий, которыми с подачи фармацевта его щедро одарили благодарные слушатели. Элль тут же пришлось успокаивать расстроенного Маню, решившего вдруг, что Джереми больше не будет играть, и ему, Маню, снова надо возвращаться к аккордеону. Обиженный, словно ребенок, которого безжалостные родители собираются увести с празднично украшенной карусели, он успокоился, лишь когда Джереми заиграл снова.

Никогда у Элль не было еще столь ревнивого поклонника: после очередного танца Маню и не думал отпускать ее и дожидался, когда музыка зазвучит вновь, воинственно поглядывая вокруг. Его боевой задор смешил Элль, но втайне она опасалась, что кто-нибудь, например фермер Найль или Ле Бук, решат пригласить ее: под рубашкой нескладного на вид Маню угадывались крепкие, упругие мышцы. Она вспомнила, что Ле Бук говорил о Маню — о том, как он лазает по деревьям, — да и дрова для камина в зале бистро колет тоже он, а это работа не из легких.

Маню может оказаться непростым соперником, с которым непросто будет сладить. Но к ее облегчению и абсолютно нескрываемой радости Маню, их пару разбивать никто не собирался.

Он был счастлив, как ребенок, счастье буквально исходило из него, и Элль передалось его настроение. Оно незаметно завладело ею, и когда Джереми прекратил — играть и снял с плеч аккордеон, поставив его на пол возле стойки, она испытала такое острое разочарование, что удивилась сама себе. Ей не сразу удалось избавиться от ощущения раздвоенности. Но вечер готовил и другие неожиданности, о которых Элль не подозревала. Маню, поняв, что танцы на время прекращены, неожиданно убежал за стойку и скрылся за дверью, ведущей на кухню.

Джереми после сольного выступления, имевшего несомненный успех у публики, оказался в центре внимания. К нему подходили, жали руку, благодарили и приглашали посидеть за свой столик. Джереми не отказывался.

— И как ты собираешься угодить одновременно всем? — поинтересовалась Элль у мужа, ответившего согласием на зов с углового стола, что был возле входа.

— Проще простого, — ответил он, поцеловал ее в щеку, подхватил пустой стакан для вина и принялся обходить столы по очереди.

Элль наблюдала, как муж задерживается возле стола и присаживается. Его без стеснения хлопают по спине, он пьет вместе со всеми сидящими за столом, поднимается и переходит к следующему, и процедура повторяется. Завершив полный круг, Джереми вернулся.

— Ух, — сказал он, отдуваясь. — Шесть стаканов подряд, не считая тех, что уже были.

— Ты не свалишься? — озабоченно спросила она.

— В голове слегка зашумело, — согласился Джереми. — Но падать пока еще рано. А ты? Вы с Маню скакали, как два кенгуру по степям Австралии.

Элль и вправду немного опьянела, отведав рислинга из знакомой бочки.

— Чуточку развезло, — сообщила Элль мужу. — Самую чуточку. Но я же ему обещала… Ты видел? А ты что, был в Австралии?

— Хочешь, расскажу анекдот?

— Какой?

— Про техасца в Австралии.

— Ну.

— Приезжает в Австралию ковбой из Техаса, заходит I в бар, заказывает кружку пива и заводит разговор с барменом. Разговор про то, как круто у них в Техасе: и трава у них зеленее, и небо голубее, и лето жарче, и женщины красивее… В это время мимо бара скачет кенгуру, ковбой его видит, и замолкает, и долго смотрит, вслед. И наконец произносит: «А вот кузнечики у вас в Австралии и вправду больше…»

— Нет, как здорово! — сказала она, отсмеявшись. — Все здорово: и как ты их завел, и как ты играл, и как… В общем, все здорово! Ой, у меня уже язык заплетается… Ничего, сейчас пройдет.

— А где Ле Бук? — поинтересовался муж. — Куда он опять подевался?

— Я видела, он вышел на улицу.

— Пойдем-ка и мы на свежий воздух, — предложил Джереми.

— Мне это не помешает.

Ле Бука они нашли прямо у входа в бистро. Художник в одиночестве курил сигару, глядя в небо и что-то бормоча себе под нос.

— Рене, мы вам не помешаем? — спросил Джереми.

Ле Бук вытащил изо рта сигару и взмахнул ею. Горящий кончик сигары прочертил в сумерках раскаленный полукруг.

— Нисколько. Вот стою любуюсь звездами. Вы знакомы с созвездиями?

— Я знаю лишь обеих Медведиц да еще Полярную звезду, пожалуй, — сказал Джереми. — И Млечный Путь… Вот и все.

Элль подняла взгляд вверх. Небо уже налилось чернотой, и на нем высыпали крупные звезды.

— А я по-любительски балуюсь астрономией, — поведал Ле Бук. — Да и по роду занятий с ней пришлось познакомиться. В море без астрономии нельзя, и на суше порой она пригодится — мало ли где окажешься…

— А что это за созвездие? — спросила Элль, наугад ткнув пальцем в небо.

— Где? — переспросил художник. — Позвольте, я встану рядом.

— Вон то…

— Это Кассиопея, — сказал Ле Бук. — А рядом с ней Цефей и Персей. Вон тот и тот… Видите?

— Вижу. — Элль не отрываясь смотрела в звездное небо, испытывая чувство приятного головокружения. На всякий случай она оперлась на руку мужа.

Ле Бук попыхтел сигарой и стряхнул с нее святящийся малиновым столбик пепла.

— Джереми, чем вы нас потчевали? — спросил он. — Я ничего подобного еще не слышал. Это что-нибудь славянское?

— Нет. Со славянской музыкой я, к сожалению, знаком очень мало. Там было с бору по сосенке: и зайдеко и другое…

— Зайдеко? Что это?

— Музыка американской и канадской глубинки… вините, Рене, мне бы сейчас совсем не хотелось…

— Понимаю… — кивнул лысым теменем художник. — Ну а как с рыбалкой? Решили?

— Решил. Едем.

— И прекрасно. — Ле Бук затушил окурок сигары о подошву ботинка. — Вернемся?

— Элль, ты в порядке? — спросил Джереми.

— В совершенном. — Элль оторвалась от созерцании небесных глубин и слегка вздрогнула. — Прохладно.

Втроем они вернулись в бистро, где веселье продолжалось вовсю. Отдохнув, публика собирались продолжить танцы, и теперь все громко звали Маню, по-прежнему скрывавшегося на кухне. Он не давал о себе знать и Мари отправилась за сыном.

— Потанцуем? — спросил Джереми, придерживая ее за плечи. — Сейчас Мари приведет нашего аккордеониста.

Дверь на кухню хлопнула, и за стойкой показалась всклокоченная голова Маню, идущего в сопровождении матери. Мари подталкивала сына ладонью в спину, а Маню что-то недовольно бормотал в ответ. Она подвела его к аккордеону, сиротливо стоявшему на полу, подняла инструмент и пихнула в руки сына. Маню, неуклюже облапив аккордеон, продолжал бормотать и с недовольством озирал зал. И вдруг увидел Элль и Джереми.

Прекратив бубнить себе под нос, он целеустремленно направился прямо к ним. Зал взорвался хохотом. Элль растерянно смотрела, как Маню быстро приближается к ним и под общий хохот сует аккордеон в руки мужа и при этом не сводит с нее напряженного взгляда. Его намерения были ясны как день: Джереми предполагалось продолжать играть на потеху публике, а Маню намеревался и дальше танцевать с Элль. Джереми перехватил у него инструмент — ему больше ничего не оставалось делать: он и сам слегка растерялся. Маню толкнул его аккордеоном в живот и преспокойненько опустил руки. Освободившись от ноши, он тут же встал перед Элль и обхватил ее талию, выражая полную готовность начать танцы сию же секунду, чем вызвал еще один шквал хохота со стороны зрителей, наблюдавших за ними.

Элль стояла и не знала, смеяться ей или плакать: не отрывать же у всех на виду руки Маню от себя. Она взглянула на мужа, ища у него поддержки, и увидела, что он тоже смеется, закусив нижнюю губу, чтобы не захохотать во весь голос. Она быстро оглядела сидящих в зале — там просто лежали на столах от смеха. Только Мари порывалась подойти к сыну, но ее удерживал Ле Бук. Элль саму начал разбирать смех.

— Ну, что будем делать? — спросила она Джереми.

— Ой не знаю, — ответил он сквозь смех.

Неизвестно, как бы разрешилась ситуация, если бы Маню вдруг не обиделся. Не в силах осознать юмор сложившейся ситуации, он решил, что смеются над ним. Элль увидела только, как улыбка исчезла с лица Маню, словно ее стерли. Он резко отпустил ее.

— Эй, парень, постой-ка… — Джереми, перехватив аккордеон под мышку, свободной рукой удерживал Маню за плечо, не давая ему удрать. — Ну вот, обиделся…

Маню сделал попытку вырваться, но Джереми держал крепко, и тот, подергавшись, не стал искушать судьбу дальше, присмирел. Хохот в зале как-то утих сам по себе.

— Что ты собираешься предпринять? — спросила Элль мужа. Она не могла пока уловить хода мыслей Джереми.

— Ты не откажешься потанцевать с ним еще немного? — Джереми осторожно поправил аккордеон, чтобы он не вывалился из-под руки, но Маню по-прежнему не выпускал.

Элль вздохнула:

— А что делать? Я же сама и начала…

Джереми подтолкнул к ней недоумевающего Маню.

— Маню, потанцуй с Элль, а я поиграю. Хорошо?

Тот с недоверием поглядывал на него исподлобья.

— Элль, да возьми ты его за руку, а то сейчас как даст ходу…

Элль притянула к себе Маню за рубашку. Джереми с облегчением взялся за ремни аккордеона. Маню еще не понимал, что происходит, но, оказавшись во власти Элль, стоял смирно, хлопая ресницами.

— Объясни ему на досуге, что у нас все-таки медовый месяц и я тоже не прочь пошаркать подошвами по полу с тобой на пару. Ладно, крошка? — сказал Джереми с гнусавыми интонациями мультяшного гангстера и пошел к «эстраде», где разместились ухмыляющиеся скрипач с гитаристом.

— Не зови меня крошкой, — фыркнула Элль в спину мужу.

— Ладно, крошка, — так же гнусаво откликнулся он. — Больше не буду, крошка.

К эстраде его провожали смехом и аплодисментами. Первым зааплодировал Ле Бук, а громче всех бил в ладоши Маню. И громче всех смеялся.

Расходились и разъезжались за полночь. Джереми и Элль вышли проводить Ле Бука. Ночь была светлой: огромная луна выползла из-за гор и заливала единственную улочку деревни ярким сиянием.

— Скоро полнолуние, — сказал художник, забираясь в седло мотоцикла. На камни улочки от мотоцикла падала длинная, уродливая тень. Когда Ле Бук сел на мотоцикл, она стала похожа на горбатое мерзкое чудовище с рожками, как у улитки — черный силуэт двух круглых зеркалец заднего обзора, укрепленных по концам руля «Харлея», отпечатавшийся на камнях, очень походил на них. — Я заеду за вами во вторник утром, Джереми уже с удочками.

— Во сколько?

— Часика в четыре. Подниметесь сами или вас разбудить?

— Поднимусь.

— Договорились. — Ле Бук взял с багажника мотоцикла шлем. — А вы, Элль, может, все-таки составите нам компанию? Места на мотоцикле хватит и на троих.

— Я только буду мешать вам своими визгами, — отказалась она.

— Хм… А кто мне рассказывал, как бегал с мальчишками на речку? — поинтересовался Джереми.

— Это было давно… — сказала она. — И рыба была не больше моей ладони. А форель приведет меня в ужас одними только размерами.

— Ну что ж… — сказал муж. — Настаивать не буду.

— И не надо. Я буду гордая встречать тебя с добычей, как подобает встречать мужа-охотника, — пообещала она.

Художник не вмешивался в их шутливую перепалку, терпеливо дожидаясь ее окончания.

— Значит, во вторник с утра, — повторил он.

— Да, — подтвердил Джереми.

— Спокойной ночи, — попрощался Ле Бук, надел на голову шлем, завел двигатель мотоцикла и уехал.

Джереми зевнул и потянулся:

— Хорошая ночь. Давай прогуляемся немного.

Элль поднялась на цыпочки и легонько постучала мужа согнутым пальцем по лбу. Он наклонился, подхватил ее и поднял. Их лица оказались друг напротив друга.

— Что значат эти загадочные жесты? — осведомился он.

— Тебе хорошо — просидел весь вечер на табурете в обнимку с аккордеоном. — Элль дернула его за нос. — А я? Какая прогулка, мсье Моррон? Я хочу спать.

— Если ты оставишь мой нос в покое, я понесу тебя на руках, — сообщил он. — Устраивает?

— А если не оставлю?

— Могу упасть. — Джереми снова зевнул.

— Ты и так упадешь. Отпусти меня. Не желаю гулять с пьяным и наполовину спящим мужем.

— Будь по-твоему.

Джереми и Элль вошли в бистро. В опустевшем зале остались наводить порядок только Мари и Маню. Она вытирала столы влажной тряпицей, а сын размахивал метлой с длинной пластмассовой ручкой желтого цвета. На стойке стояли стопки уже убранной и приготовленной для мытья посуды. Мари оставила тряпку на влажной столешнице, вытерла руки о фартук и пошла навстречу постояльцам. Маню, намереваясь последовать за матерью, бросил подметать и прислонил метлу к стенке.

— Маню! — прикрикнула на сына Мари.

Маню поспешно схватил метлу и стал старательно скрести ею по полу.

— По-моему, перед нами сейчас начнут извиняться, — тихонько шепнул Джереми на ухо Элль.

— Вот уж зря…

А Мари уже подошла, и было видно, что она смущена, — ее пальцы теребили полу передника.

— Спасибо вам, Жереми, — сказала он. — Я даже не знаю, как вас благодарить… Все уже жалеют, что пройдет месяц и вам надо будет уехать… А вы, Элеонор, извините моего дурачка — не привык он танцевать с девушками…

Элль вдруг расчувствовалась и, повинуясь внезапному порыву, обняла женщину.

— Да что вы, Мари!

Маню с метлой замер в сторонке соляным столпом. Джереми в шутку погрозил ему пальцем и тут же пожалел об этом: Маню испуганно шарахнулся за стол. Но ни Мари, ни Элль этого не заметили.

— Спокойной ночи, Мари, — сказала Элль и потянула мужа за собой. — Пойдем.

— Спокойной ночи, — рассеянно повторил Джереми.

Они поднимались по лестнице на второй этаж, и Элль заметила, что у мужа ни с того ни с сего испортилось настроение.

— С чего ты вдруг помрачнел? — спросила она. — Что случилось?

— Опять я напугал этого малого, — с досадой ответил он, не вдаваясь в подробности. — Что за черт…

У Элль уже слипались глаза, и выяснять, что произошло, она не могла и не хотела. Наверняка какой-нибудь пустяк…

— Завтра, — сказала она. — Все завтра.

Приняв душ, она почувствовала себя бодрее, но лишь до того мгновения, пока ее голова не коснулась подушки. Джереми стоял возле раскрытого окна, глядя в ночное звездное небо.

— Я поработаю немного? — спросил он, не оборачиваясь. — Интересная мысль пришла…

Но Элль его уже не слышала. Она спала.

8

На подоконнике лежал букет. Даже не букет, а маленький букетик. Элль не сразу заметила его. Джереми ровно дышал в глубоком сне, выпростав из-под одеяла большие руки. Она поднялась с постели, стараясь не разбудить его. На столе в беспорядке лежали нотные листы, прежде сложенные аккуратной стопочкой, а поверх исчерканной партитуры лежала ручка. Это означало лишь одно — муж ночью работал. И, судя по количеству сделанного им, засиделся до рассвета. Похоже, завтракать ей придется без супруга.

Надевая халат, Элль увидела на полу еще два листа, исписанных Джереми. Она на цыпочках подошла к столу, осторожно подняла ноты с половиц и тут только заметила букетик. Букетик диких фиалок, одиноко лежащий на подоконнике. Элль положила ноты на стол, подошла к окну и взяла букет. Цветы были сорваны совсем недавно — в маленьких фиолетовых чашечках блестели бисеринки росы, еще не успевшие высохнуть.

На постели во сне завозился Джереми. Элль затаила дыхание. Надо поставить цветы в воду, подумала она. Все-таки приятно получать такие неожиданные подарки.

— С добрым утром, — раздался за ее спиной голос мужа.

От неожиданности Элль чуть не подпрыгнула: она-то думала, что Джереми еще будет спать и спать, и хорошо если только до полудня.

— Как ты меня напугал, — сказала она, оборачиваясь. Джереми сел в кровати и потянулся.

— Напугал? — удивился он. — Почему?

Элль с цветами в руках подскочила к постели и запечатлела на щеке Джереми звонкий поцелуй.

— Спасибо, милый! С добрым утром.

Он удивился еще больше:

— За что?

— Как за что? — И Элль продемонстрировала ему букет. — Какие милые цветочки.

— Милые, — согласился Джереми, рассматривая букет так, словно видел его впервые. — Откуда ты их взяла? Мари принесла?

— Ты меня разыгрываешь? — спросила Элль. — Ты ночью работал?

— Было дело. Писал… Работал часа два всего, а сделал столько, сколько и за день иной раз не напишешь.

— А потом?

— А потом я уснул за столом и проснулся от того, что приложился к нему лбом, — сказал Джереми. — Мне не очень-то хотелось повторять этот трюк, и я забрался к тебе под одеяло. А что?

Элль молча гладила пальцем фиолетовые лепестки. Выходило так, что букет принес не Джереми.

— Что? — обескураженно повторил Джереми.

— Я думала, что фиалки нарвал мне ты, — сказала она. — Вышел ночью и принес… Надо бы их в воду поставить.

Она хотела встать, но муж удержал ее.

— Элль, идея проста и гениальна, но мне она как-то не пришла в голову — уж очень спать хотелось. — Он обнял ее. — Но я ничего не понимаю… Откуда они вообще взялись?

— Они лежали на подоконнике.

— Надо же… Это не Мари?

— Нет, — ответила Элль. Мари не заходила в комнату, когда они были там, и занималась уборкой только во время их отсутствия. Она приносила им цветы, но в вазе на столе стояли свежие розы, срезанные с кустов. Других цветов у Мари не было: она сама признавалась, что обожает именно розы, а к остальным цветам равнодушна. — Это не Мари. Это же фиалки. Дикие фиалки. Они не растут у Мари.

— А где они растут? — озадаченно поинтересовался Джереми. Он осторожно дотронулся кончиком пальца до цветочного лепестка. Тонкий лепесток прогнулся при прикосновении, и Джереми быстро отдернул руку. Вид у него был совершенно недоумевающий.

— Везде, глупый, — сказала Элль. — Кто-то нарвал букет и положил его на подоконник, пока мы спали. Видишь, он совсем свежий — роса еще не высохла.

— Вот как…

Джереми встал с кровати.

— Так-так… — задумчиво произнес он. — У моей жены появился таинственный воздыхатель.

— С чего ты взял?

На физиономии Джереми появилось озорное выражение:

— Ты хочешь сказать, что эти цветы положили на подоконник для меня?

— Очень может быть… После вашего вчерашнего успеха, мсье Моррон.

— Ужас, — сказал Джереми. — Никакого покоя от поклонниц.

Он надел брюки и стал ходить по комнате, разглядывая пол; затем подошел к окну, выглянул в него, присел на корточки и стал внимательно изучать подоконник. Элль с интересом следила за мужем.

— Дайте мне увеличительное стекло, — сказал Джереми. — Без него ничего не обнаружить.

— А что ты ищешь? — спросила Элль.

— Следы, — объяснил муж. — Кто бы это ни был, он должен был оставить следы.

— Из тебя не выйдет сыщика, — сказала Элль.

— Почему же? — Джереми сел прямо на пол и воззрился на нее снизу вверх. — Я кое-что понимаю: отпечатки пальцев разные там, зацепившиеся нитки… Ну и так далее.

— Сыщики все курят: кто трубку, кто сигары, — объяснила она.

— Горе мне! — сокрушенно посетовал муж. — Таинственный даритель цветов так и останется неизвестным. И кому он их преподнес, тоже останется тайной, покрытой мраком ночи.

— А действительно, кто? — спросила она. Если Элль и испытала мимолетное чувство досады, узнав, что фиалки принес не муж, то теперь появление букета на подоконнике представилось в неожиданном свете.

Джереми поднялся на ноги, снял со спинки стула рубашку.

— Аптекарь, — предположил Джереми, застегивая пуговицы. — Мне очень жаль, что это не я.

— Почему аптекарь?

— А кто еще? Героический эпос мы прочли, от лирики ты отбилась. Уверен, он сейчас вовсю кропает стишки и посвящает их тебе… А вчера ты с ним танцевала, и он тронулся окончательно.

— Не будь таким злым…

Одевшись, Джереми стал перебирать написанное ночью. Держа в руке ноты, он обратил к ней удивленное лицо.

— Злым? Это просто предположение. Кстати, ты хотела поставить цветы в воду.

Элль растерянно взглянула на букет, который по- прежнему держала на ладони.

— Даже не знаю. Я — то думала, что мне принес их ты.

— Я сегодня оборву все фиалки, которые встречу на пути, когда мы пойдем купаться. По дороге туда и обратно, — пообещал он. — Не потерплю соперника. Что с тобой? Ты расстроена?

— Да… — согласилась Элль. — Почему-то испортилось настроение. Бред какой-то. — Она и сама не понимала, откуда на нее накатило чувство тревоги.

Джереми положил ноты на стол, присел рядом с ней и обнял ее за плечи.

— Ну что случилось, малыш? Ты обиделась на меня?

— Нет. — Элль пожала плечами. — На тебя я не обиделась. Ерунда какая-то: я чего-то испугалась, и сама не понимаю чего.

Щемящая тревога не отпускала ее. Муж понял это. Он подхватил ее, посадил к себе на колени и стал тихонько покачивать, словно маленького ребенка. А Элль и на самом деле почувствовала себя маленькой и беззащитной, как младенец. Она прижалась к мужу, положила голову ему на плечо и закрыла глаза.

— Может, ты беременна? — вдруг спросил Джереми. Элль настолько удивилась, что тут же напрочь позабыла обуявшие ее непонятные страхи.

— С чего ты взял? — Она призадумалась.

— Ну… — Джереми замялся. — Ну, я вдруг вспомнил Эсмеральду. Ту библиотекаршу, которая стала моей первой учительницей музыки. Она сдружилась с моей матерью и часто задерживалась у нас в доме после уроков. Так вот… Эсмеральда вскоре вышла замуж, и как только забеременела, ее начали мучить всяческие страхи. Я хорошо помню: мать ее постоянно успокаивала. Они меня не стеснялись и частенько говорили прямо при мне.

— Знаток, — насмешливо сказала Элль. — Тебе сколько тогда было лет? Пять или шесть?

— Четыре года, — ответил Джереми. — С половиной. — Ой, не могу, — рассмеялась Элль.

Джереми обиженно надулся. Элль повалила мужа на кровать и села на него сверху.

— Обиделся?

— Обиделся, — с вызовом сказал он. — Что, уже и помечтать нельзя? Ты раздавишь несчастные фиалки.

Элль небрежно бросила букетик на стол и низко склонилась над лежащим мужем.

— Значит, вот о чем ты мечтаешь? — спросила она шепотом, заглядывая ему в глаза.

Джереми смотрел на нее серьезно. Элль склонилась еще ниже и крепко поцеловала его в губы.

После завтрака Джереми сел за работу, а Элль отправилась на почту, чтобы позвонить Аделаиде. В очередной раз. Самое смешное было то, что за всю неделю она так и не смогла дозвониться до Адели. Ее номер не отвечал. Номер Луазо тоже. Элль позвонила домой, поговорила с матерью. Она застала своих родителей перед отъездом на Лазурный берег. О том, куда могла запропаститься Аделаида, мать и понятия не имела. Тогда Элль позвонила брату и выяснила у его жены, что Адель и Луазо куда-то ненадолго уехали. Вдобавок она узнала, что Адель носится с каким-то головоломным проектом.

В подробности очередной задумки Адели Маргарита посвящена не была: Аделаида напустила таинственности, — но заметила, что заветное желание кузины свернуть себе шею, похоже, близко к осуществлению, а ей, Маргарите, приходится лишь надеяться, что присутствие Луазо помешает столь желанному для Адели исходу. Маргарита, говоря о Луазо, называла его по прозвищу, и из этого Элль заключила — альпинист и воздухоплаватель прочно вошел в жизнь подруги.

Сегодня Элль решила сделать еще одну попытку дозвониться до Аделаиды.

Проходя мимо аптеки, Элль остановилась. Аптека была закрыта, а на двери белел листочек с надписью, прикрепленный с той стороны кусочком клейкой ленты. Элль поднялась на две ступеньки крыльца и прочла надпись: «Уехал в Ла-Рок. Буду после пяти вечера». Элль постояла на крыльце аптеки еще минуту, в мыслях вернувшись к таинственному букету фиалок. Она хотела выбросить букетик, навеявший на нее тревогу, но Джереми воспротивился ее желанию, сказав, что цветы ни в чем не виноваты. Он сам сходил к Мари и взял у нее маленькую глиняную вазочку. Фиалки они поставили на комод под зеркалом.

Надо будет зайти в аптеку после пяти, подумала Элль. Во-первых, она хотела выяснить, причастен ли фармацевт к появлению фиалок на подоконнике, как это предположил муж; во-вторых, она решила взять в аптеке тест на беременность. Может быть, Джереми и прав. В том, что ей удастся «расколоть» фармацевта, Элль не сомневалась: при всей своей напористой общительности холостяк Луи с дамами был чрезвычайно робок — такие вещи любая женщина за версту чует — и вряд ли ему хватит самообладания при встрече с ней, если ночной букет — его рук дело. Они с мужем решили провести «расследование» и выяснить, кто же этот таинственный воздыхатель, как назвал его Джереми.

Вообще-то Элль с трудом могла представить фармацевта таскающего на себе лестницу, — Элль с Джереми пришли к выводу, что букет положили на подоконник, забравшись по приставленной к стене лестнице, — аккуратист и педант Луи мало походил на пылкого влюбленного, способного на такие подвиги даже в порыве чувств. Но, как известно, в тихом омуте… Да и кто-либо другой Элль почему-то на ум не приходил. Может, кто-нибудь из обитателей ферм? Молодой Найль, например… Он был недоволен, когда получилось так, что она волей-неволей была вынуждена на весь вечер отдать предпочтение сыну Мари. Это было нетрудно заметить.

Элль огляделась по сторонам. Улица была пуста. Она на одной ноге спрыгала по ступенькам на тротуар и направилась на почту.

Почта была, как всегда, пустой и тихой — другой Элль ее и не видела. Она позвонила, нажав на кнопку электрического звонка. Сразу после того, как дребезжанье затихло, послышались уже хорошо знакомые шаркающие шаги.

— Здравствуйте, мадам Мэре, — поздоровалась Элль.

Жена заведующего почтовым отделением (он же и почтальон) — она же и телефонистка и телеграфистка, ответив на приветствие, поинтересовалась:

— Опять два-тринадцать…

Это были первые три цифры номера Аделаиды.

— Опять, — вздохнула Элль.

Мадам Мэре кивнула. Элль принялась ждать, надеясь, что Адель наконец-то окажется в собственной квартире.

— Алло, — сказала мадам Мэре. — Это номер два-тринадцать-семьдесят пять-одиннадцать? С вами будут говорить… — и показала Элль на телефонную кабину.

Элль торопливо вошла в кабинку, схватила трубку и услышала в ней сонный голос Аделаиды:

— Алло! Кто там в такую рань…

— Привет, Адель! — сказала Элль.

— Элль! — завопила Аделаида, мигом проснувшись.

— Не кричи, — попросила Элль. — Иначе я оглохну. Ты где пропадаешь? Я тебе каждый день звоню.

— Мы испытывали новое снаряжение, — гордо ответила Аделаида. — Слушай, как вы там?

— Замечательно. Передавай привет Луазо и скажи ему, что Мари — сама прелесть.

— Можешь сама ему об этом сказать — он у меня тут под боком обретается. Дать ему трубку?

Элль не успела ответить. В трубке раздался голос Луазо:

— Привет?

— Привет, Луазо? — сказала Элль. — Нам здесь нравится. У тебя замечательная тетушка.

— Это точно, — откликнулся он. — Извини, Адель отбирает у меня трубку. Привет Джереми?

— Ну, поговорили? — ревниво поинтересовался голос Аделаиды.

— Да. Беседа была весьма содержательной, — съязвила Элль.

— Ты мне звонишь, а не ему, — безапелляционно парировала подруга. — И я сама желаю с тобой поговорить.

— Ну говори.

— Не будь такой занудой. Ты же еще ничего не знаешь!

— О чем?

— Мы с Луазо собираемся в трансконтинентальный перелет, — торжественно объявила Адель.

— В какой?

— В транс-кон-ти-нен-таль-ный! От Гибралтара до Дальнего Востока. На воздушном шаре. Ну как?

Так вот о какой сумасбродной затее упоминала Маргарита, подумала Элль.

— Впечатляет, — сказала Элль. — И когда же?

— Следующим летом. — Помолчав, Адель добавила: — Это будет наш медовый месяц:

Элль, несколько обалделая, промолчала, переваривая вторую новость вкупе с первой.

— Ты меня не поздравляешь? — возмущенно завопила Адель в трубку.

— Поздравляю, — неуверенно сказала Элль.

— Ну да… Тоном, каким обычно соболезнуют, — Адель негодовала.

— Адель! — взмолилась Элль. — Ну не надо! Я просто слегка ошалела от твоего напора. Успела уже отвыкнуть.

— Ничего, привыкай заново, — безжалостно заявила подруга. — Так я услышу нормальное поздравление или нет?

— Поздравляю. Нет. От души поздравляю! — сказала Элль.

— Это совсем другое дело, — смилостивилась Аделаида. — Представляешь, медовый месяц между небом и землей!

— Нет. Не представляю, — призналась Элль. — Но твоя затея, наверное, стоит кучу денег?

— Улажено. Мой родитель будет спонсором нашей авантюры. И не такая уж и большая куча…

— Ах вот как…

— Ты же не в курсе! Он с большим облегчением вздохнул, когда я рассталась с Мишелем. А Луазо папеньке пришелся по вкусу… А тут еще Мишель вляпался…

— Погоди! — запротестовала Элль. — Не так быстро, пожалуйста. Кто и куда вляпался?

— Мишель вляпался. С наркотой своей, — принялась объяснять Адель. — Помнишь, я рассказывала? Попался. Пресса подняла такой вой — Мишель же в гору шел!

Мне повезло страшно: я как раз думала, как папеньку раскрутить, приготовилась к долгим и нудным уговорам, клятвам всяким… и пришла к нему в момент, когда папа находился под впечатлением газетной статьи про то, как Мишель любит героин, и про то, как Мишелю из-за него светит тюрьма, — мне даже рот толком раскрывать не пришлось. Мне показалось, что папенька готов меня и на Луну отправить, лишь бы дочь была подальше…

— А что, тебя тоже упоминали?

— Нет. Но мой папа — это мой папа!

— Понятно. — Затяжная война между Аделью и ее отцом не была новостью для Элль. Война велась с переменным успехом, то затихая, то разгораясь вновь. Суть ее для Элль была непонятна, и она подозревала, что причины войны лежат в преувеличенной любви Адели к независимости, и подруга продолжает вести свои боевые действия давно уже в силу привычки, упрямства и пристрастия к острым ощущениям. Но, похоже, войне наступает конец, и следует ожидать наступления мира.

— Ладно, я свои новости вывалила, — сказала Аделаида. — Теперь твоя очередь.

Элль подумала.

— А у меня нет новостей, — сказала она.

— Как нет? — удивилась Аделаида. — Такого не бывает — всегда что-нибудь да сыщется! Не темни. Выкладывай.

— Хорошо. — Элль решила быть покладистой. О букете ей рассказывать не хотелось — впрочем, его-то и новостью назвать было нельзя. Оставалось лишь высказанное Джереми предположение причины ее неожиданной депрессии. — Есть одна… Может быть, я беременна. Аделаида молчала в трубку довольно долго, и Элль уже начала беспокоиться, когда наконец из наушника осторожно поинтересовались:

— Как это так — «может быть»? Что это значит?

— Я не уверена до конца. На днях все должно проясниться.

— Тебя уже тошнит? — деловито спросила Адель.

Элль слегка опешила.

— Тошнит? Почему? С чего ты взяла, что меня должно тошнить?

— Не тошнит, значит?

— Да нет.

— Это очень хорошо, — бодро сказала Аделаида.

— Погоди, — запротестовала Элль. — Я же сказала — может быть.

— Никаких «может быть», — заявила Адель. — Я уверена — у тебя было предчувствие. Было ведь? Было?

Наверное, да, — произнесла Элль, впрочем не слишком уверенно.

Но Аделаида ее колебания попросту отмела:

— Вот видишь! Можешь не беспокоиться — оно тебя не обмануло.

— Кто?

— Не кто, а что. Предчувствие. Тебе надо себя беречь. Может, мне приехать?

Голос Аделаиды прозвучал настолько озабоченно, что, похоже, она была готова сорваться с места сию же минуту. И Элль не сомневалась, что подруга уже в мыслях собирает вещи.

— Зачем, Адель? Это лишнее.

— Ты уверена?

— Да, — твердо сказала Элль. — И прошу пока никому не рассказывать.

— Что? — переспросила Аделаида.

— Никому не трезвонь, говорю.

— Когда это я трезвонила? — вскипела подруга. — Разве было, чтоб я трезвонила?!

— Не было… Не было, — поспешила успокоить ее Элль.

— Ладно. Тебе нельзя волноваться, — более спокойно сказала Аделаида, но Элль понимала, что та вся еще в ярости.

— Мне пора. — Элль решила закончить разговор.

— Ладно, — обиженно пробурчала в ответ Аделаида. — Я тебя прощаю. И поздравляю.

— Рано еще.

— Элль, — торопливо заговорила Адель. — Позвони мне, как только перестанешь сомневаться. Слышишь? Позвони.

— Позвоню, — пообещала Элль. — Пока.

Адель неохотно ответила на прощание, и Элль повесила трубку. Она еще немного посидела в кабине, собираясь с мыслями. Надо же, уверенность Аделаиды в ее беременности передалась и ей. Вот так, стоит только заикнуться…

Элль расправила складки на юбке и покинула тесную кабинку. Мадам Мэре за перегородкой не было, а дверь, ведущая в здание, была раскрыта. В дверном проеме Элль заметила приставленную к оклеенной светло- коричневыми обоями стене лестницу-стремянку. Сама собой в мыслях возникла забавная картинка: мадам Мэре лезет по стремянке к окну, чтобы положить на подоконник букетик фиалок. Для Джереми. Элль ведь высказывала версию, что цветы предназначены не для нее. Зажав ладонью рот, Элль беззвучно засмеялась. Мадам Мэре так и застала ее — согнувшуюся от смеха.

— Вы уже поговорили? — спросила она, удивленно глядя на нее.

С трудом поборов смех, Элль поспешно расплатилась и едва ли не бегом выскочила на улицу, где ее одолел новый приступ смеха. Элль, ты ведешь себя глупо, уговаривала она себя, прекрати смеяться. Она успокоилась не сразу: пришлось постоять, держась за шероховатые камни кладки внешней стены. Наконец смех прошел. Элль вытерла выступившие слезы и с облегчением перевела дух.

И тут же отметила, что настроение у нее лучше не бывает. Тихо напевая веселый мотивчик, она пошла к дому Мари.

Вокруг заводи густо росли ивы, отгораживая ее от нескромного постороннего взгляда. Вода была прозрачной, как слеза, и на разноцветной гальке, которая устилала дно, плясало солнце. Плотная живая изгородь ивняка имела две прорехи: в одном месте гибкие ветви раздвигал серой грудью низкий каменный уступ — последняя ступенька водопада, в другом — между двумя соседними ивами была узкая, почти незаметная щель, и ветви, перегораживающие ее, клонились не к воде, а к мелким, окатанным водою камешкам маленького пляжа. Впрочем, величины этого пляжа вполне хватало на двоих…

В стороне располагались пастбища, и иногда до заводи доносилось отдаленное мычание коров. Покой заводи нарушала лишь одинокая трясогузка, деловито снующая у воды, и пара лягушек, греющих зеленые спины подсолнечными лучами. Трясогузка ловила мальков на мелководье, а они дружной стайкой порскали в сторону, когда на дно ложилась тень птицы. Трясогузка совсем не боялась людей, каждый день приходящих к заводи. При их появлении она даже не пыталась улететь, а только отбегала в сторону и продолжала заниматься своими насущными делами, изредка поглядывая на них черными бусинками глаз. Так, на всякий случай.

Им нравилось здесь заниматься любовью. И если первые два дня их взаимное желание гасило опасение чьего-либо вмешательства, то на третий день страхи растворились бесследно. Купальными костюмами им служила собственная кожа, и в уединении, которое подарила им заводь, они чувствовали себя, словно Адам и Ева, познавшие первородный грех, но не изгнанные из рая…

Элль, застонав, выгнулась в руках Джереми. Он крепко держал ее за ягодицы, а она обнимала ногами его тело. Она уже чувствовала приближение оргазма.

— Сильнее… Сильнее… Ох…

И вдруг Джереми напрягся. Это было не то напряжение, с которым он изливал в нее поток семени. Совсем другое — злое, чужое. Оно ударило Элль грубо и безжалостно. Низвергнутая с высот блаженства и оглушенная столь жесткой переменой, она не сразу пришла в себя и, продираясь сквозь туман, заполонивший мысли, спросила:

— Что… случилось?

А муж превратился в изваяние, его спина под ее ладонями одеревенела.

— Что случилось? — повторила она, соображая уже более ясно, но по-прежнему не ведая о причинах, вызвавших ярость Джереми. А он был именно разъярен — в этом она не сомневалась.

— За нами подглядывают, — ледяным голосом ответил муж.

— Что?!

Ее бросило в жар, и она рассвирепела не меньше, чем Джереми.

— Кто?

— Не знаю, — сказал Джереми. — Кто-то. Он один. Он помог ей подняться. Элль не спешила хватать одежду и прикрывать наготу: если кто и подглядывал, то уже видел более чем достаточно. Она спокойно подошла к лежащей на галечнике одежде, взяла рубаху и надела ее. Полы рубахи доходили до середины бедер, и она решила, что такой импровизированной туники ей вполне хватит.

— Где ты его заметил? — спросила она, оглядываясь на заросли.

— Кинь мне брюки, — попросил Джереми.

Джинсы она бросать ему не стала, подняла их и принесла.

— Он там, — махнул Джереми на водопад и принял у нее джинсы. — Наверху. Выглянул и спрятался.

— Кто это был?

— Я не понял…

— Может, он уже убежал?

— А вот я сейчас это проверю, — сказал Джереми, застегивая пуговицы.

— Я с тобой. — Она обшаривала взглядом уступы водопада в поисках обидчика. — Где ты его заметил? На самом верху?

— Нет. Ниже. — Муж затянул ремень. — Пошли.

Элль заметила, что кусты, растущие по левую сторону второго из четырех уступов водопада, если считать начиная снизу от воды, вдруг зашевелились.

— Стой, — сказала она. — Он все еще там.

Джереми непроизвольно вскинулся, обратившись к шевелящемуся кусту. И, словно отвечая на их молчаливую просьбу совершить очевидную глупость и показаться, непрошеный гость поднял голову над кустами — не осторожно раздвинул ветви, заглядывая сквозь них, а показался во всей красе до плеч, покрытых выцветшей до белизны тканью. Они сразу же узнали его — еще бы не узнать!

— Маню! — рявкнул Джереми.

Голова тотчас пропала.

Джереми опустился на галечник, схватил пригоршню камней и запустил ими в воду. Он от души выругался.

Элль растерянно смотрела на кусты. Теперь уж Маню точно убежал; наверное, понесся сломя голову. Долго ли он следил за ними? И первый ли раз? Она не знала, что и подумать.

— Проклятье? — произнес Джереми. Он никак не мог успокоиться. Пожалуй, Элль впервые увидела мужа введенным из равновесия, а у нее злость как-то сразу утихла, даже неприятного осадка не осталось.

Она присела рядом с Джереми и тронула его за руку.

— Не кипятись. Он же как ребенок — не понимает, что можно, что нельзя. Подумаешь, подсмотрел, — успокаивала она мужа.

Злиться она и в самом деле перестала, но до полного спокойствия было еще очень далеко.

Джереми с мрачным выражением продолжал швырять в воду гальку, правда, уже не горстями. Он нащупывал камешек покрупнее и, сильно размахнувшись, бросал его в водопад.

Мало-помалу на его лице появилась усмешка.

— Не привык я быть звездой эротического кинематографа, — сказал он сквозь зубы. — Чувство сначала было — будто кипятком ошпарили. Вот дурень…

— Ты о ком?

— О себе. И о нем тоже. — Джереми кивнул на кусты, служившие Маню прикрытием. — Интересно, давно ли его посетила оригинальная мысль избрать проклятые кусты зрительской ложей? Может, он видит не первую серию… Тьфу, ты черт!

— Успокойся. Он же не папарацци.

— Да я уже успокоился, — сказал Джереми, продолжая методично кидать камни.

— Тогда перестань бросаться камнями, — попросила Элль, — раз уж ты и правду успокоился.

— Хорошо, — вздохнул Джереми и оставил гальку в покое.

Она притянула его голову к себе и заставила мужа лечь, положив голову ей на колени. Элль гладила его волосы, приговаривая:

— Ну вот… Все уже хорошо…

Джереми прищурился и посмотрел на нее снизу вверх сквозь ресницы.

— Да нет, раньше он этого не делал, — сообщил он. — Он и в первый раз выпрыгнул из-за куста чуть ли не по пояс, только я был не в том состоянии…

Элль, не отвечая, продолжала гладить мужа по голове.

— Погоди-ка. — Джереми остановил ее руку и приподнялся. — А ведь это он!

— Что — он? — не поняла Элль.

Джереми сел, скрестив ноги по-турецки, и уперся локтями в колени.

— Это он положил букет на подоконник. Это он принес цветы.

— Джереми, какая чушь! — возразила она. Маню в роли пылкого влюбленного, тайно под покровом ночи приносящего цветы, — сама мысль показалась ей нелепой.

— Это Маню, — убежденно сказал муж.

— Почему ты так решил?

Джереми потыкал сжатым кулаком гальку.

— Сейчас…

Он наморщил лоб, лицо его стало сосредоточенным,

— Понимаешь, — сказал он, прищурившись на воду, — у него гораздо больше ума, чем кажется с виду. Он плохо говорит, и это запутывает. Он не смог бы играть, будь у него мало мозгов, — просто не смог бы, я это знаю. Вот… — Он приложил палец к губам — характерный для Джереми жест, когда он задумывался над сложной проблемой, требующей сиюминутного решения. — Ты с ним танцевала весь вечер, и он смотрел на тебя, как на ангела, спустившегося с небес лично к нему. Цветы дарят женщинам… А с какого возраста мальчишка начинает соображать, как сделать приятное даме? Господи, в любой мыльной опере букетами просто швыряются напропалую! Достаточно посмотреть телевизор, чтобы понять, как должны поступать джентльмены по отношению к леди, если своего ума не хватает. Элль, да он влюблен в тебя по уши! Бог мой, вот это соперник! — И Джереми расхохотался. Впрочем, совершенно беззлобно.

Элль внимательно выслушала сбивчивую тираду мужа. Хотя его пространные и довольно-таки сомнительные аргументы не до конца убедили ее, но в них было зерно истины, и она все больше чувствовала, что Джереми прав.

— Не знаю. — Все-таки она сомневалась. — Твои доводы выглядят не очень убедительно. Может быть, все-таки это не Маню? Я бы согласилась с тобой, если бы он подарил мне свой игрушечный автомобильчик. Но цветы?

— А кто? Фармацевт? Неужели ты думаешь, что я говорил о нем серьезно? — спросил Джереми. — Элль, это же смешно! Какой из него Дон Жуан! Не хочу над ним смеяться, но было замечено, что при виде меня поэт Луи резко теряет в объеме. Так сказать, не выдерживает моих габаритов: слишком у нас разные весовые категории. Ты улыбаешься?… Фермеры? Элль, я знаю фермеров — они чересчур серьезны для букетиков. У них на уме, во-первых, коровы; во-вторых, коровы; в-третьих, коровы, — весь остальной мир прилагается к коровьим рогам как дополнение. Ты подумай сама — все складывается один к одному: целую вечеринку ты посвящаешь малому, чтобы я мог попользоваться его аккордеоном, утром появляются цветы, а потом мы замечаем Маню, занятого — чем? Он шпионит за нами и получает удовольствие от наблюдаемых картин. Хотя нет, не так… — поправился он. — Мне все же кажется, что он не следил за нами специально — он изволил любоваться вами, мадам! Издали. И возможно, неожиданно для себя застал нас в самый что ни на есть интимный момент. Может, он этого и не ожидал… Повторяю: я уверен, он гораздо сообразительней, чем мы думаем.

— А может, это был Ле Бук? — предположила она.

— Ле Бук? — переспросил Джереми. — По-моему…

— …я сморозила глупость, — закончила Элль. — Ты прав.

Джереми задумчиво почесал висок кончиком согнутого указательного пальца.

— Не очень-то мне нравится такой поворот. У парня не хватает извилин, и черт его знает, что от него ожидать можно. Один фортель он уже выкинул…

— Джереми, не ругайся, — попросила она мужа. Он весело поднял брови.

— Я ругаюсь? А что же я по-твоему должен делать? Петь псалмы?

— Ладно, ладно… — Сдаваясь, Элль подняла руки вверх.

— Что же мы будем делать? Парень-то он, похоже, настырный: чтобы забраться на второй этаж и положить цветы, требуются доля упрямства и отсутствие лени. А что из этого следует? Есть первый букет, будет и второй, а потом начнутся, вероятно, более активные действия. Мне этого совсем не хочется. Нам могут испортить наше безоблачное существование в этом приятном уголке.

Элль рассеянно подобрала камешек и кинула его в воду. Затем кинула другой.

— Эй, — позвал Джереми. — Ты идешь по моим стопам, тебе не кажется? И что же мы, в конце концов, будем делать с влюбленным Маню? Он может быть понастырнее любого другого.

— Мне кажется, нет… Я просто уверена, что нет, Умом он все-таки ребенок, Джереми. Он действительно мог принести мне цветы. Собезьянничал сценку, увиденную по телевизору, — дети, бывает, изо всех сил стараются выглядеть взрослыми, — нарвал фиалок и принес. Но надолго его не хватит, — сказала Элль, продолжая бросать гальку и следить за разбегающимися по воде кругами. — А что с ним делать? Ничего. Не жаловаться же на него матери? Я с ним поговорю. И все-таки не верится. Уж слишком разумный для него поступок.

Джереми снова прилег и положил голову ей на колени, взял ее ладонь и приложил к губам.

— Ты сможешь ему объяснить, что следить за нами нельзя? — спросил он. — Боюсь, у меня из подобной попытки ничего не выйдет.

Просто руки чешутся дать ему подзатыльник.

— Я постараюсь.

— Будем еще купаться? — спросил Джереми, видимо, удовлетворенный ее обещанием.

Элль посмотрела на прозрачную воду, а потом на куст, за которым прятался Маню:

— Нет. Что-то не хочется.

— Что ж… Тогда вернемся? — предложил он.

— Да, пожалуй.

Джереми поднялся и принес ей одежду — Элль так и оставалась в одной рубашке. Пока она одевалась, он сложил в сумку купальные полотенца. Элль надела белье, влезла в джинсы и кроссовки. Муж ждал ее, повесив сумку на плечо.

— Погоди, — сказала она и достала из кармана сумки расческу.

Глядя в воду, как в зеркало, она причесалась. Джереми внимательно следил за нею. Закончив причесываться, она повернулась к мужу, который по-прежнему внимательно изучал ее.

— Что-то не так? — поинтересовалась она.

— Тебя здорово выбило из колеи, — ответил он с непонятной интонацией — то ли спрашивая, то ли утверждая.

— Вы наблюдательны, мсье. — Она сделала неудачную попытку отшутиться.

Ее отговорка прозвучала достаточно неуклюже, чтобы вконец испортить настроение. Еще утром с подачи Джереми появление букета выглядело не более чем забавное приключение без каких-либо последствий. Разве что внезапный необъяснимый испуг вдруг накатил на нее, но со своими страхами она сумела разобраться. Сумела ли? Элль вдруг почувствовала, что на нее надвигается ужас перед безысходностью. Господи! Разозлившись, она усилием воли подавила свои страхи и мысленно выругала себя.

Ее душевное смятение прошло для мужа незамеченным: Джереми ушел вперед к живой изгороди вокруг заводи. Он раздвинул ивовые ветви, открывая проход, и Элль проскользнула в полумрак под спутавшимися кронами низких ив. Муж последовал за ней.

Они миновали перелесок и вышли на луг. Сразу стало жарко: тени не было, а от травы поднимался крепкий, дурманящий дух. Склон здесь лежал немного круче, и Элль внимательно смотрела под ноги, чтобы не споткнуться о кочку. Джереми поддерживал ее под локоть. По дороге к дому они почти не разговаривали.

Наклонившись, Элль на ходу сорвала травинку и сунула ее в рот. Надкушенный стебелек был чуть кисловат и приятен на вкус. Пешая прогулка оказала на нее успокаивающее действие, да и вид окрестностей не располагал к мрачному настроению: с луга уже было видно залитое солнечным светом селение, на лугах в отдалении чернели стада. Она уже без содрогания могла думать о повторившемся приступе испуга и пришла к выводу, подсказанному ей мужем. Конечно же, она беременна- это уже ясно практически без сомнений. А с чего бы ей еще обмирать и трястись безо всяких на то причин? Она прямо сейчас зайдет в аптеку и возьмет тест. Ах да… Аптека же закрыта: фармацевт уехал… Значит, она зайдет после пяти.

Проделка Маню уже не казалась чем-то шокирующим и требующим немедленных ответных карательных мер. С ним надо поговорить, решила Элль, мягко и спокойно, но так, чтобы он понял. Не стоит на него сердиться — это лишь напугает его, и неизвестно, будет ли тогда прок от внушения. И Мари не стоит посвящать в детали, к тому же неловко будет объяснять, в какой деликатной ситуации застал их с Джереми Маню. В конце концов, она сама во всем виновата — так получается, что она вскружила ему голову, даже не предполагая, что это может произойти.

— Элль! — вдруг нарушил молчание Джереми. — Что с тобой. Опять испугалась чего-то, как утром?

Элль покачала головой.

— Нет, — односложно ответила она, жуя травинку.

— Не хочешь говорить?

Элль вытащила изо рта стебелек, зачем-то осмотрела измочаленный конец травинки, выбросила ее и сорвала новую.

— Глупо получается. Я сама во всем виновата, — сказала она.

— О чем это ты?

— Все о том же… Не надо было мне танцевать с ним…

— Не надо валить с больной головы на здоровую, — возразил муж. — Помнится мне, что я сам тебя попросил.

— Через неделю снова будет воскресенье.

— Ах, вот ты о чем! Тебя беспокоит будущее воскресенье или что-то большее?

Она молча жевала травинку.

— Хочешь, мы уедем? — спросил муж. — Завтра же. Автобусом. Сейчас придем, соберем вещи, а утром уедем.

— Нет. Неловко, — сказала она. — Мы тут только неделю пробыли. Перед Мари неудобно. Как ей объяснить причину столь внезапного бегства? И перед Луазо тоже…

— Придумаем чего-нибудь… И почему нам должно быть неловко — это же наш с тобой медовый месяц мы вольны поступать, как нам вздумается, и сумасбродства нам совсем не противопоказаны…

— Завтра за тобой должен Ле Бук заехать…

— Оставлю ему пространную записку с вымышленными причинами первостатейной важности и с выражением надежды порыбачить вместе как-нибудь в другой раз…

— Нет, Джереми, так не годится, — отказалась она и подумала о том слове, которое использовала, говоря об отъезде из Семи Буков.

Бегство. Почему она выбрала его, а не какое-нибудь другое? Слово ей не нравилось. Элль никогда не считала себя робкой. Она не собирается никуда сбегать — время, когда веришь, что игрушки по ночам оживают и расхаживают по комнате, а за раскрытой створкой стенного шкафа кто-то сидит и пристально смотрит на тебя, ожидая, когда твои веки сомкнутся в глубоком сне, для нее уже давно миновало. Игрушки — всего лишь игрушки, а в шкафу лишь одежда или постельное белье — и никого и ничего больше! — Я не хочу уезжать. Тебе здесь плохо работается?

— Мне работается здесь замечательно, — возразил он. «Мне» Джереми выделил. — Я вообще люблю такие тихие уголки. Но тебе… тебе здесь не скучно?

— Не скучно, — ответила она кратко. — Не веришь?)

— Верю, — сказал Джереми и посоветовал: — Тогда не вешай носа. Ты же сама уверяешь меня, что Маню — ребенок. Откуда тогда такое мрачное настроение? Я думаю, что все образуется. Маню — парень понятливый. Я бы сам взялся переговорить с ним, но опасаюсь, что потрачу весь день на беготню за ним по горам и долам.

— Джереми, — укоризненно сказала Элль. Краем уха она слушала мужа, пребывая погруженной в собственные мысли.

— Ты думаешь, я шучу? Он же на меня реагирует, как спринтер на выстрел стартового пистолета. Элль, меня еще никто так не боялся, как он. Меня вообще еще никто и никогда не боялся! Я при встрече с ним чувствую себя монстром…

— Я сама с ним поговорю. Я же обещала. А если он не поймет и по-прежнему станет ходить за нами по пятам, мы уедем. Хорошо?

— Будь по-твоему, — согласился Джереми. Незаметно для самой себя Элль полностью переключилась в размышлениях на Маню. Ребенок… Ребенок, которому тридцать лет.

У которого растет борода. Будь он и вправду мальчишкой, разобраться с ним было бы не в пример проще. Может, стоит прислушаться к совету Джереми, придумать безотлагательный повод для отъезда, сесть в автобус и покинуть Семь Буков, чтобы быть подальше от не в меру любопытных глаз Маню. Элль раздраженно передернула плечами. Ей не меньше Джереми нравилось здесь. Поступок Маню пока был первым и единственным, омрачившим их пребывание в деревне. Меньше всего она ожидала, что может произойти нечто подобное. Ну же, одернула она себя, вспомни-ка своих племянничков — тоже ведь суют нос куда ни попади, и пока не задашь им хорошую взбучку, не перестанут. Но то племянники…

Маню влюблен в нее, в Элль. Ей не нравится «такой поворот» — так вроде бы изволил выразиться муж. Ей не приходилось пока сталкиваться с влюбленными в нее детьми. Когда она сама была девчонкой, ей жутко не нравились ухаживания мальчишек. Господи, что за чушь она несет! Да какой он мальчишка — у него тело взрослого мужчины: она сама лицезрела его покрытую волосами грудь во время воскресных неистовых плясок на пару. Еще один бред… Наверное, это больше всего и смущает в нем: взрослый телом, но ребенок умом. Пацану можно и уши надрать — кара имеет неплохое свойство отбивать охоту к предосудительным действиям и, применительно к дерековым близнецам, всегда дает исключительно положительные результаты, — а совершить экзекуцию над Маню рука может и не подняться. Разве он виноват и том, что он такой? Да и какое она имеет право наказывать его?

Элль прикинула несколько вариантов разговора тет-а-тет с Маню. Все варианты, без исключения, были на редкость дурацкими. Постепенно до нее стала доходить сложность стоящей перед ней задачи. Может, стоит все-таки попросить Джереми сделать ему мягкое внушение?

Нет, ничего из этого не выйдет: Маню действительно боится мужа буквально до судорог.

Чем больше Элль размышляла, тем меньше она представляла себе, как она будет разговаривать с Маню. Она начинала злиться, злиться на Маню, на себя, на мужа, на Луазо, предложившего им отправиться в Семь Буков… Злиться на весь белый свет.

— Элль, — позвал Джереми.

— Что? — довольно резко откликнулась она.

— Пытаешься представить себе разговор с ним и приходишь в ярость? — поинтересовался муж.

— Какой ты проницательный, — съязвила она в ответ, вспылив.

— Не шипи, как разъяренная кошка. Я не хотел тебя обидеть, — спокойно ответил он.

Джереми снова стал самим собой, каким она привыкла видеть мужа — воплощением невозмутимой веселости.

— Уф, — вздохнула она. — Джереми, он же несчастный человек.

— В каком смысле?

— Во всех.

— С нашей точки зрения — да.

— Ты что?… — Элль с изумлением воззрилась на мужа. — Ты что, в самом деле способен ему дать подзатыльник?

Джереми остановился и придержал ее за локоть. Он взял Элль за плечи и повернул ее лицом к себе.

— Мне было двенадцать лет, — сказал он. — У меня в школе был приятель. Мы частенько проводили время вместе…

— Ну и что из этого?

— Не перебивай, — попросил муж. — Он ночевал у меня, бывало, а я у него. У Кристиана, так звали моего друга, был родной брат. Они были двойняшками. Умственное развитие брата было немногим больше полугода.

Когда я увидел его впервые, то у меня сердце в пятки ушло — он даже ходить не умел и писался под себя: по гостиной на четвереньках ползало нечто большое и худое в подгузнике, издавало бессмысленное лопотание, трясло погремушками, пускало слюни и озирало меня зелеными глазищами в пол-лица, в которых не было даже тени разума. Он был моим ровесником. Я привык к нему быстро, и для меня он стал просто гигантским ребенком. Помнится, я даже придумал про него для себя сказочную историю: что он никакой Кристиану не брат, а ребенок великанов, и что великаны эти подкинули его в семью моего приятеля… м-м… уже не помню почему… И значит, по прошествии многих лет он должен вырасти и, соответственно, стать великаном тоже. Такая вот сказочка… А он… Он был настоящим младенцем: громко агукал, любил погремушки и радовался, когда мы играли с ним. Он был очень жизнерадостным малышом… Потом, через год, их семья переехала жить в другую провинцию.

Джереми умолк.

— Ты мне об этом никогда не рассказывал. Почему? — спросила она.

— Согласись, мы с тобой не так давно знакомы, — невозмутимо ответил муж. — Повода не было.

— Ребенок-великан, который никогда не стал взрослым, — проговорила Элль. — В детстве у тебя было богатое воображение.

— Почему — было?

— Действительно, почему — было? — согласилась она, сжимая кулаки. — Разъяренная кошка, да? Я тебе покажу разъяренную кошку! — И влепила мужу тумака.

Джереми с интересом посмотрел на нее сверху вниз.

— Что это было? — осведомился он. — Нокаут или нокдаун?

— Слон, печально сказала Элль. — Непрошибаемый, толстокожий слон. — И добавила: — Джереми, ты на меня плохо действуешь: рядом с тобой я сама начинаю впадать в детство.

А я ведь серьезный человек, дипломированный дизайнер.

— Это потому, что я тебя люблю, — объяснил Джереми. — Давай пробежимся…

— Это ты — ребенок-великан, — сказала она.

Она хотела поговорить с Маню вечером, но ничего не вышло: Маню где-то прятался, прилагая все силы, чтобы не попадаться на глаза. Мари недоумевала: тщетно пытаясь дозваться сына, она в конце концов озадаченно пожала плечами и махнула рукой на его непослушание. Завтра Мари собиралась на именины к старой подруге, живущей на ферме километрах в пятнадцати от Семи Буков, и готовила подарочный пирог, какой-то особенный и требующий постоянного внимания, поэтому заниматься поисками прятавшегося сына она не собиралась: будет нужда — сам объявится.

Элль решила отложить беседу с Маню до завтра. Джереми должен был уехать с Ле Буком на рыбалку, и она подумала, что это даже к лучшему.

9

Этим вечером Маню допоздна сидел на чердаке, спрятавшись за старым сундуком, забитым разной рухлядью. Он сидел, свернувшись калачиком, прижав колени к подбородку; над горбатой крышкой сундука, как петушиный гребень, торчал непослушный его вихор. Положив покрытый свежей щетиной подбородок на колено, Маню вперился в чердачный мрак, в точку пространства, находившуюся как раз под старой уздечкой, свисающей с крюка, вбитого в стропило. Он сидел в этой позе не один час, только изредка с кряхтеньем почесывался и вновь замирал истуканом, обхватив руками голени.

Время от времени он начинал что-то неразборчиво бормотать себе под нос. Его бормотание больше напоминало гулкое жужжание тяжело нагруженного цветочной пыльцой шмеля, нежели членораздельную речь. Пожужжав, Маню затихал, и тогда чердачную тишину нарушали немногие звуки, доносящиеся с улицы: воркование голубей, построивших гнездо у конька крыши, и отдаленный собачий лай.

Он прибежал к дому и спрятался на чердаке сразу после того, как был изгнан из своего укрытия раздраженным окриком Джереми. Затаившись там, терпеливо ожидал конца дня и наступления ночи, когда дом затихнет. Он мог бы укрыться в сотне других мест, уйдя в горы, но ноги сами привели его к дому. Цепляясь пальцами за выступы камня в кладке, за щели между досками, он за считанные секунды вскарабкался к чердачному окошку, выходящему во двор, распахнул его и исчез на чердаке. Окошко он предусмотрительно закрыл за собой — не потому, что был сметлив: просто, пользуясь чердаком как укрытием с детства, он был не единожды легко обнаружен там и крепко-накрепко запомнил веселый смех отца: «Маню, ты бы хоть окно прикрыл, если надумал по-настоящему спрятаться!» Что-что, а запоминать Маню умел с первого раза. И надолго. Связь неприкрытой оконной створки с быстротой его поимки втравилась в его память руководством к обязательному действию — даже отправляясь на чердак по приказу матери, чтобы принести оттуда какую-нибудь вещь, вдруг срочно понадобившуюся ей, он тщательно закрывал за собой чердачное окно, невзирая на то, что через несколько минут будет возвращаться тем же самым путем, через то же окошко.

Времени он не чувствовал, само представление о часах и минутах было для него смутным. Когда стекла чердачного окна стали золотыми, а потом покраснели, он вышел из своего убежища, но покидать чердак не спешил.

Больше всего ему хотелось влезть на крышу и понаблюдать, как налившийся кармином солнечный шар прячется за горной вершиной. Он очень любил смотреть, как заходит солнце, и не раз возвращался в селение после наступления темноты, после встречи с закатом на вершине близлежащей горы. Мать давно уже свыклась с его отлучками и поздними возвращениями и ложилась спать, не дожидаясь его прихода. Почему его так тянул к себе вид заходящего светила, он не смог бы объяснить никому и никогда. Покрасневший солнечный шар, такой ослепляющий и желтый полуденной порой, приводил его в трепет и завораживал. Из чердачного окна закат виден не был: оно выходило на юго-восток. Он понятия не имел о том, что существуют стороны света, но знал, что окно чердака обращено к рассвету, а не к закату.

Постояв около окна, Маню вернулся к сундуку и сел на него верхом. Достав из кармана штанов две небольшие игрушки — красный пластмассовый трактор и ярко-синий крытый грузовичок, — он стал с ними играть, изображая голосом ворчание двигателей. Ведомые его руками трактор и грузовик совершали сложные маневры на крышке сундука, пока игра ему не наскучила. Тогда он снова рассовал игрушки по карманам, расстегнул брюки, под которыми не было белья, и занялся мастурбацией. Проделывал он это со спокойным, безучастным лицом, без тени эмоций следя за действиями руки. Вскоре дыхание его стало прерывистым, а тело начало подергиваться в слабых конвульсивных движениях. По его лицу пробежала рябь, собрав его в складки страдальческой гримасы, а затем оно снова успокоилось и застыло, напоминая собою гладь воды, потревоженную брошенным камнем, — круги разбежались и исчезли, и снова дышит покоем гладкое и ровное зеркало.

Он поднес ладонь ко рту и слизал с пальцев брызнувшие на них капли спермы, в очередной раз покинув сундук, он опять подошел к чердачному окошку и стал смотреть сквозь пыльные стекла во двор, продолжая облизывать пальцы.

Густые сумерки легли на землю, двор был темен. Маню обтер руку о штанину, открыл окно и скользнул в него. Он спустился легко и бесшумно, спрыгнув с высоты человеческого роста на битый кирпич дорожки палисадника. С этой стороны стена первого этажа была глуха — за ней находился зал бистро. Согнувшись в три погибели он прокрался к правому крылу дома, прикрываясь кустами роз. И здесь сел на землю — напротив окна второго этажа с распахнутыми настежь створками рамы, единственного из трех окон, освещенного желтоватым электрическим светом. Он всматривался в него и прислушивался к голосам, доносящимся из комнаты, — мужскому и женскому. Смысла речи он не улавливал, только отдельные слова, многие из которых были ему непонятны. Среди прочих слов он слышал и собственное имя, и когда оно достигало его ушей, Маню подпрыгивал на месте и разражался невнятными восклицаниями.

Ему пришлось покинуть пост наблюдения, когда Мари, разыскивая сына, вышла во двор. Он спрятался за сарайчиком, служившим складом для садовых инструментов, и терпеливо слушал, как мать, стоя под чердачным окном, пытается его дозваться. Он забыл прикрыть окно за собой, когда ушел с чердака, и мать думала, что он прячется там. Но он уже не помнил об открытом чердачном окне и просто дожидался ухода матери.

Когда она ушла, Маню вернулся на прежнее место. И вновь стал следить за окном.

Прежде он ни разу этого не делал, как ни разу не устраивал слежку за мужчиной и женщиной, недавно появившимися в его доме. Он ходить за ними по пятам, потому что… потому что так было надо… Он не хотел расставаться с нею, потому что она стала его лучшим другом.

Она знает его брата, а лучше его брата Липа нет никого на свете. Она хорошая… Она гораздо лучше, чем Римма, что играла с ним раньше. Римма плохая: она обидела его — Римма играла с ним целое лето, а потом уехала, и больше он ее не видел. А она — хорошая: она танцевала с ним, и он знает, что она не сделает ему плохо. Она с ним тоже будет играть и не уедет… Она захочет играть с ним, раз она играет с другим… Римма тоже играла с другим, и он их видел, а Римма увидела его и захотела играть с ним… Она тоже его видела, она тоже захочет с ним играть… И он хочет играть с нею… Он принес ей цветы, он знает, они любят цветы: мать любит, Римма любит… Она тоже любит — он знает.

А этот другой… Маню его не хочет. Не хочет… Он большой… Сначала, думал, отец вернулся, но он — не отец. Он — другой… Его не нужно, совсем не нужно… Пусть он уедет…

Маню сидел под окном до тех пор, пока в нем не погас свет.

10

— Маню, а ну-ка иди сюда! Не прячься! Я все равно тебя вижу! Иди, иди… Не бойся.

Довольная собою, Элль положила книгу на камни и поманила Маню пальцем. Ее расчет полностью оправдался: он сам пришел к заводи, где она поджидала его, коротая время за чтением вестерна. Она увлеклась книгой и пропустила появление Маню, но громкий всплеск воды заставил ее оторваться от страницы.

Маню вел себя намного смелее, чем вчера, когда она была у заводи вместе с мужем: он не таился, а стоял в полный рост, лишь наполовину скрытый кустарником.

И швырял в заводь крупные булыжники, видимо, таким образом пытаясь привлечь ее внимание. Увидев, что Элль его наконец заметила, он радостно осклабился и запустил в воду увесистым камнем, подняв тучу брызг.

— Элль! — крикнул он вслед за броском. — Драсту!

— Здравствуй, здравствуй… — передразнила его она. — Ты так и собираешься стоять там наверху и кидаться камнями? А ну-ка спускайся! Я хочу с тобой поговорить.

Маню громко захохотал, хлопая себя по ляжкам и приседая. Он явно пребывал в хорошем настроении, но было совершенно непонятно, спустится он или нет.

Элль не очень-то хотелось откладывать разговор в долгий ящик, тем более что пока оправдывались не лучшие предположения из возможных: проснувшись, она обнаружила не только записку Джереми с обещанием вернуться пораньше, но и свежий букет фиалок. И все там же — на подоконнике. Появление нового букета ясно говорило о намерениях Маню продолжать оказывать ей знаки внимания, и, следовательно, можно было ожидать, что он последует за нею, если она вздумает прогуляться в одиночестве. Это решало проблему разговора с ним с глазу на глаз — Элль не хотелось, чтобы случайным свидетелем их разговора стала Мари: она могла бы неправильно истолковать побуждения Элль. Отпали последние сомнения в том, что букеты принес именно Маню, а не кто-нибудь другой: в этот раз на месте «преступления» были оставлены улики более чем весомые. На белой краске, которой был выкрашен подоконник, остался четкий отпечаток ладони и пальцев, вцепившихся в край подоконника. Нужды проводить дактилоскопическую экспертизу не возникало никакой — и так было ясно, кому может принадлежать след руки, измазанной соком ежевики.

У Элль при виде отпечатка ладони словно камень с души свалился. Где-то в глубине сознания в ней жило опасение, что сын Мари ни при чем.

Опасалась она и настойчивости нежданного поклонника и реакции мужа. При всем своем миролюбии и незлобивости, Джереми отнюдь не был рохлей и мог постоять за себя и за нее. Еще до замужества, даже до того, как он сделал ей предложение, однажды она обратила внимание на продолговатый кожаный футляр, который Джереми носил на поясе за спиной. Она думала, что в футляре, скорее всего, камертон или какая-нибудь свистулька из его коллекции. Но там оказалась наваха. Она очень удивилась, когда Джереми продемонстрировал ей складной нож с длинным и узким, остро заточенным лезвием. Цыганская привычка, сказал он о ноже и объяснил, что у цыган он научился обращаться с ножом и так привык носить его, что таскает с собой постоянно. Тогда они были вчетвером — с Аделью и Луазо, — и Адель, естественно, не утерпела и потребовала, чтобы Джереми показал, чему он научился у цыган. Джереми пожал плечами, спрятал нож в футляр, а потом… Потом его рука метнулась к спине, лезвие холодно блеснуло, когда нож раскрылся; наваха мелькнула, вращаясь, между пальцами руки — и вот нож уже грозит мерно покачивающимся острием. Этот трюк произвел на всех присутствующих сильное впечатление: Луазо восхищенно прищелкнул языком, Адель сразу же стала напрашиваться в ученицы; Элль тоже тогда была восхищена — она восхищалась всем, что делал ее Джереми.

Вчера на этом же месте у заводи она впервые увидела мужа вышедшим из себя. Гнев его быстро прошел, и она знала почему — потому что следил за ними Маню Будь на месте Маню другой человек, все могло бы окончиться совершенно иначе. И Элль немного испугалась. Она привыкла к навахе мужа и перестала ее замечать, а ведь и тогда нож был у него на поясе, на своем обычном месте. Она призналась себе, что не знает даже, ревнив ли ее муж. В отличие от той же Аделаиды, она не имела привычки проверять мужчин на прочность, и поводов для ревности у Джереми не было.

Элль любила мужа, и даже сама мысль о флирте с целью увидеть, как он среагирует, была ей неприятна. К появлению на подоконнике букета он отнесся со спокойствием, но не равнодушно. Ее позабавил выпад мужа в сторону фармацевта, и она позабыла о его злословии до того момента, как услышала злой голос Джереми, сообщившего ей, что он заметил соглядатая. Она припомнила, какой эмоциональный импульс получила и как ей передалось его бешенство, вспыхнувшее, словно порох при попадании искры. Невозмутимость Джереми оказалась не такой уж непоколебимой, а вот то, что ярость спокойного на вид человека, как ее муж, может быть страшной и безудержной, ей было известно и без того. Искушать судьбу, выясняя, каков Джереми в праведном гневе, Элль не собиралась и меньше всего приветствовала подобные проверки, спровоцированные кем-либо со стороны. За Маню же беспокоиться не приходилось: Элль была уверена, что высказывание мужа по поводу подзатыльника — не более чем досада. Проказы ее сорванцов-племянников, способные в кратчайший срок довести любого нормального человека до белого каления, муж сносил с добродушием сенбернара. А мальчишки, пользуясь терпением Джереми, частенько использовали его в качестве баобаба для свершения обезьяньих прыжков и лазания.

— Маню, иди сюда! Я кому говорю?

Маню топтался на уступе. Уходить он, по-видимому, не собирался, но и спускаться тоже не имел желания.

Элль подобрала вестерн с гальки и сунула его за спину, за пояс джинсов. Сумку она с собой не брала, потому что не хотела купаться в одиночестве. Раз Маню не выказывает желания подойти к ней, она сама до него доберется.

— Жди меня там. Я поднимусь к тебе! — крикнула она.

Элль потеряла его из виду, пока пробиралась через ивовые заросли. Ей надо было обойти заводь, а там… А что там, она себе представляла слабо: они с мужем так и не удосужились разведать окрестные тропы с той стороны, если таковые вообще имелись.

Ее ждало разочарование: дорогу ей перегородила протока. Но это было еще полбеды — протоку можно было перейти по камням чуть ниже по течению; валуны светлого гранита выглядывали из воды, словно лысины строя плешивых, зачем-то вздумавших рядком сесть на дно протоки, перегородив ее. Колышущиеся венчики водорослей, окружавшие сухие верхушки притопленных камней, усиливали сходство с макушками лысых голов. А вот на другом берегу преграда была посерьезнее — плотный колючий кустарник высотой почти в человеческий рост. Продираться сквозь него было бы безумием.

Протоку она перешла по камням и остановилась перед кустарником, тщетно выглядывая хоть какую-нибудь лазейку среди плотного сплетения колючих веток. Маню с этой точки видно не было. Элль пришла к выводу, что совершила очевидную глупость, сделав попытку добраться до Маню самостоятельно. Надо было остаться на пляже и дозываться его — он бы рано или поздно спустился.

— Маню! — закричала она. — Где ты? Я тебя не вижу!

Никакого ответа. Неужели он ушел? Это было бы досадно.

— Маню! — закричала она снова.

Из-за камня неожиданно выглянула физиономия Маню, а затем он показался весь.

— Элль! — сказал он. — Драсту!

Она сначала слегка разозлилась на него — стоит себе, понимаешь, вцепившись пальцами босых ног в край камня и в ус не дует, а ей что делать? — а потом ей стала смешна собственная беспомощность.

— Ну что ты заладил: «Здравствуй, здравствуй» — сказала она. — Видишь, мне до тебя никак не добраться. Куда мне идти, чтобы обойти эти колючки: туда или туда? — Элль показала ему рукой, чтобы он понял, о чем она ему говорит. — Где…

Договорить она не успела. Маню оторвался от камня и полетел вниз, единым прыжком перемахнув через кустарник. Прыжок он совершил с высоты метров четырех или пяти. Элль от неожиданности раскрыла рот, а Маню мягко приземлился рядом с ней, спружинив согнутыми ногами.

— Ух… — выдохнула она, глядя, как он поднимается, отряхивая ладони от приставших травинок и комочков земли. — Ты здорово прыгаешь. А я и не знала, что ты так умеешь…

— Элль, — сказал он, улыбаясь и помаргивая. — Идем играть.

— Играть? Во что? — удивилась она. — Погоди. Мне с тобой надо поговорить. Ты понимаешь?

— Играть, — повторил он с малопонятной интонацией, глядя на нее ясными серыми глазами.

Элль не понимала, что он имеет в виду, но решила на всякий случай согласиться.

— Хорошо, мы поиграем, — сказала она. — Потом. — И повторила для вящей убедительности. — Потом. А сейчас слушай меня. — И, придав голосу строгость, продолжила: — Маню, почему ты стал ходить за мной и Джереми? Это нехорошо. Не надо так делать, а то я на тебя рассержусь. Очень сильно рассержусь. Не ходи за нами больше. Понятно?

Улыбка медленно сползла с лица Маню. Он стоял рядом с ней, виновато понурив голову.

— Ты меня понял?

Он угрюмо кивнул.

— Не надо за нами ходить, — сказала она еще раз.

Маню вторично кивнул, буркнув:

— Не ходить…

Сказав, он повернулся к ней спиной и вознамерился уйти. Он был разочарован и обижен, спина его сгорбилась, а голову он втянул в плечи. Всем своим видом Маню напомнил ей домашнего пса, бывшего любимцем и вдруг наказанного за шалость, — поджав хвост, он грустно бредет в свой угол, часто оглядываясь на хозяев. Маню не оглядывался. Чувство острой жалости охватило Элль. Маню даже не вспомнил, что она согласилась с ним поиграть.

— Подожди, — остановила она его. — Ты ведь хотел со мной поиграть? Куда же ты уходишь?

Он остановился и недоверчиво взглянул на нее исподлобья: она изволила сменить гнев на милость. Его гримаса была уморительной, и Элль, не выдержав, рассмеялась.

— Ну что же ты? — повторила она. — Звал меня играть, а сам уходишь.

Обиду Маню как рукой сняло. Он подскочил к ней и схватил ее за локоть:

— Играть!

— Погоди. — Она, охнув, высвободилась и потерла руку. — Ну и пальцы у тебя! Как щипцы. Давай сначала погуляем, а потом поиграем. Я хочу погулять. Ясно? — Элль раздумывала, в какую игру он хочет ее втянуть. Ничего лучше его машинок ей не приходило в голову. Ради сохранения мира и спокойствия она была согласна и на это, но попозже: она около часа провела на пляже, поджидая Маню и лишив себя прогулки. Так что сразу пускаться в игры с ним она не хотела. Игрушки могут и подождать, ничего с ними не сделается, а вот побродить, пособирать ягоды… — Сначала гулять, потом играть.

Маню озадаченно поглядывал на нее, видимо не совсем понимая, чего она от него хочет.

— Я иду гулять, — сказала Элль. — Ты пойдешь со мной? Я тебя приглашаю погулять со мной — это чтобы ты не шел за мною следом и не прятался.

Маню свел выгоревшие брови, о чем-то напряженно думая.

— Хочешь пойти со мной погулять? — Элль уже надоело твердить одно и то же. — Хочешь или нет?

Лоб Маню разгладился, он широко улыбнулся и закивал.

— Ну, слава Богу, договорились, — с облегчением вздохнула она и направилась к переправе через протоку. — Пойдем, — позвала она его.

Маню послушно заторопился за ней, опять напомнив ей покладистого и доброго пса.

Все сложилось как нельзя лучше. Элль была довольна: она добилась желаемого — Маню умерит любопытство и больше не станет беспокоить их с Джереми. В то, что он может обмануть, ей как-то не верилось — уж очень бесхитростным казался Маню. Элль даже не ожидала, что все получится так просто.

Он не был ей обузой во время прогулки. И хотя Маню не мог развлечь ее беседой, его общество она нашла вполне приемлемым. Он носился вокруг нее с прытью, достойной оленя, и радостно хохотал. Они играли в импровизированные прятки: он прятался от нее за кустами и деревьями, а она делала вид, что не может его найти. Именно делала вид: захлебывающийся смех Маню выдавал его местонахождение. Когда Элль нарвала цветов, сплела венок и надела его на Маню, он пришел в неописуемый восторг. В порыве чувств он залез на верхушку дерева и спрыгнул оттуда, напутав ее до полусмерти, — она была уверена, что он разобьется. Но Маню, замедляя падение при помощи древесных ветвей, пролетел всю крону и приземлился у корней как ни в чем не бывало.

Элль запретила ему повторять подобные трюки, пригрозив, что в противном случае их совместная прогулка прекратиться.

Когда она пожелала полакомиться ягодами, он влез в самую середину куста и принес ей полную горсть крупных отборных ягод. Вывалив ягоды кучкой на траву перед ней, он тут же умчался за следующей порцией. Маню натаскал ей столько, что съесть все она была просто не состоянии.

Когда он стал звать ее за собой, настойчиво требуя: «Идем, идем…» — она подумала, что это имеет смысл — заблудиться она не боялась, вряд ли Маню убежит от нее, оставив в одиночестве. Но даже случись так, она спокойно найдет дорогу к селению: главное — спускаться с горы, а не подниматься по склону, и тогда любая тропа выведет либо к деревне, либо к одной из ферм, а там уж ориентиров хватит за глаза. Как опытный рисовальщик, Элль обладала хорошей зрительной памятью, а при случае и сама смогла бы забраться на дерево, вспомнив свои девчоночьи подвиги. Она ничем не рисковала, следуя за Маню, — забавно было вновь почувствовать себя подростком, играющим в следопыта: запоминать положение солнца, упавшее дерево или камень причудливой формы как примету. Но еще больше ей хотелось приоткрыть завесу над тайнами Маню, в которые он никого не посвящал. Если Маню покажет ей какое-нибудь замечательное место, то она потом сможет показать его мужу. В те края, куда ее вел Маню, они с Джереми пока не забредали. Еще Элль надеялась на то, что, может быть, ей удастся увидеть ручную косулю Маню, о которой рассказывал Ле Бук.

По ее расчетам, они шли уже более сорока минут. Элль попыталась прикинуть их маршрут — получалось так, что они обходили долину по пологой дуге. Маню больше не прятался; он заметил, что Элль обращает внимание на сломанные грозой деревья — а что еще может расщепить дерево от макушки до комля, как не молния? — и валуны, торчащие из земли, и стал показывать ей их специально. Из-за этого они петляли, и она стала путаться в своих наметках.

Ущелье открылось неожиданно — словно в незапамятные времена гигантский топор-колун впился в тело горы, а потом был вырван столь же гигантской рукой, оставив после себя клиновидную рану. Склоны ущелья были зелены и покрыты мелколесьем. Элль, восхищенная открывшимся видом, остановилась. Она обязательно приведет сюда Джереми. Обязательно.

— Идем, — сказал Маню. — Туда. — И махнул рукой в сторону ущелья.

В разговорах селян, слышанных ею по вечерам в бистро Мари, иной раз мелькало ущелье, именуемое Козьим. Им с мужем говорилось о водопаде, который был в ущелье. Они собирались добраться до него… Кажется, именно здесь или рядом водились косули.

— Маню, это Козье ущелье? — спросила Элль, следуя за Маню.

— Щелье… — эхом откликнулся он.

— Козье?

— Козе… — сообщил Маню.

Элль предвкушала, как она будет хвастаться перед мужем тем, что побывала в Козьем ущелье.

— Покажи мне водопад, — попросила она Маню.

— Идем… — ответил Маню.

Она сочла его ответ согласием.

По дну ущелья бежала утоптанная тропинка. Кто ее здесь протоптал — люди или звери, — Элль не знала, а спрашивать у Маню не стала, сочла, что такой вопрос может оказаться для него сложным. Он шел впереди, широко размахивая при ходьбе руками, отчего лопатки ходуном ходили под белесой тканью его рубахи. Она подумала, что, если бы не это гротескное размахивание, Маню мог бы сойти за проводника-взрослого, но он шел, как ребенок, который знает, что на него возложена ответственная задача, и изо всех сил старается ее выполнить.

Теперь она с трудом за ним поспевала.

— Маню! — окликнула она его, а когда он обернулся, попросила: — Не иди так быстро.

— Идем… — радостно сказал он, но шага не замедлил.

Она отстала, и тут он сообразил, что идет слишком быстро для нее, и пошел медленнее. Ущелье постепенно менялось: отдельные деревья и кустарники исчезли, и теперь с обеих сторон к небу поднимались отвесные стены скал.

Сначала она услышала гул, который по мере приближения становился громче и громче. Элль поняла, что не обманулась в своих ожиданиях: Маню вел ее к водопаду. А уже у водопада ей стало ясно, что они никакие могли миновать водопад: ущелье упиралось в него. Вероятно, когда-то Козье ущелье служило руслом реки, но затем вода повернула почти под прямым углом по отношению к своему прежнему направлению. Водопад был высотой никак не меньше двадцати метров. В месте падения вода кипела молочно-белой пеной, водяная пыль дрожала в воздухе опалесцирующим туманом, а над пузырящимся пенным буйством возносилась прозрачная арка радуги.

Элль с громадным облегчением опустилась на округлый валун — уставшие от длительной ходьбы ноги требовали отдыха. Маню с громкими криками прыгал по берегу округлого озерка, в которое впадал водопад. Озеро наполовину было из клокочущей пены, сквозь которую временами проглядывали черные лоснящиеся бока крупных глыб, лежавших на дне. Отдыхая, она мысленно намечала маршрут, которым завтра поведет Джереми сюда, и одновременно следила взглядом за Маню. Ей пришло в голову, что неплохо бы снять обувь и походить в воде, если она не очень холодна. Элль расшнуровала кроссовки, стянула их вместе с носками, закатала джинсы до колен и с кроссовками в руке пошла к озеру балансируя на расползавшихся под ступнями камнях берега.

Брызги воды разлетались далеко, и на берегу четко прорисовалась граница между сухой и влажной частями. Когда она пересекла границу сухого берега и под ступнями захлюпала вода, на нее упали несколько крупных капель. На рубашке появились влажные пятна, одна из капель — а может, и не одна — попала за воротник, но Элль храбро продолжала идти к намеченной цели. Ее первое желание ополоснуть уставшие ноги, можно сказать, уже было осуществлено. Однако было и другое желание — подойти к водопаду как можно ближе.

Маню встретил ее приветственным кличем. Его рубаха и штаны были влажными — штаны прямо до колен были мокрыми. Элль зашла в воду озера по щиколотку и глубоко вдохнула пропитанный влагой воздух. В берег озера постоянной чередой билась мелкая волна, неся на себе клочья пены и крупные пузыри. На лице Элль, на волосах, на ее одежде мелкими каплями оседала водяная пыль. Элль взглянула на свое оголенное предплечье: кожа «поседела», усыпанная мельчайшей серебристой капелью. Быстро впитывавшая воду одежда заметно потяжелела.

К ней подскочил Маню, окатив ее россыпью крупных брызг. Водопад сильно шумел, и она не сразу расслышала, что он ей сказал.

— Не слышу! — крикнула Элль.

Он схватил ее за руку, приблизившись вплотную. Его светлые спутанные волосы тоже были сплошь покрыты серебристой водяной пыльцой.

— Играть! — закричал он.

Элль вздохнула, вспомнив об обещании, данном ему. Видно, Маню под «игрой» подразумевал не прятки в которые они играли по пути к Козьему ущелью. Обещание следовало выполнять, но не здесь же, где за шиворот постоянно падают капли.

— Хорошо! Играть! — крикнула она и потащила его за собой на сухую часть берега. — Туда! Там будем играть!

Обрадованный Маню вырвался вперед и потянул Элль за собой, крепко сжав ее ладонь.

— Эй-эй-эй! Не так быстро! — запротестовала она, спотыкаясь на камнях, чуть не выронив кроссовки.

Она уперлась, заставив его идти медленнее. Рука об руку они вышли из пространства, досягаемого для брызг, и Элль показала ему на место, где на берегу был пятачок, освещенный солнечными лучами, заглядывающими в ущелье.

— Пойдем туда.

На освещенном пятачке было теплее. Элль с удовольствием почувствовала под ступнями нагретый солнцем камень. Она высвободила кисть из ладони Маню, поставила кроссовки, вытащила из них носки, выжала из них воду, расправила и положила их рядом с обувью, одновременно разговаривая с Маню.

— Ну вот, Маню, теперь мы… — сказала она, оборачиваясь.

Слова застряли у нее в горле.

Маню стаскивал через голову рубашку; от мешковатых своих штанов он уже успел освободиться, и они валялись у его ног. Закрытого лица Маню Элль не видела, зато прекрасно видела, словно выставленные специально для обозрения, курчавые рыжеватые волосы в его паху и большой член со слабыми признаками эрекции.

— Ты что делаешь?! — вырвалось у нее.

Рубаха полетела прочь следом за брюками. Лицо Маню расплылось в широченной улыбке, глаза возбужденно блестели.

— Играть! — радостно заявил он и схватился рукой за член.

Так вот что значит «играть» — пронеслась растерянная мысль в голове у Элль, — ай да ребенок! Ну ты у меня получишь «играть»!

В то же время у нее мелькнуло сожаление, что из Семи Буков придется уехать. Мужу на всякий случай она ничего не скажет, но будет настаивать на отъезде. Впрочем, Джереми сам предложил уехать…

Элль быстро привела себя в чувство, села на камень возле кроссовок и смерила голого Маню взглядом, не сулящим тому ничего хорошего.

— Как ты ведешь себя, Маню? — сурово спросила она и добавила не терпящим возражений тоном: — Сейчас же оденься! Мы идем домой!

Улыбка застыла на лице Маню и медленно сползла с него, уступив место недоумению.

— Играть, — нерешительно проговорил он. — Хочу играть!

— Я не буду с тобой играть в это! — отрезала Элль. — Сейчас же оденься! — повторила она свой приказ.

Физиономия Маню перекосилась в плаксивой гримасе. Он топтался над рубашкой и штанами, валяющимися на камнях, и бормотал:

— Играть, играть…

— Ах так… — сказала она. — Хорошо. Я иду домой одна! А ты оставайся здесь и играй сам с собой, если хочешь…

Он сделал шаг к ней.

— Стой! — крикнула она, отшатываясь и чувствуя, что самообладание ускользает от нее. Она сделала ошибку, присев на камень: их и так разделяло каких-то два шага; Маню же, шагнув к ней, приблизился настолько, что его член болтался прямо у ее лица, почти задевая его. Да, она сделала глупость… уже тем, что хотела сохранить миролюбие по отношению к Маню… Она почувствовала брезгливость и злость. — Отойди от меня! Сейчас же! Отойди!

Маню отступил, хмуро глядя на нее. Элль с облегчением перевела дух: пока она более или менее владеет ситуацией.

Она схватила носки и кроссовки и принялась поспешно обуваться. Босиком она далеко не уйдет, и надо показать Маню, что она его не боится. Он должен ее слушаться, пусть поймет, что должен ее слушаться…

Руки у нее дрожали, пальцы повиновались плохо. Затянуть в узел шнурки ей удалось только со второго раза, потому что она старалась не выпускать из поля зрения Маню, который с хмурым видом следил за тем, как она обувается. Наконец шнурки были завязаны… Элль вскочила на ноги, поправила на спине засунутую за пояс книгу.

— Ты очень плохо сделал, Маню, — сказала она. — Очень плохо!

Книгу она поправила неудачно: вестерн выскользнул из-за ремня и упал, раскрывшись. Она наклонилась за ним…

И тут Элль услышала скрип камней под ногами Маню. Она ничего не успела сделать. Он толкнул се и повалил на землю. От удара плечом о камень у нее потемнело в глазах, а когда она пришла в себя, Маню уже рвал с нее рубашку, бормоча:

— Играть, играть…

С треском одна за другой отлетали пуговицы. Элль упала неудачно — на плечо, проехав щекой по камням. Застонав от боли, она рывком повернулась на спину и попыталась отшвырнуть Маню от себя толчком обоих ног. Голова у нее работала на удивление ясно — никаких следов былого страха, владевшего ею минуту назад. Толчок не достиг желаемого результата — Маню мертвой хваткой вцепился в ворот рубашки, стаскивая ее с плеч Элль. Из-за этого она не могла воспользоваться руками. Взглядом она упиралась в обезумевшее лицо Маню, в его влажный рот, из которого бежала тонкая струйка слюны, падавшая на ее оголенную грудь. Он уже стащил с нее рубашку по пояс и продолжал рвать ее — рукава мешали ему снять ее с Элль целиком.

Элль лежала на спине, придавленная его весом. Камни больно впивались в спину. Сберегая силы, она не звала на помощь: да и кто ей поможет в таком глухом месте? Не видя другого выхода, она изо всех сил ударила его ногой, стараясь попасть в пах. Маню громко и болезненно закричал. На мгновение его хватка ослабла, она не успела воспользоваться этим мгновением — слишком кратким оно было, — а потом его пальцы вцепились ей в горло. Он всем своим весом навалился на нее.

Она хрипела и беспомощно дергалась, задыхаясь и глядя прямо в его перекошенное лицо. Даже попросить отпустить ее она была не в состоянии. Горло быстро онемело, а лицо Маню стало тонуть в неведомо откуда взявшемся черном тумане. Элль охватило чувство безразличия, рывков собственного тела она уже не ощущала. «Джереми, что со мной?» — с гаснущим удивлением подумала она.

А затем черный туман сомкнулся над ней.

…Она услышала долгий и ровный гул, и ей показалась, что по ее спине колотят тысячи тяжелых, но мягких кулаков. Кругом кромешная тьма. А потом была яркая вспышка, и она вновь погрузилась в беспамятство. Она даже не успела понять, жива ли еще или умерла…

Сначала Элль услышала все тот же ровный гул. Она не понимала, где это гудит — снаружи или внутри нее. Потом пришла боль. Болела шея, болела спина, болел затылок, болел висок… она не чувствовала на себе ни одного живого места. Она даже не обрадовалась боли, ведь чувствовать боль могут только живые. Вокруг нее была тьма, и эта тьма была страшной. Элль отчаянно закричала, но не услышала собственного крика, только жуткой болью резануло горло. Она закашлялась и вызвала новый судорожный спазм, который скрутил ее, как тряпку, передавшись всему телу…

Она снова потеряла сознание — на этот раз от боли.

…Свет. Слабый свет, рассеянный. Но она чувствовала его сквозь закрытые веки. И снова тот же гул, но теперь он слышен в отдалении. Близко, но не рядом.

К гулу примешивается посторонний звук. Кто-то плачет…

Элль с трудом приоткрыла веки, казавшиеся ей неподъемно-тяжелыми. Перед глазами все плыло и вертелось, вертелось и плыло…

Когда наконец головокружение прекратилось, в рассеянном сумрачном свечении она увидела над собой Маню. Маню, рыдавшего взахлеб и размазывавшего пятерней слезы по щекам.

Ее как подбросило. Забыв о разбитом теле, Элль поползла прочь от него изо всех своих сил, отталкиваясь ступнями и ладонями, пока не уперлась во что-то спиной. Руки ее зашарили в поисках камня, или палки, или чего-нибудь, что можно бы было использовать как оружие защиты, но вокруг была только ровная поверхность. Нет, она таки нащупала горсть мелких камешков и схватила их. Маню уже шел к ней. Она швырнула в него камни. Он закрылся рукой и продолжал приближаться. Она хотела закричать, но вместо крика изо рта вырвался еле слышный сип, а гортань прострелило болью. И тогда она угрожающе ощерилась.

Маню присел на корточки, не доходя до нее двух шагов. Его мокрое от слез лицо сияло от радости.

— Элль! — закричал он. — Драсту!

Она смотрела на него и чувствовала, что сходит с ума. Маню протягивал ей что-то. Она перевела взгляд на его руки и увидела намокшую книгу. Ее вестерн. А на другой его ладони лежали несколько пуговиц с обрывками нитей в маленьких дырочках.

Маню, радостно улыбаясь, протягивал их ей.

— Книга. Пувицы, — говорил он. — На, Элль. Маню — не плохой! Хороший!

Ее затрясло в рыданиях. Она закрыла руками лицо, и пальцы ее попали во что-то липкое. Она даже не посмотрела, что это, — и так знала. Кровь. Она почувствовала на волосах руку Маню. Он гладил ее по голове, у Элль не было сил отпихнуть его в сторону. У нее вообще не было никаких сил. Вздумай сейчас Маню ее изнасиловать, она бы не оказала никакого сопротивления. Но он просто гладил ее по голове и бормотал, часто повторяя ее имя. Она не улавливала смысл его бормотаний.

Слезы постепенно иссякали. Перестав плакать, она почувствовала, что к ней понемногу возвращается способность мыслить и двигаться, словно это слезы делали ее бессильной и безвольной куклой. Все еще всхлипывая, она вытерла мокрые глаза и щеки, сильно нажимая кончиками пальцев на кожу, массируя лицо, и нащупала на правой щеке подсохшую корочку сукровицы. Маню продолжал радостно бубнить, сидя рядом с ней на корточках. Дернув головой и охнув от боли в шее, она сбросила его ладонь со своих волос и тут же спохватилась: он снова мог стать агрессивным. Но Маню не собирался вновь нападать на нее; обхватив руками колени, он с тревожным любопытством пытался заглянуть в ее глаза. Элль откинулась спиной на преграду, помешавшую ей ползти. Оказалось, что это была каменная стена. Глубоко, со всхлипом вздохнув, Элль осмотрелась. Она не имела понятия, где находится. Последним, что она помнила, был водопад Козьего ущелья, а это место походило на водопад в самой меньшей степени, напоминая собой скорее пещеру.

Это и была пещера. Не очень высокая и не очень большая. За спиной сидящего на корточках Маню темнел ход, а Элль сидела, прижавшись спиной к стене, в небольшой округлой каверне. Хилый, бледный свет падал откуда-то сверху, вяло рассеивая темноту каверны. На ровном полу у самой стены она увидела аккуратно сложенные невысокие кучки мелких камней. Их было много. И каждую из них венчал сделанный из двух веточек крестик.

Вид крестиков на холмиках из мелких камешков почему-то напомнил Элль об оглушающем гуле и тяжелых шлепках по спине и окончательно привел ее в себя. Все шесть чувств вернулись к ней разом, словно кто-то в голове отдернул шторку тумана, застилающую мозг. Она разом почувствовала дуновение сквозняка, слабый запах тления, вспыхнувшую в ней ненависть к Маню и силу сопротивляться ему, если он вздумает снова…

Надо было возвращаться домой, к свету солнца, к Джереми. Опираясь о стену, Элль, кряхтя и постанывая, поднялась на ноги. Сначала надо привести себя в более — менее нормальный вид.

Маню тоже поднялся на ноги. Элль прижалась к каменной стенке, снова ощерилась и угрожающе сжала кулак правой руки. Левой она тщетно пыталась прикрыть грудь обрывками рубашки. Маню отступил он нее. Он опять походил на побитого пса, наказанного хозяином, только что не скулил жалобно. Если он пытался вызвать у нее сочувствие и расположение к себе, то совершенно напрасно.

Каверна была тупиком, которым оканчивалась пещера. А гул, который не прекращался ни на секунду, она наконец узнала — это был гул водопада. Значит, пещера находится рядом с водопадом, очень близко к нему. И хорошо — у нее не возникнет проблем с возвращением в деревню. Сколько времени уже прошло? Судя по свету, проникающему в каверну, день еще не кончился. Трещину, сквозь которую в пещеру сочился свет. Элль не видела: над нею нависал скальный карниз, который мешал обзору.

Собравшись с духом, она оттолкнулась от стены. Вопреки своим опасениям, она не рухнула тут же как подкошенная, а вполне уверенно стояла на ногах. Маню сорвался с места и убежал в ход, ведущий наружу. Буквально через пару шагов он исчез из виду — ход делал резкий поворот вправо. Она последовала за ним.

Сразу же за поворотом хода она увидела светлый треугольник выхода из пещеры. Близко. Гул водопада стал очень громок. Но не это насторожило Элль. В светлом неправильном треугольнике выхода с обрубленными углами она не заметила ни зелени, ни чего-нибудь еще, прямо указывающего, что это именно выход на поверхность. Выход застилала непонятная белесая пелена.

Естественный тоннель в скале был невысок, и ей приходилось сильно наклоняться, чтобы не стукнуться макушкой о потолок. Она видела сидящего у выхода Маню и кусала губы в бессильной ярости, потому что краткий переход по тоннелю показал ее слабость: ноги дрожали и подгибались. Оставалось только надеяться, что он окончательно выбросил из головы желание «поиграть» с нею. Пока он ее не тронул: ее ремень на джинсах не был расстегнут, зиппер тоже — в противном случае он вряд ли потрудился бы застегивать их.

Чем ближе она приближалась к концу хода, тем больше ее охватывал ужас. Белесая пелена, застилавшая выход, оказалась стремительно падающим водяным потоком. Она теперь видела, что Маню сидит на каменном полу, свесив ноги наружу, и завороженно смотрит на бешеный поток. Это еще ничего не значит, уговаривала она себя, но страшное ошеломляющее предчувствие не отпускало ее. Рев водопада стал оглушительным: стены тоннеля отражали его, а сам тоннель выполнял роль резонатора. Стремительное падение воды вызвало у нее сильное головокружение. Силы оставили ее, она чуть не упала и потому опустилась на четвереньки. Оставшийся небольшой отрезок прошла так.

Водяные брызги залетали в пещеру, каменный пол под руками Элль стал влажным. Рот ее вмиг пересох, захотелось пить. Она подползла на четвереньках к Маню. Он не слышал, как она приближается, и не оборачивался. Треугольник выхода из пещеры был обращен вершиной к зениту, и рядом с Маню еще оставалось достаточно свободного места. Она подползла к самому краю и попыталась заглянуть вниз, но покачнулась — струя воды, летевшая в каком-то метре от нее, сделала головокружение просто невыносимым. Тогда она легла на живот и подтянула плечи так, чтобы голова свешивалась за каменную кромку.

Отвесная мокрая стена из камня и бешеное кипение пены далеко внизу — вот что она увидела. Водопад щедро бросался целыми пригоршнями воды ей в лицо. Она слизывала холодную воду, текущую ей в рот, цепенея от увиденного: без посторонней помощи отсюда не выбраться.

Она лежала довольно долго, пока головокружение не прошло. Потом встала и, держась за скалу, снова ждала, когда перестанет плыть перед глазами. И лишь когда поняла, что держится на ногах уверенно, решила для начала вымыться, чтобы привести в порядок себя и свои мысли.

С той стороны входа, где сидел Маню, по скале бежала струя воды, до которой можно было без труда дотянуться. Элль дотронулась до его плеча. Маню повернулся к ней, оторвавшись от созерцания падающего потока. Она жестом попросила его уйти, и он послушался, но отошел недалеко и сел на каменный пол тоннеля. Ей было все равно. Она расстегнула пояс, сбросила разорванную рубашку. Черпая ладонями холодную воду, Элль тщательно вымыла тело и лицо. Холода она не ощущала, гораздо больше ее раздражал пристальный взгляд Маню, который она чувствовала всей спиной. Но все обошлось благополучно, без посягательств с его стороны. Бездействие Маню и холодная вода вернули ей минимум спокойствия.

Элль натянула мокрую ру6ашку. Полы рубахи она затянула на узел спереди, пытаясь хоть как- то закрыть грудь. Увы, все, что ей удалось сделать — изобразить нечто вроде декольте с минойских фресок — соски ее грудей вызывающе торчали наружу. Она бросила возиться с рубашкой и оставила все как есть.

Маню с радостной улыбкой терпеливо дожидался окончания ее туалета.

Элль четыре раза прошла по тоннелю — от каверны к водопаду и назад; ощупывала стены в поисках ответвления хода, который вел бы из пещеры. Уже на второй раз она убедилась в бессмысленности собственных поисков, но в отчаянии убедила себя, что исследовала стену невнимательно, и, лишь пройдя ход еще дважды, смирилась с очевидным.

Щель в скале в стене каверны была не шире ее ладони и располагалась в боковой стене на высоте около двух метров. Проползти сквозь нее могла змея или крыса, но никак не человек. Уцепившись за край щели, Элль подтянулась на руках и заглянула в нее. Ничего. Скала в этом месте достигала толщины метра, и Элль увидела с другой стороны всего лишь светлый излом, ослепительно белый на фоне черноты камня. Щель могла выходить куда угодно, а скорее всего, была просто трещиной в какой-нибудь из скал, окруживших Козье ущелье, и находилась рядом с водопадом.

Вывод напрашивался один-единственный: пещера была именно в той скале, с которой падала вода, а вход в нее располагался под потоком, и поэтому он не был виден со стороны. Эта пещера была известна Маню, а вот знал ли о ней кто-нибудь еще — это вопрос. Пока она была без сознания, слабоумный Эммануэль затащил ее в пещеру. Как ему это удалось сделать, Элль понятия не умела, но сам факт, что его предприятие увенчалось успехом, говорил о многом. Например, о его физической силе: Элль отнюдь не была миниатюрной — при росте метр семьдесят и весе в границах шестидесяти килограммов и без сознания она представляла немалый груз.

Однако она пришла в себя на полу каверны, а у Маню даже веревки при себе не было. Скала под потоком воды, конечно, не была гладкой, как стеклянная поверхность, и даже имела небольшой уклон от вертикали и неровную поверхность, но все ее неровности не столь великие, чтобы закрыть от обзора сверху место столкновения водяного потока с твердой поверхностью там внизу. Именно из-за этого она и решила, что должен быть еще один ход в пещеру, но поиск дал отрицательный результат. Следовательно, Маню совершал восхождение под потоком по мокрой скале вместе с нею, тащил ее на себе, как безвольную куклу. Те холодные шлепки по спине были ударами водяной струи, а вспышка… надо думать, удар о скалу головой, когда он ее затаскивал. Ужас ситуации, в которой она оказалась, был в том, что спуститься сама она не могла — она бы неминуемо упала и разбилась о те валуны на дне озерка, о которые бился водопад…

Маню ходил за нею как привязанный, пока Элль исследовала ход и каверну. Она удивлялась собственному хладнокровию: может быть, она была чересчур оглушена навалившимися на нее открытиями и болью, чтобы забиться в истерике, может быть, она просто слишком плохо знала себя, да и в столь экстремальной ситуации до сих пор ей бывать не приходилось.

Она чувствовала на своем лице, казалось бы, совершенно неуместную улыбку, напомнившую ей улыбку бронзового Будды, маленькой статуэтки, которая стояла в комнате для матушкиных медитаций. Элль с завидным, как ей казалось, самообладанием взвешивала в уме имеющиеся у нее возможности: положительные — у нее нет переломов, ей не требуется срочная медицинская помощь; отрицательные… к отрицательным пока относилось все остальное.

Но это не беда. Маню, дышавший ей в спину не вызывал у нее больше никаких будоражащих эмоций — ни боязни, ни ненависти… В конечном итоге все упиралось него — от начала и до конца. Он ее сюда затащил, он в отсюда и уведет. Главным аргументом в пользу ее уверенности была каверна, вернее, не она сама, а маленькое кладбище, устроенное в ней. Обычное кладбище для умерших своих питомцев или случайно подобранных мелких зверушек и птиц, которое устраивают все дети. Она сама занималась самодеятельными похоронами на таком же самодеятельном кладбище, когда ей было десять лет. Единственным отличием кладбища Маню от сотен других таких же было место, которое он для него избрал. Место было необычным, но надо признаться, что Маню тоже нельзя было назвать ординарным ребенком.

Она вернулась в каверну и села у стены, чтобы обдумать дальнейшие действия и дать отдохнуть разбитым болью мышцам. Маню пришел вместе с нею и стал восстанавливать могилку, которую она разрушила, защищая себя, когда схватила пригоршню камней. Он подобрал рассыпанные камешки все до одного, а затем принялся возвращать холмику первоначальный аккуратный вид. Элль наблюдала за ним и, откровенно говоря, мало что понимала: неистовый и неудержимый Маню вел себя как кроткая овечка.

Словно ничего и не произошло там внизу у водопада: не было желания овладеть ею, не было борьбы, не было ничего… Она смотрела, как он трудится, складывая камешки, меняя их местами, хмурит белесые брови, что-то шепчет, разговаривая сам с собой. Наконец камешков не осталось, и Маню, пошарив у стены, подобрал с пола валявшийся крестик из веточек и осторожно воткнул его между камешков. Крестик покосился, и он заботливо поправил перекладины, перевязанные тонкой ниткой.

Почему сейчас он ведет себя с ней мирно? Позабыл о своем желании «поиграть» с ней? Элль в это верилось с трудом: в данный момент она была гораздо доступнее, измотанная и разбитая. По Маню не скажешь, что он понес видимый урон во время борьбы с ней. Может быть, ее нынешнее состояние оказывает на него такое действие? Наверное, она вся в синяках, лицо покрыто ссадинами… Элль осторожно пощупала затылок, на котором налилась основательная шишка, и наткнулась на колтун слипшихся волос. Может быть…

Элль, поморщившись, потерла рукой болевшее горло. Время от времени ей приходилось сглатывать слюну, и каждый глоток вызывал в горле острое чувство рези. Однако боль в горле направила ее мысли в другое русло. Зачем он ее сюда притащил? Она попыталась восстановить ход событий, одновременно предполагая возможную мотивировку действий Маню. Он стал душить ее после того, как она ударила его, причинив сильную боль. Вероятно, он счел ее, потерявшую; сознание, мертвой и решил захоронить в пещере рядом с остальными своими (нет, кто лежал под холмиками из камешков, Элль не знала). Недаром же он заливался над ней слезами. Оплакивал. А когда она очнулась, чуть в пляс не пустился… Маню — хороший! Принес ей книгу и бесполезные пуговицы, которые сам же и выдрал.

Ей следовало предпринять какие-то шаги для собственного освобождения, но какие, она себе не представляла. Требовать, чтобы Маню помог ей покинуть пещеру и вернуться в деревню? На какой ответ она может нарваться? Неизвестно. От Маню можно ждать чего угодно — кто мог подумать, что прогулка, предложенная ему, окончится таким вот образом! Что делать? Сидеть и ждать, как разрешится ситуация? А разрешится ли она в ее пользу? Что собирается делать Маню? Спросить его? Опять же, как он поведет себя в ответ… Её самообладание потихоньку рассыпалось в прах, снова уступая место отчаянию.

Маню, закончив возиться с могилой, подобрался к Элль и сел напротив, сложив босые ноги по-турецки. Элль настолько ушла в собственные мысли, что заметила его только тогда, когда он прикоснулся к ее колену. Она инстинктивно поджала ноги и отстранилась, что стало причиной его огорчения.

— Элль, — жалобно протянул Маню. — Не се…дись. Не делаю п…охо. Нет.

Его жалобный тон шевельнул в ней уже уснувшую надежду на то, что негаданное приключение может окончиться благополучно.

— Маню… — сказала она. Точнее, просипела. — Я хочу домой. Отведи меня домой.

— Нет, — ответил Маню. — Ты уедешь.

Исповедь, услышанная Элль, могла бы заставить прослезиться даже камень. Разговор получился трудным и тяжелым и тянулся долго. Все смешалось воедино: и косноязычие Маню и то, что Элль с превеликим трудом выталкивала слова из себя. Гул водопада мешал: она не могла говорить громко, и ей приходилось повторяться, и не один раз, прежде чем Маню понимал, что она ему говорила. Он так и не смог ей объяснить, зачем, собственно, втащил ее сюда. Начинал рыдать и повторял, что сделал ей «плохо». Это «плохо» было его краеугольным камнем, дальше которого ему сдвинуться не удавалось. А вот почему он не хочет ее отпускать, Элль удалось выяснить. Она уедет, как уехала Римма… Кто такая Римма и почему она уехала, Элль не дозналась, но Маню беспрестанно повторял это имя и, кажется, благоговел, произнося его. Пресловутая Римма, кто бы она ни была, «играла» с Маню, а потом уехала, и он сильно горевал. Он ждал ее, но она не вернулась. А теперь есть Элль, и теперь она будет «играть» с ним — Маню это знает. Нет, сейчас «играть» нельзя, потому что Элль сердится, — он ей сделал плохо. Нельзя играть, когда кто-то сердится…

Она перестанет сердиться, и они будут «играть». Она не уедет, потому что Маню ее не отпустит. Они спрячутся от Бога и будут «играть»… А вот этот, другой, пусть уезжает. А Маню не хочет, чтобы Элль уезжала. Он будет сильно горевать, гораздо сильнее, чем горевал по Римме… А другой пусть уезжает…

Элль с немалым трудом сообразила, что под «другим» подразумевается Джереми. Она с облегчением вздохнула, услышав от Маню, что «играть» он с ней не будет, пока «она сердится». У нее есть отсрочка, и она может оттягивать время «игры» если не до бесконечности, то все равно долго. Маню не умел притворяться: его страх потерять Элль, как он потерял Римму, был искренним и не менее отчаянным, чем страх Элль, который только недавно пронизывал ее каждую клеточку. Его горе из-за того, что он сделал ей «плохо», было велико. Маню его не прятал и буквально вымаливал у Элль прощение. Логика его была простой и железной, как логика любого ребенка, для которого понятия причин и следствий уже существуют, но без полутонов, присущих взрослым. Он затащил ее в пещеру, испугавшись содеянного и думая, что она мертва, а когда она очнулась, мигом позабыл об этом — ведь она жива, и значит, ничего ужасающего не произошло. У него хватило ума догадаться, что она не сможет уйти из пещеры самостоятельно, и хватило ума использовать сложившуюся ситуацию в свою пользу. Он ищет примирения и уверен, что она, перестав «сердиться», с удовольствие примет плен и будет вместе с ним ждать, пока тот, «другой», то есть Джереми, не уедет.

Элль очень хотелось проснуться — действительность слишком напоминала дурное сновидение: полутемная пещера у водопада и слабоумный сексуальный маньяк с полными слез глазами, стоящий перед нею на коленях… Хотелось плакать и смеяться одновременно. Он же ее чуть не убил… Она непроизвольно снова дотронулась до шеи.

Сколько ей оставалось до границы, за которой пути назад уже не существует? Видать, не очень много…

Элль вздрогнула от неожиданности, когда заиграла губная гармоника. Звук инструмента был сильным и легко перекрывал гул водопада, и так ослабленный в каверне. Маню, желая привести Элль в хорошее настроение, играл для нее. У Элль перехватило дыхание, и первым порывом ее было выхватить гармонику из рук Маню и забросить ее в дальний конец пещеры, но она сумела удержать себя в руках буквально в последний момент. Маню сидел с блаженно закрытыми глазами, поэтому не видел ее протянутой руки. У его скрещенных ног валялся какой-то предмет. Чтобы отвлечься, Элль подобрала его. Предмет оказался герметичным пластиковым футляром. Сам ли Маню догадался приспособить его для губной гармошки или ему кто-то подсказал? В общем-то какая разница? Она положила футляр. Пусть играет, а ей надо подумать.

Элль не знала, что помогло ей успокоиться окончательно — собственные размышления или звуки губной гармоники, поначалу выведшие ее из себя. Основой ее страха перед Маню были сила и его неадекватное поведение: долго сопротивляться ему она не сможет. Но Маню ясно дал ей понять, что не собирается причинить ей вред. Конечно, до поры до времени… Эта Римма, о которой он постоянно твердит, некогда вздумавшая поразвлечься с Маню, не предполагала, какой след оставит в душе бедняги. Кто она такая? Ладно, не суть важно. Каждый развлекается как хочет, — сказал черт, задрал хвост и сел в крапиву. Эту поговорку любит повторять Адель — может быть, она и придумала ее сама. Важно то, что Маню не удастся ее прятать долго. День-два — не больше. Если бы она знала, который час… Но, к сожалению, она оставила часы в комнате, не предполагая, что ее прогулка обернется непредсказуемым пленением в пещерке за водопадом. Вернулись ли Джереми с Ле Буком?

Элль не сомневалась, что после рыбалки художник задержится в селении. Возможно, чтобы тут отведать улов, отдав рыбу Мари на готовку. Они хватятся, самое позднее, когда стемнеет. И начнут искать. А ее главная задача — помочь им в поисках. Это нетрудно. Детям удается иной раз перехитрить взрослых, но только взрослый способен с умыслом обманывать ребенка, Маню так или иначе обратит на себя внимание, а ее цель — сделать так, чтобы это случилось поскорее. Она проголодалась, ее одежда разорвана; Маню принесет еду и новую рубашку. И брюки. Она ему подробно объяснит, где они лежат… И пусть только попробует не принести. Тогда она будет «сердиться». Глупый бедный Маню успел познакомиться с женским коварством, но так ничего и не понял в нем. Элль вдруг почувствовала, что ее злость на него растворилась бесследно. Когда ее освободят из пещеры, она постарается сделать все, чтобы Маню не досталось на орехи. Но уехать им с Джереми, конечно, придется. Да, можно еще рискнуть и потребовать отнести рубашку Мари, чтобы она зашила. Нет, может и не сработать. Заставить его провести ночь в пещере, а отправить за едой и одеждой поутру, когда переполох по поводу исчезновения будет в полном разгаре? Возможно, он собирается провести ночь здесь, а возможно, и дома. Но ей все-таки не хотелось бы оставаться с ним вдвоем в пещере на ночь. Ага… Вот оно… У нее должны начаться месячные, и пусть Маню принесет ей гигиенические прокладки. Интересно, как он будет их доставать? А она будет настаивать, чтобы он сделал это. И непременно из аптеки. Тут любой догадается, кроме Маню. Влюбленного Маню. Маню, жаждущего обладать женщиной.

План созрел, и следовало приступить к его выполнению. Маню сидел и продолжал играть. Она прервала игру, легонько толкнув его. Маню оторвался от гармошки, открыл глаза и посмотрел на нее, открыв рот.

— Маню, ты хорошо играешь, — просипела Элль. — Спасибо тебе. — И похлопала его по руке.

Маню обрадованно глазел на свою руку.

— Маню, я хочу кушать, — продолжала Элль, притянув его голову к своей. Он мог и не расслышать ее сипенье. Маню замер под ее прикосновением. — Принеси мне поесть. Принесешь?

Маню согласно затряс головой. Да, он принесет. Он поднял футляр и вложил в него губную гармонику, а затем засунул его в карман штанов. Он уже поднимался, готовый отправиться за едой. Элль остановила его, потянув за штанину.

— Принеси мне еще другую рубашку и брюки. — Она показала ему на лохмотья рубашки. — Они висят на стуле в комнате, где я живу. Понимаешь?

Маню нахмурился. Элль не ведала причин его задумчивости, но подстраховаться на всякий случай ей показалось не лишним.

— Принеси, а то я буду сердиться, — сказала она. — Принесешь, тогда я перестану сердиться. Вот так. — Она взяла голову Маню в ладони и поцеловала его в лоб. — Принесешь — тогда поцелую в губы.

Она правильно предугадала ответную реакцию Маню — он сразу полез к ней обниматься. Она оттолкнула его и показала, что пока еще «сердится». Но цель была достигнута: Маню принесет ей рубашку и брюки. Элль еще раз повторила, где он их должен взять, надеясь, что обеспокоенный Джереми сразу обнаружит пропажу. И догадается, кто мог унести одежду. Теперь ей оставалось дать Маню третье, последнее, задание.

Она насколько смогла объяснила Маню, что такое прокладки и зачем они ей нужны. Узнав, что она вскоре Должна начать истекать кровью, он чуть не впал в истерику, вдруг решив, что кровь — следствие того, что он сделал ей плохо. Она еле успокоила его, прочитав чуть ли не целую лекцию на медицинскую тему. Понял ли он хоть что-нибудь из ее слов, она не знала, но нужного результата добилась: Маню, утешенный тем, что он не виновен, был согласен на все и сразу же подставил ей лоб для поцелуя.

Он бы отнес фармацевту и записку от нее, если бы у нее было чем писать. Предложить Маню отнести на починку лохмотья рубашки она все-таки не решилась: при всем своем простодушии он мог заподозрить неладное. Мать есть мать, и если он таит от нее свои проказы, как делают все дети, то, без сомнения, поймет, что Элль хочет его надуть. Много времени она потратила на преодоление непредвиденного препятствия: словосочетание «женские прокладки» Маню запомнил сразу же, но произносил его так, что сам черт бы не разобрал, что он хочет сказать. Она заставила Маню повторять эти слова до тех пор, пока не удовлетворилась результатом: с грехом пополам, но его можно было понять. Она представила, как полезут на лоб глаза добряка фармацевта, когда Маню заявится к нему в аптеку с такой просьбой. Она уверила Маню, что Луи даст ему требуемое и без денег, просто так, потому что он тоже знает, что у всех женщин время от времени идет кровь, и тогда они идут к Луи, и он им всем дает прокладки… Маню ей поверил. Ему уже не терпелось убежать и приняться за выполнение ее поручений. Элль еще дважды ему повторила, что ей нужно принести, не просто нужно — необходимо. Она не надеялась, что он все запомнит досконально — хотя как знать! — но надеялась, что; его сборы не пройдут незамеченными, что, в принципе, и требовалось. Наконец она отпустила его, и Маню скрылся в тоннеле. Элль улыбнулась. Теперь ей оставалось только ждать.

И тут она заметила, что в пещере стало гораздо темнее, чем раньше. Щель в скале уже на сочилась серым светом. Да ее просто не было видно! Она вскочила на ноги. Наверное, уже наступили сумерки. А сможет ли Маню спуститься по скале в темноте? Если он свалится…

Элль похолодела, представив, что будет, если Маню сорвется со скалы. Из пещеры кричи не кричи — из-за водопада никто ее не услышит. Ее могут искать до морковкиного заговенья, и даже если кому-нибудь из фермеров или жителей деревни известно о пещере, то, прежде чем сопоставят факты ее исчезновения и существования этой пещеры, может пройти много времени… А она даже не удосужилась расспросить Маню… Нет, надо остановить его и оставить в пещере до утра. С его притязаниями она как-нибудь справится. Все эти мысли вихрем проносились у нее в голове, и она уже бежала следом за Маню, надеясь, что успеет. Кричать она не пыталась. Она споткнулась о выбоину в каменном полу тоннеля и упала, больно ударившись подбородком. Поднялась и побежала вновь.

Треугольное отверстие входа было светлее, чем окружавший его камень. И никаких следов Маню. По мере приближения к отверстию Элль замедляла шаг: Маню она не догнала, а свалиться самой ничего не стоит. Она, как и в первый раз, легла на живот, чтобы подползти к самому краю.

Она тщетно пыталась разглядеть Маню, спускающегося по скале. Но было уже настолько темно, что она не видела дальше собственной протянутой руки.

Элль долго лежала и смотрела в темноту, не обращая внимания на холодный дождь, которым орошал ее водопад. Она ждала отчаянного крика, означавшего, что ее надежда на освобождение стала призрачной, как мираж в пустыне. Она лежала там гораздо дольше, чем Маню потребовалось бы для спуска, но так и не услышала вопля или чего-нибудь похожего на истошный крик. Водопад шумел ровно и мощно, и это был единственный звук, который она слышала.

Наконец, когда лежать было уже бессмысленно, она встала и побрела в каверну, убеждая себя, что Маню благополучно спустился.

Иначе и быть не могло. Он конечно же, благополучно спустился: он может лазать по этой скале даже с закрытыми глазами…

11

Рассвет она пропустила. Проспала, сжавшись в комок у стены каверны. Почти всю ночь Элль не сомкнула глаз: в пещере был лютый холод, и, спасаясь от продиравшего до костей озноба, она бродила от стены к стене, пытаясь согреться. У нее оставался узкий кусочек каверны, где ее не доставали ни промозглая сырость тянущаяся из хода, ни сквозняк, бьющий из щели. Она тщетно куталась в лохмотья, оставшиеся от рубашки, и дробно стучала зубами, как кастаньетами. Дрожь, казалось, заполонила ее всю: и стучали уже не только зубы, а вся она, все ее косточки до единой. Она разогревалась приседаниями, а потом пыталась уснуть, свернувшись у стены в клубок, но вскоре просыпалась закостеневшая, продрогшая и измученная. Она бегала по своему спасительному отрезку от стены к стене, разрушая могилы и проклиная Маню на чем стоит свет. Под собственные сиплые ругательства, сыпавшиеся из больной гортани, и хруст под подошвами до сих пор влажных кроссовок она ожесточилась, вошла в раж и принялась намеренно уничтожать построенное им кладбище. Она упивалась разрушением и, на время забыв о холоде, на ощупь находила могилы и прыгала по могильным холмикам, поддевала ногой камешки и с силой расшвыривала их. Они разлетались по сторонам и бились о стены каменного мешка. Элль даже перестала стучать зубами, так ее захватило чувство мести. Она уже проклинала не только Маню, но и Луазо, предложившего им поездку в Семь Буков. «Там такие водопады», — сипела она, разнося в пух и прах очередное захоронение. «Вот такие водопады.

И много, много озабоченных придурков…» Досталось всем: и Адели, и Мари, не ведающей о наклонностях своего сынка, и мужу, предпочитающему тихие уголки без туристов и не любящему моря, и дуракам-фермерам, слыхом не слыхивавшим о пещере, которая есть у них под носом, и фармацевту, клепающему безмозглые вирши, и… Но больше всех досталось, конечно, проститутке Римме… Элль высыпала на нее весь свой запас брани, который имела, вытирая со щек ручьем льющиеся слезы. И если раньше у нее никогда не было врагов, то сейчас враг явился в лице этой похотливой сучки… Тоже мне Ева, давшая мужчине вкусить запретный плод с древа познания… Не Ева — змея в течке… «И сказал Господь Бог змее: за то, что ты сделала это, проклята ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми; ты будешь ходить на чреве твоем, и будешь есть прах во все дни жизни твоей…» [2]

Тебя бы сюда, в этот каменный мешок, твою мать… А перед этим повозить мордой по камням и придушить, чтоб обделалась… Может, ты, Римма, и с фермерскими быками трахалась?…

Когда она открыла глаза, в пещере уже не было ночного кромешного мрака. Появившийся в каверне рассеянный бледный свет подсказал Элль, что снаружи наступил день. Ей по-прежнему было очень холодно, а тело просто разламывало на куски. Она не помнила, как все-таки умудрилась заснуть. Наверное, рухнула от усталости замертво. Первое, что она увидела, — это размытое белое пятно у себя перед самым носом. Она сконцентрировалась на пятне, пытаясь сообразить, что бы это могло быть. В глазах прояснилось, и пятно приобрело четкие очертания, превратившись в крохотный белый череп какой-то неведомой зверюшки.

Элль со стоном села: каждая мышца, каждая клеточка просто кричали от боли и усталости. Она привалилась спиной к стене и надсадно закашлялась. Только этого ей и не хватало! Простуда — еще куда ни шло, а если у нее воспаление легких? К тому времени, когда ее найдут, она покроется коростой. Элль шмыгнула носом и снова закашлялась. Гортань уже не простреливало, как вчера, но горло по-прежнему саднило. И першило в горле страшно. Элль без интереса оглядела разгром, который учинила ночью. Камешки валялись по всей каверне вперемешку с костями. Воняло падалью. Она вяло подумала о том, что Маню смертельно обидится на нее. Ну и черт с ним!

Подняться на ноги ей удалось только с третьей попытки: суставы ни за что не хотели сгибаться и разгибаться, как им положено. Постояв немного, держась за стену, Элль опять села и начала массировать ноги. Кровь побежала по жилам быстрее, ноги согрелись, и, удовлетворенная, Элль занялась руками. Затем она встала, теперь уже без больших проблем, и продолжила разминку. Почувствовав себя более-менее сносно, она заглянула в щель в скале. С той стороны щели ярко светило солнце, и блеск дневного света ослепил Элль. Она заморгала, стряхивая с ресниц набежавшие разом слезинки. В трещину с поверхности вливался нагретый воздух, приятно касавшийся кожи. Долго висеть на руках Элль не могла, но удовольствовалась тем, что постояла под щелью, засунув в нее кисти, подставив их теплому дуновению с поверхности.

Она была очень голодна, но рассчитывать на завтрак не приходилось. На обед, возможно, тоже, но ужинать она будет в селении. Она съест… Сколько всего она съест! Много… А запьет все горячим, обжигающим кофе. Большой чашкой сладкого, горячего кофе!

Она разбередила себя, представляя ужин во всех подробностях, и чувство голода, которое вдруг стало нестерпимым, заставило ее укротить разгулявшееся воображение.

Элль вернулась к действительности, но есть тем не менее хотелось все больше и больше: последний раз она ела вчера утром. Мысли постоянно возвращались к еде. В каменном мешке съестным и не пахло. Элль сглотнула набежавшую слюну и облизала губы. Надо хотя бы попить воды, чтобы заглушить голод.

В отличие от пищи, воды у Элль было предостаточно. Целый водопад, будь он трижды неладен. Она пила и пила, пока не отяжелела от воды, но голод уже не так мучил ее. Около потока было сыро, и она несколько раз чихнула, убедившись, что ночь, проведенная в холодной пещере, для нее без последствий не прошла.

Она вернулась в каверну — здесь хоть было посуше, — отыскала наполовину сгнивший трупик какой-то крысы (так ей показалось), запихнула его подальше к стене и завалила горкой камней, надеясь, что вони теперь поубавится. Пока она не разрушила игрушечное кладбище, в каверне так не воняло. После этого ей пришлось отмывать кроссовки, но она была рада и такому занятию. Делать было нечего, только ждать. Сколько ждать, Элль даже не представляла, но рассчитывала, что недолго. К сожалению, она совершенно потеряла ощущение времени и не могла определить, что сейчас там снаружи — раннее утро или ближе к полудню. Даже если в щель заглянет солнце — это ей ни о чем не скажет.

Она расчистила место, куда, как ей казалось, идет ток теплого воздуха из щели, села и стала ждать. Можно было бы пойти к выходу и ждать там, но у потока довольно прохладно, а она успела намерзнуться за ночь.

Что может быть проще, чем сидеть и ждать, пока за тобой придут? И что может быть тяжелее ожидания. Бездействие угнетало и мучило Элль. Она сделала попытку отвлечься, представляя, какой переполох начался в селении вечером и как недоумевающий аптекарь Луи пришел к Мари узнать, зачем же ее слабоумному сыну вдруг понадобились гинекологические прокладки.

А может, фармацевт сообразительней, чем кажется, и он сразу соотнес ее исчезновение с появлением Маню в аптеке со столь загадочным требованием? Чего стоит уже одно появление Маню в аптеке — у него, видать, и денег-то в руках никогда не было. Да нет, все было во много раз проще: наверняка Маню простодушно поведал аптекарю, кому нужен столь специфический товар. Хорошо она это придумала. На тот случай, если вдруг Джереми не хватится пропавшей одежды… Да нет, все чушь — она наказала Маню исполнить три ее требования, любое из которых укажет на то, что Маню знает, где она находится. Но почему же помощь до сих пор не явилась?

Она решила, что будет ждать у входа, и плевать ей на холод. Пришла к потоку, улеглась, свесив голову за каменный край скалы, и смотрела на бешеное кипение пены у подножья. Они уже идут, уверяла она себя, они появятся с минуты на минуту. Когда у нее перестал попадать зуб на зуб, она отползла в тоннель и решила погреться в каверне снова. Там она разделась, выжала воду из одежды и разложила ее на полу. Чтобы чем-то занять себя и скоротать время, она подобрала с пола пять камешков помельче, намереваясь поиграть сама с собой в «камешки». Из затеи ничего не вышло: у нее тряслись руки. Успокойся, приказала она себе, а то ты скоро начнешь биться головой о стену. Все в порядке, слышишь, все в порядке. Сколько ты лежала у воды? Не больше пятнадцати минут, а от Козьего ущелья до селения идти не меньше часа. А им еще надо взять веревки…

А потом она вновь пошла ко входу и ждала там и вновь ушла, когда кожа на руках побледнела до синевы и покрылась пупырышками, а зубы залязгали, отбивая чечетку. На этот раз она решила не возвращаться в каверну с ее разрушенным могильником и тухлой вонью, а подождать в тоннеле. Но здесь был такой сквозняк, что она замерзла еще больше: промокшие джинсы и остатки рубашки совсем не грели.

Надо было возвращаться в проклятый каменный мешок, в ее тюрьму. Она с горечью сравнила себя с узником Бастилии, когда та еще стояла в Париже. У заключенных в королевскую тюрьму было преимущество — их все-таки кормили, кроме тех, кого специально морили голодом. И у них была постель из соломы. Пусть прелой, но хоть что-то…

Она дала себе задание: выбить камнем на стене фразу «Джереми, я люблю тебя!». Буквами не менее пятидесяти сантиметров высотой. Иначе она просто спятит. И тогда составит Маню достойную пару. Она тщательно перебрала камни, выбирая острые, наметила место на стене, куда падало пятно света, бьющего из щели, и приступила к работе. Она дала себе слово не ходить к выходу из пещеры, пока фраза не будет дописана до конца вместе с восклицательным знаком. Она решила, что выбьет надпись готическим шрифтом со всеми полагающимися атрибутами, чтобы было как в средневековых рукописях.

Сначала у нее не заладилось: слишком мелкими были камни; но вскоре Элль приноровилась, дело пошло быстрее, и на стене появились очертания буквы «Д». Она критически осмотрела результаты собственных усилий и пришла к выводу, что линии буквы мелки и невыразительны и над ней стоит поработать еще. Незаметно для себя она увлеклась и, закончив работу над буквой «Д», сразу без отдыха перешла к следующей, «Ж». Перерыв для отдыха получился само собой, когда ей пришлось поменять затупившиеся камни на новые. Теперь она знала, сколько камней требуется на одну букву, и набрала их с запасом. «Ж» у нее получилось даже лучше, чем «Д». Покончив с «Ж», она с удовлетворением вытерла со лба выступивший пот и отступила от стены, чтобы посмотреть, соблюдает ли она нужные пропорции. Что ж, буквы на стене могли служить образцом наскальной каллиграфии — учитывая ее орудия, они выглядели вполне сносно.

Что ее заставило оглянуться на чернеющий за спиной тоннель хода? Элль обругала себя: решила ведь — пока не будет готова надпись, даже не смотреть в ту сторону. И сразу же почувствовала, что хочет пить. Ну ладно, сказала она себе, только попью воды — и снова к надписи. А ноги уже сами несли ее в тоннель.

Маню вернулся! Колени у нее ослабели, и она прислонилась к стене тоннеля. Сердце неистово заколотилось и готово было выскочить наружу. Наконец-то…

Маню возился у входа. Элль узнала его по силуэту и характерным порывистым движениям. Что он там делает, она не могла разглядеть: Маню, согнувшись в три погибели, стоял к ней спиной.

Раз, два, три… Элль считала глубокие вздохи, приказывая сердцу не колотиться с такой силой. Все, теперь можно идти…

Маню был один, но в руках у него была веревка, на конце которой висел груз. И груз тяжелый: пятясь как рак в глубь пещеры и перехватывая веревку, он затаскивал его наверх, тяжело сопя от натуги. Если он притащил для нее еду, то, значит, унес с кухни весь холодильник и в придачу захватил шкаф с одеждой: мускулы на открытых предплечьях Маню вздулись от напряжения буграми, рот его оскалился, а на виске билась частым пульсом жила. Маню был хмур и зол, что не укрылось от Элль. Она истолковала его злость по-своему: конечно же, он зол — его проделка раскрыта, а на другом конце веревки человек, который поднимается в пещеру на помощь ей. Привязать веревку здесь абсолютно не к чему — вот Маню и тащит его, хотя проще было бы дать Маню какой-нибудь металлический штырь и молоток. Камень в пещере не такой уж твердый, раз она смогла выбить на нем буквы неоконченной надписи.

Элль схватила конец веревки, лежавший под ногами и стала помогать Маню поднимать ношу. Он оглянулся на нее, буркнув сквозь зубы что-то маловразумительное, но сердитое. Кто бы там ни был на другом конце веревки, он весил немало. Маню с шумом втягивал воздух в легкие и при каждом рывке издавал резкое хеканье. Его спина закрывала от Элль вход в пещеру, и когда веревка резко ослабла, она поняла, что подъем окончен. Маню в последний раз дернул ее и бросил на пол. Элль оттолкнула его в сторону и бросилась к выходу. Но, не сделав и двух шагов, остановилась.

У входа неподвижно лежал человек. Это был мужчина высокого роста, гораздо выше среднего, одетый в синюю клетчатую ковбойку и темные брюки. Но что самое страшное, Элль были хорошо знакомы эти широкие плечи, распиравшие ковбойку, и сама ковбойка. У входа в нелепой изломанной позе, не подавая никаких признаков жизни, лежал ее муж.

— Джереми… — прошептала Элль, не веря собственным глазам.

Она растерянно оглянулась на Маню. Маню наматывал веревку на руку; веревка натянулась, поднялась с пола. Ее конец пропадал под спиной Джереми. Маню резко дернул веревку. Тело Джереми безвольно перевернулось на бок и вновь замерло. Маню деловито направился к нему. Элль издала затравленный, сиплый визг и стремительно бросилась к неподвижному телу мужа, опережая Маню.

Джереми лежал на боку, неловко подвернув под себя руку. Мокрые волосы потемнели и слиплись на лбу черными завитками. Веки его были плотно сомкнуты, черты лица заострились. Его загоревшая кожа приобрела серый, пепельный оттенок. Элль упала перед мужем на колени и замерла, боясь к нему прикоснуться. Джереми не шевелился и, кажется, не дышал. Вокруг его поясницы была в несколько витков намотана веревка, завязанная на грубый узел.

Растрепанный веревочный конец плавал в мелкой луже у живота мужа. Веревка глубоко врезалась в тело, вмяв рубашку. Элль схватила мужа за плечи и перевернула на спину. Элль с силой прижалась ухом к груди Джереми напротив сердца. Она опасалась, что из-за шума потока не расслышит, бьется ли сердце. Ее усилие, наверное, оказалось чрезмерным, и Джереми тихо застонал. Жив… Она подняла голову и заглянула мужу в лицо. Нет, по-прежнему без сознания… Она только сейчас заметила, что на левом боку, на котором лежал муж первоначально, буквально нет живого места: красно-синие клочья изодранной ковбойки нависали на огромной, во весь бок, кровоточащей ссадине. Она повернула его голову к себе. Левая половина лица мужа представляла собой такую же сочащуюся кровью ссадину: при подъеме он терся левой половиной тела о скалу. И это было еще не все: правая нога Джереми, облепленная мокрой брючиной в голени, изгибалась под неестественным углом. Элль сразу поняла, что нога сломана.

Дергающаяся веревка вывела Элль из столбняка. Она резко повернулась. Маню стоял прямо за ее спиной. И вмиг все стало на свои места, все стало понятно: Джереми обо всем догадался раньше остальных, выследил Маню и рискнул подняться вслед за ним по скале. И сорвался. А этот придурок не придумал ничего лучшего, как затащить его наверх, обмотав веревкой, которую прихватил с собой муж, спеша ей на выручку.

— Видишь, что ты натворил, кретин безмозглый! — сипло прохрипела она, хотя ей самой казалось, что она кричит во весь голос.

Хмурящийся Маню присел на корточки и потянулся к веревочному узлу. Ярость ударила в голову Элль, ослепляя ее. Она бросилась на Маню и изо всех сил оттолкнула его от мужа. Толчок получился сильным: Маню отлетел к стене, плюхнувшись на собственный зад.

— Не подходи к нему! — предупредила Элль.

Ломая ногти, она принялась развязывать тугой узел сама. Узел не поддавался, и тогда она прибегла к помощи зубов. Освободив Джереми, она отбросила веревку в сторону и вновь обернулась к Маню.

— Идиот, — просипела она. — Зачем? В селение надо было бежать! В селение, понимаешь ты, маньяк чертов? За помощью! Ублюдок… Тупица…

Она швыряла ругательства ему в физиономию, испытывая такую ненависть, о существовании которой раньше и не подозревала. Маню сидел и взирал на нее с хмурым недоумением. Наконец он медленно поднялся и затоптался на месте. Элль тоже встала, готовая защищать бесчувственного Джереми, если Маню вздумает к нему хоть пальцем прикоснуться. Маню обиженно выпятил нижнюю губу, его подбородок подрагивал, а Элль внимательно следила за каждым его движением, сжав кулаки. Маню отступил на шаг, развернулся и ушел тоннелем в каверну.

Элль снова рухнула на пол, осторожно подняла голову мужа и положила ее к себе на колени. Ну очнись же, молила она, очнись. Из-за слез все перед глазами расплывалось. Ярость в ней потихоньку угасла, и Элль ужаснулась своей безрассудности: на быструю помощь для Джереми можно рассчитывать только в том случае, если Маню доставит в селение весть о случившемся несчастье. Что она наделала! Господи, неужели этот дурак не понимает, что муж может умереть? Неужели он и Джереми затащил, чтобы похоронить его на своем игрушечном погосте? Некрофил слабоумный… Она вытерла лицо ладонями. Нет, надо взять себя в руки, надо заставить Маню привести сюда людей. Угрозами, криком, ласковыми посулами — неважно… Он должен привести сюда людей. Она его заставит. Он хочет ее трахнуть?! Он…

Громкие вопли Маню заставили ее обернуться. Он был совсем рядом: когда он успел вернуться, Элль не заметила, звука шагов не слышно из-за шума воды.

Маню уже был не просто хмур, он был вне себя. Издавая гневные крики, он яростно тряс головой и махал руками, показывая на ход. Элль поняла, что Маню обнаружил следы ее ночной вакханалии, и они пришлись ему совсем не по вкусу. Как некстати…

Пока Элль спешно придумывала, как она может успокоить Маню, тот начал действовать. Он отмахнулся от ее рук, пытавшихся удержать его, подскочил к Джереми, схватил его за брюки и поволок к потоку, к краю скалы. Намерения его были ясны и недвусмысленны: он собирался сбросить Джереми вниз. Муж лежал довольно близко от края, и Маню одним рывком преодолел половину расстояния. Ступня сломанной ноги Джереми повисла в пустоте. Маню оставалось еще пару раз дернуть за мокрую ткань — и Джереми вместе с падающей водой полетит со скалы.

Времени у Элль оставалось немного: какие-то секунды. Она рванулась вперед, чтобы ухватиться за рубашку мужа, не дать Маню совершить убийство. Она не думала сейчас о силе Маню и безнадежности своей попытки помешать ему расправиться с Джереми. Вцепиться в рубаху мертвой хваткой и тянуть на себя — вот и все, о чем она думала. Она так и сделала, но вдруг почувствовала, что под колено ей попал какой-то продолговатый предмет. И в тот же миг, как по наитию, поняла, что это за предмет.

Маню не спешил со вторым рывком. Он вдруг остановился и взглянул на Элль исподлобья, отчужденно и зло. Их лица разделяло расстояние, равное торсу Джереми, и Элль увидела в глубине глаз Маню прячущиеся за злостью растерянность и боль. Эта заминка решила все.

Рука Элль скользнула под колено и сжала рукоять ножа. Наваха раскрылась на лету молниеносно, словно это Элль, а не Джереми, обучалась у цыган владению испанским ножом. Мысли о ласковых посулах, владеющие ею миг назад, исчезли без следа. С отчаянным хриплым визгом Элль наотмашь рубанула Маню по рукам.

Глаза Маню стали круглыми, как монеты. Тоненько заверещав, он схватился за правое предплечье и отскочил к стене тоннеля, отпустив Джереми. Из-под пальцев левой руки Маню, которыми он обхватил раненое место, брызнула струйка крови. Он с ужасом смотрел на Элль, а она молча надвигалась на него, грозя ножом.

Маню бросился бежать. Элль и моргнуть не успела, как его взлохмаченная шевелюра мелькнула над скальной кромкой и исчезла. Она отбросила наваху, чудом не выпавшую из футляра, когда Маню затаскивал мужа в пещеру, схватилась за ковбойку Джереми у ворота и потащила его подальше от края. Она успокоилась лишь тогда, когда подошвы обуви ее мужа и край скалы разделяло не менее двух метров. Она бы заволокла его и дальше, но для нее он все-таки был слишком тяжел. Окончательно обессилев, она села рядом с Джереми, так пока и не пришедшим в себя, и горько зарыдала.

Она не знала, очнется Джереми вообще или просто умрет у нее на руках, не приходя в сознание. Она не знала, насколько тяжелы травмы, которые он получил. Элль подобрала брошенную наваху и вспорола штанину на сломанной ноге мужа, потому что боялась открытого перелома. Ей даже в голову не пришло, что, будь перелом открытым, Джереми давно бы истек кровью. Она осмотрела место перелома, но ничем не могла помочь: в пещере не было палок, из которых можно было бы соорудить хотя бы примитивную шину. Она выбросила нож в водопад, потому что возненавидела его за то, что отсекла им единственную нить, связывающую ее с миром. И не только ее. Для Джереми эта нить была куда важнее.

Она не знала, когда придет помощь и придет ли вообще. Швырнув наваху в водопад, она пришла к выводу, что ей необходимо самой спуститься со скалы и идти в селение за подмогой — любое промедление может оказаться смертельным для Джереми. Но, спустив ноги за край, Элль поняла, что не с состоянии совершить такой подвиг: слишком сильны в ней страх высоты и неуверенность в собственных силах. Она неминуемо свалится, а это стопроцентная гарантия смерти для обоих.

Проклиная свою слабость, она убедила себя в том, что Джереми не мог действовать в одиночку и в селении знают, куда он отправился. И помощь придет. Придет скоро. Очень скоро. И ей надо всего лишь немного подождать.

При мысли о муже, лежавшем без сознания в тоннеле, ее охватило чувство тоски и безысходности, то самое, приступ которого она испытала, получив первый букет фиалок от Маню. Элль удивилась самой себе: она впервые вспомнила и о букете, и о внезапном необъяснимом страхе, сопровождавшем его появление. И заключила, что ее предчувствие получило полное подтверждение. Она вернулась в тоннель, села возле Джереми и так и сидела, не сводя с него глаз.

12

Порез на руке Маню был неопасным: это Элль мнилось, что ударом навахи она нанесла Маню серьезную рану. Он спустился со скалы быстро и привычно, как проделывал это много раз. Как только его босые ступни коснулись небольшой террасы (не шире ладони), выступающей из камня, он, прижавшись спиной к скале, проскользнул через боковину потока водопада. Здесь вода образовала тонкую завесу, закрывающую пустое пространство под потоком.

Появившись из-за водопада, как кобольд, вышедший прямо из чрева горы, он спрыгнул в озеро. Глубина озера в этом месте была невелика — до середины бедер.

Вылетев в туче брызг на берег, он бросился бежать прочь из Козьего ущелья. Сначала Маню бежал по тропе, а когда отвесные голые стены ущелья стали более пологими и на них появилась растительность, кинулся вверх по склону, цепляясь за ветви кустарников. С истинно обезьяньей ловкостью он за считанные минуты взлетел по склону и бросился бежать дальше в горы, уходя от селения, от ферм.

Он провел в горах весь день и большую часть ночи, возле огромной каменной глыбы из тех, которые помнили времена, когда Европа несла на себе тяжесть ледяного панциря. Изредка он спускался с камня, чтобы напиться воды из ручья. Голод он утолял ягодами и кислыми плодами дикой яблони, росшей поблизости. Маню то забирался на камень и сидел на нем, обратившись лицом в сторону селения, то начинал ходить кругами вокруг глыбы, жестикулируя и разговаривая сам с собой. Дважды над ним пролетал вертолет, но Маню, заслышав тарахтенье вертолетного двигателя, задолго до появления в небе геликоптера прятался, залезая под камень, который с одного края возвышался над почвой, оставляя внушительную щель. Один раз он достал из кармана губную гармонику и долго, с час, играл для самого себя, но его игра неожиданно прервалась плачем, и Маню запустил гармоникой в куст шиповника, который рос у подножия глыбы. Ему пришлось спуститься, чтобы отыскать ее вновь. Найдя гармонику, застрявшую в развилке веток, он заботливо проверил, не испортилась ли она, и, убедившись, что гармоника в полном порядке, снова спрятал ее в карман и больше не доставал. Порез на руке не давал ему покоя, он задирал рукав и пристально вглядывался в узкую рану с давно подсохшей кровью, словно ждал, что она заговорит с ним, объяснит ему, в чем он виноват.

Маню был в смятении. Даже зрелище садящегося за гору солнца не привнесло в его душу покой и восторг, как это происходило обычно.

За всю его жизнь такое с ним происходило всего второй раз. Он чувствовал, что происходит что-то не так, совсем не так. В первый раз это случилось, когда мать подвела его к отцу, который, вытянувшись, лежал на кровати со сложенными на груди руками, с закрытыми глазами и осунувшимся, непривычно серьезным лицом. Он и раньше видел мертвецов — отец с матерью брали его на все похороны, случавшиеся в селении и на близлежащих фермах, — но бледное лицо отца сказало Маню, что произошло нечто несправедливое и непоправимое. Он зажмурился, чтобы не видеть страшного лица, и выбежал из комнаты. Раньше он любил бывать на похоронах: все празднично одеты, как в церкви, а после — вкусное угощение. Но на погребении отца Маню отсутствовал: он забился на чердак, и заставить его спуститься не могли ни посулами, ни уговорами. Он покинул свое укрытие только на следующий день и с тех пор ждал, что в один прекрасный день отец вернется оттуда, куда ушел. Мать пыталась его разуверить, но он оставался при своем мнении: отец ушел или уехал на автобусе и обязательно вернется, когда соскучится по Маню, а тот страшный человек, которого показала ему мать, — не отец, и Маню не знает, как он появился в их доме. Он заметил, что мать сердится, когда он упоминал об обязательном возвращении отца, и прекратил говорить о нем, но ждать не перестал. Отец должен был обязательно вернуться. Обязательно. Он сказал о своем желании кюре на исповеди, но тот, как и мать, сказал, что отец не вернется. Маню всегда верил священнику, который был к нему очень добр, но в этот раз не поверил.

А потом появилась Римма, которая уехала так же, как и отец, и, наверное, туда же, куда и он. И Маню стал ждать, что отец не просто приедет — он обязательно приедет вместе с Риммой. Отец снова будет дома,

Римма будет играть с Маню, и все будет очень хорошо…

Элль была лучше Риммы. Она была доброй. Тот, другой, — он был совсем не отец, хотя такой же большой и высокий. Он, наверное, притворился отцом, но Маню ему не поверил. А Элль была доброй. Римма не была такой: она дразнила Маню, била его… Но она играла с ним, и, когда она играла с ним, Маню забывал про то, что она дразнила и била его. Элль разрешила ему себя трогать, как это делала Римма, и Маню понял, что она тоже будет играть с ним, уводить далеко в горы и там играть с ним. Но она не будет его бить и дразнить… Она будет с ним играть… Кюре сказал, что Маню играть нельзя, что это плохо — ему Бог сказал, что Римма играла с Маню. Маню верил в Бога, но играть — это было так хорошо… Маню решил, что он сможет спрятаться от Бога. Он спрячется, и Бог ничего не узнает.

Элль рассердилась на Маню и не разрешила ему смотреть, как она и тот, другой, играют. Римма тоже сердилась, а потом захотела играть с Маню — увидела, когда он шел за ней, и позвала. Элль тоже увидела и позвала. А потом рассердилась снова и сказала, что играть не будет. Тогда рассердился Маню — он очень хотел играть. А потом Элль сделала ему очень больно, а что было дальше, он не помнил. Он помнил, что вдруг увидел Элль, которая лежит с закрытыми глазами, и очень испугался. И спрятал Элль в пещеру за водопадом, про которую никто, кроме него, не знал. Он очень обрадовался, когда Элль открыла глаза. Она его боялась и очень сердилась — ведь он ей сделал плохо, хотя не знал, что именно, но Маню ей пообещал, что больше не будет так делать, и Элль снова стала доброй.

Она попросила принести еду, одежду и… Маню не мог в мыслях произнести словосочетание, которому она его обучила, поэтому громко сказал вслух:

— Жеские плокладки… — пошевелил губами и повторил: — Жен-скии пло-клад-ки… — И остался доволен, что запомнил так хорошо.

Он ничего не смог принести Элль и не успел зайти в аптеку: мать пришла вместе с другим, разбудила его, отняла хлеб и мясо, которые он взял на кухне, и одежду, которую он взял со стула в комнате наверху, и посадила его в чулан. Они, мать и другой, хотели узнать, где Элль, но Маню ничего не сказал: он знал, что если скажет, то Элль уедет и некому будет с ним играть.

Утром Маню убежал и… толкнул другого, который погнался за ним, так, чтобы он упал. Нельзя было толкать его. Нельзя… Но зачем он побежал вдогонку? Зачем? Отнять у Маню Элль… И Маню толкнул его. Он не хотел толкать, но толкнул. А потом понял, что сделал очень и очень плохо — гораздо хуже, чем утащить банку варенья из погреба, — и не знал, что ему делать дальше. Он решил принести другого в пещеру к Элль и спросить ее…

Устав от мыслей и переживаний, Маню уснул сразу же после заката и проснулся, когда до рассвета оставалось не больше часа. Он широко зевнул, потянулся и, спрыгнув с камня, пошел в селение. Он был страшно голоден, но спокоен и умиротворен. Он знал, что его будут сильно ругать, и внутренне был готов выдержать не только ругань, но и трепку. Он знал, что провинился, и приготовился к наказанию. Это его не волновало, потому что он знал самое главное: Элль никогда не будет с ним играть. Откуда к нему пришло такое знание, он не ведал, да и не задумывался над этим: знал — и все. Он знал, что Элль все равно уедет с другим. И что она добрая… И что другой ей очень нужен…

Он расскажет и покажет, где они оба. Маню тоже хороший и не злой. Он больше не будет делать плохо.

13

К концу второй бессонной ночи Элль нашла в себе силы решить основную проблему выживания для себя и Джереми. Он приходил в себя несколько раз, но ясным его сознание было лишь однажды, когда он назвал ее по имени, — она прочла имя по его губам, потому что в шуме воды его слабый голос не был слышен, — и попробовал подняться. И сразу же потерял сознание. В остальных случаях Джереми ненадолго открывал мутные от боли глаза и смотрел ими в потолок тоннеля, беззвучно шевеля губами. Элль поила его с ладони, а ночью, когда стала холодно, легла рядом с ним, пытаясь согреть своим теплом. Заснуть она не могла: она слушала дыхание и биение сердца мужа и боялась, что если она заснет, то дыхание его прервется, а сердце перестанет биться. Во вторую ночь ей не было холодно — она буквально исходила жаром и радовалась этому.

Помощь не пришла ни днем ни ночью. Когда она может прийти, оставалось неизвестным. К утру дыхание Джереми стало слабеть, он уже не приходил в себя. Элль была спокойна, как камень, окружающий их со всех сторон, и ждала рассвета. Она не думала ни о Маню, ни о селении — вообще ни о ком — и терпеливо ожидала, когда свет утра наберет достаточно силы, чтобы разогнать сумрак под потоком водопада. К утру ее лицо было таким же спокойным и бледным, как и у Джереми, который лежал без чувств, но бледность ее была иной — казалось, что лицо Элль слабо светится в полумраке тоннеля.

Она разделась до трусиков и прикрыла Джереми остатками рубашки и влажными джинсами; сняла носки и кроссовки. Поцеловала прохладный лоб мужа и пошла к потоку. Водопад встретил ее пригоршней обжигающе холодных брызг, но она даже не вздрогнула. Элль села на край скалы, свесив босые ноги в пустоту. Она посидела на краю с минуту, потом легла на живот и принялась ощупывать камень пальцами ног. И сразу нашла трещину, а затем другую. И начала спускаться вниз.

Скала оказалась совсем не такой гладкой, как выглядела сверху. Монолит камня рассекало множество поперечных и продольных трещин разной глубины; скала была неровной, со множеством выступов, за которые можно было уцепиться рукой. Элль не смотрела вниз — никто даже под страхом смерти не заставил бы ее взглянуть вниз, потому что единственный взгляд вниз был гибельным для нее и Джереми. Она не могла рисковать и нащупывала глубокие трещины, в которые помещалась половина ее ступни, и уступы, с которых не соскальзывали пальцы. Боковая сторона потока водопада служила ей ориентиром, показывающим, куда она движется, но Элль старалась не смотреть на быстро летящую воду: от такой скорости у нее начинала кружиться голова, и приходилось останавливаться, пережидая, когда пройдет головокружение. Она спускалась очень медленно и понятия не имела, сколько ей осталось до подножия.

Выбранная ею пара почти параллельных трещин закончилась неожиданно. Элль остановилась и осторожно повернула голову, прижавшись щекой к мокрой скале, в поиске дальнейшего пути. Слева было два уступа и узенький карниз, хватавший разве что для большого пальца ноги. А вот справа, совсем близко к стремительной воде, в скале зияла глубокая трещина. Дальше Элль не видела. Она решила двигаться в сторону трещины и медленно потянулась рукой в ее направлении. Трещина находилась ниже сантиметров на десять и выглядела очень удобной, но пальцы руки не доставали до нее каких-нибудь сантиметра полтора. Элль еще раз взглянула в сторону выступов, оценивая их. Нет, слишком гладкие, а с карниза нога сорвется неминуемо — необходимо дотянуться до трещины. Есть ли там опора для ног? Собственное плечо мешало ей взглянуть немного ниже, а оторвать тело, прижавшееся к камню, Элль не решалась.

Трещина выглядела все более и более соблазнительной, Элль все больше и больше казалось, что это именно тот спуск со скалы, которым пользуется Маню, — просто руки у него длиннее, и дотянуться до трещины для него не представляет труда, а следовательно, там обязательно должна быть опора для ног. Она решилась: протянула руку к трещине и резко бросила тело вправо.

Элль повисла на обеих руках, зацепившись за край трещины, и заскребла ногами по скале, ища для них опору. Но скала под ней была гладкой, кроме одной-единственной выщерблины, за которую она зацепилась правой ногой. Левая повисла в воздухе. Надо было срочно покинуть обманчивое место. Укрепившись, насколько это было возможно, она с предельной предусмотрительностью осмотрелась вокруг. И похолодела: в пределах досягаемости не оказалось даже единой мало-мальски приемлемой зацепки. Она ощупывала скалу слева и справа, не веря глазам, но тщетно. Ничего. Сплошной ровный камень с трещинами, в которые нельзя просунуть даже палец. Вернуться обратно она не могла: те десять сантиметров вверх по вертикали, которые отделяли ее от пути назад, на поверку оказались длиннее многих сотен тысяч миль…

Она не знала, сколько висит на скале, и не знала, висит ли вообще: она потеряла не только ощущение времени, но и ощущение самое себя. Перед ее глазами кто-то невидимый отдергивал черную шторку, и серый камень скалы сменялся квартирой Адели, и она и Адель сидели за чашкой кофе, обсуждая очередную выходку Мишеля, потом сразу же, без перерыва, она оказывалась в собственном доме за завтраком, и мать почему-то прятала журнал, который читала, у себя на коленях и отказывалась показывать его Элль, говоря: «Это об одном композиторе.

Тебе будет совсем неинтересно». Элль убеждала ее в обратном, но мать стояла на своем и продолжала прятать журнал… И снова серый камень перед глазами и затухающая удивленная мысль: «Почему я не разжимаю рук?» Но она не могла разжать их, потому что не знала, есть ли у нее тело…

…Они с Джереми плыли на яхте, принадлежавшей им. Элль лежала на баке, загорая и недоумевая, — ведь Джереми не любит моря. Муж стоял у штурвала. Она подняла руку и помахала ему. Он взмахнул в ответ и окликнул ее. Ветер был в ее сторону, и голос Джереми прозвучал приглушенно и странно, словно был не его…

…Белый, вздувшийся горбом под напором ветра парус яхты внезапно пропал, растворившись миражом, и сквозь белоснежную парусину просочился серый мокрый камень. Но голос Джереми, странный и чужой, продолжал ее звать, слабо пробиваясь сквозь гул, в котором она висела…

Элль вяло шевельнулась. И сорвалась.

Она почувствовала сильнейший удар и внезапно увидела прямо перед своими глазами перекошенную от ужаса физиономию Маню с широко разинутым ртом. А затем взгляд застлала белая пелена, и последовал второй удар. Удар сокрушающей силы, который она восприняла не как удар, не как боль, а как вспышку беспросветной тьмы, где-то в глубине тела и мысли. Она чудом не потеряла сознание и почувствовала, как ее с силой отшвырнуло в сторону. Она больше не видела Маню, белая кипящая пузырьками мгла, в которой стремительно вертелись клочья бледно-красного тумана, окружала ее со всех сторон. Жуткий холод и боль хлынули в ее легкие. Она задергалась в кашле и инстинктивно забила конечностями, пытаясь изгнать из груди воду.

Сильный рывок за волосы вытащил ее на поверхность. Элль увидела пронзительную и резкую голубизну неба и забилась в судороге кашля. Ее подхватили под мышки и потащили в сторону.

Наконец-то она вдохнула… Боль скрутила ее в узел, и она судорожно задергалась, выдавливая из легких остатки воды. Каждый вздох причинял жуткую боль. Голубое небо заслонили человеческие лица. Элль не узнавала их. Продираясь сквозь страшную боль в груди и наползающую на нее ночную тьму, которая превратила небо в темный сапфир, а круг солнца — в круг, вырезанный из белой бумаги, она хрипела:

— Джереми… Пещера… Джереми…

Бумажный круг солнца рос, заслоняя собой темнеющее небо, обесцвечивая склонившиеся над ней лица, и вскоре она потонула в его белизне.

14

Элль очнулась в больничной палате. Сначала она увидела розовато-бежевый потолок с матовым плафоном прямоугольного светильника, а потом медленно обвела глазами помещение, в котором находилась. Да, без сомнения, помещение было больничной палатой. Ее взгляд скользнул поверх одеяла, которым она была укрыта, и уперся в спинку кровати. За ней находился дверной проем, закрытый непрозрачным пластиковым занавесом цвета молодой травы.

Она лежала на спине, вытянув левую руку вдоль тела, правая была согнута и прижата к груди. Она почувствовала, что обе руки ее скованы. Так и было: правую руку покрывала гипсовая повязка, а левую удерживал эластичный жгут, обвивавшийся вокруг запястья. На локтевом сгибе левой руки белела нашлепка из пластыря, из-под которой выходила и поднималась вверх прозрачная трубочка.

Элль последовала взглядом за трубкой и наткнулась глазами на металлический штатив капельницы, стоящий рядом с кроватью.

Занавес на двери всколыхнулся, пропуская в палату высокого мужчину во врачебном халате и шапочке. За ним тенью следовала молодая медсестра. Врач быстрым шагом подошел к кровати, пододвинул стул, который Элль не успела заметить, и сел на него, заложив нога на ногу.

— Доброе утро, мадам Моррон, — бодро поздоровался он с ней, улыбаясь. — Ну, как вы себя чувствуете? Меня зовут Симон Дюпре. Я ваш врач.

Медсестра прошла к изголовью кровати и завозилась там, невидимая для Элль. Она услышала лишь негромкие щелчки, а потом руки медсестры поправили ей подушку. Врач, доброжелательно поглядывая то на нее, тона медсестру, ожидал, пока Элль соберется с духом и ответит. У него было некрасивое удлиненное лицо с резкими чертами и тяжелым подбородком, но на редкость приятная улыбка, делавшая его привлекательным.

Элль облизнула губы, сухие и шершавые, и спросила, ворочая непослушным языком:

— Мой муж? Джереми Моррон… Что с ним?

— Замечательно! — восхитился врач неизвестно чему. — Не беспокойтесь: с вашим мужем все в порядке. Он находится в другой палате и чувствует себя совсем неплохо.

— Я хочу его видеть, — сказала Элль.

— Ну-ну-ну… Не так сразу… Вам пока еще вставать Рано, а он к вам прийти не может: у вашего мужа сломана нога. Придется капельку подождать. Но честное слово, с ним все в полном порядке. У него, кстати, сейчас находится ваш брат. — Врач легонько кивнул головой. Кивок предназначался медсестре, и она, промелькнув перед Элль, снова исчезла из поля зрения, но давала знать о своем присутствии слабым металлическим побрякиванием в углу палаты.

Затем Элль услыхала треск разрываемой целлофановой обертки.

— Дерек? Он здесь.

— Дерек, — подтвердил Дюпре довольно. — Прекрасно… А вы не скажете, как звали вашу матушку в девичестве?

— Жюстина Мари Пьебеф… — прошептала Элль. — Не понимаю…

— Замечательно! — произнес он. — Ну а что же тут непонятного? Вы же не каждый день падаете с десятиметровой высоты…

Фигура врача неожиданно расплылась у Элль перед глазами.

— Не надо плакать, совсем не надо, — ободрял он ее. — Все уже закончилось, все прошло. А сейчас давайте еще немного поспим, чтобы завтра со свежими силами принимать гостей.

Он поднялся со стула и пропустил медсестру к кровати. Та наклонилась над Элль и сделала ей инъекцию.

Элль поморгала, избавляясь от слез, вздохнула и спросила врача:

— У меня сломана только рука?

— Еще два ребра, — ответил он. — Вы сравнительно легко отделались.

Элль хотела спросить еще о чем-то, но никак не могла сосредоточиться. Веки стали тяжелыми, и захотелось спать. С Джереми все в порядке, умиротворенно подумала она и заснула.

Дерек пришел к ней на следующий день, после завтрака. Пока Элль спала под действием снотворного, ее перенесли в другую палату и освободили от капельницы. Здесь был телевизор, ванная комната и телефонный аппарат, стоящий на тумбочке возле кровати. Возле окна выходившего в зеленый больничный двор, стояло кресло.

А еще были два огромных букета и записка, написанная подчерком Дерека: «Привет, сестренка! Это от меня и от Джереми. Целуем».

Опустошив принесенный медсестрой поднос с завтраком, Элль совершила небольшую прогулку для ознакомления с обстановкой, во время которой ее и застали Дерек, Симон Дюпре и его коллега, вошедшие в палату. Элль в одной ночной сорочке в смущении застыла у раскрытой створки пустого платяного шкафа.

— Замечательно! — прокомментировал увиденное Дюпре. Похоже было на то, что это его любимое словечко. — Принимайте, Жак, эту резвую молодую даму. Теперь она под вашим покровительством.

Врач, названный Жаком, скомандовал:

— Попрошу вас вернуться в постель, сударыня.

Элль молча пошла к постели и легла, накрывшись одеялом до подбородка, но врачей в палате уже не было.

— Привет, сестренка! — сказал Дерек, присаживаясь на край. Он принес с собой объемистый пакет, который поставил возле тумбочки. — Одежда, — пояснил он.

Элль села на постели и обняла брата одной рукой.

— Ревешь? — спросил он.

— Реву, — сказала она, всхлипывая.

— Вот я и чувствую — мокро, — сказал брат. — Но ты молодец. Не ожидал, что запрыгаешь так скоро, — три дня лежала пластом. Ну и медовый месяц у вас вышел! Представляешь, приезжаю — а сестра и зять в реанимации…

— Отец с мамой знают?

— Не счел нужным беспокоить их, — ответил он. — Пока.

— Умница.

— Мы всегда неплохо понимали друг друга, — сказал он, отодвигая ее от себя. — Правда, сестренка? А вообще тебе не меня благодарить надо, а Дюпре. Железный тип.

Пророк. Сказал, что на третий день глаза откроешь, а еще через пару деньков он тебя выкинет из больницы как симулянтку. И точно! Ну, может, хватит реветь?

— Хватит, — согласилась Элль, шмыгая носом. — Откуда ты узнал?

— От Луазо. Ему позвонила тетя и сообщила, что с вами произошло несчастье, но вы оба живы. Он приехал ко мне в офис вместе с Аделаидой. Еще бы — он же вас сюда сосватал. На нем лица не было. Мы и прилетели втроем: он, я и Адель. Я только позвонил Маргарите…

— Прилетели?

— В Ла-Роке, оказывается, есть небольшой аэродром местного клуба любителей. Луазо об этом знает. Он при мне созвонился с каким-то Винсентом, и через час нас на частной взлетной полосе ждал маленький реактивный самолетик на шесть мест вместе с летчиком. Долетели быстро.

— Вот как… — сказала Элль. — Значит, Адель и Луазо тоже здесь.

— Они в Семи Буках, у Мари. У нее ведь тоже несчастье…

Элль опустила голову, пряча лицо от брата. Помолчав, она спросила, стараясь говорить спокойно:

— Несчастье?

— Маню погиб, — ровным голосом сообщил Дерек. — Разбился. Раскроил голову о камни.

Элль откинула одеяло и спустила ноги с постели.

— Ты принес мне халат? Я хочу сесть в кресло.

Дерек наклонился к пакету. Он достал из него сверток синего цвета и встряхнул.

— Вот тебе халат. Извини, не успел отодрать бирку: пришлось покупать в магазине готового платья. Сейчас…

— Набрось мне его на плечи.

Дерек накинул ей на плечи халат. Элль, придерживая здоровой рукой халат у груди, подошла к окну и села в кресло.

— У тебя есть сигареты? — спросила она.

— Тебе не стоит пока курить.

— Дай, — потребовала она.

— Я открою окно, — сказал он, протягивая ей сигарету.

Он распахнул створки настежь, затем достал из кармана зажигалку и дал ей прикурить.

Элль втянула дым и закашлялась. От табака ей стало дурно.

— Нет, — отказалась она, протягивая сигарету обратно брату. — Ты прав, не стоит. Как это случилось?

Дерек наклонился над тумбочкой, извлек с полки плоскую стеклянную пепельницу и затушил в ней сигарету.

— По словам Ле Бука, который был свидетелем, ты упала на Маню. Получается так, что он спас тебе жизнь.

— Ты и с Ле Буком уже знаком?

— Со всеми, — сказал Дерек. — Тут из-за вас такая буча поднялась. Даже в местной газете статью тиснули, если хочешь знать, — на редкость бессодержательную, но, слава Богу, небольшую. Я предусмотрительно не захватил ее с собой.

Элль смотрела в окно, где в больничном садике по дорожкам прогуливались пациенты. Брат молча стоял за ее спиной. Она была ему благодарна за молчание и радовалась тому, что первым приехал он, а не кто-нибудь другой: Дерек обладал редким качеством не задавать ненужных вопросов, справедливо полагая, что если у кого есть необходимость поделиться, то он сделает это сам, без понуканий.

— Я хочу видеть Джереми. Мне это запрещено?

Дерек облокотился на спинку кресла.

— Элль, — сказал он мягко. — Когда я появился здесь, тебя держали привязанной к кровати и пичкали лекарствами, потому что без них ты вела себя… ну, скажем, не слишком спокойно.

Понимаешь, Джереми досталось больше, чем тебе: Маню его сбросил с какой-то кручи. Врачи уверяют, что все нормально и он обязательно будет ходить, но вид у него сейчас, прямо скажем, неважный.

— Идиоты, — сказала Элль.

— Что? — переспросил Дерек.

— Дерек, сядь или встань так, чтобы я тебя видела. Из-за руки я толком повернуться не могу, — потребовала она.

Брат обошел кресло и встал перед ней.

— Это психиатрическая клиника? — спросила Элль.

— С чего ты взяла? — искренне удивился он. — Всего лишь нервное отделение.

— А где Джереми?

— В хирургическом. Этажом ниже.

— Пошли, — сказала Элль, вставая с кресла. — Помоги мне надеть халат нормально. Бог мой, какие вы все дураки… Дерек, я провела с Джереми почти сутки, когда он был в таком виде, по сравнению с которым любой его теперешний вид покажется мне изумительным.

— Кстати, — сказал Дерек, завязывая ей пояс халата, — я пока не стал забирать ваши вещи из комнаты у Мари. Подумал, может, ты захочешь сделать это сама?

— Умница, — сказала она и поцеловала его в щеку.

— Ты повторяешься, — ответил Дерек. Он взял Элль за плечи, повернул лицом к себе и так задержал, задумчиво изучая ее лицо. Закончив осмотр, он удовлетворенно кивнул: — Я в тебе не ошибся.

У Джереми был посетитель. Загорелая лысина в окружении густых иссиня-черных волос — словно усталый соболь спит, обернувшись вокруг страусиного яйца, — были для Элль лучшими рекомендациями гостю.

— Рене! — обрадованно воскликнула она.

Художник обернулся и поднялся со стула. Элль растроганно расцеловала Ле Бука в обе щеки.

— А я? — раздался с кровати обиженный голос Джереми.

Ле Бук отошел в сторону и обменялся рукопожатием с Дереком, а Элль остановилась перед кроватью, растерянная и с сильно бьющимся сердцем.

Джереми криво улыбнулся правой половиной рта, свободной от повязки.

— Не правда ли, я похож на мумию? Что с твоей рукой?

— Сломана, — ответила Элль, примащиваясь с ним рядышком.

— Ух ты… — сказал Джереми. — А у меня ноги. Обе: одна сломана, другая треснула. И рука. И что-то там с позвоночником — тут под одеялом такой корсет… Может, ты и меня поцелуешь? Вот сюда, например… — Он выпростал из-под одеяла левую руку и ткнул себя пальцем в правую половину лица. — Здесь есть свободное место.

— Мне придется обойти кровать.

— А я не тороплюсь…

Целуя мужа, она почувствовала, как губы ей уколола жесткая щетина.

— Тебя никто не бреет?

— А толку? Слева все равно не побрить, — сказал Джереми, прижимая ее к себе. — Ты в порядке?

— Угу… — пробормотала Элль, зарываясь лицом в его грудь.

— Наш медовый месяц мы будем помнить до старости, не так ли, крошка? — спросил Джереми.

— Не зови меня крошкой!

15

«Ситроен» был тот же самый: желтый, с тонированными стеклами. Только сейчас за рулем автомобиля сидел не Джереми, а брат Элль. И ехали они не по грунтовой дороге, а по шоссе. Элль баюкала руку, которая страшно чесалась под гипсом, и мало интересовалась окружающим пейзажем. Ее гораздо больше волновала предстоящая встреча с Мари. С Аделаидой и Луазо она уже виделась, когда те приезжали в Ла-Рок, чтобы навестить в больнице ее и мужа. И если Адель во время посещения старалась вести себя непринужденно, то Филипп был замкнут и неразговорчив, и чувствовалось, что он готов провалиться сквозь землю. В основном, конечно, из-за Джереми…

Что произошло между Элль и Маню, собственно говоря, не знал никто, кроме Элль, а она распространяться не собиралась. Кроме мужа и брата в подробности были посвящены врач Симон Дюпре и комиссар полиции Ла-Рока, которые не считали необходимым предавать ее рассказ гласности. Общественность Ла-Рока может вполне обойтись и без леденящих душу повествований. Комиссар полиции, пожилой и рассудительный, со спокойной совестью закрыл дело и положил его на полку: дело-то и было заведено вследствие покушения недееспособного ввиду умственной отсталости Эммануэля Мейсонье, впоследствии погибшего, на жизнь гражданина Канады Джереми Моррона; покушавшийся погиб, пострадавший не собирается подавать судебный иск его родственникам — расследование проведено, и можно поставить точку.

Была, правда, попытка покопать вглубь со стороны корреспондента местной газеты, того самого, который уже успел накропать статью. Он заявился в больницу с намерением взять у Элль интервью, но она выставила его из палаты, холодно пообещав ему, что, если визит повторится, она приложит все свои силы, чтобы он остался без работы. Но со статьей она ознакомилась, потребовав газету у брата.

Для себя она полностью восстановила картину поиска, пользуясь рассказами Джереми, Ле Бука и газетной статьей, в которой были интервью с членами местного общества альпинистов, участвовавших в спасательной операции на самой последней ее стадии.

После ее исчезновения Джереми и Ле Бук, который, как и предполагала Элль, остался поужинать в «Семи Буках», с наступлением темноты забили тревогу. Ее искали всю ночь: в поисках принимали участие и деревенские жители, и фермеры с окрестных ферм. Поиски не дали никаких результатов, и после сообщения о происшествии в Ла-Рок оттуда обещали прислать утром вертолет с отрядом местных добровольцев из числа альпинистов. Джереми обнаружил пропажу одежды сразу же, как вернулся в деревню глубокой ночью, когда поднялся в комнату переодеться. Все добровольные спасатели из числа жителей деревни по возвращении подкрепляли силы горячим кофе с бутербродами в бистро у Мари. Хозяйка спала на кухне прямо возле плиты, на которой, дожидаясь возвращения добровольных спасателей, кипела в чайниках вода. Джереми рассказал Мари о пропавшей из комнаты одежде. Мари прореагировала на его слова необычно: вдруг нахмурилась и исчезла в глубине дома. Спустя несколько минут она вернулась с завязанной на узел наволочкой и показала ее содержимое Джереми. В наволочке лежала пропавшая одежда, а также простыня, здоровенный кусок ветчины и два хлеба. Все это она нашла возле кровати Маню в его комнате, где он безмятежно спал. Маню был разбужен и подвергнут допросу, который, увы, не прояснил ничего: хмурый и раздраженный Маню вообще отказывался говорить и только требовал, чтобы его оставили в покое, твердя как заведенный: «Уйдите, уйдите…»

Когда ему показали наволочку с едой и одеждой и потребовали объяснения, Маню замолчал, как в рот воды набрал. На него ничего не действовало: ни ругань матери, ни ласковые обещания. В сердцах Мари заперла сына в чулан с напутствием посидеть и подумать. А из находки сделали соответствующие выводы: с Элль случилось несчастье, свидетелем которого оказался Маню. Такой вывод сделала Мари из-за простыни, которую Маню зачем-то решил прихватить с собой, хотя о простыне Элль ничего ему не говорила. Маню, оказывается, хоронил умерших птиц, предварительно завернув в лоскут белой ткани, как в саван, — из чего Мари заключила, что с Элль, видимо, произошла какая-то трагедия, окончившаяся ее гибелью, а ее сын, по всему, знает, где находится тело Элль, и собирается похоронить ее точно так же, как хоронит своих птиц. Мари ничего не сказала Джереми о своих мыслях по поводу возможной судьбы Элль, но поделилась ими с Ле Буком.

Перед рассветом Маню сбежал, сломав хлипкую щеколду, на которую запирался чулан. Благодаря чистой случайности его хватились сразу же после побега. Джереми с Ле Буком на мотоцикле помчались за ним вдогонку. Мотоцикл помог им почти догнать Маню, но тот стал уходить вверх в горы, и они бросили тяжелый «Харлей». Ле Бук вскоре отстал, запыхавшись, а Джереми продолжал гнаться за Маню. Тот привел его к Козьему ущелью, но со стороны водопада. Джереми потерял его из виду, потому что беглец спрятался за деревом, нависающим прямо над ущельем. Пытаясь отыскать Маню, Джереми близко подошел у его укрытию. Внезапно выскочив, Маню сильным толчком сбросил Джереми вниз. Затем он спустился сам и отнес искалеченное тело на спине к водопаду. Веревку он взял у Джереми.

Ле Бук прождал Джереми у мотоцикла два часа, а потом вернулся в Семь Буков, куда уже прилетел вертолет со спасателями.

Начался день поисков, но теперь искали не только тело Элль, но и Джереми и Маню. Искали и в Козьем ущелье. Там обнаружили кровь в месте падения Джереми со скалы. Капли крови вели к водопаду, а там след терялся. Никому не пришло в голову заглянуть за водопад, было решено, что Маню бросил тело Джереми в воду, и искать его надо ниже по течению реки. А Мари принесли весть, что ее сын виновен в убийстве человека.

С наступлением темноты полеты вертолета прекратились. Поисковые группы вернулись ни с чем. Тело Джереми ниже по течению обнаружено не было. Решили продолжить поиски с утра. Из Ла-Рока прибыла цистерна с горючим для вертолета, комиссар полиции и кинолог с собакой. Утром, когда заправляли вертолет, в деревню вернулся Маню.

Его посадили под замок, но Маню буквально взбесился. Мари, поговорив с сыном, объявила, что Маню хочет отвести людей туда, где находятся Элль и Джереми. Комиссар приковал Маню к себе наручниками, но вскоре снял их, потому что Маню торопился и тащил его за собой чуть ли не волоком. Дурачок не собирался убегать, и ему была предоставлена свобода действий.

Маню привел спасателей к Козьему ущелью и на глазах растерянных людей исчез из виду, нырнув под падающую воду. Трое спасателей последовали за ним. Едва они вышли с другой стороны, как увидели Элль, висящую на скале, и Маню, который с отчаянными криками лез к ней наверх. Они ничего не успели предпринять: Элль сорвалась, сбила Маню и упала вместе с ним на камни. Он оказался под ней…

Элль и Маню с проломленным черепом быстро выволокли на берег. Четверо спасателей поднялись в пещеру и спустили Джереми. Обоих вертолетом доставили в Ла-Рок.

— Мы подъезжаем, сестренка, — окликнул ее Дерек.

Элль опустила стекло со своей стороны. Автобусная станция Семи Буков была уже рядом.

— Дерек, я бы сначала хотела заглянуть в церковь, — сказала Элль. — Это на другом конце селения.

— В церковь? — переспросил брат.

— Да. Мне надо встретиться со священником.

Они миновали автобусную станцию, почту и аптеку. В зеркальце заднего обзора Элль увидела, как на крыльце аптеки появилась фигура в белом халате. Затем они проехали мимо бистро Мари.

У белой церкви Дерек остановил машину, вышел и открыл двери Элль.

— Я подожду здесь, — сказал он.

Элль обошла церковный фасад и поднялась на ступеньку перед дверью дома кюре, примыкавшего к зданию церкви. Она нажала пальцем на квадратную кнопку электрического звонка. Лишь бы только кюре был дома, а не ушел, по своему обыкновению, собирать травы.

Отец Жюссак сам открыл ей дверь, и, когда он увидел, кто пришел, лицо его дрогнуло.

— Добрый день, мадам Моррон, — вежливо поприветствовал он Элль. — Входите, пожалуйста.

Он провел Элль в маленькую гостиную и указал ей на кресло.

— Присаживайтесь. Как самочувствие вашего мужа?

— Спасибо, святой отец. Он чувствует себя неплохо. Правда, не скоро встанет на ноги.

Отец Жюссак покивал, но ничего не сказал. Тогда Элль спросила:

— Святой отец, кто такая Римма?

— Ах вот оно как… — вдруг проговорил кюре. — Я предполагал нечто подобное… — Он заходил по гостиной взад и вперед. — И боялся этого…

— Значит, вам известно о ее проделках с Маню?

Священник резко остановился перед ней.

— Эта мерзкая девчонка исповедовалась перед самым отъездом. Редкая дрянь, прости меня, Господи… — Кюре совладал с собой и в свою очередь задал вопрос: — А откуда вам известно, мадам Моррон, что я, так сказать, посвящен в суть развлечений этой… м-м-м… блудницы?

Элль поняла, что священник чуть не употребил выражение покрепче.

— Маню, — сказала она. Видя, что тот не совсем ее понял, пояснила: От него я услышала довольно-таки странную фразу, суть которой в том, что, прежде чем играть а под словом «играть», прошу прощения, святой отец, он подразумевал половой акт… — надо спрятаться от Бога. А Бог, сами понимаете, уже ваша область…

— «Спрятаться от Бога…» — повторил кюре. — Ох, дурачок… Он вам не сделал ничего… гм… дурного?

— Я хотела бы вам исповедоваться, — сказала Элль.

— Пойдемте в церковь? — предложил он.

— Если можно, здесь, — попросила Элль.

Это была полуисповедь-полуповесть о последних событиях, всколыхнувших Семь Буков. Элль начала с памятного воскресного вечера, а закончила ударом ножа, который нанесла Маню. Кюре слушал ее, не прерывая. Когда она закончила, отец Жюссак произнес формулу отпущения грехов и добавил, подумав:

— Теперь я понимаю, почему он поступал так… Слишком много совпадений для его слабого ума…

— Что вы имеете в виду?

— Не вдаваясь в подробности… Ну, скажем, так… То, как он вас застал… венок, сплетенный вами… И вы же сами пригласили его «играть». Господи, у него был здоровый организм взрослого мужчины. Он постоянно занимался рукоблудием, я только постоянно напоминал ему, что заниматься мастурбацией на людях — это большой грех. Гормоны берут свое… Извините, до того, как стать священником, я был врачом.

— Я знаю, — сказала Элль.

— Ну да… — проговорил священник, — здесь все обо всех знают.

— Святой отец, собственно, за этим я и пришла, — сказала Элль. — Узнать, известно ли кому-нибудь, кроме вас, о совращении Маню…

— Точнее, — докончил за нее кюре, — известно ли об этом его матери?

— Вы правы.

— Так вы намерены ей…

— Солгать, — спокойно подтвердила Элль. — Если это возможно. Если нет, то предпочту не показываться ей на глаза.

— Я думаю, что возможно, — сказал кюре. — Я в курсе всех событий в долине и на фермах, знаю мысли людей, живущих здесь. И сам даюсь диву, как эта история осталась тайной: если бы кто-нибудь увидел — сплетни бы пошли неминуемо… Может быть, потому, что эта девка была всего три недели? Да, извините, отвлекся… Мари Мейсонье понятия не имеет, что ее покойный сын познал женщину: я хранил тайну исповеди и запретил Маню болтать — видимо, повторил наказ Риммы…

— Кто она такая?

— Дочь местного фермера. Вам обязательно нужно знать какого?

— Не обязательно, — согласилась Элль.

— С детства мечтала быть кинозвездой. В понятие кинозвезды в первую очередь входил сонм любовников. Вела себя соответственно, доводила отца с матерью до исступления: они вздохнули с облегчением, когда она покинула отчий дом, отправившись завоевывать себе мировую славу. — Кюре кашлянул. — Вероятно, в качестве порнозвезды… Прошлым летом решила ненадолго озарить своим присутствием отчий дом. И первым делом совратила… Ну да, вот он и мог знать — Маню ведь и застал их вдвоем, как и вас с мужем… Понимаете?

Но он был женат, а жены, сами знаете, не приветствуют связей на стороне. Этот человек уехал: он едва сводил концы с концами, наконец не выдержал, продал ферму и уехал. Пожалуй, мадам Моррон, вы можете быть спокойны — кроме меня и вас, никто не знает о любовных перипетиях судьбы бедного Маню. Что вы собираетесь сказать его матери?

— Я собираюсь предстать перед ней полной дурой, — ответила Элль. — Маню показал мне пещеру, я попросила его помочь мне забраться туда. Спуститься вниз оказалось проблемой, и я попросила Маню вернуться в деревню…

— Я понимаю ваши намерения, — вежливо перебил ее священник тихим голосом. — Но мне кажется, что Мари вам не поверит. Я хорошо ее знаю, даже больше, чем хорошо: я принимал у нее сына. Роды были тяжелыми, она чуть не умерла. Но выжила, а вот возможность иметь других детей потеряла.

— Что же мне делать?

— Ваш вопрос показывает, что вы, может быть сами не сознавая того, считаете себя отчасти виновной в смерти ее сына. Это заблуждение, мадам Моррон. Вы невиновны в его смерти. Никто не виновен: ни я, старавшийся по мере своих сил оградить его невинную душу от соблазнов, ни мать, заболевшая краснухой во время беременности. Ведь можно обвинить и самого Господа за то, что он позволил ему родиться таким… Поймите это.

Элль молчала. А священник продолжал:

— Если вы желаете повидаться с Мари Мейсонье, делайте это, но не говорите ей ничего. Вы молоды и, простите, наивны, а она обладает достаточной мудростью, чтобы понять ваш порыв. Она будет вам благодарна. А вы должны быть благодарны ее сыну за то, что, пусть даже жестоким образом, он позволил вам прикоснуться к истинному добру, добру, которое трудно оценить мерками нашей суетной человеческой жизни.

Сам-то он не был жесток: он сумел искупить свою вину перед вами и вашим мужем. Я не побоюсь сказать, что он любил вас… Быть может, он впервые полюбил женщину как мужчина, но не был готов к этому чувству — и никогда не был бы к нему готов, — и оно стало для него непосильной ношей. — Кюре помолчал. — Идите с миром. Я благодарен Господу, что он привел вас ко мне.

Он проводил ее до дверей. Элль поцеловала его протянутую руку. Перекрестив ее, священник напоследок сказал:

— Ваш муж поправится: я наводил справки — многие автомобильные катастрофы кончаются менее благополучно. Он напишет еще много прекрасной музыки. А вы в скором времени родите ему крепкого и здорового младенца.

Элль от удивления приоткрыла рот.

— Жизнь отшельником обостряет наблюдательность, — добродушно пояснил священник. — К тому же я старше вас на добрых четыре десятка лет, за такой срок глаза открываются на многое, что прежде проходило мимо внимания. Так что никакого чуда… Идите, дочь моя, я буду за вас молиться.

Дерек стоял, облокотившись на капот «Ситроена», и обрывал один за другим лепестки сорванной ромашки. У его ног было белым-бело от лепестков.

— Ну и как? Любит? — поинтересовалась Элль.

Брат обернулся и покрутил в пальцах ободранный цветок.

— Не «любит — не любит», — сказал он. — А «выйдет — не выйдет».

— Я так долго? — огорчилась Элль.

— Ты все же появилась, и я безмерно рад, — сказал Дерек, открывая ей дверцу.

— А в каком смысле «не выйдет»? — спросила она, садясь в машину.

— Может, ты решила постричься в монахини — поведал брат, протягивая ей полуощипанную ромашку. — Пусть послужит тебе назиданием.

Кюре оказался прав: ничего говорить не понадобилось. Пока Луазо и Дерек переносили в машину чемоданы, синтезатор и компьютер, Мари, одетая в черное строгое платье, увела Элль на кухню и там напоила горячим кофе с домашними рогаликами и ежевичным вареньем. С ними пила кофе и необычно молчаливая Адель.

Кухня не изменилась, хотя Элль внутренне ожидала изменений: все так же над головами суетились и щебетали птицы в клетках, а жаворонок Пьер разгуливал по столу между чашек. Мари спрашивала о Джереми. Элль сказала, что они с мужем возвращаются в Париж, где Джереми продолжит лечение: брат заказал специальный рейс самолета, на котором муж полетит в сопровождении врача. О Маню не было сказано ни слова.

Дерек и Луазо, закончив переносить чемоданы, присоединились к ним. Брат приналег на рогалики, не скупясь на похвалы. Луазо в основном рассказывал о планах задуманного им вместе с Аделью трансконтинентального перелета. Мари слушала племянника и восхищенно охала.

Когда пришло время уезжать, Элль совершенно неожиданно для себя осталась наедине с Мари: Дерек, Адель и Луазо словно испарились. Мари пошла проводить ее. В коридоре, разделяющем кухню и зал бистро, Элль вдруг поняла, что священник мог и ошибаться и она не в праве уезжать вот так, молча. Но внезапно почувствовала на своих губах горячие пальцы Мари.

— Не надо, дочка, — тихо сказала Мари, глядя на нее глазами, блестящими в полутьме коридора. — Я знаю что мой сын не сделал тебе ничего плохого.

Он просто не мог по-другому…

Она вместе с Луазо и Аделаидой стояла у дверей бистро, пока «Ситроен» не исчез из виду.

Кладбище Семи Буков находилось чуть поодаль от автобусной станции. Когда автомобиль поравнялся с ним, Элль попросила брата:

— Останови.

Он послушно надавил на тормоз и помог ей выйти.

— Мне пойти с тобой? — спросил он.

— Как хочешь, — ответила Элль.

Она пошла по обочине асфальтированной дороги, ведущей на кладбище, внимательно всматриваясь в траву. И обрадовалась, когда увидела их — крохотные фиолетовые чашечки фиалок. Наклонилась и принялась собирать букет.

Дерек пошел вместе с ней, но следовал позади и не мешал ей. Он так и шел за ней молчаливой и неотступной тенью.

Кладбище было миниатюрным, и Элль без труда отыскала единственную свежую могилу. Над ней возвышался белый мраморный крест, а могильный холм покрывали уже увядшие цветы. Особенно много было белых роз.

Элль положила букетик в изголовье могилы и постояла над ней в молчании, склонив голову, а потом повернулась к брату.

— Теперь все, — сказала она.

Эпилог

Следующий диск Джереми вышел ровно через год и назывался «Блаженный среди гор». Спустя два месяца после выпуска в продажу он приобрел статус золотого, а еще через три — платинового. Диск получил множество наград, в том числе и «Грэмми», как лучший диск года с инструментальной музыкой.

Критики еще до выхода диска пели восторженные дифирамбы двум композициям, выпущенным «EMI» в виде синглов.

К моменту выхода диска Джереми был отцом трехмесячного сына, которому дали имя Эммануэль. Он с удовольствием фотографировался для иллюстрированных журналов с сыном на руках и тростью, с которой не расставался после недавно перенесенной автокатастрофы. Трость ему была уже не нужна, но он привык к ней и считал, что она придает ему шарма.

Альбом «Блаженный среди гор» был посвящен Эммануэлю. И все были уверены, что посвящен этот альбом недавно появившемуся на свет Эммануэлю Моррону.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Loiseau — l'oiseau — «птица» (фр).

2

Ветхий Завет, Бытие, глава 3, стих 14, перефразирован.

Content

Синти Шелтон
Букет горных фиалок

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Эпилог

Примечания