Марина Крамер

Удержи меня

Маша.

Жизнь так быстро делится надвое, оказывается… Раз – и все, есть до и после. А между ними нет ничего, кроме пустоты и ужаса, сжимающего сердце ледяной рукой. Этот ужас не оставляет ни на секунду, заставляет просыпаться ночью, обливаясь холодным потом, это он давит все сильнее и сильнее, не давая отвлечься ни на секунду, постоянно напоминает – все, дорогая, теперь выбор невелик. Все, что было в жизни хорошего, остается там, в части «до», а после… Это еще надо посмотреть, какая она будет, часть жизни после.

И есть еще одно – постоянно долбящая в виски мысль – а почему я? За что мне? Что я сделала не так, чтобы теперь расплачиваться таким жестоким способом?

Хотя лично у меня на этот счет есть одна идея…

В тот момент, когда знакомый врач, собрав в кучу результаты обследований, нервно застучал пальцами по столу, не зная, как начать разговор со мной, я вдруг развеселилась и выдала:

– Паша, ну, что за хрень – груди почти нет, а рак есть! Разве так бывает?

Пашка решил, что у меня крыша поехала:

– Что ты мелешь? Какой рак?

– Ой, только без этого давай! Я ведь не бабуся с лавочки, я всю жизнь в больнице работаю, и прочитать диагноз на латыни уж как-нибудь! Ну, теперь что?

Доктор знал меня давно, лет десять, наверное, еще с ранней юности, поэтому крутить не стал, вздохнул и проговорил, глядя в листки с анализами:

– Да, Маша, ты все правильно прочитала… Но ведь можно с этим жить, можно сделать операцию и жить.

– Зачем?

– То есть… – растерялся Пашка. – У тебя же муж, дочь… ты ж институт решила закончить…

– А надо – теперь?

– Ты, идиотка! – заорал он, вскакивая. – Если бы я знал, что ты так будешь себя вести, ни за что не взялся бы заниматься тобой! Ирке спасибо скажи!

– Спасибо, – механически бросила я.

Ирка – моя приятельница и Пашкина любовница, мы знакомы несколько лет, и именно к ней я кинулась, обнаружив эту чертову шишку в груди.

– Тебе к психиатру нужно! – орал между тем Лаврушин, меряя шагами узкий, темноватый кабинет. – Понимаешь, дура набитая?! Начнешь лечиться пока, а там будет видно. Вот, возьми! – он порылся в ящике стола и протянул мне пузырек, набитый какими-то таблетками.

– Что это?

– Валерьянка! – отрезал он. – По две три раза, и голову ерундой не забивай! Завтра утром приезжай, начнем пока капельницы.

– Может, я у себя договорюсь, а то сюда через весь город? – почти механически спросила я, и Пашка согласно кивнул:

– Смотри, как тебе удобнее. У себя – так у себя.

Я вышла из здания диспансера на автопилоте, сжимая в руке пузырек с таблетками, дошла до остановки, с перепуга забыв даже номер нужного автобуса. Из глаз текли слезы, я их даже не вытирала уже – толку-то… Никто из стоявших на остановке людей не обращал на меня внимания, все прекрасно знали, какое лечебное заведение находится здесь, а оттуда редко кто выходил с улыбкой.

Моих дома еще не было, дочь на тренировке, муж на работе, тишина… С трудом заставив себя приготовить ужин, я ушла в спальню и легла там, прихватив какую-то книжку, но читать все равно не смогла, просто лежала, уставившись в потолок. В голову лезла всякая чушь, отогнать которую сил не было. Примерно через час послышался звук открывающейся двери и детский голос:

– Мам, ты дома?

– Дома.

Надо бы встать и в коридор выйти, а желания никакого – увидев мои зареванные глаза, муж только разозлится опять, и снова вечер в гробовом молчании, недовольное лицо и вечный футбол по телевизору. Вся жизнь проходит на этом зеленом газоне в обществе двадцати двух мужиков, гоняющих мяч…

– Мам, ты чего в темноте-то лежишь? – восьмилетняя Юлька плюхнулась на кровать рядом со мной.

– Как тренировка? – машинально спросила я, поправляя сбившийся набок ее белокурый хвост.

– Нормально.

– Олег был?

– Был.

Олег – это Юлькин партнер по бальным танцам, и его нежелание порой идти на тренировку у нас в семье всегда вызывает бурю эмоций. Танцы – дело парное, и тренироваться одной неудобно и трудно, поэтому Юлька всегда очень сильно переживает и страдает, если вдруг партнер решил прогулять. Но сегодня, значит, все в порядке.

– Мамка, ты нас покормишь? – раздался из кухни голос мужа.

Вот так всегда – что ты, не можешь сам открыть стоящую на плите сковороду и заглянуть в холодильник? Или не знаешь, где в доме посуда? Нет, но дело в принципе – раз дома, дорогая жена, то оторви зад и подай мне, я ж работаю, а ты ни хрена не делаешь, только вечно прикидываешься больной.

– Артем, я плохо себя чувствую, поужинайте сами…

– Да ты когда себя хорошо-то чувствовала? – зайдя в спальню, чтобы переодеться, бросил муж. – Я такого не помню. Болеешь – иди в больницу.

– Я там была сегодня, – я почти прошептала это, чувствуя, что сейчас снова заплачу.

– Ну? – даже не глядя на меня, спросил Артем, натягивая шорты.

– Юля, иди к себе, – попросила я развесившую уши дочь, и та неохотно встала и побрела в свою комнату. – Что – ну? У меня рак, Артем.

– Что у тебя? – удивился он, словно не замечал, что в течение нескольких месяцев я езжу в больницу, худею катастрофически, выпадая из всех своих вещей, и постоянно плачу.

– Ты слышал.

– Ерунда это все, – безапелляционно заявил он, и его лицо скривилось в скептической усмешке. – Придумаешь себе вечно!

Вот так, словно не было на моей левой груди заклейки из пластыря, скрывавшей место биопсии, словно вены на руках не были в следах от уколов. Видимо, так проще – отогнать от себя неприятную мысль, и больше к этому не возвращаться, не замечать, не думать. Здоровый мужской подход.

– Так ты ужинать будешь с нами или нет? – перевел разговор в привычное русло муж, давая мне понять, что хватит, тема закрыта, больше обсуждать нечего.

– Нет.

– Ну, началось! Опять несчастная!

– Да уйди ты отсюда! – заорала я внезапно, сев на кровати. – Только и думаешь, что о жратве да о футболе, а на меня наплевать!

– Покрутилась бы с мое на работе, а не лежала бы воронкой кверху, я тогда посмотрел бы, о чем бы ты думала! – заорал он в ответ. – Привыкла – лежит и ножкой подрыгивает, королева, блин!

Мне стало обидно до слез – я совсем недавно уволилась с работы, чтобы иметь возможность побольше времени уделять Юльке и попытаться закончить институт, и, если вдруг укладывалась днем на диван, то только потому, что ноги иногда не держали, и слабость накатывала, клоня в сон. И это всегда раздражало Артема, хотя он сам-то, если не был на работе или не играл в чертов футбол, тоже регулярно находился в лежачем состоянии. Это называлось – папа много и тяжело работает, ему нужно отдыхать. Как будто все остальные не работают!

Он вообще в последнее время жил какой-то отдельной от нас с Юлькой жизнью, редко бывал дома, если бывал, то раздражался по пустякам, орал на дочь за любое не так сделанное движение, не там положенную ложку, не так написанную букву в тетради. Юлька от его крика тупела на глазах, сжималась в комок и делала еще хуже.

Я помочь ничем не могла – стоило мне открыть рот, как тут же начиналась вторая серия – какая я ленивая, какая грязь у меня дома (что было совершеннейшей неправдой), как он, Артем, вечно ходит голодный и холодный, уставший и переработавшийся. И как я только и знаю, что сосу из него деньги на Юлькины танцы да на походы по магазинам. Я уже давно по ним не хожу, по этим самым магазинам, просто потому, что денег нет, просить у него не хочу.

Словом, семейная жизнь в последнее время дала какую-то трещину, которая все углублялась с каждым днем.

Возможно, отчасти я была сама в этом виновата – в ту пору, когда мы с ним познакомились, он был довольно известным в городе футболистом, я смотрела на него во все глаза. Когда стали жить вместе, не выходила из кухни, встречая и провожая его на тренировки и сборы накрытым столом с перечнем блюд не менее четырех, и, по возможности, каждый раз разных. Я стирала его форму, выслушивала рассказы о матчах, смотрела футбол вместе с ним, не пропускала ни одной домашней игры его команды, даже когда появилась Юлька – брала ее с собой. Разумеется, к хорошему быстро привыкаешь.

Потом мы купили квартиру, и я, как раз выйдя из декрета на работу, делала там ремонт, наняв строителей, в то время, как мой Артем продолжал ездить в поездки и наведывался только с инспекцией, чтобы в очередной раз довести меня до слез придирками – то тут не то, то тут не так, то выключатель не такой, то двери не те, то цвет стен не устраивает. Словом, то лето было сплошным кошмаром. Откуда мне, всю жизнь прожившей с родителями, знать такие подробности о ремонте? У меня был трехлетний ребенок и ночная работа – не меньше трех дежурств в неделю, я ждала выходного, как манны небесной, чтобы можно было упасть на диван, отправив Юльку к родителям, и спать столько, сколько влезет.

Никто ни разу не оценил моих трудов – Артем искренне считал, что работа у меня не особо тяжелая, подумаешь, медсестра в больнице скорой помощи, ерунда какая!

Когда Юльке исполнилось четыре, я отдала ее в школу бального танца. Больших способностей у нее не оказалось, но танцевала она с удовольствием, даже партнера ей дали, и это тоже повисло на мне. Первый год на тренировки ее водила мама, потом ее рабочий график стал таким, что она перестала успевать, и пришлось мне уговорить старшую медсестру не ставить мне дежурств по тем дням, когда нужно было вести Юльку на танцы. Плюс к этому, мы отдали ее в модный садик в центре города, остановок десять – двенадцать от дома, приходилось ездить за ней на автобусе, потом Артем купил машину, но мог только отвозить Юльку утром, а забирала уже я. Тогда еще четырехлетняя Юлька ковыляла своими ногами до остановки через три улицы, ни разу не попросившись на руки, а зимой, в теплой шубе и шапке, была похожа на маленького косолапого медвежонка, перебирающего ножками рядом со мной. Я устала от этих ежедневных поездок, и через год мы перевели ее в садик рядом с домом, стало немного легче.

Зато добавилось других проблем – на тренировки приходилось возить еще и ее партнера, забирая его из другого детского сада. Этим тоже занималась я, моталась туда-сюда по пять раз на дню. Забрать ее, забрать его, отвести на тренировку, дождаться, когда закончат, развести снова по садикам, заскочить домой, схватить на ходу что-нибудь поесть, а чаще и ничего не схватить, и бежать на работу, благо, что больница рядом с домом – через дорогу буквально. Того, что я зарабатывала, хватало как раз на оплату Юлькиных тренеров и общих занятий.

Мало того – я восстановилась в институте, решив закончить его, но сил не хватало, да и желания тоже большого не было уже – всему свое время, видимо. Все мои бывшие однокурсники работали врачами, и среди них я не знала никого, кто был бы доволен своим выбором профессии. Но Артем настаивал – думаю, ему просто стыдно было сказать кому-то, что его жена работает медсестрой.

Эта попытка не увенчалась успехом, Юлька пошла в школу, я бросила работу (кстати, на этом настоял Артем – не особо ему нравились мои ночные отсутствия), но и институт тоже бросила, не смогла и не захотела напрягаться. Я погрузилась в Юлькину жизнь, но Артему всегда казалось, что только он один занимается ребенком, только он делает с ней уроки, возит ее на тренировки, вообще только он, а я лежу на диване.

К этому моменту играть в футбол профессионально он закончил, открыл вместе с приятелем строительную фирму, денег стало несравнимо меньше, чем раньше, но на жизнь хватало вполне, что уж жаловаться. Мы абсолютно нормально жили с ним до этой осени, да, бывали разные ситуации, но как без этого? Идеальных людей не бывает, я ведь тоже не подарок. Когда, в какой момент все пошло под откос? Даже не знаю…

Возможно, все началось тогда, когда я имела глупость связаться снова с Даниилом. Мы встречались с ним, еще учась в институте, потом разошлись, не сойдясь амбициями и характерами, и вот снова нас потянуло друг к другу, в больнице, во время дежурства на праздник.

Мы сидели со своими докторами в ординаторской, была нормальная компания, а дежурство первого января – это форменное издевательство, и поэтому к вечеру, закончив с делами, мы решили отметить Новый год как все люди. В разгар вечеринки позвонили хирурги и сказали, что сейчас придут в гости. Пришли. Данька, увидев меня, обрадовался – обычно я только здоровалась на лестнице или в коридоре и бежала дальше, не останавливаясь и не разговаривая, а тут уж никуда не денешься. Весь вечер он не сводил с меня глаз, почти не пил, не реагировал на подколки остальных докторов.

Пригласив танцевать, он, улучив момент, вытащил меня в соседнюю комнату ординаторской, где было темно, прижал к стене и зашептал:

– Машка, если б ты знала, какой я был дурак, что не женился на тебе! Все время думаю, ну, почему, зачем я так поступил? Ведь вместе нам было хорошо, помнишь?

– Даня, ты пьян.

– Ты же видела, я почти не пил. Машка, пойдем к нам, в хирургию, у меня есть ключи от дядькиного кабинета… – его родной дядя был заведующим хирургическим отделением, в котором Даниил работал. – Идем, Машенька…

Какая шлея попала мне под хвост в тот момент, до сих пор не понимаю, хотя уже третий год тянется эта волынка. Но я пошла с ним, и мы провели обалденную ночь, уснули потом на диване, обнявшись.

С тех пор пошло… Мы встречались сначала только в больнице, но потом кто-то сказал Даниилу, что об этом начали разговаривать, а это не было нужно ни ему, ни мне, зачем? И мы перенесли наши встречи на нейтральную территорию – в квартиру его второго дяди, одинокого мужика, отсидевшего лет пятнадцать в общей сложности. Как говорил Данька, «в семье не без урода». Зато Серега радостно встречал нас каждый раз, предоставляя в полное распоряжение комнату в своей квартире. Там мы и встречались.

Потом, когда я уволилась из больницы, все превратилось в проблему – ускользать из дома становилось все труднее. Оставалось одно – во время Юлькиных тренировок Данька подъезжал на машине, забирал меня и увозил к Сереге. Что думала по поводу его постоянных отлучек жена – оставалось загадкой.

– Не забивай себе голову этим, – говорил обычно Данька, прижимая меня к себе. – Я ведь не ухожу из семьи, не бросаю ее – пусть будет довольна и этим. Ты не представляешь, как она мне все мозги проела – то денег мало, то работаю много, то ни праздников у нее, ни выходных, ни совместного отпуска! А как до постели доходит, вообще удавиться хочется – то голова у нее, то задница! Вот ты от мужа как отмазываешься?

– Никак, – улыбнулась я, упираясь подбородком в его грудь. – Это он в последнее время отмазывается.

Данька хохотал, целуя меня, а мне эти разговоры не нравились – не хотелось делать кому-то больно, будь то его жена или мой муж. В конце концов, только мы с Данькой виноваты в том, что сейчас происходит, зачем искать изъяны в других людях? Но, возможно, лично я не пошла бы на это, если бы Артем уделял мне немножко больше внимания, замечая, что я женщина, и даже довольно привлекательная. Но он не утруждал себя подобными проблемами, к сожалению, а меня, напротив, стало вдруг так сильно тянуть к нему, что я не могла даже мимо пройти, чтобы не коснуться рукой, не прижаться к нему, не поцеловать. Но все это его только раздражало, я уже видеть не могла, как он закрывает глаза и поджимает губы, едва только я ложусь рядом с ним на диван или пытаюсь обнять за талию, когда он курит в кухне.

Я не особенно верила в рассказы Даниила – у него всегда была завышенная самооценка, красивый мужик, привык, что бабы от него без ума, и возможно, что его жена не была такой, как он говорил, просто привыкли друг к другу, страсть поугасла немного. Но в одном Даниил прав – это не мое дело.

Мы редко выбирались куда-то просто потому, что большинство хозяев местных кафе и клубов отлично знали меня в лицо – муж-то в свое время был парнем известным. Кому нужны проблемы? Словом, «наша жизнь – простыня да кровать», так, кажется, у Есенина?

Сейчас мне вдруг жутко захотелось позвонить ему и пожаловаться, он был в курсе моих дел, именно он и обнаружил у меня эту опухоль – врач все же. И он настоял на том, чтобы я поехала в диспансер на обследование. Я оделась и вышла в коридор, присела, завязывая кроссовки.

– Ты куда? – удивился муж, уже занявший привычную позицию на диване.

– В ларек, хочу шоколадку.

– Мам, и мне! – закричала из комнаты Юлька.

– Пресс надо качать! – взвился Артем, оседлав любимого конька – спортивное воспитание.

– Перестань, что случится от одной шоколадки? – попробовала я, и напрасно, как обычно:

– Вот-вот, ты только так и рассуждаешь! А зубы начнут гнить, и так желтые все, скоро вываливаться станут!

– Да пошел ты, – пробормотала я, выходя из квартиры.

На улице было прохладно, сентябрь все-таки, конец месяца, я пожалела, что не прихватила шапку. Встав за угол дома, где дуло все же меньше, я набрала номер Даниила.

– Привет, это я. Можешь разговаривать?

– Да, я на работе. Как твои дела? – в его голосе послышалось беспокойство.

– Плохо, Даня… – я прикусила губу, стараясь не заплакать.

– Насколько?

– Насовсем…

– Так, Машка, ты где сейчас? – решительно спросил он. – Я приеду и заберу.

– Я на улице, в ларек пошла. Не надо меня забирать.

– Ты только не плачь, обещаешь? Это не смертельно, все можно решить. Тебе стадию сказали?

– Да. Пока единица.

– Машка, так это же совсем фигня – прооперируешься, даже воспоминаний не останется!

– Да, и груди тоже, и волос, – прорыдала я, уже не в состоянии сдерживаться.

– Ой, подумаешь! Нашла, за что переживать!

– Это тебе не за что переживать, а мне как жить потом? Как раздеваться, как в постель ложиться?

– Маша, ты же не ребенок, сама понимаешь – не это главное в человеке, – попробовал зайти с другого конца Даниил, но сделал только хуже:

– Ты еще скажи мне, что в человеке главное – душа! – взорвалась я. – Только что ж они, душевные и страшненькие, постоянно в старых девах остаются?

– Маша…

– Что – Маша?! Можно подумать, что тебе будет жутко приятно прикасаться ко мне, видя мое изуродованное тело!

– Господи, Машка, какая ты дура! Да мне все равно, как ты выглядишь, я разве потому с тобой, что мне только одно от тебя нужно? Мне с тобой хорошо, ты меня понимаешь и принимаешь таким, как есть, не пытаясь переделывать и перекраивать, – успокаивающе проговорил Даниил. – Мне нужно, чтобы ты была со мной рядом, Машка.

– Прости меня… – мне стало стыдно – за что я накричала на него, в чем он-то виноват?

– Не извиняйся, я ведь все понимаю. Мы увидимся завтра?

– Да. Хочешь, я приду к тебе днем?

– Зачем спрашиваешь? Конечно, хочу. Целую тебя.

– И я тебя.

Возвращаться домой не хотелось, не хотелось снова попадать в это помещение, наполненное недовольством и досадой, раздражением каким-то. Я купила в ларьке две шоколадки и побрела к подъезду. Дома потихоньку сунула Юльке половинку от одной «Аленки», та благодарно улыбнулась и тихо, как мышка, шмыгнула к себе в комнату с добычей в лапках. Мне стало жалко дочь до слез – с таких лет ребенок приучается делать что-то втайне от отца.

Я налила себе чашку зеленого чая, села, вытянув ноги на стоящий рядом стул, и замерла в такой позе – часто теперь впадала в такое состояние, прислушиваясь к происходящему в моем организме, словно могла услышать, как растет внутри это нечто, так перекосившее жизнь.

– О чем задумалась? – спросил Артем, входя на кухню.

Я вздрогнула от неожиданности и плеснула на ногу чаем.

– Аккуратнее! – поморщился муж, подавая мне полотенце. – Обожглась?

– Вроде нет, – я вытерла воду, Артем вдруг отнял у меня кружку и взял за руку:

– Маша, что происходит?

– Ты не знаешь, да? Или просто не хочешь знать? Тебе так удобнее, да, Артем? Списать все на бабью дурь и финты, не забивать свою голову моими проблемами?

– Перестань. И что, сделать совсем ничего нельзя?

– Можно, – усмехнулась я, смахивая слезы. – Можно, Артем – сначала операция, потом курс химии, потом волосы вылезут, потом все равно пойдут метастазы. Знаешь, какой срок жизни после подобных операций? Пять лет. Это если очень повезет. И эти пять лет превратятся в кошмар.

– Но ведь попробовать можно.

– Я не хочу пробовать. Сейчас Пашка предложил мне пролечиться новым препаратом амбулаторно, посмотреть, как пойдет, а к лету будет видно.

– Лечись, – равнодушно бросил муж, моментально потеряв интерес к разговору, и даже не спросил – а будет ли это лечение что-нибудь стоить, много ли лекарства надо, как долго продлится курс…

Наверное, это правильно – зачем ему знать это?

С лекарством проблем не возникло – Паша выписал его на какую-то бабульку, выдал мне пятнадцать коробочек. Договориться с процедурной сестрой в своем отделении тоже труда не составило, она никогда не отказывалась помочь.

– Приходи тогда к обеду, ладно, чтоб работы у меня поменьше было, – сказала она, и я кивнула. – Давай, до завтра.

Я спустилась в хирургию к Даниилу, вошла в ординаторскую – он сидел за столом один и что-то писал, нахмурив брови. Подняв голову, он в первый момент не разобрал, кто это, бросил недовольно:

– Вам кого?

– Тебя.

– Машка, прости – увлекся, не узнал, – он вышел из-за стола и обнял меня, целуя в губы. – Привет, родная, как себя чувствуешь?

– Ты как врач интересуешься?

– Нет, как любовник! – фыркнул он, потрепав меня по щеке. – Выглядишь нормально, только под глазами опять… Ты на ночь пьешь что-то?

– В смысле?

– Ну, пустырник хотя бы?

– Да зачем? – удивилась я, обняв его за шею.

– Потому что отдыхать надо, а у тебя явная бессонница, – он поцеловал меня в нос, поднял на руки. – Посидишь немного, я сейчас допишу историю, и пойдем? Чаю хочешь?

– Я сама, работай.

Даниил поставил меня на пол, чуть подтолкнув к дивану, а сам снова погрузился в писанину; я же налила себе чаю из большого термоса и села на диван, поджав ноги. Красивый он все-таки, такой красивый, что дыхание замирает, и сердце начинает биться чаще… И всегда за ним бегали девчонки, стадами носились еще в институте, да и сейчас отбоя нет от медсестер, сам ведь рассказывал – что только не выдумают, чтобы наедине остаться!

– Ну все, я закончил! – объявил Даниил, убирая в папку историю болезни. – Переоденусь только – и поедем. Тебе во сколько Юльку забирать?

– У нее сегодня две тренировки, я свободна до восьми.

– Заставляешь девку вкалывать, как за растрату! – покачал он головой и начал стягивать голубую больничную робу.

– Никто уже ее не заставляет давно, она сама туда несется. Ей интересно, все взрослые вокруг, она самая младшая, но никто этой разницы не видит – у них так принято, – я подошла к нему сзади и прижалась к голой спине лицом. – Данька, а ведь я люблю тебя, ты знаешь это?

– Ты говоришь это в первый раз за все три года, – заметил он, поворачиваясь ко мне лицом.

– Тебе так важно слышать это?

– Иногда очень хочется, – признался Даниил.

– Когда мне хотелось слышать это от тебя, ты тоже молчал, помнишь? Еще в институте, когда мы с тобой встречались, я так ждала, что ты скажешь мне это – я люблю тебя, Машка. Но ты был слишком занят собой, чтобы замечать мои желания.

– Отомстила? – улыбнулся он, чуть отстранив меня и беря рубашку.

– Нет. К Сереге поедем?

– Хочешь, можем просто по городу покататься? Давай в кофейню съездим, пирожных купим твоих любимых, со сгущенкой, хочешь?

– Хочу.

Он повез меня в кофейню на набережной, мы долго выбирали, что именно купить, остановились на торте из безе, белоснежном, похожем на облако.

– Не осилим! – засмеялась я, но Даниил уверенно сказал:

– До вечера-то? Легко!

– Ты толстеешь, между прочим! – заметила я, беря его под руку. – Скоро пузо над ремнем повиснет.

– Да, ты зато скоро исчезнешь. Ты вообще что-то ешь или только кефир свой пьешь?

– Аппетита нет совсем.

– А лечиться начнешь, что будешь делать? У этого препарата побочных эффектов куча, в том числе и анорексия, совсем ноги перестанешь таскать – запасов-то в организме никаких, – чуть повысил голос Даниил.

– Да ну тебя! – отмахнулась я. – Не воспитывай.

– Тебя бить пора, а не словесно убеждать. Ты ж не маленькая, Машка, должна ведь соображать немного!

– Поругаемся! – предупредила я, и Даниил замолчал.

Приехав к Сереге, мы его не застали, видимо, утащился к своим дружкам в Николаевку, но ключи у Даньки были, поэтому ничего не сорвалось.

Меня всегда удивляли его рассказы о том, что жена отказывает ему – как можно добровольно отказаться вот от этого? От этих рук, которые знают, где, как и что погладить, от губ, прикосновение которых к коже заставляет каждый раз вздрагивать от наслаждения? Не понимаю…

…-Машка, проспишь! – шепотом сказал Данька, убирая волосы с моего лица и легонько целуя в лоб. – Устала?

– Сколько времени? – потягиваясь, спросила я.

– Половина восьмого, – целуя меня все настойчивее, пробормотал он. – Еще успеем…

– Дань, ты только представь – вместо груди будет только рубец, грубый и безобразный, – прикрыв глаза, произнесла я, поглаживая его по затылку.

– С чего ты это взяла? Сейчас можно сделать все аккуратно и красиво, даже с пластикой, если захочешь. Не думай об этом, все хорошо будет, уж мне-то поверь, я ведь хирург.

– Знаешь, Ирка, которая меня устроила в этот диспансер, раньше там работала, она онкоуролог. Так у нее самой была какая-то опухоль, ее оперировали и даже наркоз нормальный не дали, новокаиновую блокаду сделали – и привет. И это притом, что она сама врач, и работала там же, только этажом выше. А ты говоришь! Представь, какое отношение к обычным пациентам? Там ведь палаты на двенадцать человек, дышать нечем, и стены в такой цвет покрашены, что только умирать хорошо, а жить не хочется, на все это глядя, – я передернулась при воспоминании о тамошних интерьерах. – Такое впечатление, что все направлено на то, чтобы как можно меньше народу выздоравливало!

– Машка, ну, не накручивай ты себя! – взмолился Даниил, прижимая меня к себе. – Если будет надо, лежать будешь в отдельной палате, там и такие есть, мало совсем, но ведь есть же. Дядьке скажу – он выбьет. Речь ведь не о том – тебе надо просто понять, что операция – вещь неизбежная, но потом зато все будет хорошо.

– Даня, я понимаю это. Но ведь и то, что порог выживаемости – пять лет, я тоже знаю. У меня злокачественная опухоль, глупо думать, что она переродится – так не бывает. И оперироваться я не буду, даже не заводи больше этих разговоров. Сейчас прокапаюсь, там посмотрим. Все, пора мне – скоро Юлька закончит.

Я поднялась с кровати и стала одеваться. Разговоры о болезни начали напрягать меня, я злилась на себя и на Даньку, на Артема, на весь свет…

– Я увезу тебя сейчас, не торопись, – Даниил сел и потянулся за висящими на стуле рядом с кроватью джинсами.

– Не хватало, чтобы кто-то увидел!

– За углом от ДК выйдешь, никто и не увидит. Уже темно, как одна поедешь?

Юлька вылетела из зала вся в слезах, красная, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу:

– Мама, я не буду больше с ним танцевать! – ревела она, вцепившись мне в куртку.

– Ну, что опять? – присев перед ней на корточки и доставая платок, устало спросила я.

Подобные заявления Юлия Артемовна Смирнова делала примерно раз в две недели, в очередной раз не вынеся грубости партнера. Значит, придется опять беседовать с Олежкиными родителями, ничего не попишешь.

– Я не могу больше, он мне сегодня чуть руку не сломал! – продолжала плакать дочь, демонстрируя мне свежий синяк на запястье. – Видишь? Схватил и вывернул!

В это время мимо меня попытался проскользнуть виновник торжества, но я успела поймать его за куртку:

– Стоять! В чем дело?

– Здрасьте, теть Маша, – пробормотал Олег, опустив глаза в пол.

– Так я слушаю тебя – в чем дело, почему у Юли на руке синяк?

– Я ее не трогал, – моментально открестился он, и тут Юлька, уперев руки в бока, заблажила на весь холл:

– Да?! Не трогал?! А кто мне руку за спину завернул? Не ты? Кто меня обезьяной назвал при всех, тоже не ты? Пусть Наталья Альбертовна скажет, она видела!

– Так что – будем свидетелей собирать или сам все расскажешь? – знаком велев дочери замолчать, спросила я.

– Я ее за дело, – угрюмо пробурчал Олег, надуваясь, как воздушный шар. – Она шаги путает…

– И что – убить ее за это? А когда ты путаешь шаги, что ей с тобой делать? Вы никак не можете понять, что вы – пара, и если между вами нет понимания и согласия, то все бесполезно. Я объясняю вам это пятый год, меня уже просто тошнит от этих разговоров, – я отпустила рукав его куртки и выпрямилась. – Все, Олег, иди, скажи маме, чтобы позвонила мне вечером. Я могу надеяться на твое мужское слово?

– Да, – буркнул он и побежал вниз.

– Не скажет он тете Оле ни слова, ты ведь знаешь, – вздохнула Юлька, надевая красный беретик и застегивая куртку.

– Пусть. Лишний раз докажет, что не способен ответить за слова.

– А это важно?

– Разумеется, – беря ее за руку, ответила я. – Нужно уметь отвечать за слова и поступки. Если ты обещаешь что-то, то хоть умри, но сделай.

– А ты почему вчера плакала? – вдруг спросила дочь, подпрыгивая и заглядывая мне в глаза.

– Настроение плохое было.

– С папой поругались? – с чисто детской проницательностью догадалась Юлька. – Что он стал такой… орет все время…

– Кричит, – машинально поправила я. – Ты же не про подружку рассказываешь.

– Ладно – кричит, – безропотно согласилась дочь. – И на тебя тоже… а ты плачешь потом, я ведь слышу.

– Юлька, подслушивать неприлично, – внушительно сказала я, отметив про себя, что пора прекратить рыдать в ванной.

– Я больше не буду.

Артема еще не было, видимо, уехал играть, а я забыла, он обычно всегда предупреждал.

Мы поужинали, проверили уроки, и Юлька пошла спать, она вообще с ног валилась после двойных тренировок. Я взяла вязание – начатый еще весной шарфик дочери, села в кресло, включив телевизор, и принялась перекидывать петли. Время близилось к десяти, а Артема все не было. Зазвонил телефон, и я решила, что это звонит Ольга, мать Олега, взяла трубку:

– Да!

– А можно Артема Владимировича? – спросил тонкий женский голос.

– Его нет, что передать?

– Ничего! – и в ухо мне ударили гудки отбоя.

У меня в голове словно разорвалась граната, все тело обмякло, руки затряслись, я едва смогла вставить трубку обратно в зарядное. Ничего себе! Бабы звонят прямо домой, не стесняясь, нормально, однако! Я опустилась на стул, обхватив руками голову. Теперь мне ясно, что происходит… Значит, не только я, но и Артем тоже…

Как теперь быть? Я твердо знала только одно – выяснять отношения не стану, как бы тяжело мне не было.

В замке зашевелился ключ, пришел муж, бросил на пол пакет с формой:

– Спит? – кивнул он в сторону Юлькиной комнаты.

– Да. Ужинать будешь?

– Буду, весь день не ел.

Я накрыла на стол, налила чаю себе и села за стол. Артем был в душе, когда снова позвонила настырная дамочка. Я постучала в дверь и молча протянула ему трубку.

Из душа муж вышел с виноватыми глазами, сел за стол и пробормотал:

– Это не то, что ты подумала… это по работе…

– А я разве спросила, кто звонил? – спокойно отозвалась я, отпивая из кружки остывший чай.

– Нет, но ты ведь подумала.

–У меня, поверь, нет ни сил, ни желания думать о чем-то, мне своих проблем выше крыши.

– Как у Юльки в школе? – радостно сменил тему Артем, беря вилку и хлеб.

– Нормально.

– Это не ответ.

– Что ты хочешь услышать? Оценок нет, поведением она никогда не выделяется.

– А ты к учительнице ходила?

– Зачем?

– Тебе вечно наплевать на то, что у твоего ребенка в школе творится! – вспылил муж. – Лень оторвать свой зад и доехать до школы?

– Да объясни ты мне, зачем?! Ребенок нормально учится, да, не отличница, но знания-то у нее приличные! Пишет некрасиво, но посмотри на мой почерк и на свой – в кого ей обладать каллиграфией? И надо ли это? В конце концов, главное не оценки, а полученные знания, а с этим у нее все нормально.

– А я сказал тебе, что она должна учиться на одни пятерки! – взревел Артем, швыряя вилку. – И она будет!

– Не должна она тебе ничего! И оставь ее в покое!

– Ты заколебала меня, овца бестолковая! Сколько можно про одно и то же говорить?! В этой жизни нельзя без образования, а чтобы его получить, надо пятерки иметь в аттестате!

– Да?! А у тебя что – Оксфорд, не меньше? – взорвалась я – сам Артем окончил только ПТУ, но гонора было на МГИМО. – Отстань от ребенка, я тебе сказала! От твоих криков и придирок она домой идти не хочет, а ей всего восемь лет! Потом что делать будем?

– Да это ты виновата – ты только послушай, как ты с ней разговариваешь? Как с подружкой! На равных!

– Да, и поэтому все про нее знаю, в отличие от тебя!

– Вот и будет тебя же потом на три буквы посылать с твоим панибратством!

– А было бы лучше, если бы она и меня тоже боялась, как тебя?

– Да пошла ты! – муж вскочил и вылетел из кухни, шарахнув дверью спальни.

Я допила чай, выпила две таблетки валерьянки и пошла спать. Юркнув под одеяло, я отвернулась от мужа и тут же услышала:

– Все, отвернулась! Как только начинаем разговаривать, ты отворачиваешься и уходишь, отмалчиваешься!

– Я не хочу разговаривать в таком тоне.

– А ты ни в каком не хочешь! Легче отмолчаться! – Артем продолжал ссору, хотя видел, что я не настроена разговаривать.

– С тобой – да, легче. Ты ведь всегда прав, никаких компромиссов не признаешь, ты сказал – и все, хоть лоб разбей, не будет по-другому! Ты решил – и хоть тресни! Я устала от твоей непробиваемости, Артем, невозможно так жить.

– Высказалась? А с тобой можно жить? Ты мне завтрак хоть раз приготовила?

– Ты заметил, что все в жизни измеряешь едой? И все разговоры в нашей семье сводятся к жрачке? А если Юлька у матери, то мы вообще можем не общаться с тобой? – сев на постели, я повернулась к мужу и накинула на плечи одеяло. – Ты посмотри, как ты сам относишься ко мне? Ты хоть раз поинтересовался, как у меня дела? Тебе вообще это интересно – выживу я или нет? – я вытерла с глаз слезы, накатывавшиеся всякий раз, когда речь заходила о моей болезни. – Что ты будешь делать, если я умру, ты об этом думал?

– Ну, понесла! – отмахнулся Артем. – Будешь теперь со своей дурью носиться, нашла новую отмазку!

Я подхватила одеяло и подушку и пошла в гостиную, устроилась спать на диване. Мне было обидно от его слов, можно подумать, что я нарочно заболела, это ведь не грипп или что-то в том же роде! Не хватало только фразы про то, что я сама во всем виновата.

Утром мы не разговаривали, старательно игнорируя друг друга, притихшая Юлька наскоро доедала йогурт, чтобы не навлечь на свою голову родительский гнев.

– Все? – спросил, глядя на нее, Артем. – Поехали, опоздаешь.

Юлька пулей полетела в прихожую, начиная одеваться.

– Ты забираешь? – бросил муж.

– Я не могу – у меня капельница в час, потом еще тридцать минут лежать надо.

– Хорошо, я заберу. Ты готова, красотуля? – это относилось уже к дочери, и та быстро закивала головой в красном беретике. – Поехали.

Юлька чмокнула меня в щеку, поправила ранец на спине и вышла из квартиры вслед за отцом. Я понаблюдала за ними из окна кухни, помахала дочери рукой и принялась мыть посуду. До обеда я успела немного убраться в квартире, приготовить ужин, постирать кое-что. В половине первого начала собираться в больницу, чувствуя, как подрагивают пальцы, и никак не удается мне ровно провести по веку черную стрелку.

Но все прошло гладко – я сама зарядила капельницу, спрятав в карман пустой флакончик из-под лекарства, легла в персоналке, Светка быстро и незаметно вкололась в вену и вышла, сказав, чтобы сама перекрыла, как закончится. Я все прислушивалась к себе, пытаясь определить, хуже мне или нет, но ощущений никаких не было, да и с чего бы? Убрав через полчаса иглу из вены, я попыталась встать и не смогла – закружилась голова и подкатила тошнота. Кое-как справившись с неприятным ощущением, я немного полежала на кушетке, потом унесла стойку в процедурный, попрощалась со Светкой до завтра и потихоньку пошла к выходу. В кармане запиликал мобильный, это оказался Даниил:

– Ты где?

– Домой иду, по лестнице спускаюсь.

– Стой на площадке, я сейчас! – велел он, отключаясь.

Я облокотилась на подоконник, но ждать не пришлось – Данька вылетел на площадку буквально тут же, схватил меня, вглядываясь в лицо:

– Тебе плохо, Машуня? Зеленая совсем… Тошнит?

– Да… – я ткнулась лбом ему в грудь и заплакала. – Дань, это теперь что, все время так будет? Меня надолго не хватит…

– Это пройдет сеансов через пять-семь, потерпи, – уговаривал он, целуя меня в макушку. – Ты ведь умница у меня, потерпи… Пойдем, я провожу тебя домой.

– Не надо, Дань, там сейчас Артем Юльку привезет из школы…

– Позвони, пусть тебя тоже заберет, вдруг не дойдешь?

– Не надо, дойду.

– Позвони мне вечером, я дежурю сегодня.

– Если получится.

Данька поцеловал меня, проводил до выхода из больницы и долго еще стоял на крыльце, пока я поднималась во двор. Я обернулась и помахала ему рукой, он тоже махнул в ответ, закрывая за собой дверь.

Дома никого не оказалось, я прилегла на диван, едва сбросив куртку и сапоги. Тошнило все сильнее, голова кружилась, перед глазами летели мелкие черные точки, постепенно сливавшиеся в одну большую кляксу. Почувствовав, что сейчас меня вывернет, я побежала в ванную, и это совпало с появлением мужа и дочери.

– Мама, ты что? – взвизгнула Юлька. – Папа, маме плохо!

– Твоей маме вечно плохо! – с досадой высказался Артем, обнаружив, что на столе пусто.

Я, держась за стену, вышла из ванной и побрела в кухню, понимая истинную причину его недовольства. Доставая из шкафа тарелки, не удержала одну и выронила на кафельный пол, разбив вдребезги. На звон стекла прибежал Артем:

– Иди отсюда! – он вытолкнул меня из кухни, берясь за веник и совок. – Сказала бы, что тебе плохо.

– Ты что, сам этого не видишь? – огрызнулась я, ложась на диван и накрываясь пледом – меня вдруг затрясло.

– Юля, иди за стол! – крикнул муж, убирая осколки.

Запах разогревающихся котлет вызвал у меня новый приступ тошноты.

Это продолжалось потом с завидной регулярностью – от мясного запаха хотелось на стену лезть, а готовить все равно приходилось. Плюс к этому у меня начали сильно выпадать волосы, просто клочьями лезли. Я не выдержала и сделала стрижку, выкрасившись попутно в черный цвет. Вернувшийся в обед с работы муж едва не упал на пороге, когда заметил меня на кухне с новой прической.

– И что ты с собой сделала? Кошмар какой-то, хоть сейчас на трассу!

– А мне нравится.

– Тебе вечно нравится то, что не нравится мне! Ты нарочно это делаешь?

– Артем, это мои волосы, и я так чувствую себя, понимаешь?

– Опять фокусы!

Он наскоро пообедал и поехал на работу, а я пошла на очередную экзекуцию в больницу, где меня не сразу узнали. Девчонки сбежались, разглядывая мою новую прическу:

– Ну, ты даешь, Смирнова! Так резко, из блондинки в брюнетку, без перехода!

– Захотелось, – улыбалась я, мечтая как можно скорее избавиться от толпы любопытных.

Пролечившись, я отлежалась и решила навестить Даньку, чтобы уж сразу все мнения выслушать и не растягивать удовольствие на несколько дней. Мы столкнулись в коридоре, и он замер, поймав меня за руку:

– Обалдеть! Машка, какая ты стала! – в его голосе было искреннее восхищение, он разглядывал меня со всех сторон. – Красиво!

– Правда?

– Как ты можешь спрашивать? Конечно! Ну-ка, пошли! – он потянул меня за собой в кабинет дяди, втолкнул в дверь и с порога заявил:

– Смотри, дядя Миша, какая у меня девочка красивая! Мечта просто!

Михаил Петрович сдвинул очки на кончик носа и оглядел меня:

– Здравствуй, Машенька! Действительно, красоточка, идет тебе такая стрижка, да и цвет необычный.

Чтобы не выглядеть молью с серой кожей, мне пришлось сделать полноценный макияж с тоном, подводкой и тушью, с яркой губной помадой. Получилось вполне неплохо, только непривычно.

– Как твое здоровье, Машенька? – спросил Михаил Петрович, бывший в курсе и наших с Данькой отношений, и моих проблем.

– Спасибо, не хуже. Я же лечусь сейчас, через месяц посмотрим.

– Все, Машуня, пошли отсюда, – Данька обнял меня за плечи и подтолкнул к выходу. – Поедем к Сереге, солнце мое? – спросил он шепотом, щекотно дыша в ухо. – Поедем, я соскучился по тебе и так тебя хочу, такую…

– Я не могу надолго, – вздохнула я, погладив его по щеке. – Сегодня мне Юльку забирать, у нее тренировка в четыре.

– Ну, хоть ненадолго, – согласился со вздохом Даниил.

По дороге он опять завел со мной выматывающий нервы разговор об операции. Я уже не знала, что хуже – упрямое молчание и равнодушие мужа или вот эта настойчивая забота любовника. И то, и другое одинаково причиняло страдания.

– Слушай, Машуля, а муж-то что сказал все-таки?

– Я не хочу говорить об этом, Даня.

– Уходи от него, – предложил вдруг Даниил, развернув меня к себе. – Нет, Машка, в самом деле – давай махнем рукой на всех, заберем детей и рванем отсюда куда-нибудь. С работой проблем не будет – я хирург, всегда устроюсь. Тебя вылечим, ребятишек в школу определим. Машка, ты только представь…

Я закрыла его рот рукой и покачала головой, давая понять, что он свихнулся. О чем вообще он говорил сейчас? Как я могу встать и уйти, а Юлька? При всех разногласиях она очень любит Артема, и я просто права не имею лишать ребенка общения с отцом. Да и Данькин Максим… Как он воспримет всю эту ситуацию? Нет, это глупый и бесполезный треп.

– Не надо, Даня…

Он замолчал, скрестив руки на руле и глядя куда-то вперед. Мне вдруг стало жарко, я расстегнула пальто, стянула с шеи длинный шарф, но ощущение духоты не проходило, и я приоткрыла немного окно.

– Что? – встрепенулся Даниил, глядя на меня с тревогой. – Плохо?

– Да…что-то душно…

Он включил кондиционер, направив на меня струю прохладного воздуха, озабоченно пощупал лоб, взяв за запястье, посчитал пульс.

– Ну что, доктор? Умру не сразу? – вяло пошутила я, и Данька вдруг разозлился:

– Прекрати шутить такими вещами! Неужели ты не понимаешь, что я просто не могу слышать этого? И прошу тебя, Маша, отнесись к моим словам серьезно, я ведь врач, поэтому послушай меня, пожалуйста. Пока степень – единица, риск минимальный, Машка, ничего не будет, ну, может не быть, процентов на восемьдесят.

– Даня, с моим везением я попаду как раз в двадцать, – улыбнулась я, погладив его по лицу и заглядывая в глаза. – Давай прекратим этот разговор бесполезный, только мучаем друг друга.

– Машка, ты такая настырная, я раньше не замечал за тобой.

Взглянув на часы, я поняла, что уже никто и никуда не едет – времени осталось как раз, чтобы доехать до Юлькиной школы. Даниил молчал всю дорогу, я тоже не горела желанием общаться, только возле школьных ворот, остановив машину, Данька повернулся ко мне, взял за руки и тихо попросил:

– Маша, отнесись хоть немного посерьезнее, ну, не хочешь о нас со своим, так о Юльке подумай – с кем девчонка останется, если вдруг?

Я выдернула руки и выскочила из машины, едва сдерживаясь, чтобы не зареветь в голос – мысль о Юльке была самой невыносимой из всего, я постоянно думала о том, как же будет жить мой заяц, если со мной что-то случится. Я смотрела на нее, и сердце сжималось – да, есть бабушка, моя мама, но меня-то уже не будет. Я могу не дожить до ее выпускного вечера, не увидеть ее в бальном платье, взрослую, красивую. И кто будет возить ее на конкурсы, делать прически, чистить специальной щеткой ее туфельки, говорить ей, что она самая лучшая, и что наплевать, какое при этом место они заняли с Олегом?.. Спрятавшись за угол, я вынула платок и вытерла глаза, чтобы не вызывать у ребенка ненужных вопросов, она и так в последнее время постоянно приглядывается ко мне, прислушивается, пытаясь понять, что же происходит в семье. О, вовремя – вот и Юлька, бежит навстречу, подпрыгивая и размахивая руками:

– Мамуся!

– Привет, заяц! – я поцеловала ее в нос, измазав помадой. – Как дела?

– Пятерку по математике получила, в дневник! – радостно сообщила дочь, довольная тем, что взбучки от отца сегодня, возможно, не последует, хотя не факт, не факт…

– Молодчина! Что – побежали, надо еще домой успеть, ты ж голодная? – беря ее за руку, я направилась к автобусной остановке.

– Нет, мне папа денег утром дал, я в столовке поела, – сообщила дочь, торопливо шагая рядом со мной.

– Дай, угадаю – сок и пицца?

– Нет, чай и пирожное! – честно созналась Юлька, которая не в силах была отказаться от выпечки и сдобы, и виновато посмотрела на меня.

– Юлька! – укоризненно покачала я головой. – Опять ведь тренер орать будет!

– Ну, мам, что теперь – вообще не есть? Я ж не каждый день…

– Ладно, побежали, автобус наш!

Мы галопом помчались к автобусу, заскочили в него, плюхнулись на сиденья, переводя дух. Меня опять затошнило, я сглотнула слюну, стараясь не поддаться противному ощущению, но перед глазами замелькали мушки. Подошедшая женщина-кондуктор обеспокоено спросила:

– Вам что, плохо?

– Нет, спасибо, все в порядке, – пробормотала я, протягивая ей деньги.

Юлька тоже с испугом смотрела на меня, прижавшись, как мышка, к моей руке:

– Мам, ты что такая зеленая стала? У тебя голова болит, да? – допытывалась она, заглядывая в глаза, и я согласно кивнула:

– Да, заяц, разболелась что-то.

– Может, я папе позвоню, пусть он меня увезет на тренировку? – предложила она, но я отрицательно покачала головой:

– Нет, Юляша, у него много работы, я отвезу тебя сама.

– У него вечно много работы, а если мало – то футбол! – заявила вдруг дочь, надув губы. – Его никогда дома не бывает!

Надо бы пресечь эти разговоры об отце, не должна Юлька так отзываться об Артеме, но, с другой стороны, она права, а за правду не наказывают. Артем в последнее время действительно редко бывал дома, возвращаясь с работы только к вечеру, а днем изредка заскакивал пообедать.

Раньше, когда он играл в футбол, его возвращения домой со сборов или выездных матчей всегда были праздниками, я старалась сделать все, чтобы они с Юлькой проводили вместе как можно больше времени, чтобы дочь знала, как выглядит отец, не только по многочисленным календарям и фотографиям. И Артем тоже компенсировал ей свое отсутствие походами в театры, в кино, в цирк или просто прогулками по центру города.

А теперь все изменилось, и Артем вел себя так, словно мы с Юлькой сделались вдруг непосильной ношей, которую он вынужден тащить, как порядочный человек. Я уже и не задумывалась на эту тему, а Юлька никак не могла понять причину такого поведения отца.

Однако сегодняшний вечер принес сюрприз – Артем приехал домой рано, и мы, вернувшись с тренировки, застали его дома и даже в хорошем настроении.

– Привет, – он сидел в кресле и просматривал какие-то бумаги. – Вы рано.

– И ты тоже дома, – заметила дочь, вешая в шкаф куртку. – Все построил?

– Все! – засмеялся Артем, делая вид, что, кроме Юльки, больше никого и нет. – Ну что, красотуля, как дела в школе?

Юлька принесла дневник и тетради, Артем придирчиво проинспектировал все, а потом объявил:

– Ну, раз все в порядке, собирай вещи. Мы с тобой летим в Турцию.

– Куда?! – опешила дочь, и он повторил:

– В Турцию. Я еду играть, а ты хоть море посмотришь.

– А мама? – вдруг опомнилась Юлька, подскакивая ко мне и опускаясь рядом на диван.

– А что мама? Дома будет.

От такой несправедливости Юлька расплакалась, обняв меня за шею и шепча на ухо:

– Я без тебя не поеду!

– Юля, успокойся. Я действительно не могу ехать, даже если бы папа хотел взять меня с собой, – поглаживая вздрагивающую от плача спину дочери, проговорила я. – Мне еще нужно лечиться, поэтому вы поедете вдвоем.

Оксана.

О том, что муж мне изменяет, я узнала не вчера и не сегодня. Сколько живем – столько и таскается, кобель. Стараюсь делать вид, что не замечаю, а как выкинешь из головы точащую мысль о том, что так же, как и меня, он обнимает и целует еще кого-то? И это постоянное вранье про дежурства, вызовы на работу, про подмены с приятелями… Надоело все, завязать бы глаза и свалить от него, но мне, к сожалению, некуда. У меня нет никого, кроме этого поганца Даниила и сына Максимки. Мать умерла, когда мне было семь лет, отец женился, появились два брата – и меня спихнули в деревню на попечение бабки. Мне только-только исполнилось восемнадцать, когда у старой «поехала крыша», и она на лыжах рванула по улице, и это в июле-то месяце… Синильное слабоумие, старческий маразм – или как там еще это у психиатров зовется? Словом, бабку упекли в «психушку», а там она недолго протянула, полгода всего.

Я осталась совсем одна. Переехав в город, поступила в техникум, стала технологом-пищевиком и устроилась работать в большую кондитерскую фирму. Жила в общаге, в одной комнате с тремя девчонками. Соседки попались разбитные, любили погулять, пивка после работы, то-се… Меня это не привлекало, и приходилось иногда вечер напролет гулять по городу, разглядывая витрины и афиши кинотеатров.

Во время одной из таких прогулок я и встретила того, кого уже почти восемь лет называю мужем. Уж не знаю, чем я его взяла – обычная, таких много. Видимо, своей шикарной косой почти до колен. Волосы мне от бабки достались – у нее косища была толщиной в руку, даже когда бабка совсем состарилась, прохожие удивленно вслед оборачивались.

Поженились мы тихо и скромно, да и какие могут быть пышные торжества, когда причина уже на нос лезет буквально? Через два месяца после свадьбы родился Максимка, и я погрузилась в его воспитание с головой. Ни на что сил не оставалось, Данька злился, все чаще исчезал из дома, пропадал где-то. Первое время я пыталась скандалить, качать права, потом устала. Пусть бегает, думала, потом все равно вернется. И только последние три года…

Он стал какой-то нервный, чуть что – в крик, в скандал, хлопал дверью и уезжал куда-то, не возвращаясь ночевать. Я от стыда перед свекром провалиться была готова, но тот делал вид, что не замечает. Данька возвращался, от него пахло какими-то странными духами – как сеном будто. Однажды, не удержавшись, я ехидно спросила:

– Что, к корове своей заезжал? – и тут же схлопотала по лицу, заплакав не столько от боли, сколько от удивления и обиды – прежде никогда он не поднимал на меня руку.

– И больше никогда не смей произносить этого слова! Вот так и запомни – никогда больше! – и ушел в спальню, хлопнув дверью.

Я проревела на кухне весь вечер, но Даньке и в голову не пришло заглянуть ко мне, успокоить, просто извиниться. Да и черт с ним. Одно меня мучило, распирало просто – из-за кого весь сыр-бор? Что это за дамочка такая, ради которой мой муженек готов мне глотку перервать? Наверняка, какая-нибудь бывшая пациентка или кто-нибудь из персонала. Ох, хоть бы увидеть, глазком одним взглянуть…

Умывшись, я пошла в спальню и там обнаружила, что муж лежит на раскладушке, накрывшись с головой одеялом, и делает вид, что крепко уснул. Ладно…

Утром мы не разговаривали. Торопливо проглотив чашку кофе и не став завтракать, муж укатил в свою больницу, а я, забросив по дороге сына в школу, пошла на работу. Подходя к остановке, заметила странную женщину – болезненно худая, в длинном черном пальто с капюшоном, надвинутым по самые брови, она старалась переждать порыв ветра, повернувшись спиной по направлению движения. Немудрено – такую унесет враз, это вам не я, не мои девяносто без малого!

Есть же счастливые бабы – едят, что хотят, и ничего не делается с ними, нигде ни жиринки, а тут… Стоит только позволить себе немного расслабиться и съесть кусочек торта или пирожное, как оно моментально вылезает где-нибудь на боках или на пятой точке. Я сижу на диете постоянно, тошнит уже от овсянки, кефира, риса и яблок, но что поделаешь, если такая конституция. А эта щепка в черном, наверное, смотрит на меня и думает: «Вот коровища! Ела бы меньше, так и не носила бы пятьдесят второй размер в свои двадцать девять!».

Да и бог с ней, чего я прицепилась к этой девке? А все Данька – если бы не он и не его недовольное с утра лицо, так и не злилась бы я сейчас на весь свет. Надо брать себя в руки, а то на работе обязательно с кем-нибудь поругаюсь, и так у меня репутация скандалистки и склочницы, и даже кличка «Оксанка-чума». Это дома я толстая распустеха и, чуть что, в слезы, а на работе – ого! Даже начальница, старая гусыня, предпочитает меня не задевать.

В свой обеденный перерыв я решила прогуляться до рынка, купить продуктов и забросить домой, чтобы вечером не бродить по супермаркету. И надо же было мне пойти через школьный двор! У ворот стояла наша машина, а в ней – двое. Данька и какая-то баба. Совсем оборзел, родимый – средь бела дня свою телку к школе припер! И вообще – какого черта он здесь делает, когда должен быть на дежурстве?

Надо признать, что внутри у меня все сжалось, и коленки подогнулись, и противный холодок пробежал по спине… Что же делать теперь? Подойти и закатить скандал на всю улицу? Вытащить эту сучку за космы из МОЕЙ машины? Что делать-то? Ой, мамочка… как же быть-то теперь?..

Я намертво прилипла к стене, боясь шевельнуться, выйти из своего укрытия. Пока я мучилась, прозвенел звонок, и из школы вывалила целая толпа детей разных возрастов, они галдели, бегали, шли группами и по одному, закрыв мне весь обзор, и я проследила момент, когда баба вышла из машины. От злости я треснуть была готова, упустив шанс встретиться с соперницей лицом к лицу. Ладно, значит, не судьба сегодня. Пойду домой, а то и перерыв скоро кончится, а мне ж еще обратно на работу.

Я пошла к воротам. Навстречу мне опять попалась утренняя незнакомка – она шла прямо на меня и плакала, вытирая глаза платочком. Из-за моей спины вдруг вынырнула девчонка в красном пуховике и беретике, кинулась к женщине с криком: «Мамуся!». Женщина быстро спрятала платок в карман, улыбнулась как-то вымученно, натянуто: «Привет, заяц!». Дальше слушать я не стала, надвинула шапку и побежала домой.

Возвращаясь с работы вечером, я все строила планы, как бы наказать Даньку за его неверность и откровенную наглость, но все получилось совсем не так, как я напланировала. Едва увидев его, я вдруг вспылила и заорала с порога:

– Убирайся отсюда, на фиг! Слышишь?! Собирай свои шмотки и вали!

Опешивший муж даже не сразу сообразил, что происходит, почему я бегаю по квартире в сапогах и пальто, швыряя его одежду прямо на пол.

– Сдурела? – он попытался перехватить меня за руку, но я развернулась и ударила его по лицу, продолжая выкрикивать какие-то слова и проклятья. Тогда Данька, вспылив, побросал какие-то вещи в большую спортивную сумку, схватил со стола ключи от машины и мобильник и пулей вылетел из квартиры, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. Я же бессильно опустилась на пол и, обхватив руками взлохмаченную голову, завыла на всю квартиру, напугав сына.

– Мам, ты чего? – испуганно спрашивал Макс, пытаясь заглянуть мне в лицо, но я только мотала головой и продолжала подвывать. – А папа куда уехал?

– Нет у нас больше папы, сыно-ок! – взвыла я еще громче, обняв Макса и раскачиваясь с ним из стороны в сторону. Потом, сообразив, что незачем ломать ребенку психику, успокоилась, вытерла глаза и, шатаясь, побрела на кухню готовить ужин.

Свекор сегодня дежурил, а потому мы с Максимом не стали особо изощряться в разносолах, пожарили гренок, достали банку паштета и уплели все это, запивая горячим чаем. Потом я проверила у сына уроки, попеняв на безобразный почерк и страшную грязь в тетрадях, заставила его дважды повторить выученное стихотворение и только после этого разрешила посмотреть мультфильм про черепашек-ниндзя.

Пока ребенок, лежа на ковре в зале и уплетая чипсы, сопереживал рисованным персонажам, я все пыталась осмыслить, что же произошло. Ну да, я вспылила, и это, кстати, вполне оправданно в моей-то ситуации – а кто стал бы терпеть подобные выходки? Достаточно того, что я и так столько лет молчу и делаю вид, что не вижу, не слышу, не понимаю. Да хватит уже, лопнуло мое терпение! Пусть покрутится теперь, кобель, пошатается по друзьям с ночевками! Единственно, если мамзель его приютит, обогреет и спать уложит… И пусть он еще найдет такую дуру, как я! А я вот не пропаду, просто назло ему завтра в салон красоты загляну, прическу поменяю, да и вообще… Не сошелся свет клином на дорогом Данииле, вот так.

Но, с другой-то стороны… а кому нужна баба с ребенком, не имеющая ни своего жилья, ни бешеных денег? Да с такой комплекцией, как у меня?.. И как еще свекор отреагирует на мой демарш? Ведь я выставила его сына из его же собственной квартиры…

Свекор, на удивление, был нейтрален, как Швейцария в Вторую Мировую. Принял все к сведению и ничего не сказал, я так и не поняла – на чьей он стороне.

Так прошла неделя, Даниил не появлялся и не звонил, только заезжал пару раз в школу к Максиму, но домой так и не зашел. Я пыталась выудить из сына хоть что-то об отце, но Макс отказывался наотрез обсуждать со мной эту тему. Злость моя прошла, и я уже жалела, что не сдержалась, выступила так по-идиотски. Как теперь выйти из этой ситуации, я не знала…

Маша.

И вот они уехали. В квартире стало совсем пусто, а спать ночами и вовсе жутковато – я совершенно отвыкла быть дома одна. Юлька исправно присылала мне смс-ки, отчитываясь о прилете сначала в Москву, а затем и в Анталью. Артем не соизволил даже позвонить.

Волосы продолжали выпадать, пришлось подстричь их совсем коротко, и теперь я походила скорее на школьницу, чем на мать восьмилетней дочери. Данька огорошил меня, сообщив о своем уходе из дома, и я долго пыталась выяснить причину, но потом вдруг подумала, что мне и своего вполне хватает, зачем еще и чужим голову грузить? Помирятся, дело семейное. Но прошла неделя, а он по-прежнему жил у Сереги. Пару раз делал намеки на то, что, поскольку я сейчас одна, то он мог бы и у меня остаться, но я пропускала это мимо ушей. Все, что угодно, но не любовник на супружеской кровати – такая вот у меня странная логика. Нельзя притаскивать в семейное гнездо чужого человека.

Данька старался хоть как-то встряхнуть меня, водил в рестораны, просто погулять по городу вечером, я не отказывалась, но и удовольствия особого не получала. Состояние апатии, охватившее меня в день отъезда мужа и дочери, не проходило, я делала все как-то машинально, через силу, потому что надо. Надо встать утром, надо сварить себе кофе, надо что-то съесть на обед… Плюс к тому в руки попалась абсолютно депрессивная книга, и ситуация в ней напомнила мою собственную, и даже слова мужа о постоянной симуляции там были. Как нарочно…

В пятницу мне позвонила Ирка, пригласила в гости, но я отказалась и, видимо, сделала это таким загробным голосом, что подруга сразу поняла – надо что-то делать. Она примчалась буквально через час, засунула меня под душ, заставила наложить макияж и сделать прическу, долго рылась в шкафу в поисках мало-мальски прилично сидящего платья. Я не сопротивлялась этому бурному натиску, похожему на сход лавины.

– Знаешь, дорогая, – критически прищурив глаза, Ирка оглядела меня с ног до головы, – ты это зря затеяла – хоронить себя заживо.

– Ирка, мне вообще ничего не хочется, – призналась я, – и потом… – но сказать ей про то, что Артем завел любовницу, не смогла, так же, как и про Даниила всегда молчала.

– Ой, все! – отмахнулась Ирка, поправляя складку на моем платье. – Хочется – не хочется… Маня, жить надо, понимаешь? Сама себя не будешь любить и жалеть, другие и подавно этого не сделают! Вот Артем твой – сел и поехал, еще хорошо, ребенка с собой взял, пусть девка отдохнет немного от школы да от танцев твоих. И вообще – Тема странный какой-то стал в последнее время, – вдруг объявила подруга, усаживаясь в мягкое кресло и беря со столика стакан с соком.

Я растерялась – неужели и со стороны уже видно, что в моей семье происходит разлад? Я всегда старалась защитить свое гнездо от посторонних глаз, не дать кому-то увидеть то, что не предназначено чужим. Мои проблемы с мужем я не обсуждала ни с кем, даже с мамой. И вот Ирка заметила-таки произошедшую в Артеме перемену.

– Да просто работы много навалилось, крутится целыми днями, как белка, устает… – промямлила я, пытаясь, как обычно, защитить мужа от Иркиных нападок.

– Ага, – кивнула та, рассматривая идеальный маникюр, – бедненький Темочка, он так устает, что даже не замечает, что с его женой творится! Ты себя в зеркале-то видела, Маня? Ужас! Ведь была вполне нормальная баба, а сейчас?

Я никогда не задумывалась над тем, как выгляжу – ну, вот такая я странная, хожу не в том, что модно, а в том, что удобно, если есть возможность, стараюсь обходиться только губной помадой, прическу всю жизнь носила только такую, чтобы меньше времени отнимала укладка. Возможно, я не права в этом, и нужно больше заниматься собой, но времени катастрофически не хватало, а теперь пропало и желание это делать. Зачем? Болезнь никого не красит, это понятно, но ведь и всеми ухищрениями я тоже вряд ли смогу стереть со своего лица ее печати. Ирка, наконец, осознала бесполезность бесед со мной на эту тему, горестно вздохнула и встала:

– Все, хватит! Надевай пальто, поехали.

– И куда ты меня тащишь? – без всякого, впрочем, интереса спросила я, послушно надев пальто и набросив на плечи поверх него платок.

– Интересная компания, – коротко бросила подруга, застегивая шикарный кожаный плащ.

Ох, не нужна мне компания твоя, пронеслось в моей голове, но выхода не было уже, мы спускались в лифте к Иркиной машине, припаркованной у подъезда. Выпал первый снег, в этом году на удивление рано, и весь двор оказался засыпан. Ирка, чертыхаясь, достала щетку и принялась сбрасывать снег с крыши машины.

– Ты смотри, пакость какая! – бурчала она, энергично работая щеткой. – Еще только середина октября, а уже столько навалило! И ведь растает непременно! Одна грязь останется…

Я почти не слушала, о чем разглагольствует подруга, думала о том, чем же сейчас занимается мой заяц на берегу Черного моря. Интересно, научится ли она плавать, как следует? Воды Юлька не боялась с детства, а плавать научить мы ее так и не могли – у Артема не хватало терпения, а я сама неуютно чувствовала себя в воде, никогда не заплывая глубже, чем на высоту своего роста. Дочь же смело летела в любой водоем, нацепив нарукавники, и барахталась до тех пор, пока не синели губы.

– Ты долго еще будешь столбом стоять? – донесся до меня раздраженный голос Ирки. – Поехали!

Компания оказалась, и впрямь, интересная – Ирка недавно увлеклась дизайном интерьеров, решив всерьез отрешиться от медицины, где за копейки приходилось вкалывать сутками, не получая даже морального удовлетворения от своей работы. И теперь круг ее знакомых ощутимо пополнился людьми, занимающимися именно этой деятельностью, и многие из них добились уже вполне определенных результатов.

Молоденькая девушка, представившаяся Наташей, оформляла интерьеры почти всех новых модных ресторанов. Аркадий, высокий, вальяжный, полноватый мужчина лет тридцати пяти, доводил до логического завершения внутреннее убранство концертного зала, открывавшегося через месяц. Никто из них не кичился своими достижениями, не делал вид, что круче него только горы Кордильеры, все очень просто и мило общались. Я почувствовала себя не в своей тарелке только один раз, когда кто-то спросил меня, чем занимаюсь.

– Ничем, – я пожала плечами и покраснела. – Вообще-то я медсестра, но сейчас не работаю…

Наверное, впервые в жизни мне стало стыдно за себя – ну, в самом деле, кто я такая? Жена, мать, домохозяйка? И все. Все мои достижения – это любимый ребенок, увлеченный своими танцами, и вот ее интересами я и живу в последнее время. Скоро говорить нормально разучусь. Может, Ирка права – что сидеть и ждать неизвестно чего? Так и с ума сойти недолго. Нет, пора менять что-то в жизни, хватит скрываться в своей квартире, как в ракушке, пряча голову при появлении рядом постороннего.

От принятого решения у меня даже плечи, кажется, распрямились, и голова задралась вверх. Точно, завтра же начну искать работу, хватит выслушивать претензии мужа по поводу денег. Не знаю, то ли это выпитый бокал вина так подействовал на меня, то ли на самом деле я созрела поменять что-то в жизни, но, утянув Ирку в сторону, я спросила:

– Ириш, а Катька Сорвина клинику свою не прикрыла еще?

Катька была нашей одногруппницей и оказалась самой удачливой из всех. Выскочив замуж сразу после окончания института, она уговорила новоиспеченного супруга помочь ей открыть частную клинику пластической хирургии. Естественно, оперировать сама Катюша не собиралась, да и по специальности она была не хирург, а врач-дерматолог. Но найти нескольких приличных специалистов в области пластической хирургии она сумела без труда. Буквально через полтора года клиника заработала репутацию надежного и высокопрофессионального заведения, в котором работают только лучшие специалисты.

Вот туда-то я и нацелилась – как-никак, я медсестра с первой категорией, немного поработаю, а там, глядишь, на высшую сдам, и опыт работы у меня тоже вполне приличный. Ирка пообещала позвонить Катерине прямо с утра, а сегодня обеспечила мне провожатого – Аркадия. Меня не очень обрадовала перспектива ехать домой с малознакомым человеком, да еще на его машине, но Ирка настояла, и мне пришлось подчиниться. Всю дорогу Аркадий не умолкал, расписывая мне интерьеры будущего концертного зала, у меня даже голова закружилась. И почему-то возникла острая ненависть к этому недостроенному пока зданию. С облегчением выйдя из машины возле своего подъезда, я уже захлопнула было дверку, когда Аркадий удивленно протянул:

– Что, даже на чай не пригласите?

Ну, этого еще не хватало! Я улыбнулась и, сославшись на усталость и головную боль, откланялась, оставив неудачливого любителя чайной церемонии в полном недоумении. Переведя дух, я нажала кнопку вызова лифта и, когда он открылся, с удивлением обнаружила прямо перед собой Даниила.

– Ну, и где это мы гуляем так поздно? – весело спросил он, втягивая меня в кабину и целуя в нос. – Хорошо выглядишь, кстати!

– Спасибо. А ты ко мне?

– Нет, к твоей соседке! – фыркнул он. – Ты мне сегодня не позвонила ни разу, я же беспокоюсь. Ты совсем одна, мало ли…

От его тона защипало в носу и захотелось заплакать. Ну, почему Артем не может ТАК спросить у меня, что происходит? А Данька, меж тем, продолжал, забирая у меня ключи от квартиры и вставляя их в замок:

– Где была-то? Гуляла? Молодчина, нечего дома сидеть постоянно, погода пока не совсем испортилась, вот и дыши воздухом.

Не переставая говорить, он отомкнул дверь и подтолкнул меня в коридор, включил свет. Я подчинялась, не вполне понимая, что последует за этим. У нас было четко оговорено, что ночевать у меня он не остается, более того – вообще ничего в моем доме не происходит, я этого не хочу и настаиваю на своем решении. Даниил словно услышал мой внутренний монолог:

– Не волнуйся, Машуля, я уйду через часик. Просто очень захотел увидеть тебя, – помогая мне снять пальто, он прижался губами к моей шее, открытой короткой стрижкой. – Машка…я соскучился по тебе.

– Не надо, Даня, – попыталась я освободиться от его объятий, но он не дал:

– Прекрати, я ничего не собираюсь… Просто поцелую тебя…

Идиллию прервал резкий звон телефона, я дернулась на звук, поскользнувшись на ламинате и едва не упав. Схватив трубку, я услышала голос мужа:

– Привет. Поздновато гуляешь.

– Привет… – мое сердце заколотилось – вдруг что-то с Юлькой?

– Как ты? – продолжал Артем абсолютно будничным тоном, словно не находился сейчас за тридевять земель.

– Нормально. Как у вас дела?

– Не увиливай, Марья – как здоровье? – и это было странно и непонятно, не вязалось с нашим расставанием. – Ты лечишься еще?

– Завтра последняя капельница.

– А потом?

– Потом нужно сделать перерыв и через полгода повторить анализы. Но для этого придется лечь в стационар.

– Значит, нужно будет лечь, – решительно заявил Артем, удивив меня. – Это ведь серьезное дело, да?

Я не понимала вообще ничего – с мужем происходило что-то необъяснимое, он вдруг стал интересоваться моим здоровьем, даже в голосе какие-то странные нотки звучат.

– Мне бы надо поговорить с тобой, но по телефону не хочу, – продолжал удивлять меня муж. – Нам многое нужно обсудить.

Да-а… «все страньше и страньше», как говорит любимая Юлькина книжная героиня Алиса. Что-то не то с моим Артемом, уж не перегрелся ли?

Он, кажется, и сам удивился своим словам, смутился как-то и стал прощаться, пообещав, что Юлька позвонит мне завтра утром. Положив трубку, я расплакалась. Данька молча обнял меня за плечи, прижал к себе. Я старалась успокоиться, но не удавалось, слезы текли сами. Данька заглянул мне в глаза, подняв голову:

– Ну, что ты? Расстроилась?

– Нет…

– Ну, хочешь, я сейчас уйду?

– Нет… Я боюсь одна оставаться, – я вцепилась в рукав его свитера, и Данька успокаивающе погладил меня по голове:

– Все-все, я не ухожу, пойдем…

Он увел меня в ванную, заставил умыться, потом утащил в зал, усадил в кресло и укутал лежавшим там покрывалом. Сам же отправился в кухню, поставил чайник.

– Машка, а я ведь совсем не помню, как ваша квартира выглядела до ремонта. Помнишь, как я к тебе приезжал, когда в институте учились?

Я кивнула, чего, естественно, Даниил видеть не мог, наливая чай. Мы не очень часто встречались в пору учебы, предпочитали не афишировать отношения, причем именно я настаивала на этом, не знаю, почему.

Данька вернулся с чашкой в руке, протянул мне и сел в кресло напротив.

– Что муж сказал?

– Тебе зачем? – вдруг с какой-то неприязнью спросила я, и Даниил удивленно вздернул брови:

– Спросить нельзя?

– Нельзя.

Повисло молчание, долгое и напряженное, в воздухе просто физически ощущалось отчуждение, возникшее вдруг между нами. Мне захотелось, чтобы он встал и ушел, оставил меня одну, дал возможность подумать и разобраться. Подняв глаза, я посмотрела на Даниила, и он встал, не оборачиваясь, вышел в коридор, накинул куртку. Входная дверь хлопнула, послышался звук вызванного лифта, но потом и это стихло. Я осталась одна в полутемной квартире, держа в руке чашку с чаем, который так и не смогла выпить.

Даниил.

Черт бы побрал всех этих баб! Это же надо – за две недели вторая меня выставила! Стареешь, Даниил Владимирович, форму теряешь. Ну, я еще понимаю – Оксанка, неспроста она взъелась, видимо, услышала что-то. Или увидела. Но Машка-то! Господи, ни одну из всех своих женщин я не любил так, как эту, никогда у меня не было такой длительной связи. Три года – это ж целая жизнь. Я не могу представить себе, что ее не будет рядом, что я не услышу ее голос в телефонной трубке, не увижу ее худенькую фигурку в дверях моего кабинета. Машка-Машка, что ж мы натворили с тобой, идиоты? Ты натворила, если уж откровенно говорить. За каким чертом тебя понесло замуж за этого Артема, я до сих пор не могу понять. Любовь? Ага! А я тогда кто? Деньги? Я тебя хорошо знаю, ты не это в людях ценишь, никогда не была меркантильной и расчетливой. Да я и сам хорош, если честно… Слабое место – бабы, это у нас семейное, и папа такой, и дядьки, и даже дед. Тот вообще в семьдесят женился на двадцативосьмилетней молодке, отец мой чуть с инфарктом не свалился, когда узнал. И ведь живут до сих пор! Так что есть мне, на кого кивать.

Понятное дело, не каждая женщина согласится терпеть это так, как Оксанка. Но ей просто смысла нет рыпаться – куда она пойдет? Где были мои глаза, когда я на ней женился? Совсем другие мне нравились, абсолютно не такие. А тут – как затмение нашло, увидел на улице рослую, крупную деваху с косой ниже пояса и запал. Первое время все вроде бы шло нормально, но потом… Потом она стала раздражать меня своим нытьем, постоянным недовольством, своим избыточным весом. Наверное, кому-то Оксанка моя и нравилась, а что – видная баба, мечта Кустодиева, таких на картинах обычно в бане рисуют, чтоб с веником березовым, распаренная, розовая. Но я-то сам других люблю, таких, как Машка моя, чтобы хотелось защитить, обнять, закрыть собой от неприятностей. А Оксанка сама кого хочешь закроет. И характер…

И почему на таких, как Машка, вечно все валится? Все тридцать три несчастья… Когда я узнал про ее диагноз, спать не мог, есть не мог – как представлю, через что ей придется пройти и чем это может кончиться… Я хирург, как-никак, все понимаю. И она понимает, вот еще в чем проблема-то. Понимает, и потому категорически настроилась не лечь под нож. И не уговорить мне ее ни за что, я-то знаю.

И еще этот ее придурок Артем, нервотреп поганый. Только и понукает, только и недоволен всем, так и ищет, к чему прицепиться. Я его в школе часто вижу, когда Макса забираю. С виду приятный мужик, не подумаешь даже, разве что уголки губ всегда опущены, да на лице постоянная тень недовольства. А девчонка его боится, это сразу заметно – только отца увидит, голову в плечи вбирает, глаза в пол – и бредет к нему обреченно, как на каторгу. Не понимаю, почему Машка позволяет ему так относиться и к себе, и к дочери.

А девчонка у них – загляденье. Машка до сих пор не знает, что я частенько ездил на все эти их конкурсы по бальным танцам. Сначала чтобы просто Машку увидеть, а потом увлекся, да и Юлька молодчина, хорошо танцует. Я даже Макса хотел в танцы отдать, да тот ни в какую – карате, мол, и все. Ну, пусть хоть так. А то Оксанка распустила совсем – целыми днями у телевизора, уроки кое-как, лишь бы отстали.

Я и не заметил, задумавшись, что пошел снег, а я по-прежнему стою под Машкиными окнами и не могу определиться, куда идти ночевать. И решение вдруг пришло само собой – как куда? Я что, бомж бездомный? У меня квартира есть, туда и пойду. Надвинув шапку поглубже и стараясь воротником защитить лицо от снега, я зашагал к автобусной остановке.

Картина, открывшаяся моему взору дома, не порадовала. Оксанка, с новой прической, которая удивительно ее старила и только подчеркивала круглое, как по циркулю, лицо, стояла босиком, зато в новом платье. И запах… такие знакомые духи, даже внутри все защемило… Машкины, точно – «Исси Мияки», муж ей всегда из-за границы такие возит, у нас подделки сплошные.

– Собираешься куда-то? – поинтересовался я вместо приветствия.

Оксанка открыла рот, не ожидала, что я вдруг заявлюсь домой и начну еще вопросы задавать. Я же спокойно снял мокрую от снега куртку, стряхнул шапку, и тут из комнаты вылетел сын, повис на моей шее с радостным воплем.

– Здоров, сын! – я подхватил его под мышку и пошел на кухню. – В этом доме поесть дают?

Судя по Оксанкиному лицу, единственное, чего бы мне с удовольствием дали сейчас, это пара затрещин, но при ребенке она не посмела. Засуетилась, накрывая на стол, но при этом ни слова не произнесла, словно язык проглотила.

– Надеюсь, мышьяка ты туда не подсыпала? – я взял вилку и чуть ковырнул плов в тарелке.

– Н-нет, – смутилась жена. – Мы тебя не ждали…

– А, если б ждали – подмешала бы! – понимающе кивнул я, расправляясь с любимым блюдом быстро и с аппетитом. Оксанка покраснела, но ничего не сказала, села напротив, подперев кулаком коротко остриженную голову. – Ты зачем прическу испортила? Не идет тебе стрижка, сама не видишь?

Она расстроено кивнула, в глазах блеснули слезы, и мне вдруг стало ее жалко – сидит такая несчастная, тушь поплыла, прическа отвратительная, и платье тоже не для ее комплекции, и духи эти. Машке этот запах подходил идеально, я обожал вдыхать тонкий аромат, отдающий клевером и сеном, исходивший от ее волос и кожи. Оксанка же напомнила про покос и деревню. Этакая доярка Нюра на сеновале. Дуреха, можно подумать, что запахом она меня может привязать! Это Машкин запах, только об этом я и буду помнить, неужели непонятно?

Оксана.

– …ну, что вы, женщина! Это совсем не ваш аромат, вам нужно что-то более тягучее! – убеждала меня крашеная вобла в парфюмерном магазине.

Терпеть не могу этих псевдоконсультантов – откуда ей знать, что мне идет, а что нет? Я этот аромат искала давно, с тех самых пор, когда унюхала его от Данькиной рубахи, и теперь эта мымра мне рассказывать будет!

– Я беру! – решительно пресекла я поток ее соображений об ароматах и направилась к кассе.

Ого, ну и цена, однако… Почти три тысячи рублей… Но отступать уже поздно, я все равно куплю эти чертовы духи, даже если мне придется голодать всю неделю, оставшуюся до получки. С моим весом это не проблема…

Сжимая в руках вожделенный пакетик с красивым логотипом, я вышла из магазина и, повинуясь какому-то внезапному порыву, зашла в парикмахерскую, оставив там свою косу и еще энную сумму. Парикмахерша долго убеждала меня не стричь волосы, но я была непреклонна, и пожилая женщина с тяжелым вздохом принялась за работу. Стрижка вышла неплохая или мне, окрыленной вдруг переменами, просто так показалось.

Максим на мой новый имидж почти не отреагировал, хмыкнул что-то и ушел в комнату, а я достала из шкафа новое платье, которое еще ни разу не надевала, облачилась в него и стала крутиться перед зеркалом. И в этот момент в замке повернулся ключ, и на пороге возник Даниил с таким лицом, словно не произошло ничего. Вроде как с работы вернулся. Вернулся…

Как ни в чем не бывало, он разделся, сунул ноги в тапки и пошел на кухню, спросив про ужин. Я растерялась, не могла никак найти нужную нить поведения, не знала, как себя вести. Накрыв на стол и проглотив его шутку про мышьяк, я села напротив и уставилась в лицо. Надо же, ни тени смущения, ни намека на раскаяние… Я бы глаза не поднимала, а он – хоть бы что! Наглец.

– Ну, давай поговорим, – отставив тарелку, предложил муж.

– О чем?

– О том, как жить будем дальше. Оксана, я понимаю, – он взял меня за руку, и я вздрогнула, – я виноват перед тобой… Ты вправе обижаться, вправе обвинять… Оксанка, я тебя об одном только прошу…не заводи больше разговоров об этом, ладно?

– О чем? – совсем уж глупо переспросила я, и Данька, вздохнув, ответил:

– О том, что у меня есть женщина. Да, Оксана, есть, и я тебе больше скажу – я никогда ее не брошу, просто потому, что она пропадет без меня…

– А я?! – вдруг выкрикнула я сорвавшимся, жалким голосом. – Я-то как же? Как мне жить, зная, что у тебя есть еще кто-то? Почему я должна терпеливо сносить это все, а? Неужели ты не понимаешь, что сейчас просто растоптал меня? Как мне жить с этим? Ты сидишь и заявляешь, что не бросишь эту бабу!

– Она не баба! – отрезал Данька, вставая. – Если бы ты знала, как она живет, то заткнулась бы!

– Да?! А как живу я?! Пусть она об этом подумает! Нельзя строить свое счастье на руинах чужого! – завизжала я, срываясь в истерику.

– Все, замолчи! – он обхватил меня и потащил в ванную, там засунул под душ и включил воду. Это отрезвило, я осела в ванне и заплакала навзрыд, мокрая и растрепанная, новая прическа пришла в полный беспорядок, остатки косметики потекли по лицу. Данька вытащил меня, стянул мокрое платье, закутал в полотенце и повел в комнату. – Ну, хватит, Ксюша… не плачь.

Он давно не называл меня этим именем, и это тоже не добавило мне спокойствия, я продолжала реветь над своей разбитой вдребезги жизнью. Как я должна реагировать на его заявление о том, что он не бросит свою любовницу? Посмеяться и предложить образовать шведскую семью?

– Даня… давай разведемся, – жалко попросила я, размазывая по лицу слезы.

Он посмотрел на меня так, словно я попросила о чем-то неприличном.

– С ума сошла? А Максим? И потом, я не собираюсь уходить от тебя. Но и Машку не брошу, просто не могу.

Ага, Машка, значит… понятно. Очень редкое имя.

Ночевать он остался дома, не уехал. Утром сам проводил Максима в школу, а меня предложил довезти на работу, но я отказалась – взяла выходной, нужно было собраться с мыслями, привести все к какому-то общему знаменателю, а на работе, естественно, этого не сделаешь.

Прокрутившись по дому до обеда, я пошла в аптеку, вспомнив, что у меня закончился чай для похудения, который я пила постоянно. Медленно обходя витрины, я вдруг зацепилась взглядом за что-то знакомое. Вернее – за кого-то. Это опять была женщина в длинном пальто с капюшоном, та самая, что попалась мне дважды в тот день, когда я выгнала Даниила из дома. Сейчас у меня появилась возможность рассмотреть ее как следует – капюшона на ней не было, и лицо больше ничто не скрывало. Под глазами – огромные черные тени, нос заострившийся, губы чуть тронуты помадой кирпичного цвета, и это выглядит гротеском каким-то, контрастируя с нереально бледной кожей. Волосы выкрашены в черный цвет, коротко острижены, открывают длинную шею и маленькие уши с небольшими серьгами из черных агатов. Рука, потянувшаяся к окошечку и взявшая висящий на пружинке карандаш, маленькая, такая тонкая, что, кажется, вот-вот сломается. Мне на ум сразу пришло сравнение – Эльвира, Повелительница Тьмы. Это фильм такой американский, про ведьму. Если бы этой дамочке отрастить волосы подлиннее, набрать несколько килограммов и сделать силиконовый бюст пятого номера, то она запросто могла бы дублировать актрису, сыгравшую ведьму в кино. И дело не в том, что она некрасива, напротив – очень даже миловидная, просто общий вид такой…странный.

Женщина, тем временем, спрашивала у аптекарши:

– …и долго его ждать?

– Если сейчас заказ сделаете, через три месяца привезут. Митоксантрон редко спрашивают, у него цена высокая, – равнодушно ответила девушка. – Будете заказывать?

– А есть выбор? – вздохнула «Эльвира». – И быстрее – никак?

– Никак.

– Хорошо, пишите, – сдалась моя незнакомка, протягивая девушке листочек со своими данными.

– Мы вам перезвоним сразу, как только лекарство придет, – пообещала аптекарша, убирая бумажку в толстую тетрадь.

«Эльвира» накинула на голову капюшон и так обреченно двинулась к двери, что у меня сжалось сердце. «Видимо, чем-то серьезным болеет», – подумала я и протянула в окошечко пятисотрублевую купюру:

– «Грацию», пожалуйста, две упаковки.

Аптекарша оглядела меня и слегка улыбнулась, мол, дура ты, дура, жрать меньше надо, а не чайком себя уговаривать, но меня это даже не задело – я не в первый раз такое вижу и слышу. Просто поразительно, как могут работать в аптеках люди, абсолютно не испытывающие сочувствия к больным. Ведь не от хорошей жизни сюда народ заходит, это ж не продуктовый магазин и не кафе. Ой, ну, чего я взъелась сегодня?

Спрятав две яркие коробочки в сумку, я направилась в школу – как раз через десять минут у Макса уроки закончатся, вместе домой пойдем.

Сын бежал мне навстречу, размахивая ранцем и сменкой:

– Ма-а-а! Я пятерку получил за стихи!

– Молодец. Только, если не путаю, ты на прошлой неделе должен был их рассказывать, – подозрительно проговорила я, и Макс потупил глаза, сразу останавливаясь. – Та-ак, все ясно – значит, на той неделе двойку получил, а дневник спрятал?

Сын понуро кивнул, ковыряя носком ботинка ямку в снегу. Это превращалось в тенденцию – получив двойку, Максим прятал дневник за батарею в подъезде, а потом, исправив оценку, нес его на подпись деду, чтобы избежать родительского гнева.

– Максим! – внушительно сказала я, подняв его голову за подбородок и глядя в глаза. – Ты понимаешь, что врать родителям – это…

– …почти преступление, – закончил сын унылым голосом. – Ма, честно – я больше не буду…

– Сто раз слышали уже! Держать свое слово ты не умеешь, и это не по-мужски. Сегодня мы решим вопрос следующим образом – на тренировку ты не пойдешь. Все, тема закрыта! – отрезала я, заметив, что он собирается возразить.

Слава богу, Даниил вернулся, теперь мне будет проще выяснять отношения с сыном – этим в нашей семье всегда занимается именно он.

Еще на пороге я поняла, что муж дома – вот его ботинки, а вот и голос доносится из комнаты:

– …нашла, за что переживать! Не плачь, я сказал – достану. Что значит – «дорого»? Нет такого понятия – деньги, когда речь о здоровье, и не смей мне больше говорить об этом! Будет тебе митоксантрон через неделю, самое большое.

Какое-то знакомое слово, где-то я слышала его уже… Даниил вышел из комнаты, убирая на ходу в карман мобильный:

– Привет. Я уезжаю, заскочил пообедать, буду поздно, – скороговоркой выдал он и начал одевать куртку.

– Даня, наш сын опять… – начала я, но он перебил, взяв меня за плечи и отодвигая в сторону от входной двери:

– Вечером, Ксюша, все вечером, хорошо? – и ушел.

Даниил.

Машка рыдала в трубку, и это было так непривычно, даже странно – она никогда не раскисала так при мне, да еще позвонив по телефону. Но повод был, чего уж там. Наша система здравоохранения такая интересная штука! Мало того, что дорогостоящее лекарство больной должен искать сам, за свои кровные, поскольку инвалидность дают только после операции, так его еще и нет нигде, этого самого лекарства, пусть и за бешеные деньги! Три месяца, это же надо! А применять нужно сейчас, потому что через три месяца может быть уже и поздно… Придется просить дядю Мишу, пусть поможет.

Что ж так все навалилось-то вдруг, а? Не месяц, а крысиная беготня, сплошные скандалы, слезы, истерики…

Интересно, Оксанка слышала мой телефонный разговор или нет? И если слышала, то поняла, с кем говорю? Если честно, после вчерашнего разговора я думал, что на этом все у нас и закончится, ну, какая баба станет терпеть мужа, в открытую заявившего о любовнице? Неужели она настолько боится меня потерять, что согласна на все? Так не бывает. И потом, что означал этот демарш со сменой прически? Странно…

И вдруг ни к селу, ни к городу мне вспомнился обрывок разговора, услышанного как-то летом, пока протирал во дворе машину. На лавке у подъезда сидели две старухи, грелись на солнце и «мыли кости» всем соседям, как у них это и принято:

– …а у Городницких-то в семье чего творится – ужас! – проговорила, работая спицами, Наталья Ивановна, наша соседка по площадке. – Как Лариса померла, так и пошло…

Лариса – моя мать, умершая от рака печени пятнадцать лет назад. Мы с отцом тогда остались одни, долго не могли прийти в себя, потрясенные таким внезапным уходом мамы, еще совсем молодой, красивой и, как нам казалось, полной сил. Она никогда не жаловалась на здоровье, всегда улыбалась…А потом вдруг слегла и больше не поднялась…

А Наталья Ивановна, меж тем, продолжала:

– …Вовка-то с невесткой, с Оксанкой, живет, и пацан у нее вовсе не от Даниила! Вы приглядитесь повнимательнее – он же копия Вовка, ничего Данькиного нет!

– Ох, бесстыжие! – запричитала толстая, горластая баба Сима из второго подъезда. – Это ж надо! При живом-то сыне!

– И не говори, Николаевна! Да Даниилка-то и сам хорош – на днях на рынок пошла, а он по рядам ходит с какой-то девкой…

Верно, было такое – это мы с Машкой за яблоками заехали, она ест только венгерские, красные, с толстой кожурой, и только на нашем рынке есть продавец с такими. Значит, меня рассекретили. Слушать эту чушь дальше мне стало неинтересно и противно, я вышел из-за машины, и бабки мигом захлопнули рты, но я виду не подал, что слышал их болтовню и пошел домой.

Сейчас я почему-то вдруг вспомнил об этом. Надо же – и отца в покое не оставят, старые калоши! Да ему монумент из золота надо отлить за то, что он так и не привел в дом никого, хотя еще молодой и здоровый мужик. И все его походы налево моментально закончились со смертью мамы. Я как-то спросил его, почему он не женился, ведь я тогда уже был взрослым, поступал в институт и жил своей жизнью. Ответ меня не то чтобы поразил, но заставил взглянуть на отца по-другому:

– Сынок, женщин может быть сколько угодно, а жена – одна. Был только один человек, с кем бы я хотел встретить старость – это твоя мама. А жениться второй раз…зачем? С молодой нужно детей заводить, а я этого не хочу. А с ровесницей… у нее уже свои дети, а если нет – характер испорченный. Нет, в наш дом я уже никого не приведу.

Я знал, что у него есть подруга, с которой он встречается много лет, вместе ездит отдыхать, иногда остается ночевать, но в дом он ее не приводил никогда и со мной не знакомил. Когда я женился на Оксанке, у меня даже вопрос не возник о том, чтобы просить отца разменять квартиру – это был наш с ним дом, дом, где жила наша мама.

…Уговорить дядьку помочь оказалось делом трехсекундным. Узнав, что Машка не может найти препарат, он сделал только один телефонный звонок. Один звонок – и я держу в руках листочек с координатами человека, который отдаст мне митоксантрон сегодня же вечером, причем без аптечной накрутки. Вот так… А если бы не было дядьки с его возможностями и связями?

Я вышел из больницы, сел в машину и набрал Машкин номер. Трубку долго не брали, я уже начал волноваться, но вот раздался ее голос:

– Да, Даниил, я тебя слушаю.

– Ты что так долго?

– На кухне была, чайник кипел, звонок не слышала.

– Ну, как ты?

– Как всегда. Слабость только, голова кружится все время, – пожаловалась она.

– Можешь успокоиться и расслабиться, сегодня вечером я тебе привезу твой митоксантрон, – сообщил я, и она обрадовалась так, словно я пообещал ей не лекарство, которое слегка снимет симптомы, а полное выздоровление. Если бы это зависело от меня…

– Даня, спасибо! Ты не представляешь…

– Так, прекрати! – перебил я поток благодарности. – Это единственное, чем я могу помочь тебе. Так вечером я заеду?

– Да-да, конечно, – заторопилась она. – Я буду тебя ждать.

Это были волшебные слова – мне всегда хотелось, чтобы Машка ждала меня, чтобы выбегала радостно в коридор, едва заслышав звук поворачивающегося в замке ключа. Именно ее я хотел видеть, просыпаясь по утрам… Что мы наделали с тобой, Машка?

Маша.

Ну, слава Богу, выдохнула я, положив трубку. Слава Богу, что есть Данька, который смог помочь, иначе я нигде не достала бы лекарство так быстро. Теперь я хотя бы смогу избавиться от постоянной тошноты и слабости, заставляющей меня все чаще укладываться днем на диван. Послезавтра возвращаются Юлька и Артем, и мне нужно привести в порядок квартиру, приготовить им что-нибудь вкусненькое, потому что они явно соскучились по моему борщу и пирожкам с капустой.

До самого вечера я занималась домашними делами, сумев отключиться от своих мыслей, и очнулась только от звонка во входную дверь. Это оказался Даниил, с порога сунувший мне в руки фирменный аптечный пакет с тремя упаковками ампул:

– Держи. И больше не плачь по пустякам, обещаешь?

– Даня… – начала я, но он поцеловал меня, заставляя замолчать, а потом произнес, ласково глядя мне в глаза:

– Машуля, не надо ничего говорить. Мне не нужна твоя благодарность – мне нужна ты. Любая. Понимаешь?

Я кивнула, закусив губу, чтобы не расплакаться от нахлынувшего на меня чувства. Потом молча стала расстегивать Данькину куртку, и он подчинился, предупредив виновато:

– Машуль, я ненадолго. Там у Макса что-то в школе…

– Да-да, я понимаю. Но ты хоть чаю попей со мной, я так устала одна все время быть.

Мы пили чай и смотрели друг на друга, как школьники, впервые оказавшиеся вдвоем в пустой квартире. Потом Данька спросил:

– Твои когда приезжают?

– Послезавтра. Я так соскучилась, ты не представляешь. Юлька, наверное, черная приедет, и волосы опять выгорят, будут, как меллированные, – я улыбнулась, вспомнив, как всегда после летних каникул моей дочери не давали прохода вопросом о том, зачем мама ей волосы покрасила.

– Красивая девчонка растет, – проговорил Даниил, глядя на меня с легкой улыбкой. – Знаешь, Машуля, она на тебя похожа…

– Совсем не похожа, – заспорила я. – Ты ж Артема видел – они просто одно лицо, а меня словно и рядом не стояло!

– Ну, не знаю, мне она тебя напоминает, только волосы у нее светлые совсем. А ты, когда мы познакомились, была рыжая, – снова улыбнулся он, протянув руку и взъерошив мою рваную челку. – И не красилась совсем, только помадой немного.

Я закрыла глаза, прислушиваясь к движениям его руки на моих волосах, к ставшему частым дыханию, почувствовала, как он тянется ко мне через стол и касается губами моих губ.

– Даня…не надо…

– Я только поцелую тебя, и все, – прошептал он, беря меня за руку и вытаскивая из-за стола, чтобы усадить к себе на колени. – Машка… прогони меня, иначе я никуда сам не уйду, так здесь и останусь насовсем, – попросил он, прижавшись головой к моему плечу.

– Не выдумывай, Данька, ты прекрасно понимаешь, что это невозможно.

– Да, – вздохнул он, соглашаясь. – Невозможно.

Юлька и Артем вернулись рано утром, но я успела встать и к их приезду испечь пирожки, накрыть на стол и привести себя в относительно божеский вид. Дочь с визгом повисла у меня на шее, прилипла всем телом:

– Мамуся! Как же я соскучилась по тебе!

– Я тоже, заяц, – я села вместе с ней на диван, чуть отстранив ее и разглядывая покрытую загаром мордашку. – Ты как негритенок стала, совсем черная!

– Ой, мама, как же на море здорово! – взахлеб рассказывала дочь, спеша поделиться впечатлениями и эмоциями. – Я столько ракушек собрала – ужас! Прямо мешок! Сейчас покажу!

– Юляша, может, сначала завтрак, вы ж с самолета?

– Нет, сначала ванну, потом завтрак и спа-ать! – зевнула она, открывая свою сумку и доставая из нее всякую всячину.

Артем молча сидел в кресле и, казалось, не замечал того, что происходит в комнате – мыслями он был где-то совсем в другом месте. Кроме «здравствуй», он не произнес ни слова, и я не знала, как мне вести себя.

Набрав Юльке ванну и посидев с дочерью несколько минут, я пошла на кухню. Артем курил, стоя у окна. На плиту из джезвы выливался кофе, но муж этого не замечал, продолжая думать о чем-то. Я сняла почти пустую емкость, вытерла конфорку и стала варить кофе заново. Затушив сигарету, Артем, наконец, повернулся ко мне:

– Ну, что, давай поговорим.

– Давай, – я удивленно посмотрела на него – что-то в тоне показалось странным.

– Ты сядь, пожалуйста, я не могу разговаривать, когда ты мечешься туда-сюда.

Я опустилась на стул, не понимая, о чем именно он собрался говорить со мной через полчаса после двухнедельного отсутствия. Артем закурил новую сигарету, глядя прямо перед собой, потом поднял глаза на меня и начал:

– Маша, так больше продолжаться не может. Я устал жить в этом, понимаешь? И я ухожу. Только не перебивай меня, иначе я уже не смогу все сказать, что хотел, и мы опять будем тянуть эту резину, ненавидя друг друга. Так будет лучше для всех – для тебя, для Юльки и для меня. Я ухожу, потому что не могу больше жить с тобой, с твоей надуманной болячкой, с которой ты носишься уже долгое время. Я устал от твоих слез, от твоего страдальческого вида, я чувствую себя виноватым в чем-то. Поэтому лучше будет, если мы перестанем жить вместе. Юльку я не брошу, буду оплачивать все по-прежнему. Если что, можешь звонить, я буду приезжать.

Высказавшись, Артем встал, сунул в карман ключи от машины, мятую пачку сигарет и вышел в прихожую, даже не потрудившись взглянуть на меня. Через пару минут хлопнула входная дверь. Все. Десять лет совместной жизни перечеркнули несколько фраз и бронированная дверь.

Не соображая, что делаю, я встала, достала аптечку и нашла упаковку димедрола. Нет, я не собиралась травиться таблетками, даже в мыслях не было – я просто посплю, и все пройдет, во сне всегда все проходит…

Я не заметила, что машинально выдавливаю одну таблетку за другой и глотаю их, даже не запивая. Еще какое-то время спать не хотелось, я слышала, как плещется в ванной Юлька, что-то напевая, как по телевизору идет очередная «мыльная опера» с Хуанами и Верониками… Потом глаза начали слипаться, я прилегла на диван, накрывшись пледом. И только когда ноги стали ледяными, а пальцы рук начало сводить судорогой, до меня дошел смысл происходящего со мной. Кое-как встав, я побрела, шатаясь, в ванную, постучала.

– Я уже вышла, мамуся, – сообщила Юлька, открывая дверь и в полотенце направляясь в свою комнату. – Пойду, посплю, потом поболтаем, да? – она чмокнула меня в щеку и закрыла за собой детскую.

Я уже не понимала, зачем зашла в ванную, тупо посмотрела в зеркало, но, кажется, даже не увидела собственного отражения. Держась за стену, добрела до дивана и упала на него, стараясь не закрывать глаза. Какой-то внутренний голос твердил мне, что нельзя закрывать их, иначе – конец. Единственная мысль долбила в голове: «Нельзя, потому что Юлька, проснувшись, напугается до смерти… я не могу напугать ее… не могу…». Но глаза закрывались сами собой, я уже не в состоянии была сопротивляться, но остатки сознания все же держали меня на этом свете. Нашарив лежащую рядом телефонную трубку, я набрала номер Даниила.

– Да, Машуль, привет! – раздался его обрадованный голос.

– Даня… я умираю… – прошептала я, собравшись с силами.

– Ты что несешь?! – заорал он. – Что случилось?!

– Я… я, кажется… димедрола…перебрала… – язык заплетался, мешая четко выговаривать слова, но Даниил, к счастью, все понял и спросил:

– Ты дома одна? Маша, не молчи – ты одна дома?

– Юлька… спит…

– Машка, вставай немедленно, пей воду, сколько сможешь, литра три, и дверь открой, я сейчас приду! Только не ложись, Машка, слышишь? Пей воду и жди меня! – и он бросил трубку.

Я с трудом заставила себя встать и пойти в коридор, поставить входную дверь на предохранитель. Потом, взяв на кухне бутылку с минералкой, начала пить ее, обливаясь. Пальцы по-прежнему сводило судорогой, глаза закрывались, но я старалась держаться. В окно я увидела, как бежит к подъезду Даниил в хирургическом костюме и накинутой сверху куртке. Буквально через пару минут он влетел в квартиру, схватил меня за плечи и развернул к себе:

– Зачем?! Зачем ты сделала это, дуреха?!

– Я…не хотела… – лепетала я, мотаясь в его руках, как тряпка.

– Ладно, потом разберемся.

Уложив меня на диван, он достал из кармана две упаковки со шприцами, какие-то ампулы и жгут. Я боролась с навалившимся сном, как могла, старалась сосредоточиться на том, что делает Даниил, но это удавалось мне все меньше. Вдруг подкатила тошнота, я почувствовала, что сейчас меня просто наизнанку вывернет, попыталась встать, и Даниил, заметив мои телодвижения, подхватил на руки и понес в ванную. Стало заметно легче, Данька заставил меня выпить еще почти два литра воды, сделал два укола в вену и сел рядом на диване, укоризненно глядя в мое побледневшее лицо.

– Господи, как ты меня напугала! – проговорил он дрогнувшим голосом. – Машуля, ну, нельзя же так! Что произошло?

Я молчала, не в силах произнести ни слова. Сказать, что от меня ушел муж, я не могла, я и сама в это до конца еще не верила.

– Ну, молчи, потом разберемся, – повторил Даниил фразу, сказанную совсем недавно. – Тебе лучше? – он погладил меня по щеке, потрогал влажный, холодный лоб, и я кивнула. – Ну, вот и хорошо. Ох, Машка-Машка! – покачав головой, он вздохнул.

– Даня… – пробормотала я, – спасибо… ты иди, вдруг Юлька встанет… как я ей объясню?

– Так и объяснишь – врач пришел, плохо тебе стало. Я посижу немного, подожду.

– Мне лучше…

– Это хорошо, но я все же посижу.

Он пробыл рядом со мной почти час, его мобильный надрывался, вибрируя в кармане робы, но Даниил не обращал внимания, держал меня за руку и все смотрел, смотрел…

Мне, действительно, стало лучше, сознание немного путалось, но спать больше не тянуло. Зато стала мучить совесть – как я могла так безответственно поступить по отношению к собственной дочери? Почему я не подумала о ней, прежде чем полезть в аптечку? Какая дура…

Даниил собрался уходить, попросив непременно позвонить ему вечером:

– Я дежурю, мне будет спокойнее, если услышу тебя.

– Хорошо, я позвоню…

Сказав это, я впервые осознала, что сегодня мне не придется для этого идти на улицу…

Даниил.

Услышав в трубке Машкин голос, я едва со стула не упал – до того ужасно звучало то, что она сказала. Я думал только об одном, хватая с вешалки куртку и выскакивая из ординаторской на глазах изумленно замолчавших коллег – хорошо, что рядом, через дорогу, значит, успею, успею… Перемахивая через две ступеньки, я добежал до ее квартиры, рванул дверь – Машка стояла на кухне, держась за подоконник обеими руками, бледная, как смерть. Мне показалось, что она меня не узнала в первый момент. У меня сердце вдруг сжалось, до того она была потерянная и несчастная. Что же случилось, чтобы Машка моя вдруг решилась на такое безумие? С Юлькой что-то? Так нет – сказала ведь, что дома и спит, значит, все нормально. И где ее муж? Неужели с самолета сразу на работу поехал? Две недели дома не был, между прочим, жена болеет, мог бы и остаться. Господи, какая чушь в голову лезет – надо быстрее с Машкой что-то делать, пока не все лекарство еще в кровь всосалось…

…Спустя час Машке полегчало, она больше не закатывала глаза, дышала спокойно, руки немного согрелись. Я смотрел на нее, лежащую передо мной на диване, и никак не мог угадать причину, заставившую ее сделать это. Но спрашивать не стал, да и бесполезно это сейчас – все равно не скажет. Мне постоянно звонили, телефон надрывался, но мне не было дела ни до кого, я беспокоился только о Машке, только о ней. Убедившись, что она уже более или менее в порядке, я собрался уходить.

– Позвони мне, если будет возможность. Мне будет спокойнее знать, что у тебя все в порядке.

И от меня не укрылось странное выражение ее лица и какая-то растерянная улыбка, мелькнувшая и тут же спрятавшаяся в уголках губ.

…Вечером она позвонила, разговаривала спокойно и как-то отстраненно, словно автоматически, думая о чем-то другом. Меня это, признаться, насторожило немного, но я отнес это на счет действия димедрола. Когда я спросил, увидимся ли мы завтра, Машка как-то неопределенно пробормотала «может быть…еще не знаю…Юльке в школу», и я опять почувствовал что-то не то в ее тоне. Ничего, поспит, оклемается, и все войдет в норму – она ведь и сама испугалась того, что чуть было не произошло с ней, так что нет ничего удивительного ни в тоне, ни в голосе. Я успокоил себя этим и завалился на диван в ординаторской, решив подремать часик – поступления не было, к счастью.

Утром, вернувшись с работы, я столкнулся на пороге квартиры с Оксанкой – она держала в руках пакет с мусором. Я молча забрал у нее этот куль и побрел вниз, к мусорным бакам. И отчего-то вдруг собственная жизнь представилась мне таким же мусорным мешком – я выбрасываю ее, неизвестно зачем и куда, живу с нелюбимой уже женщиной, страдаю сам и заставляю страдать ее. И сын… и Машка…и как выпутаться? Я бросил мешок в ящик и заметил оборванного, грязного бомжа, роющегося в соседнем контейнере. Я не испытывал к ним какого-то отвращение – в больнице ко всему привыкаешь – но вот этого конкретного мне почему-то стало жалко, и, порывшись в кармане, я вынул полтинник, протянул ему:

– Держи, поесть купишь.

Бомж забормотал что-то о благословении, а я подумал: «Машку мою пусть благословит твой бог, ей это нужнее».

Оксана.

Что-то странное творилось с Даниилом в последнее время – я смотрела на него и не узнавала. Он постоянно о чем-то думал, улетая мыслями далеко от нас с Максимом, часто замирал, сидя за столом и уставившись на висящий на стене календарь, словно искал там какую-то важную дату. Если я задавала вопрос, то его приходилось повторять дважды, потому что Даниил меня почти не слышал. Он не уходил из дома вечерами, проводил время с сыном, помогал ему с уроками, делал даже кое-что по хозяйству, ну, в пределах того, что руки позволяли, конечно. Руки у хирурга – фетиш, к ним относятся трепетно и бережно, чтобы не было порезов, мозолей, царапин. Даниил готовил ужин, встречал меня с работы накрытым столом, но я все равно чувствовала, что он не со мной, не с нами, а где-то там, со своей Машкой. И именно о ней он думает постоянно.

У меня внутри рос огромный ком противоречий, мешающий дышать нормально, я не хотела потерять мужа, но и делить его с кем-то тоже не хотела. Меня распирало от желания узнать, кто же она, эта загадочная Маша, из-за которой мой Даниил стал таким. От переживаний я даже похудела на три килограмма, что привело меня в восторг – все-таки это почти на размер меньше, чем прежде. Мы почти не общались с мужем, так – привет, пока, как дела, как сын – обычные супружеские вопросы.

Свекор уехал в отпуск в Турцию, и дома вообще стало тихо – так хоть он создавал какую-то суету, возясь с Максимом, а теперь и этого не было. Меня ноги не несли в этот дом, наполнившийся вдруг невыносимой тишиной, я не могла видеть страдальческое выражение, застывавшее на лице Даниила по вечерам, то, как он смотрит на постоянно лежащий рядом с ним мобильный, словно ждет и не может дождаться звонка. Никто не звонил, и от этого Данька делался еще мрачнее. Я уже не знала, кого мне сейчас жаль больше – себя или его…

Артем.

Я стоял у подъезда собственного дома с огромной спортивной сумкой на плече и курил, прячась от пронизывающего насквозь ветра. После турецкой жары родная сибирская погода не радовала. Куда я иду, зачем? За каким… я вообще все это устроил? Найти ответы на эти вопросы оказалось значительно сложнее, чем заявить Марье: «Я ухожу!». Она, наверное, решила, что ухожу к другой. Какая, на фиг, другая – нет и не было у меня никого, кроме нее, за все десять с небольшим лет брака. Когда же все рухнуло, когда покатилась под откос наша, казалось, счастливая и налаженная семейная жизнь? Уж не тогда ли, не в тот злополучный Новый год?

Тридцать первого мы поссорились. И виноват был исключительно я, тут скрывать нечего – накануне поехал в сауну с коллегами, ну и… Вернулся домой в шесть утра, Марья была на нервах, плакала и орала, что, мол, можно было позвонить и сказать, где и с кем. Права, конечно – что стоило набрать номер, ведь я прекрасно знаю ее натуру – воображение богатое, такие картины в голове рисует, ахнешь! Да и работает в больнице, а там такого насмотришься – не дай, Бог! Но, как всегда, сначала пиво, потом «беленькая», пошло-поехало, и я забыл совершенно, что не предупредил жену. В тот момент, когда она начала кричать, мне бы просто заткнуться, выслушать, а потом обнять и извиниться – и все, «инцидент исперчен», как говорится, но я был еще пьян, а потому молчать не стал, ну и…

В Новогоднюю ночь Марья легла спать рано, около двух, наверное – назавтра дежурила сутки. В гости мы не ходим, предпочитаем тридцать первое декабря проводить в семейном кругу, а уж назавтра зовем к себе кого-то или сами едем – традиция в нашей семье такая.

Мы почти не разговаривали, молча встретили бой Курантов, выпили по бокалу шампанского и уставились в экран «ящика». Юлька, бедняжка, не могла понять, на чью сторону встать ей – и отца жалко, и мать. Разумеется, ее выбор пал на Марью – они вообще хорошо ладят, секреты у них какие-то. Потом Марья, зевнув, ушла в спальню, Юлька еще немного посидела со мной, но и пятилетний ребенок тоже долго не выдержал, задремав прямо в кресле. Вот такой веселый праздник выдался.

Утром Марья тихо встала, собралась и ушла на работу. Ее сотовый я обнаружил на тумбочке у кровати, проснувшись часов около десяти – значит, разозлилась, специально оставила, чтобы я не звонил. Обычно мы с ней созванивались по нескольку раз за ее дежурство, просто чтобы узнать, как дела, как Юлька. Но сегодня Мария моя встала в позу. «Ладно, как хочешь», подумал я, вставая и выходя в зал, где уже сидела перед телевизором дочь.

– Привет, красотуля, – я потрепал ее по белокурым волосенкам, взлохмаченным после сна, и она, задрав голову, улыбнулась. – Ты поела?

– Не-а! – зевнула Юлька. – Тут про Буратино показывают…

Этого носатого уродца я ненавижу уже года два, с того самого момента, как Юльке подарили кассету со старым детским фильмом. Она смотрела его по пять раз на дню, знала наизусть все фразы, все песни, и все равно каждый выходной начинался одинаково – просмотром приключений этого полена. Да еще и на танцах они работают под диск, где песни из фильма стилизованы и обработаны специально под самбу, ча-ча-ча и джайв. Словом, у нас был еще один член семьи – деревянный носатый «сынок».

Пока дочь досматривала кино, я приготовил завтрак, сварил кофе, выкурил свою традиционную утреннюю сигарету. Потом позвонила теща, пригласила к себе, и Юлька радостно запрыгала.

– А вы можете Юлю у нас оставить и поехать куда-нибудь, – подытожила свое предложение теща.

– Маша работает, а один я куда поеду? У вас посижу, и домой, на диван.

Мы с тестем выпили немного, я вообще после удачной вечеринки отхожу неделю и пить не могу, но праздник ведь, да и обижать не хотелось – теща стол накрыла, ждали. Юлька осталась, а я пошел домой, но уже на улице вдруг повернул к больнице, собираясь позвонить Марье снизу, из приемного, и попросить прощения. Ей и так сегодня не повезло – первого января дежурить тяжелее даже, чем накануне, ни праздника нормального, ничего, одни пьяные битые морды. Но на посту в Марьином отделении трубку не брали, а телефон ординаторской я не помнил, и спросить было не у кого – все отмечали в регистратуре. Не судьба…

Выйдя из приемного, я поднял глаза и увидел, как в зашторенном окне ординаторской мелькают тени – значит, все там, и врачи, и сестры. Ладно, они ведь тоже люди, и им праздника хочется.

Из дома я несколько раз пытался дозвониться до ординаторской, но тщетно – трубку не брали. Я все ждал, что Марья, как обычно, не выдержит сама и позвонит, но не тут-то было. Капитально обиделась, видимо.

Вообще она была отходчивой, помолчит часок – и все, начинает разговаривать, рассказывать что-то. Мы очень редко ссорились, особенно в те первые пять лет, когда я играл в футбол. Тут не было ничего удивительного, я дома бывал редко, за те дни, что мне полагались в виде выходных или отпуска, просто некогда было возникнуть каким-то противоречиям и обидам. Позже, когда с футболом пришлось расстаться, начались небольшие трения, но и это вполне объяснимо – мы заново привыкали друг к другу, учились жить вместе каждый день, и потому неизбежно возникало что-то. Но даже это не мешало нам. Я знаю, она считала, что мне стыдно сказать кому-то, где она работает и кем, но это ерунда – мне было ее просто жалко, не ночует дома, вкалывает за копейки. Хотя, надо признать, в определенный момент эти копейки кормили нас троих.

Когда Марья вернулась утром с работы, я сразу почуял что-то неладное. Не знаю, как, но почувствовал, что произошло что-то, изменилось и уже никогда все не будет так, как раньше. С этого злополучного дня она стала неумолимо отдаляться от меня, становиться чужой, холодной. Я бесился, глядя на произошедшие в жене перемены, старался уязвить ее побольнее, чтобы она хоть как-то отреагировала, но бесполезно – она поворачивалась и уходила, не возражая и не вступая в пререкания. Самое ужасное заключалось в том, что я стал срываться на Юльку, которую любил до одури, и бедная девчонка не могла понять причину моего изменившегося отношения к ней. В такие моменты я сам бывал противен себе, но остановиться уже не мог.

Кульминацией всего стала неожиданная встреча почти нос к носу с женой в супермаркете, где-то месяца через четыре… Да, в апреле, в конце – было совсем тепло… Она даже не заметила меня, шла рядом со здоровенным мужиком в длинном пижонском пальто и выглядела такой счастливой, что у меня сжалось сердце… Этот кобель поддерживал ее под локоть и смотрел, как на икону. В руках у Марьи был шикарный букет, она улыбалась, повернув к спутнику раскрасневшееся лицо. Я вдруг почему-то вспомнил, что уже года два не дарил ей цветов даже на день рождения и Восьмое марта… Вот, значит, что произошло – моя дорогая Машенька завела себе любовника! Тогда все ясно, все становится на свои места… Черт, ну и как теперь жить дальше?

Моим первым желанием в тот момент было подойти и врезать этому козлу по роже, чтобы не смотрел на мою жену с таким собственническим видом, но потом вдруг я подумал, что, возможно, ошибся и это просто кто-то из Марьиных знакомых. Но тогда к чему этот веник и счастливое выражение ее лица? Пока я размышлял над этим, скрывшись за колонной, чтобы они меня не видели, Марья со своим ухажером ушли. Момент был упущен, и я пошел по старому, проверенному мужскому пути – поехал к другу и напился, просто ввалился к нему в квартиру с бутылкой коньяка и заявил с порога:

– Андрюха, давай накатим!

Андрюха это дело уважал, а потому и не отказался.

Возвращаясь домой на такси глубокой ночью, я все думал, как вести себя, что говорить, что делать. И, главное, как вернуть жену? Я ни на секунду не задумался о том, что можно бросить Марью и уйти, можно даже Юльку забрать. Нет, на это я не пошел бы ни за что – она идеальная мать, ничего не скажешь, да и дома у нас всегда все хорошо, Марья обожает готовить, с удовольствием что-то изобретает, удивляя меня. И потом – столько лет терпеть стирку моей пропитанной потом грязной формы – это тоже не каждая смогла бы. Нет, я не могу уйти от нее, и дело даже не в комфорте, дело в другом – люблю я ее. Мой пьяный мозг отказывался воспринимать ситуацию, отказывался подсказывать выход или что-то еще в этом роде.

В окне кухни горел свет – значит, Марья не спит, ждет. Я никогда не понимал этой ее привычки дожидаться меня в любое время. Но жена ни разу за все время брака не легла спать до того, как я вернусь домой, сидела на кухне с чашкой чая и книжкой и ждала. И я всегда знал, что в любое время дня и ночи, если я возвращаюсь откуда-то, войдя в квартиру, обнаружу эту картину – моя жена за столом на кухне ждет меня. Внутри что-то дрогнуло, и закралось сомнение – а не обознался ли я сегодня? Может, и не Марья это была вовсе? Иначе как объяснить вот этот свет в кухонном окне?

Она открыла мне дверь, молча принюхалась, уловила запах «первака» и также молча ушла в спальню. Это тоже ценное качество – не устраивать разборки на пороге с выпившим человеком, а перетерпеть до утра и там уж… Я завалился в зале, включил телевизор, но ничего почти не увидел, сразу проваливаясь в сон.

Наутро возле дивана стоял пакет с соком и бутылка минералки. Ого! А ведь Марье на сутки сегодня, я это знал… Надо же, не поленилась, в ларек с утра пораньше сходила, знала, что весь день умирать буду. Я вообще отказывался теперь что-то понимать – не вязалось это все с картиной, подсмотренной в супермаркете.

…Я лежал на диване и дремал, отходя от вчерашнего, когда вдруг раздалась трель мобильного. Не моего – Марьиного. Забыла, видимо, прособиралась и забыла телефон на полке у зеркала. Проклятый звонок мешал, пришлось встать и ответить:

– Да!

В трубке молчали.

– Ну, говорите, что хотели! – рявкнул я, страдая от головной боли, но невидимый абонент передумал и отключился.

Я машинально залез в меню «Принятые вызовы», как делал всегда со своим телефоном, и увидел только одну букву – «Д». Больше ничего. Обычно Марья писала реквизиты целиком, да еще картинку добавляла какую-нибудь, а тут – ничего, только это вызывающее «Д». Головная боль улетучилась, я вернулся на диван и принялся внимательно изучать записи в мобильном телефоне жены, чего прежде не делал никогда. Стоп! А ведь она никогда и не расстается с ним, никогда не выпускает из рук, и вот сегодня просто забыла… Ничего нового, кроме вот этого самого «Д», я больше не нашел, ни одного неизвестного мне имени. Набрав номер, я услышал чуть хрипловатый мужской голос:

– Да, Машуля! Ты где?

Я чуть было не ответил в рифму, но сдержался, бросил трубку.

Буквально через час вдруг появилась Марья в медицинском синем костюме и накинутом поверх него пальто, влетела в квартиру, заметалась по коридору. Я вышел из зала и протянул ей телефон:

– Это ищешь?

Она вздрогнула так, словно я ударил ее, кивнула, опустив глаза:

– А я испугалась, думала – потеряла или на работе кто вытащил…у нас часто из персоналки вещи пропадают… – пробормотала она, пряча трубку в карман. – Ты как? Полегче?

– И не спросишь, где был? – насмешливо поинтересовался я. – Может, по бабам шлялся, а?

– Успехов в твоем нелегком деле, – пожала плечами Марья, уже совершенно взяв себя в руки.

– Что – даже не приревновала бы? – продолжал напирать я, не понимая, чего хочу добиться этим разговором.

– У меня нет комплекса неполноценности.

– Ну, еще бы! А ты чего явилась-то?

Марья удивленно вздернула брови – если была возможность, она всегда старалась прибежать домой хоть на пятнадцать минут, чтобы проведать нас с Юлькой. Но сегодня дочь была у бабушки, они собирались в театр, и ночевать Юлька тоже оставалась там. Не думаю, что приход жены означал страстное желание увидеть меня, скорее, ей должны были позвонить в определенное время и, когда звонка не последовало, Марья хватилась мобильного.

– Я что, не могу домой зайти за бутербродом?

– А утром что, некогда было? – съязвил я неизвестно, зачем.

– Ну, извини, не хотела мешать.

Она повернулась, чтобы уйти, но я задержал, поймав за рукав пальто:

– Бутерброд забыла.

– Что? – не сразу поняла Марья. – Какой бутерброд?

– За которым пришла.

– А…

Она как-то растерянно посмотрела на меня, но послушно стянула сапоги и пошла в кухню, зашуршала пакетами, хлопнула дверкой холодильника. Завернув приготовленный бутерброд в пакет, она вышла и посмотрела на меня:

– С тобой правда все нормально?

– Со мной – правда, – подтвердил я. – А с тобой?

– Не поняла…

– Ну, и ладно, – вздохнул я, поворачивая ее лицом к двери. – Иди, тебя ждут, наверное.

…Почему я вспомнил все это именно сейчас, выйдя из собственного дома в никуда, оставив там, за дверью, любимую дочь и жену – не знаю…

Рядом остановилось такси, и я машинально сел, назвав водителю адрес Андрюхи – больше ехать мне было некуда. В машине работала печка, и я, продрогший на ветру, понемногу стал согреваться, вновь погружаясь в свои мысли.

…Потом много еще чего произошло. Я превратился в какое-то чудовище, в этакую Салтычиху в брюках – придирался и к Марье, и к Юльке, возвращаясь домой, орал за каждую невымытую тарелку, за каждую оплошность. Дочь уже просто боялась, я ведь видел – но остановиться уже не мог. Обида на Марью переполняла меня, не давала спать ночами. Я постоянно представлял себе, что она тайком от меня встречается с этим кобелем, готовым сожрать ее, позволяет ему целовать себя и не только… Казалось бы, чего проще – спроси напрямую, выясни все, сделай что-нибудь, ты ведь мужик! Но я боялся услышать от Марьи фразу, что она больше не любит меня, что уходит…

И вдруг ошеломляющая новость – она больна, больна серьезно. Я, признаться, давно заметил, что с Марьей что-то происходит, но не придал этому значения. И потом, у меня было подозрение, что она просто-напросто беременна от своего красавчика, и теперь не знает, как выпутаться. Оказалось, что все значительно сложнее…

Я отказывался верить в ее слова о диагнозе, в моей голове никак не укладывались рядом эти два понятия – моя Марья и рак… Я пытался внушить ей, что она просто зациклилась на легком недомогании, называл ее состояние симуляцией…

Она постоянно плакала, постоянно ходила с красными глазами, плечи ссутулились, выражение лица стало каким-то страдальческим и жалким. Я не мог выносить ее взгляда, не мог видеть как-то очень быстро похудевшей фигуры, ставших почти прозрачными рук. Возможно, я был неправ, жесток, но это почему-то казалось мне единственным выходом из ситуации. Я думал, что если Марья вдруг возненавидит меня за мои придирки и равнодушие, то у нее появятся силы бороться со своей болезнью. Ведь так бывает – ненависть порой лечит. Но моя жена оказалась совершенно другим человеком – поняв, что мне безразлично ее состояние, она замкнулась и больше не заговаривала об этом. Я знал, что она лечится у своего знакомого врача, что он помогает ей доставать дорогие лекарства. Это все мне рассказала Ирка, Марьина подруга. Она приехала как-то ко мне в офис, ворвалась, как фурия, и разоралась прямо с порога:

– Смирнов, ты придурок! Ты неужели не понимаешь, что Машка серьезно больна?!

– Стоп, тормози! – перебил я, хватая ее довольно бесцеремонно за плечи и толкая в кресло. – Ты что орешь? Здесь не базар, а приличное учреждение.

Ирка вроде успокоилась немного, вытащила сигареты и вопросительно посмотрела на меня. Терпеть не могу эти псевдосветские замашки – можно подумать, в родном поселке Заовражном Ирка только и делала, что общалась с лордами, подносившими зажигалку к кончику ее сигареты! Да ладно… Закурив, Ирка закинула одну полную ногу на другую и уставилась на меня.

– Удивляюсь я тебе, Смирнов! Неужели ты совсем слепой и глухой? Ты видишь, что с твоей женой происходит?

– Если воспитывать меня приехала, то зря, – спокойно ответил я, возвращаясь за свой стол и включая компьютер, на заставке монитора которого красовалась Марья в обнимку с Юлькой. Марья – такая еще здоровая, молодая… Они были сняты на каком-то конкурсе – у Юльки на шее золотая медаль, и мордашка дочери так и светится от счастья. И в этот момент, когда я рассматривал эту фотографию, до меня вдруг и дошло, что если с Марьей случится что-то, мы с Юлькой останемся совсем одни… Совсем одни…

Ирка молчала, пускала в потолок дым колечками и внимательно наблюдала за мной. Потом вздохнула, поднялась из кресла, затушила сигарету в пепельнице, стоявшей прямо передо мной, и полезла в сумочку. Достав оттуда какие-то ксерокопии, она шлепнула их на стол и сказала тихо:

– Прочитай. Если что-то будет непонятно, позвони – я объясню.

Хлопнула дверь, и от Ирки остался только приторный запах духов. Я тупо смотрел на лежащие передо мной бумаги и не решался развернуть их и прочесть.

Мне казалось, что в руках у меня подписанный Марье приговор, и, пока я не развернул и не прочел, ничего не случится, а стоит только взглянуть хоть одним глазком – и все, он вступит в силу, и ничего сделать уже будет нельзя.

Я настраивался долго, почти весь рабочий день, пока, наконец, не взял себя в руки и не углубился в чтение. Обилие медицинских слов выбивало из колеи, я ничего не понимал, а потому злился. Пришлось звонить Ирке и назначать ей встречу – не по телефону же обсуждать. Мы встретились в кафе, Ирка, естественно, опоздала почти на сорок минут – по ее первобытным представлениям, именно так и поступают «светские львицы», к коим она себя причисляла по непонятной мне причине.

– Ну, – нетерпеливо начала она, взглянув на крошечные золотые часики, – что у тебя? Я спешу.

– Чего приехала тогда так поздно? – не утерпел я, возмущенный подобным поведением – спешишь, так не опаздывай!

– Артем, я не ссориться приехала, а помочь тебе, поэтому давай поговорим без взаимных претензий. Ты прочитал?

– Да, но не понял ровно половины. Ты мне на нормальном русском объясни – это серьезно?

Ирка помолчала, закурила. Я начал терять терпение, вся затея уже казалась мне зряшной тратой времени.

– Артем, у нее рак груди. Надеюсь, о таком диагнозе ты слышал? – заговорила, наконец, Ирка, глядя на стол. – Так вот – твоя Машка категорически отказалась от операции, Лаврушин уговаривал, а она – наотрез. Знаешь, почему? Потому что боится остаться инвалидом, боится, что ты перестанешь любить ее как женщину.

– Что за чушь? – возмутился я, искренне не понимая, как Марья могла так обо мне подумать. – Если хочешь знать, твоя Машка сама… – и осекся, вдруг спохватившись – не хватало еще Ирку посвящать в мои обострившиеся отношения с женой. – Ну, это неважно. Я даже в мыслях не держал такого! В конце концов, здоровье…

– Ты не понимаешь! – перебила Ирка, внезапно сжав мою руку. – Для женщины нет ничего страшнее вот этого – изуродованное тело, которое она будет вынуждена прятать даже от мужа! Артем, ей очень тяжело сейчас, она отказывается даже со мной говорить на эту тему, но ведь ты муж, может, хотя бы тебе удастся убедить ее…

Не знаю, что я должен был говорить Марье… Любая моя попытка начать разговор заканчивалась в последнее время если не слезами, то просто молчанием. Интересно, а с хахалем своим она это обсуждает, вдруг абсолютно не к месту подумал я и разозлился на себя за эту мысль.

В тот же вечер я завел с Марьей разговор на эту тему, но все опять кончилось ничем, а вернее – взаимными упреками и тем, что она ушла спать в зал. Зато назавтра я, проезжая мимо больницы, увидел, как ее провожает этот хмырь в синей больничной робе – так он еще и врач у нас, оказывается! Общность интересов!

Забрав из школы Юльку, я вернулся домой пообедать – Марья стала накрывать на стол, побледнела вдруг, уронила тарелку и побежала в ванную. Я уже не относил это на счет беременности, прочитал аннотацию к препарату, который она принимала, и знал, что это просто один из побочных эффектов, такой же, как и выпадающие прядями волосы. Это последнее сводило Марью с ума, она плакала всякий раз после душа, снимая с расчески очередной клок волос.

Но, несмотря на то, что мне было жаль ее до боли в сердце, простить измену я не мог. У меня в глазах стояла эта картина – моя жена со своим любовником. И тогда я придумал убойную, как мне казалось, вещь – договорился с девчонкой из соседнего офиса и попросил иногда звонить мне домой по вечерам. Мне почему-то пришло в голову, что Марья, приревновав меня, остановится сама, и все у нас пойдет по-прежнему. Оказалось, я плохо знал свою жену – она спокойно приносила мне трубку и уходила, не спрашивая ничего и не делая попыток выяснить отношения. Однажды я попытался сам вывести ее на разговор об этом, но она только пожала плечами и опять отмолчалась. И вот теперь, вернувшись из Турции, я решил попробовать снова вызвать у нее хоть какую-то реакцию, дать ей возможность переключиться с мыслей о болезни на мысль о моей измене. Со стороны это, разумеется, выглядело свинством и мерзостью, но я уже не видел выхода, не знал, как мне заставить Марью одуматься и вернуться в семью…

Оксана.

Вес уменьшался… Я отчетливо замечала, как становятся широки в поясе юбки, как стало висеть на бедрах натягивавшееся раньше до треска по швам пальто. На работе коллеги отметили этот факт моментально, а начальница так впрямую спросила:

– Что, Оксаночка, решила внешностью заняться? Ну, и правильно, ты ведь молоденькая еще, муж-красавчик, того и гляди – сбежит!

Я уперла кулаки в бока и поинтересовалась, что она думает по поводу своего мужа, который при всей ее худобе рванул от нее год назад со скоростью электрички, и она смешалась, вынула платочек, картинно поднесла к глазам, давая понять, что я, молодая нахалка, вторглась в ее израненную душу. Да мне-то что – не встревай с советами, особенно когда никто этого не просит. Упоминание о Данииле испортило настроение на весь день, мне начало вдруг казаться, что о его измене знает вся наша кондитерская. Хотя все возможно – если он, не стесняясь, средь бела дня привозит свою мадам на машине к школе, где учится сын, то почему бы им еще где-нибудь не появиться вместе? Да и бабки у подъезда смотрят в мою сторону как-то странно…

…Даниил оказался дома, стоял у окна в кухне и курил. Я вдруг так остро почувствовала, что не могу, просто не могу потерять его, что даже в носу защипало. Опустив сумки на пол, я подошла и обняла его сзади. Он вздрогнул, как от удара, повернулся:

– Ты чего?

– Ничего…соскучилась, – пробормотала я, опуская глаза.

Даниил мягко освободился от моих рук, снял с меня пальто. Я опустилась на табурет, почувствовав, как меня вдруг оставили силы, и внутри все опустело. Вернувшись из прихожей, Даниил включил чайник, сел напротив и опять задумался о чем-то. А мне вдруг в голову пришла непонятно откуда взявшаяся мысль о той женщине в черном пальто, что я видела в аптеке. Интересно, привезут ли ей лекарство?

– Даня, а что такое митоксантрон? – спросила я, подвигая к себе заварной чайник.

Муж дернулся так, словно взялся за оголенный провод:

– Что?! Тебе зачем?

– Так… просто спросила. Знаешь, я тут в аптеке услышала, что он дорогой и редко бывает, хотела у тебя спросить, да все забывала.

– Выкинь глупости из головы, – неожиданно резко и грубо бросил Даниил, вставая из-за стола.

– Ты куда? А чай? – удивилась я, не понимая причины такого поведения.

– Не буду, – раздалось из прихожей, и через пару минут хлопнула входная дверь.

Я метнулась к окну, встав за штору так, чтобы Данька не увидел меня, но ему даже в голову не пришло оглянуться – он говорил по телефону, открывая машину. Значит, к ней рванул, обреченно подумала я, возвращаясь за стол и решительно двигая к себе вазу с печеньем. Какой смысл в сидении на диете, если это кроме тебя самой, никому не нужно?

Даниил.

Я просто взорвался, когда услышал из Оксанкиных уст слово «митоксантрон» – это связано с Машкой, и откуда моя жена узнала это название? Зря я, конечно, психанул и ушел, но в тот момент не смог сдержаться. Спускаясь по лестнице, позвонил Машке, но она не брала трубку, и я решил на свой страх и риск подъехать к ДК, где у Юльки шли занятия – наверняка Машка тоже там. Так и было – она сидела в коридоре одна, смотрела в щель в двери и, когда я тронул ее за плечо, вскрикнула от неожиданности.

– Т-с-с! – прижав к губам палец, прошипел я. – Ты чего так пугаешься?

– Господи, Данька, с ума сошел! – выдохнула она. – Нельзя так подкрадываться!

Я сел рядом на скамейку, взял ее руку в свою – она была холодная, и я стал осторожно согревать пальчики с бледным маникюром. Машка никогда не пользовалась ярким лаком, это осталось еще со времен работы в больнице. И меня потом во всех женщинах раздражала манера красить ногти ярко, особенно бесил кроваво-красный цвет лака.

– Как ты чувствуешь себя? Что-то бледненькая…

Она потрясла головой, словно отгоняя какое-то видение, но промолчала. Я видел, что с ней творится что-то неладное, никогда Машка не была такой странной, и мне не нравилось выражение ее лица.

– Машуля, что происходит с тобой? – мягко спросил я, пытаясь заглянуть ей в глаза.

И тут она заплакала… зарыдала навзрыд, уткнувшись лицом в мою куртку. Я растерялся, гладил ее вздрагивающие плечи и не знал, что сказать.

– Маша… Машенька, ну, успокойся… – бормотал я, и она, подняв на меня заплаканное лицо, проговорила:

– Даня… от меня ушел Артем…

– Не понял… – протянул я. – Как ушел, куда?

– Совсем… у него другая женщина…

Вот это был номер! Ничего себе… Этот сухарь Артем мог заинтересовать какую-то женщину? Я удивлялся, как Машка-то с ним живет столько лет, терпит его вечно недовольное выражение лица, а здесь, оказывается, еще кто-то появился!

– Погоди, Машка, ты откуда знаешь это?

– Он сам сказал… он ушел сразу, как только вернулись из Турции, просто привел домой Юльку и ушел… – прорыдала Машка, вцепившись руками в мой свитер.

Мой мозг отказывался воспринимать эту информацию – как мог мужик поступить таким образом с больной женой и восьмилетней девчонкой? Что-то должно было произойти совсем грандиозное, что-то из ряда вон…

Машкины рыдания приводили меня в отчаяние, мне было нестерпимо жаль ее, худенькую, ставшую словно даже меньше ростом. Как она будет теперь жить одна, одна тянуть Юльку с ее вечными разъездами и танцами? Ей придется идти работать, ведь не будет же Артем содержать их обеих? Ну, понятно, ребенка он не бросит, а Машка? У нее одно лекарство стоит сорок тысяч на курс, а таких препаратов надо минимум два, а то и три.

– Машуля, – начал я, прижимая ее к себе и чувствуя, как вздрагивают под моими руками ее плечи, – Машуля, давай поговорим спокойно. Видишь, как все сложилось? И никто не виноват, просто так вышло… Я предлагаю тебе абсолютно серьезно – давай жить вместе. Тебе нельзя быть одной, кто-то постоянно должен быть рядом. Разреши мне помочь тебе, просто возьми и отпусти себя раз в жизни, подумай о себе, прислушайся к своим желаниям. Машка, ведь мы с тобой любим друг друга, ты же не станешь этого отрицать? И я не стану, потому что никого не любил так, как тебя. Я хочу быть с тобой, хочу заботиться о тебе…

– А как же Оксана и Максим? – прошептала она, слизывая с губ слезы. – Так нельзя, Даня…нельзя любить кого-то, жертвуя своими близкими… Ты не можешь поступить со своим сыном так, как Артем поступил с Юлькой… Я не прощу этого прежде всего себе… а мне и так уже достаточно вины по этой жизни. И наказания достаточно.

Сказав это, Машка встала и пошла вниз, в туалет, вернулась через пять минут умытая, без косметики, совсем бледная и больная.

– Маша…

– Прекратим этот никчемный разговор, – попросила она, погладив меня по щеке холодной рукой. – Я очень тебе благодарна, но больше никогда не заговаривай со мной об этом. И сейчас тебе тоже пора – через пять минут закончится занятие, я не хочу, чтобы Юлька увидела тебя.

Я тяжело поднялся со скамейки, поцеловал Машку в щеку и побрел вниз, к машине, чувствуя себя псом, которому любимый хозяин дал незаслуженную взбучку. Машка-Машка…наверное, ты права.

Ночевать домой я не поехал, закатился к Сереге, там попал как раз к столу – дядька что-то отмечал, сидя в компании своих приятелей. Мне предложили присоединяться, но я отказался, сославшись на завтрашнее дежурство, рухнул на кровать в нашей с Машкой комнате и попытался уснуть, но это не удавалось. Она не согласилась на мое предложение… Но, возможно, это и правильно – уж слишком скоропалительно я сделал его. Машке бы теперь отойти немного от разрыва с мужем, как-то определиться в жизни, а тут я как снег на голову – трах-бах, давай-ка вместе жить! Нет, поспешил я с этим… Да и Макса мне никто не отдаст.

Маша.

Самым тяжелым было смотреть в глаза Юльке и объяснять, куда делся отец, используя старую, как мир, материнскую отговорку – мол, в командировку уехал, надолго. Это пятилетнего можно обмануть таким образом, а вот восьмилетнего – уже значительно труднее. Юлька замкнулась, перестала выходить из комнаты по вечерам, сидела у компьютера, гоняя по монитору бесконечных бабочек и рыбок, но мыслями была где-то далеко. Единственным местом, куда она по-прежнему шла с удовольствием, оставался клуб. Близился чемпионат среди детей ее возраста, они с Олегом много работали, стараясь изменить программу и сделать ее интереснее.

Я позвонила-таки Катьке Сорвиной, и та согласилась взять меня к себе в клинику, причем не медсестрой, как я надеялась, а администратором.

– Смысл тебе в операционной гробиться, когда мне нужен свой, надежный человек у стойки? – говорила Катька, позвонив мне как-то вечером по телефону. – Я на тебя в любой момент могу положиться, ведь знакомы столько лет! А то у меня работала одна фифа, ухитрялась еще себе в карман денег положить с клиентов! И потом, Машка, я ведь все прекрасно знаю о твоей болячке, – неожиданно призналась она, и мне почему-то стало не по себе, словно Катька узнала что-то глубоко личное. – Машуль, тебе нужна нормальная, необременительная работа, чтобы не напрягаться особо, ничего в голову не брать. Да и девчонка у тебя, ее контролировать надо, а как ты будешь это делать, стоя на операциях? А здесь – телефон под рукой, в любой момент позвонила.

В общем, Катька меня уговорила, и уже через неделю я впервые перешагнула порог ее частной клиники. Что ни говори, а вкус у Катьки был, да и чувство стиля присутствовало, об этом говорило в ее заведении все – и хорошо сделанный ремонт, и цвет стен, и белая кожаная мягкая мебель в просторном холле, и живые цветы, в изобилии расставленные и развешанные там и тут. Да и форма сотрудников, работающих с клиентами до врачей, тоже не напоминала медицинскую робу – юбки и жилетки мягкого персикового цвета.

Меня приняли хорошо, уже через пару дней мне показалось, что я давно здесь работаю, атмосфера была очень дружелюбная. Но клиенты…

У меня было подозрение, что процентов восемьдесят посещающих такие заведения не совсем адекватны, и теперь с каждым днем, с каждым клиентом я убеждалась в этом. Если за день приходил один человек с реальной проблемой, мешающей ему жить, то остальные восемь-десять просто не знали, чем бы таким себя развлечь. Хотя вряд ли стоило бы считать развлечением пластическую хирургию. Приходили молодые, симпатичные девочки с нелепыми просьбами сделать им «губы как у Маши Распутиной», «грудь как у Памелы Андерсон» и т. д. Мне приходилось аккуратненько направлять их сначала на консультацию к психологу Анне Михайловне, и, если той не удавалось убедить любительниц подражания в их неправоте, то тогда за дело брался Кирилл Андреевич – ведущий специалист в нашей клинике, или кто-то из хирургов рангом пониже.

Попасть к Кириллу считалось редкой удачей, он был не просто хирургом-пластиком, он был гением. Это даже не обсуждалось, этому не завидовали, потому что бесполезно завидовать человеку с Божьим даром. При всей своей «звездности» Кирилл ухитрялся оставаться приятным в общении и совсем не «воспарившим» над остальными смертными человеком. Нашим любимым занятием с ним стали утренние «пятиминутки», как называли это все остальные сотрудники клиники – Кирилл, войдя в дверь, цитировал какую-нибудь фразу из Владимира Вишневского, и я тут же подхватывала. Потом мы менялись, и так по нескольку раз, веселя и себя, и окружающих.

Даниил постоянно звонил мне или приезжал за мной на работу, чтобы довезти до ДК, где целыми днями пропадала Юлька. Артем тоже позвонил как-то, узнал, не надо ли мне денег и очень удивился, услышав отрицательный ответ.

– Да? А что так?

– Я устроилась на работу, – стараясь говорить спокойно, ответила я.

– И много платят?

– Хватает.

В тот же вечер Юлька пришла домой с пятью тысячами в кармане, объяснив, что приезжал папа.

– Мам, я только не поняла – если он вернулся, то почему не домой поехал? – спросила она, орудуя ложкой в тарелке с борщом.

Я поняла, что тянуть дальше уже некуда, надо разговаривать. Сев на табуретку перед дочерью, я проговорила:

– Юляша, мы с папой больше не будем жить вместе.

Дочь уронила ложку в тарелку и посмотрела на меня глазами, мгновенно заблестевшими от слез. Она не произнесла ни слова, только таращила на меня свои глазищи, сделавшиеся прозрачными от влаги, и у меня сердце сжималось от этого взгляда. Не сказав ни слова, Юлька встала и ушла в свою комнату, заперев дверь изнутри на ключ, и, как я ни просила, так и не впустила меня к себе.

Утром она вышла, и я поразилась тому, как буквально за одну ночь моя маленькая девочка стала взрослой…

– Мама, ты не думай, – сказала она, подавая мне заколки и расческу, – я ведь все понимаю. Папа уже давно не живет с нами, хотя и был дома.

– Юля, мы не станем любить тебя меньше, – жалко пролепетала я и смешалась под пристальным взглядом дочери.

– Мама, у нас в классе почти у половины нет отцов. Я просто стану одной из них.

Я села на диван и расплакалась, притянув Юльку к себе. Дочь ничего не говорила, гладила меня по голове так, словно это она была старшей, взрослой…

– Мамуль, я опоздаю в школу, давай собираться… у меня сегодня трудный день, – совсем по-взрослому вздохнула она. – Тренировка, потом прогон… Ты придешь смотреть?

– Конечно, я ведь рано заканчиваю. Приготовлю ужин и приеду.

Я проводила ее до школы, и, когда уже бежала обратно на остановку, в кармане зазвонил мобильный. Посмотрев на дисплей, я обнаружила номер Даниила:

– Алло.

– Привет, Машуль! А я тебя вижу, – сообщил он, и я обернулась, заметив его «паджеро» в двух шагах от себя. – Садись, довезу.

Я обрадовалась перспективе ехать на работу не в переполненном автобусе, а с комфортом, и потому согласилась.

– Машка, ты мне не нравишься, – сообщил Данька, выруливая на дорогу из арки. – Я соскучился, а тебе постоянно некогда.

– Даня, у меня много работы, у Юльки сегодня прогон, я обещала, что приду смотреть.

– Конкурс завтра?

– Да, в Ледовом дворце.

– Могу отвезти, – предложил он, но я воспротивилась:

– Нет! Не хватало еще, чтобы Юлька что-то заподозрила!

– Да что она заподозрит, ей восемь лет! Много понимает!

Я посмотрела на него, отведя в сторону край капюшона – Даниил злился, он вообще не привык к отказам, и вдруг я уже почти неделю не подпускаю его к себе. Но мне было просто не до любви сейчас…

Высадив меня у клиники, Данька дождался, пока я войду внутрь, и только потом уехал.

Сняв пальто в служебной комнате, я переоделась в форму, подкрасила губы и постаралась придать лицу счастливое выражение. Странно, но с выходом на работу я стала чувствовать себя намного лучше, видимо, сказывалась необходимость держать себя в руках и постоянно быть на людях. Каждое утро мне приходилось накладывать макияж, делать прическу, чтобы выглядеть нормальным человеком, а не замученной болезнью теткой. Это давалось мне с большим трудом, но соответствовать было необходимо, потому пришлось себя немного поломать. И, кажется, все к лучшему – так я хотя бы несколько часов в день не думала о своей болезни и об уходе мужа.

…Даниил ждал меня у крыльца, прохаживался туда-сюда и все поглядывал на дверь. Когда я вышла, он раскинул руки, но я не бросилась к нему, как он того хотел – в конце концов, я взрослая женщина, и вешаться на шею мужчине на глазах многих людей мне как-то не по возрасту уже.

– Машуля, как же я скучал по тебе, – жарко шепнул Даниил, обнимая меня в машине. – Сколько у нас времени?

– Полтора часа, – взглянув на часы, сказала я, понимая, к чему он клонит. – Если поедем быстро, то все успеем.

Данька засмеялся, поцеловал меня и вставил ключ в замок зажигания.

Мы оказались там, где и всегда – в холостяцкой Серегиной берлоге, замкнулись в «своей» комнате, прилипли друг к другу, лихорадочно обнимаясь и целуясь. Как же давно мы не были вместе…

– Машенька… – выдохнул Даниил, целуя меня в шею, – родная, я так люблю тебя…

И я даже испугалась немного, потому что эти слова не вызвали у меня никаких эмоций…Раньше, в юности, я бы умерла от счастья, услышав их из уст Даниила, потому что в тот момент ничего не хотелось мне больше, чем знать, что он любит меня. А сейчас…не знаю, возможно, я привыкла к его присутствию в своей жизни и воспринимала его как должное.

– Ты стала лучше выглядеть с тех пор, как на работу вышла, – заметил он, поглаживая пальцами мое лицо. – Как ты чувствуешь себя?

– Знаешь, это странно, но мне намного лучше. Может, это лекарство действует? – я перевернулась на живот и уперлась подбородком в его грудь.

– Возможно.

– Дань, тебе не бывает стыдно за то, что мы делаем с тобой? – вдруг спросила я, глядя ему в глаза.

– Перед кем?

– Что ты дурака валяешь? Прекрасно понимаешь, о ком я, – я села, завернувшись в одеяло.

Даниил молчал какое-то время, потом потянул за руку к себе, прижал и пробормотал:

– Машка, я так запутался… мне не жаль ее, но она ведь не виновата в том, что у меня есть ты. Представь, она купила такие же духи, как у тебя, она худеет просто на глазах… А меня это только раздражает, я видеть ее не могу…

– Даня, а ты жестокий…

– Да? А ты?

– А что я? Я никогда не навязывалась тебе, вспомни. И постоянно напоминаю тебе, что есть семья и есть обязательства перед ней. Моя дочь осталась без отца, я не могу смотреть ей в глаза, мне постоянно кажется, что я виновата…Да что там – кажется, когда так и есть? – я вырвалась из его рук и снова села, глядя в потемневшее Данькино лицо. – Если бы не я и не ты…

– Да, молодец, Машуля, давай, обвини меня во всем! – кивнул Даниил, прервав меня. – Конечно, это я виноват в том, что твой муж ушел от тебя. Я виноват, что ему в определенный момент стало наплевать и на тебя, и на твою дочь. И что ему все равно, как будет жить ваша дочь, если вдруг с тобой что-то случится. Ну, извини, Машуля… – увидев, что я плачу, он осекся и сел рядом, обняв меня. – Прости, я не хотел обижать тебя… Маш, не надо…

– Зачем…зачем ты сказал? Неужели не понимаешь, что я сама постоянно думаю об этом? Да если бы не Юлька, разве стала бы я тратить такие деньги на эти чертовы препараты? Если бы я жила одна – оно мне было бы надо?

– Маша, Маша, успокойся… ты сама-то понимаешь, о чем говоришь сейчас? – Данька прижал мою голову к своей груди и стал укачивать, как маленькую. – Что значит – если бы ты жила одна, а я? Разве я ничего не значу в твоей жизни? Ну, хочешь, я уйду от Оксанки?

– Я уже говорила тебе не раз и не два – мне и так достаточно вины и наказания, я не хочу, чтобы твоя жена испытала то, что сейчас переживаю я. Мы и так с тобой достаточно натворили, Даня…

– Машка, твое ненормальное воспитание и постоянное чувство вины перед всеми иногда меня просто раздражают! – произнес Даниил с досадой. – Я устал повторять – ну, прекрати ты думать обо всех, подумай о себе – жизнь-то одна, Машка!

– Да? И поэтому моя жизнь ценнее, чем чья-то еще?

– Для тебя – да.

– Все, Даниил, я устала переливать из пустого в порожнее, мне пора ехать.

Освободившись от его объятий, я встала и начала одеваться. Даниил внимательно наблюдал за каждым моим движением, словно хотел запомнить их как можно лучше. Потом, сев на кровати, потянулся за джинсами.

– Маш…я тебя прошу, не уходи вот так…демонстративно. Я чувствую себя виноватым во всех смертных грехах.

– А ты расслабься и не думай об этом. Кстати, можешь не одеваться – я уеду сама.

– Прекрати! – взревел он, натягивая свитер. – Хочешь поругаться – так и скажи, но из меня идиота не делай!

Я поняла, что перегнула немного, подошла к нему и обняла за шею, заглядывая в глаза:

– Прости меня, я просто устала сегодня…День какой-то суматошный, да еще прогон у Юльки…Не сердись…

Данька не умел сердиться на меня долго, даже в самом начале нашего знакомства мы не ссорились с ним больше, чем на час, и именно Даниил первым не выдерживал. Сегодняшний вечер не стал исключением.

Он довез меня до ДК, подождал, пока я поднимусь на крыльцо и помашу ему рукой, и только тогда, моргнув фарами, его машина медленно направилась к выезду с парковки.

Я же вошла в зал и погрузилась на полтора часа в атмосферу легкости и праздника, которая неизменно сопровождала прогоны в Юлькином клубе. Глядя на свою девочку, старательно вытягивающую шейку и скользящую в вальсе по натертому паркету, я отвлекалась от всех своих проблем и неприятностей. Со стороны и не подумаешь, что ей всего восемь лет, настолько взросло выглядит она на площадке, и это притом, что косметикой совершенно не пользуется – во-первых, запрещено правилами, а во-вторых, Юлька принципиально никому не подражает, считая, что в танце главное не то, как накрашено лицо, а то, как двигаются ноги. Откуда в ней эти недетские взгляды – не понимаю…

– Мамуся, мы закончили! – теребила меня за рукав дочь, и я очнулась от своих мыслей. – Ты о чем так замечталась? – целуя меня в щеку, спросила она, чуть запыхавшаяся после исполнения последнего танца.

– О тебе. Ну, переодевайся, домой пора, нужно лечь пораньше, отдохнуть.

Юлька убежала в раздевалку, а ко мне подошла Наталья Альбертовна, руководитель клуба:

– Ну, Марья, если не развалятся завтра, то вполне могут первыми стать. Юлька молодец, настырная, старается. Партнер только… – она покачала головой. – Что за характер у парня? Как тряпка, честное слово – шкодит исподтишка, никаких замечаний не терпит, сразу надувается и в слезы…как девка, ей-богу!

Ну, это не новость. Олег – мальчик сложный, избалованный, горячо и до абсурда иной раз любимый своей мамой. Я понимаю – мальчик, наследник – но предел-то должен быть? Материальных проблем в их семье нет, но любое упоминание о лишних индивидуальных занятиях приводит Ольгу и Игоря в замешательство – «а зачем? а куда? а он и так устает…». Меня уже просто подбрасывает всякий раз, когда Наталья Альбертовна заводит разговор о семинарах у иностранных специалистов, да что там – о них, когда и с москвичами заниматься родители Олега не горят желанием – мол, дорого. А как можно вырастить пару хорошего уровня без подобных вложений? Словом, сплошное нервное потрясение…

– Мам, а давай в «Пицца-Дом» зайдем? – на ходу надевая шапку, предложила Юлька. – Возьмем домой маленькую…

Пицца с ветчиной, грибами и сыром была любимым Юлькиным лакомством, которое ей удавалось получить нечасто, чтобы не выйти из формы. Но сегодня я согласилась, и мы заскочили с ней в расположенное совсем рядом с домом заведение, взяв там пиццу среднего размера «на четверых».

– Сейчас по кусочку…нет, по два, да, мам? – мечтала Юлька, принюхиваясь к умопомрачительным ароматам, тянущимся из яркой коробки у меня в руках.

– По два, так по два, – согласилась я, входя в подъезд.

Мы сидели с ней на кухне почти до одиннадцати, болтали и ели пиццу, запивая ее апельсиновым соком. Юлька казалась абсолютно довольной жизнью, и только в глазах появилось что-то недетское. Я все ждала, что она скажет что-нибудь об отце, но она говорила о чем угодно, только не об Артеме. И тогда я спросила сама:

– Юль, а папа говорил тебе, где живет?

Она замерла над тарелкой с недоеденным куском пиццы и не ответила. Значит, не сказал…

– Мам…а вы точно никогда не помиритесь? И папа больше не будет жить с нами?

Я обняла ее, потому что не знала, что сказать, как ответить. Я и сама не понимала уже, хочу ли, чтобы Артем вернулся. Потому что как можно склеить то, что разбилось на мелкие кусочки? Да и нужно ли – склеивать?

Артем.

Скитаться по друзьям оказалось делом противным и утомительным. Или я уже вышел из того возраста, когда это не напрягает? Андрюха, конечно, был не против моего переселения к нему, еще бы – всегда есть, что пожрать и даже иногда выпить. Но меня тяготило подобное времяпрепровождение, я привык, оказывается, к своей квартире, к своему дивану, к Марьиным ужинам. Сегодня после работы я вдруг поймал себя на том, что еду к теще. Она у меня настоящий друг, ни разу за десять лет нашего брака она не влезла ни в одну нашу ссору, не сказала Марье ни слова против меня, скорее – наоборот. И как я не догадался сразу пойти к ней и выложить все? Ведь она помогла бы, дала бы совет…

Валентина Николаевна была дома, пекла пирожки с капустой – значит, Марья должна зайти, и это некстати совсем. Но оказалось, пирожки предназначались тестю на дежурство, а Марья с Юлькой были на прогоне и заходить не собирались.

– Проходи, Артем, я уже заканчиваю, – пригласила теща, ловко сбрасывая со сковороды румяные пирожки. – Мой руки, я тебя покормлю, ты ведь с работы?

Я сел за стол, потянул на себя блюдо с пирожками – в этом доме я никогда не стеснялся и не чувствовал себя чужим, вообще не понимаю, кто придумал все эти байки про ужасную тещу. Моя, например, просто находка, грех жаловаться.

– Тёма, что происходит? – садясь напротив меня, спросила Валентина Николаевна. – Ты не живешь дома, что ли?

– Марья сказала? – вгрызаясь в пирожок, поинтересовался я, но теща отрицательно покачала головой:

– Нет, она ничего не говорила. Но я же не слепая, вижу. И машина твоя со стоянки пропала, и к нам ты не заходишь. Что произошло у вас?

Я не мог, ну, не мог признаться теще в том, что моя жена, ее дочь дорогая Марья Сергеевна, обзавелась любовником. Эти слова просто не желали скатываться с языка, словно произнести их означало бы признать поражение. Потому я промолчал, делая вид, что занят пирожком, и ничего важнее сейчас не существует. Но тещу мою обмануть было не так-то просто, она протянула руку и коснулась моего локтя:

– Артем, сынок, давай откровенно – между вами что-то случилось? Ты скажи мне, я ведь всегда готова помочь. У тебя появился кто-то?

Я поднял на нее глаза и тихо спросил:

– А вы не думаете, что кто-то есть у Маши?

Брови у тещи полезли вверх, она откинулась на спинку стула и забормотала:

– Артем…да что ты говоришь такое? Как же так? Маша…

– Маша, Валентина Николаевна, Маша. У нее бурный роман с каким-то врачом.

– С Данькой, не иначе… – моментально высказалась теща, словно не понимая, что говорит это вслух, а не про себя, как ей, видимо, казалось. – Не с кем больше, только с Данькой Городницким… Вот стервец, нашел все-таки… – и внезапно заметила, что я смотрю на нее и все слышу. – Господи, что это я… Артем, а…ты точно знаешь? Может, ты ошибся, а?

В ее голосе было столько надежды на мой отрицательный ответ, что мне стало ее жалко. В конце концов, чего я ждал от нее? Я, здоровый взрослый мужик, не мог найти выхода из этой ситуации, а что могла предложить мне уже немолодая женщина, к тому же – мать? Как ни крути, она все равно будет стараться оправдать Марью. Я понял, что напрасно потревожил и так не слишком спокойную тещу, наскоро попрощался и пошел к двери, но Валентина Николаевна задержала меня:

– Артем…я прошу тебя, подумай о Юльке. Ладно, с Машей у вас что-то, но ребенок-то при чем? Она ж не виновата, ей отец нужен. И потом… ты ведь знаешь, что Маша больна, ей предложили операцию…

– …а она отказалась, я знаю, – перебил я. – Мне Ирина сказала.

– Вот я и говорю, Артем, – подхватила теща. – Если вдруг она все-таки согласится, с кем Юлька останется? Я работаю… а у нее танцы, школа, уроки. Артем…

– Валентина Николаевна, вы же прекрасно знаете, что если Маша решила что-то, переубедить ее крайне сложно, практически невозможно. Она даже денег у меня не просит, я тут Юльке в школу завозил.

Теща вздохнула, потеребила фартук, потом сказала, не глядя на меня:

– Тёма, я думаю, она просто не хочет быть тебе обязанной…

– Да ну, что за бред? Я ж не ей, я Юльке деньги даю! И потом, ну, сколько она зарабатывает в своей клинике? А ведь еще и лекарства нужны.

В общем, разговор с тещей только еще сильнее запутал все.

Оксана.

Этот звонок из школы расколол мою жизнь одним ударом…

– Оксана Алексеевна? Это Зоя Дмитриевна… – голос Максовой учительницы был растерянным, словно она сомневалась, а стоит ли звонить.

– Да, я слушаю.

– Вы… не могли бы прийти сейчас в школу?

– Зачем? Что-то натворил?

– Нет… вы приходите, пожалуйста, я вам все здесь объясню…

Я почувствовала неладное, сердце заколотилось, к горлу подкатил ком. Не зря же она звонит в одиннадцать часов утра! Еще уроки в самом разгаре… Я схватила пальто, заскочила в кабинет к заведующей, скороговоркой выпалив, что мне срочно нужно отлучиться, и понеслась к школе, забыв даже, что можно доехать на автобусе. Никогда в своей жизни я не бегала с такой скоростью, да еще при моей комплекции…Еще хорошо, что класс Максима расположен на первом этаже, а то подъем я уже не осилила бы. Рванув дверь, я сразу поняла, что случилось что-то – дети, как по команде, обернулись в мою сторону, на лицах у всех был испуг.

– Что…Зоя Дмитриевна…что с Максимом? – еле выдохнула я, хватаясь рукой за косяк, чтобы не упасть.

– Вы только не волнуйтесь, Оксана Алексеевна…он…

– Его собака покусала! – вдруг звонким голосом сказал кто-то из детей.

– Что?! Где он?!

– Он в больнице, – ответила классная. – Мы сразу же «скорую» вызвали… это на прогулке произошло, откуда эта собака взялась – не понимаю, я и крикнуть не успела, как она в Максима вцепилась, а потом уж хозяин появился… – торопливо проговорила она. – Наш фельдшер ничего не смог сделать, сразу бригаду вызвал…

Но я уже не слушала ее, выскочила в коридор и лихорадочно стала искать в сумке мобильный. Трясущимися руками я набрала номер Даниила и, когда раздался его недовольный, глуховатый голос, закричала:

– Даня! Максим в больнице… его собака порвала!

– Ты где? – моментально сменил тон муж.

– В школе…

– Так, сиди там, я сейчас приеду! И узнай, куда его увезли!

Данька бросил трубку, а я обессилено опустилась на диванчик в холле, обхватив голову руками. Что же это делается? Только бы ничего серьезного, бормотала я, только бы ничего сложного и опасного… Мне уже даже на Даньку наплевать, пусть только с Максимом все будет хорошо, пусть все обойдется…

Муж вбежал в холл в распахнутой куртке, лицо его выражало беспокойство. Он подскочил ко мне, схватил, поставил на ноги и слегка встряхнул:

– Ну? Ты узнала?!

– Нет…

– А, что с тебя взять! – с досадой бросил он, отдавая мне ключи от машины. – Иди, жди меня, я сам…

Я побрела в машину, села, откинулась на спинку и закрыла глаза. Я из последних сил старалась держать себя в руках, не распускаться, чтобы мой сын не увидел меня плачущей.

Даниил вернулся быстро, сел за руль и рванул с места. Мы молчали всю дорогу, до самой детской больницы. В приемном покое нам долго не говорили, где наш сын и что с ним, до тех пор, пока Данька не разорался, что он сам хирург и что дойдет сейчас до главного врача. Нас моментально пропустили, выдав халаты. Я уже ничего не соображала, все мысли устремились только к одному – чтобы у Максима не было ничего серьезного…

Он лежал в четырехместной палате, у самого окна… Вместо лица – марлевая повязка, кое-где уже пропитанная кровью, левая рука тоже перебинтована. Даниил подошел к кровати, сел рядом с Максимом и взял его за здоровую руку:

– Сынок… ну, ты как? Болит что-то?

– Болит… – расплакался Максим, уцепившись за отцовскую руку. – Так сильно болит, папа… заберите меня отсюда, я боюсь здесь…

– Максимка, сынок, не надо плакать, – проговорила я дрожащим голосом, стараясь не разреветься.

Даниил решительно встал, уступая мне место, и пошел к выходу:

– Здесь я его не оставлю, пойду к заведующему, пусть переводят к нам. Там хоть под присмотром будет!

Он вышел, а я, наклонившись к сыну, прошептала:

– Не бойся, Максимка, папа сейчас договорится, и мы заберем тебя, будешь лежать у деда Миши и папы в отделении, я с тобой буду все время, отпуск возьму – и буду рядом.

Максим всхлипывал, не выпуская мою руку из своей, я осторожно гладила его по выбивавшимся из-под повязки волосам на макушке. Наверняка, он еще и испугался, да и кто не испугался бы, когда собака кинулась? Развели волкодавов, что за жизнь такая пошла! Уж тогда гулять бы их водили в какое-то определенное место, а не в школьный двор, где дети! Максим понемногу успокоился, прижался ко мне и затих, словно осознал, что рядом со мной находится в безопасности. Наконец вернулся Даниил вместе с заведующим отделением – молодым еще, худощавым мужчиной. Он поздоровался со мной и обратился к Максу:

– Что, парень, боли есть?

– Да…

– Ну, ты потерпи, тебе сейчас укольчик поставят, и папа тебя к себе заберет. Вы, Даниил Владимирович, когда перевязывать будете, посмотрите там – щека уж очень глубоко порвана, как бы не загноилась.

– Да, я понял, – кивнул Даниил, но, как мне показалось, слов врача не слышал, а, скорее, догадался, о чем речь. – Мы можем забрать его сейчас?

– Да, только одежду получите у сестры-хозяйки.

– Оксана, сходи, – бросил мне Даниил, даже не глядя, и я послушно поднялась со стула и побрела в коридор.

…Домой мы вернулись только к вечеру, и то, чтобы мне позвонить на работу и взять вещи – ночевать я собиралась в больнице с Максимом. Даниил устроил его в одноместной палате, и я свободно могла там находиться.

– Даня… как ты думаешь, шрамы останутся? – осторожно спросила я, складывая в сумку халат, тапочки и косметичку.

– Конечно, останутся! Я, разумеется, постараюсь свести все к минимуму, но последствия все равно будут. Это еще хорошо, что глаза целы. Да и что не девчонка… – Даниил курил, стоя на кухне и глядя в окно куда-то в сторону школы.

– Да, хорошо… – вздохнула я.

Маша.

Вставать в шесть утра и собираться на конкурс в нашей семье всегда было делом нелегким. Юлька капризничала, недовольная то не так закрепленной шишкой, то не так надетой на нее сеткой, то отказывалась завтракать, мотивируя отказ «слишком узким» платьем. Сказывалось нервное напряжение перед соревнованием. Но вот, наконец, все собрано и готово, и такси подъехало. Юлька накинула на голову капюшон и вскинула на плечо кофр с платьем и туфлями:

– Мам, ну, ты чего? Опоздаем!

– Не опоздаем, – я рылась в сумочке, проверяя, взяла ли стартовые книжки.

– Не ищи, они в кофре, – догадалась дочь, похлопав по карману. – Интересно, папа приедет смотреть? – вдруг вырвалось у нее, и я отчетливо услышала в голосе желание, чтобы так и случилось.

Артем не приехал. Не знал или забыл… Хотя плакаты и афиши «Кубка мэра» висели по всему городу, это было довольно значительное событие.

– Ну, вот – Олега нет опять! – оглядев огромную раздевалку, сообщила Юлька, сбросив с плеча кофр на стул и садясь, чтобы снять сапожки.

– Юля, расслабься! – жестко сказала я. – Не превращай ерунду в проблему – они всегда опаздывают, ты ведь знаешь.

Юлька стояла уже в платье и натягивала гетры на туфли, чтобы на разминке мышцы лучше разогрелись, когда появился Олег с матерью.

– Проспали! – радостно объявила Ольга, вытряхивая из рюкзачка танцевальные туфли. – Олежка, давай быстрее, скоро музыку включат, надо будет размяться.

У Олега, как всегда, не было настроения, он смотрел под ноги и что-то бурчал. Я, чтобы не трепать нервы себе и Юльке, взяла ее за руку и утащила из раздевалки в холл.

Но на паркете, к счастью, все наладилось, и дети занялись тем, чем и были должны – танцами. В их возрастной группе пар было много, почти пятьдесят, так что борьба предстояла нешуточная. Ольга, как всегда, попыталась убить в детях всякую надежду на хороший исход, но я, стоя у нее за спиной, отрицательно качала головой, и Олег с Юлькой прекрасно меня поняли. Меня всегда удивляла эта манера Ольги настраивать детей на поражение, когда они еще и шага по паркету не сделали.

Но сегодня все пошло на удивление гладко – Олег и Юлька легко прошли все отборочные туры и добрались до финала. Оставалась самая малость – шесть танцев, на которые теперь еще нужно настроиться. А еще ведь и физическая усталость…

Когда дети после исполнения последнего танца подошли к нам, на их лицах отчетливо читалось – выложились на все сто и теперь только отдыхать, независимо от занятого места. Я набросила Юльке на плечи кофту, обняла, прижимая к себе, и подвинула тарелку с пирожными, но дочь отрицательно покачала головой:

– Не могу, мам, сил нет…

Потянулись минуты томительного ожидания, все нервничали, тренер нервно ходила в холле, то и дело затягиваясь сигаретой. Вот, наконец, всех финалистов выстроили для награждения…

Шестое место…пятое…третье…второе… Я увидела счастливое лицо дочери, обнаружившей, что они остались перед пьедесталом одни, и только потом услышала голос ведущего:

– И победителями ежегодного турнира на Кубок мэра нашего города становятся Олег Иващенко и Юлия Смирнова, клуб «Гармония танца», руководитель Наталья Абрамцева! Призы и медали чемпионам вручает первый заместитель мэра Андрей Семенович Синцов!

Я, кажется, не видела больше ничего, кроме высокой тумбы первого места и моей дочери, стоявшей на ней. Когда «золотая» медаль повисла на тонкой шейке, Юлька вздернула голову и улыбнулась, глядя прямо на меня. Я махнула ей и едва удержалась, чтобы не заплакать.

Награждение закончилось, и дочь уже бежала ко мне, путаясь в волочащихся по полу плюшевых медвежьих лапах:

– Мама! Мы это сделали!

Я обняла ее вместе с этим огромным Топтыгиным, расцеловала:

– Я всегда в тебя верила, ты же знаешь! Вы просто молодцы, так танцевали, что я больше и не видела никого!

К нам подошли Наталья и заместитель мэра, полный, высокий мужчина с заметными залысинами. Он улыбался и восхищенно смотрел на мою дочь:

– Очень рад познакомиться с чемпионкой. Юленька, я тебя еще раз поздравляю, – он чуть нагнулся и потрепал Юльку по плечу. – Платье у тебя было самое красивое, его отовсюду видно.

Юлька покраснела от удовольствия – цвет платья был и в самом деле редким для такой маленькой возрастной категории. Оно было из стрейч-атласа, черное, слегка поблескивающее в свете прожекторов, и блондинка Юлька в нем смотрелась просто возмутительно хорошо.

– Ну, Мария Сергеевна у нас вообще оригиналка, – усмехнулась Наталья. – Я ей говорила, что в детской группе такой цвет – странно, однако мама у нас упертая.

– И правильно мама сделала. Так вы рассмотрите все-таки мое предложение, – повернулся к Наталье Синцов, и та кивнула:

– Разумеется. Это очень лестное предложение и для меня, как для руководителя клуба, и, думаю, для этой пары.

– О чем речь? – спросила я у Натальи, когда заместитель мэра откланялся и ушел.

Наталья взяла меня за локоть и потянула в холл, там села на мягкий диванчик и вынула сигареты. В холеных пальцах мелькнула золотая зажигалка, язычок пламени лизнул кончик тонкой сигареты, Наталья сделала затяжку и, помолчав, сказала:

– Тебе повезло, Мария. Синцов предложил твоим детям участие в программе мэрии по поддержке молодых спортсменов. Очень уж ему твоя Юлька понравилась. Это шанс из миллиона, «бальников» туда вообще брать не планировали, но вот видишь, как бывает. Соглашайся – они будут оплачивать сборы, семинары, возможно, даже поездки за границу.

– Что взамен? – я не случайно задала этот вопрос, прекрасно знала, что обязательно должно что-то быть.

– Взамен – участие во всех концертах, во всех праздниках, устраиваемых мэрией, во всех новогодних елках, во всех награждениях – словом, где скажут.

Это было выполнимое условие, особенно если прикинуть, какие суммы денег требуются на одну только поездку в Москву на Чемпионат России, скажем, а потому я без колебаний согласилась.

По традиции мы с Юлькой еще остались, чтобы посмотреть выступления всех членов нашего клуба, потом в перерыве пообедали в буфете, снова вернулись в зал…

Домой добрались уже поздно вечером, когда уставшая за турнир Юлька валилась с ног. Она даже ужинать не стала, наскоро приняла душ и ушла к себе. Я укрыла ее одеялом и сама тоже пошла в спальню, включила там телевизор. В «Новостях» показали итоги турнира, и даже Юлька с Олегом мелькнули, и я вдруг подумала: «Интересно, Артем видит сейчас ее или нет?»…

Даниил.

Страх за сына отбил у меня охоту ко всему. Я оставался после дежурства, сидел в его палате, подменяя Оксанку. Даже позвонить Машке у меня не было времени. Но и она не звонила, видимо, обиделась на мое невнимание к ней. Но я просто не мог отойти от Максима хоть на секунду, боялся оставить его одного, хотя умом понимал, что ничего не случится, если я просто на пять минут выйду в коридор и позвоню. Весь смысл жизни свелся у меня к одному – только чтобы последствия травм у сына были минимальными. Оксанка тоже была постоянно на нервах, срывалась на меня, когда Максим этого не слышал, я старался не реагировать, понимая, что жена с ума сходит от тревоги за ребенка.

Сегодня я решил заехать к Машке на работу, просто поговорить, объяснить, что случилось, чтобы она не переживала, куда это я запропастился. Подъехав к зданию клиники в обеденный перерыв, я набрал Машкин номер. Голос ее прозвучал как-то растерянно, точно она не ожидала моего звонка, и он нарушил какие-то ее планы:

– Даня?.. Ты где?

– Я стою возле дверей, если ты оденешься и выйдешь, то я свожу тебя куда-нибудь пообедать.

– Но…

– Маш! Я очень соскучился и хочу тебя увидеть, – перебил я, даже не став выслушивать ее слова. – Выходи, я тебя прошу.

– Хорошо, – сдалась она.

Я прохаживался на крыльце и проморгал момент, когда Машка вышла, а, обернувшись на звук голоса, обнаружил, что моя Мария слегка изменилась – макияж стал ярче, волосы уложены как-то по-новому, из-под короткой шубки виднеется форменный костюм персикового цвета. И, что странно и в последнее время совсем непохоже на нее, она улыбалась. Улыбалась широко, радостно, и я отнес это на свой счет – соскучилась, хотела видеть.

– Привет! – она, не стесняясь, чмокнула меня в щеку. – Ты похудел, кажется?

– Привет. Отлично выглядишь, – я взял ее под руку и повел к машине. – Как себя чувствуешь?

– Неплохо, – она пожала плечами и села на переднее сиденье, аккуратно скрестив ноги в сапогах на тонкой высокой шпильке. – У тебя случилось что-то? – ее рука легла поверх моей, и я вздрогнул от ее прикосновения. – Дань…ты мне не нравишься, – Машка развернула меня к себе и заглянула в глаза.

Я вдруг не выдержал, порывисто обнял ее и уткнулся лицом в мех шубки. Машка всегда отличалась повышенной чуткостью в отношении меня, а потому вопросов и сейчас задавать не стала, просто гладила по затылку и шептала:

– Даня…все наладится, я знаю. Что бы ни случилось…

– Машка…ты не понимаешь… – проговорил я глухо, не отрываясь от нее. – Максим…он в больнице…

– Что-то серьезное? – в ее голосе прозвучала неподдельная тревога, она ведь сама мать, и все, что касается моего сына, всегда воспринимает близко к сердцу.

– В школьном дворе собака кинулась, все лицо в клочья…

– Господи… – я поднял, наконец, глаза, и увидел, как белеет машкино лицо.

Уж не знаю, о ком она подумала в тот момент, о моем сыне или о своей Юльке, но испугалась очень сильно.

– Дань…хочешь, я переговорю со своей шефиней? – предложила она.

– Спасибо, Машуня, не надо, – со вздохом отказался я, поднося к губам ее руку. – Тебе только этого еще не хватает – моих проблем.

– Да при чем здесь… – начала возражать она, но я перебил мягко:

– Машенька, мне очень приятно, что ты хочешь помочь, но я тебя уверяю – не нужно ничего, я все сам решу, ты не обижайся, ладно? – я поцеловал ее в прохладную щеку, потом чуть прикоснулся к губам. – Поедем куда-нибудь, а то скоро обед у тебя закончится, поесть не успеешь.

Я привез ее в пиццерию, ближе просто ничего не оказалось, заказал пиццу с копчеными колбасками и помидорами и зеленый чай. Странноватое сочетание, конечно, но, во-первых, пиво среди дня как-то не очень, да и не пьет его Машка, а кока-колу пить я ей не разрешаю – там полно всякой «химии», а ей и так вполне достаточно. Звучит совсем собственнически – «я не разрешаю»…

Машка вяло ковыряла вилкой в тарелке, потом и вовсе отодвинула, так и не съев ничего толком.

– Маш…ты чего? – удивился я, потому что знал, как они с Юлькой любят пиццу. – Невкусно, что ли?

– Нет…просто не хочется. Аппетита нет совсем, – призналась она, подвигая к себе керамический чайничек и чашку.

– Заставляй себя хоть чуть-чуть.

– Данька, ну, хоть ты-то не воспитывай меня! – устало попросила Машка, наливая чай в чашку. – И так все пристают, и мама, и Юлька, и даже лечащий звонит периодически. Я уже просто слышать не могу…

– Все-все, не буду, не сердись. Ты сегодня на вечер что планировала?

Или мне показалось, или мой такой обыденный в нашей ситуации вопрос поставил ее в неловкое положение. Я готов был пожертвовать даже парой часов времени, которое я провел бы с сыном, а она о чем-то вдруг задумалась! Мне стало обидно, но Машка неожиданно прервала молчание и сказала:

– Если ты хочешь меня встретить и у тебя есть на это время, то я не против.

Оговорка насчет наличия времени должна была, видимо, указать мне на безответственность по отношению к ребенку, но я стерпел – пусть.

– Тогда я подъеду к семи?

– Я буду ждать.

Маша.

Я лихорадочно пыталась найти повод, чтобы отказать Даниилу и не ехать с ним к Сереге. Не знаю, почему, но, услышав о произошедшем с Максимом, я вдруг почувствовала себя такой виноватой перед мальчиком… Ребенок в больнице, а его отец сидит в кафе с любовницей – как это можно назвать, каким словом? Только непечатным. И меня поразило, что в такой момент Даниил может думать о чем-то, кроме сына. Не дай Бог, что-то случилось бы с Юлькой – да я бы забыла обо всем и обо всех. Все-таки мужчинам в этом плане намного легче. Я вдруг совсем другими глазами посмотрела на своего любовника – оказывается, ради себя, ради своего удовольствия он может забыть даже о ребенке…

Подходящий предлог нашелся часов в пять – позвонила мама и попросила срочно зайти к ней после работы. Я обрадовалась возможности не сочинять ничего, а просто сослаться на необходимость этого визита. Голос Даниила по телефону был недовольным – я сломала его планы.

– Дань, там срочное что-то, – проговорила я извиняющимся тоном. – Ты не сердись, я же не знала…

– Ладно, не оправдывайся, – буркнул он. – Не судьба, значит.

Я облегченно перевела дух и только сейчас поймала себя на мысли, что действительно рада сорвавшемуся свиданию.

На улице мела такая метель, что на метр впереди ничего видно не было, да и в лицо летели ледяные крошки. Натянув капюшон шубы по самые глаза, я, согнувшись, брела к автобусной остановке, придерживая сумку, чтобы не моталась туда-сюда. Борьба со встречным ветром привела к тому, что я потеряла бдительность, за что тут же и поплатилась – какой-то парень, обходя меня сбоку, вдруг резко рванул мою сумку и побежал с добычей во двор соседнего дома. В сумке было все – кошелек со всеми наличными деньгами, телефон, ключи от квартиры…Я присела на низкий кованый заборчик, огораживающий закрытый щитами на зиму фонтан, и расплакалась. Не жалко было барахла и сумки, просто обидно, что кто-то может вот так, запросто, мимоходом…

Сунув руку в карман шубы за платком, я обнаружила какую-то мелочь и мятую сотню, сунутую туда впопыхах сегодня утром – собиралась дать Юльке денег на обед, но та отказалась, сказав, что из школы ее заберет дед, и у него она и пообедает. Ну, хоть что-то…

Когда я, заплаканная, с размазавшейся косметикой и без сумки возникла на пороге маминой квартиры, та ахнула, сразу нарисовав себе мысленно жуткую картину:

– Господи, Маша, что случилось? С Юлей что-то?

– Мама, ну, что ты сразу? Все с Юлькой в порядке, просто у меня сумку украли прямо на улице, а там и телефон, и ключи, и деньги, – я присела на маленький стульчик в коридоре и стала снимать сапоги.

– Чай будешь? – совсем другим тоном спросила мама, успокоившись и справедливо решив, что сумка – это мелочь по сравнению со всем остальным.

– Буду.

– Проходи, мой руки, я сейчас, – мама в своем репертуаре – сначала накорми, потом воспитывай, а в том, что речь пойдет именно об этом, я уже и не сомневалась.

Но сегодня процесс воспитания был совмещен с едой – мама села напротив, подперла кулаком щеку и начала:

– Маша, я долго не вмешивалась в твои отношения с Артемом, и теперь понимаю, что напрасно. Что происходит в твоей жизни?

– Ничего, – я пожала плечами и осторожно ковырнула вилкой котлету – есть мясо так до сих пор и не могла. – Артем ушел, у него другая женщина.

– Да? А насчет себя что расскажешь? – ядовито поинтересовалась она, внимательно следя за выражением моего лица.

– А что насчет меня?

– Машка, ты мне-то не ври! Я ж, поди, не слепая, вижу! И даже знаю, кто и что!

Я изумленно уставилась на нее, не вполне понимая, о чем сейчас идет речь, а мама, разойдясь, уже не могла остановиться:

– Ты что же думаешь, я не знаю, что ты опять с Данькой Городницким схлестнулась?! Мало он тебе крови попортил в юности, так ты еще и семью развалила, дура безмозглая?! А ребенок, а? Про Юльку ты подумала, когда Артем уходил?!

Это было вообще… И откуда только она это узнала, интересно? И при чем здесь я, скажите на милость, если Артем заявил мне, что у него есть другая женщина и ни словом не обмолвился о Даньке, если знал? Кошмар какой-то…

– Мама, послушай только, что ты говоришь! – взмолилась я, пытаясь успокоить кипящую праведным гневом родительницу. – При чем тут Данька? Ты неужели не видела, что в доме-то творится? Артем сам по себе, мы с Юлькой – сами, я по больницам моталась, а он даже не соизволил узнать, как дела! Собрался и ушел!

– Да что ты мне сказки-то рассказываешь?! Вот на этом самом месте Артем сидел недавно, там, где ты сидишь, и все мне выложил – и про Юльку, и про твои болезни, и про Городницкого твоего! И нет у него никакой «другой женщины» – тебя, дуру, проучить хотел, надеялся – одумаешься! – в сердцах бросила мама, поднялась и стала искать в шкафчике лекарство. – Запомни, Машка, если сейчас окончательно с Артемом отношения испортишь – все, семья развалилась!

– Мама, как может развалиться то, что уже давно развалено? Мы жили как чужие, и не я в этом виновата! Я не знаю, когда это произошло, но точно, до того, как появился Данька! – выпалила я и прикусила язык.

– Ну, а я что говорила – опять Городницкий твой! – констатировала мама, капая в стопку валокордин. – Значит, правда?

– Ну – правда, правда! – заорала я, не сдержавшись. – И что?! Я тоже живая, между прочим! Я не могу жить в постоянном напряжении, бояться шаг ступить лишний, чтобы только супруга дорогого не разгневать! Да, он зарабатывал деньги, но я-то тоже не на диване лежала! Я ребенком занималась! Который, кстати, и его ребенок тоже! И хватит меня тыкать Данькой, понятно?!

Не в силах больше выносить этого разговора, я вскочила и выбежала в коридор, натянула сапоги и шубу и бросилась вон из материной квартиры.

Хорошо, что есть у меня привычка не вынимать из карманов мелочь, и теперь я могу, не одалживаясь у матери, добраться до ДК. У Юльки есть второй комплект ключей от квартиры, я дождусь конца тренировки, и мы вместе поедем домой.

Неприятной неожиданностью стало появление у танцевального зала Артема. Муж поднялся по лестнице в тот момент, когда тренировка уже закончилась, и в холл стали выходить дети. Заметив меня, Артем слегка изменился в лице – то ли не ожидал, то ли ожидал, но не этого.

– Привет, – он подошел и сел рядом со мной на скамейку. – Наша последняя, как всегда?

Вот, и снова недовольство, не успел сесть, уже претензии… Я промолчала. Ничего не меняется, почти три месяца вместе не живем – и ничего нового. А скоро Новый год… и к чему это я? Уж не к тому ли, что это семейный праздник, и впервые мы с Юлькой будем встречать его вдвоем? Артем больше ничего не спрашивал, молча сидел рядом со мной и крутил на пальце ключи от машины. Наконец появилась Юлька, сделала пару неуверенных шагов в нашу сторону и остановилась, надевая на спину красный рюкзачок.

– Привет, дочь, – Артем поднялся и подошел к ней, обнял, чуть приподняв над полом. – Как дела? Как в школе?

Господи, даже сейчас, впервые за долгое время, если не считать того случая, когда он приезжал в школу, Артем не мог найти каких-то других слов для единственного ребенка и не отделываться дежурными фразами. Юлька что-то говорила ему, но я не слышала ответов, я старалась унять в себе раздражение на Артема, не дать этому чувству выплеснуться наружу при дочери.

– Довезти вас до дома? – спросил тем временем Артем, обращаясь ко мне.

– Если ты не торопишься.

Я сказала это безо всякой задней мысли, но Артем вскинулся так, словно я его в чем-то обвинила:

– Нет, если я нарушил твои планы, ты скажи! Если за тобой должен кто-то приехать, я могу уйти!

Маразм… Самое разумное в этой ситуации – развернуться и уйти самой, прихватив Юльку, что я и сделала, так и не сумев понять ни причину его визита, ни последующую вспышку гнева. Артем догнал нас уже внизу, у большого зеркала, перед которым Юлька надевала шапку.

– Ты решила продемонстрировать характер? Сильно стала самостоятельная?

Я устало посмотрела на мужа, словно впервые заметив, как глупо выглядит Артем, когда злится.

– Тёма, давай не будем сцен устраивать. Если хочешь поговорить, поедем домой, там спокойно сядем и обсудим все, что ты посчитаешь нужным..

Он, по-моему, искренне удивился предложению зайти к нам, но ведь это и его дом тоже, там его вещи, которые он так и не забрал. Взяв за руку Юльку, Артем пошел к машине, я двинулась следом, надеясь, что Даниилу не придет в голову блестящая идея приехать сюда.

Дома дочь сразу пошла в душ, отказавшись даже от кефира, который пила на ночь, а потом сразу закрылась в комнате, зашуршав учебником. Мы сели за стол на кухне, я налила чай, достала печенье и конфеты. Артем вынул сигареты, поискал пепельницу – она оказалась на месте, я так и не нашла в себе сил убрать ее с глаз подальше.

– Где ты живешь? – спросила я, глядя в чашку с чаем.

– Тебе интересно? – усмехнулся он. – Есть место, не на вокзале ночую.

– Я рада.

Повисло молчание. Я уже пожалела, что позвала его – что толку вот так сидеть и молчать, ничего не изменится.

– Я настаиваю, чтобы ты брала деньги на Юльку, – произнес он наконец, потушив сигарету и подвигая к себе чашку. – Насколько я понимаю, твоя работа не слишком высоко оплачивается.

– Я работаю администратором в дорогой частной клинике, так что нам вполне хватает.

– Хочешь выглядеть мученицей? Больная одинокая мать?

– Артем, ты волен думать, как хочешь, как тебе удобно, я не стану переубеждать тебя, – я вздохнула – ничего не изменилось, все те же претензии. – Если ты настаиваешь, то можешь сам оплачивать Юлькины тренировки, но тогда будь добр, деньги тренерам отдавай тоже сам.

– У тебя на лекарство много уходит? – вдруг спросил Артем, и я растерялась, не ожидала такого вопроса, особенно после фразы про больную одинокую мать. – Скажи, если нужно.

– Не нужно, курс закончился.

– А следующий когда?

– Летом. А может, весной, если анализы ухудшатся.

Артем помолчал, сосредоточенно изучая скатерть на столе, а я вдруг вспомнила, что сегодня у меня еще и сумку украли, так что денег нет совсем, не только на лекарства, но и до получки. Просить не хотелось, лучше займу на работе у той же Катерины, но муж вдруг полез в карман и положил на стол несколько тысячных купюр:

– Вот возьми пока… на неделе объект сдаем, деньги в банк перекинули уже, так что потом привезу еще.

– Спасибо. Артем, ты если звонить будешь, то на Юлькин номер, у меня сегодня телефон увели вместе с сумкой, – не прикасаясь к деньгам, произнесла я.

– Я куплю тебе другой.

– Я не к тому… – смутилась я, но Артем перебил:

– Прекрати этот спектакль, Машка. Что мне, трудно мобильник тебе купить? Навороченный не обещаю, но такой, как у тебя был, вполне осилю.

Очередное «спасибо» застряло у меня в горле, и муж, кажется, заметил это. Внимательно посмотрев мне в глаза, он поднялся и пошел к двери.

– Мне пора. Юлька спит уже, наверное?

Я заглянула в детскую – дочь действительно спала, разметавшись по постели, после тренировок она засыпала, едва коснувшись подушки головой.

– Да, спит, – шепотом сказала я, вернувшись в прихожую, и Артем вздохнул:

– Ну, передай, что я не стал будить. Пусть звонит, если что.

– Да…

Закрыв за ним дверь, я просто по привычке пошла в кухню, выключила свет и встала у окна, глядя на освещаемую фонарем дорожку, ведущую от подъезда к стоянке. Вот и знакомая фигура Артема… Чуть ссутуленные плечи, быстрая легкая походка. Он сел в машину, но уехал не сразу, прошло какое-то время, прежде чем серебристая «тойота-королла» тронулась с места. Я пошла в спальню и легла прямо поверх покрывала, не включая ни свет, ни телевизор. Уже давно мне не было так тоскливо и тяжело, как сегодня, сейчас.

Артем.

Не знаю, зачем я приехал к Марье сегодня. Меня разочаровал этот визит, и это разочарование бесило. Возможно, если бы она встала в позу или заплакала бы, я повел бы себя как-то иначе, а так… Я не мог подстроиться под ее поведение, не мог найти нужную ноту в разговоре. Марья излучала спокойствие, уверенность какую-то, словно жизнь без меня пошла ей только на пользу. Она стала независимой от меня, пусть не настолько хорошо ей жилось, не настолько свободно в плане денег. Я всегда знал, что ей невыносимо просить у меня на расходы, особенно на те, что касались ее лично, на всякие женские штучки, но подсознательно я стремился именно к этому – чтобы она просила. Когда Марья ушла из больницы и осела дома, я испытал даже удовлетворение – вот теперь она уже не могла решать что-то сама, поскольку была полностью зависима от меня, от моего настроения. Я, разумеется, давал ей деньги, но именно ее просьбы об этом грели мою душу. Возможно, это было своего рода местью за то, что она посмела изменить мне…

И вот теперь я потерял этот контроль, Марья снова работала и могла не унижать себя просьбами, хотя в том, что деньги ей нужны, я не сомневался. Интересно, а любовник-то что же? Неужели не поддерживает любимую женщину? Хотя она вряд ли делится с ним своими проблемами – слишком уж гордая она для подобных разговоров.

Я помню, как-то говорил ей, что не понимаю мужиков, которые при разводе содержат не только ребенка, но и бывшую жену, особенно если она здорова и вполне может заработать сама. Конечно, это не мой случай – Марья больна, и не надо бы ей работать, я спокойно могу привозить им с Юлькой приличную сумму, не ущемляя при этом себя. Однако я слишком хорошо знаю свою жену – она скорее умрет, чем признается в том, что ей тяжело.

И, кстати, выглядеть она стала неплохо, разве что бледная и синяки под глазами, но это наверняка от препаратов, а так очень даже ничего. Марья никогда не была красавицей в прямом смысле этого слова, но в ней было что-то такое, что заставляло смотреть на нее с интересом. Мне не приходило в голову сравнивать ее с кем-то из жен моих друзей, просто потому, что она слишком уж от них отличалась. Меня удивляло, например, что при ней все мои приятели стеснялись говорить грубости или крыть матом, хотя при остальных женщинах делали это запросто. И всегда, на любой вечеринке вокруг моей жены кто-то увивался. Меня это забавляло – Марья никогда не давала повода для ревности, никогда не поощряла подобных ухаживаний. И как же подставила меня потом…

Оксана.

Максим поправлялся медленно, швы на лице заживали плохо, да и по ночам он постоянно вскакивал и плакал. Еще бы – я и сама боялась заснуть, потому что постоянно видела один и тот же сон – мой сын и летящая на него огромная собака. С каждым движением псина становилась все больше и больше, и я просыпалась в ужасе, понимая, что через секунду она разорвет моего мальчика. Даниил показал Максима хорошему неврологу, и тот назначил какие-то уколы, но они не особенно помогали, и сын продолжал плакать по ночам. Я считала дни до выписки, не могла дождаться возвращения домой, считала, что там, в знакомой обстановке, в окружении привычных вещей и игрушек ребенку станет лучше. Однако Даниил категорически возражал и, едва я заговаривала об этом, начинал кричать, чтобы не лезла не в свое дело, раз ничего не соображаю. Я не обижалась даже, понимая, что он тоже переживает.

Муж практически не отлучался, только однажды вдруг исчез на несколько часов, не сказав, куда и зачем, но вернулся злой и раздраженный – видимо, отфутболила его красавица. Я промолчала по традиции, не стала выяснять, где был, и в глазах прочитала что-то вроде благодарности за понимание. В этот вечер он впервые за долгое время обнял меня, сев рядом на кровати, и у меня сердце забилось чаще.

– Ксюша… ты устала, может, домой поедешь? – предложил он, не отпуская меня. – Поезжай, поспи нормально, я здесь побуду.

– Я не могу, Даня…

– Ксюша, я прошу тебя – поезжай, я не могу смотреть, как ты изводишься. Похудела вон…

Ну, надо же – заметил! Столько лет силюсь побороть лишний вес, Данька никогда ни слова не говорил, а тут вдруг заметил. Не было счастья…

Я уехала ночевать домой, решив завтра зайти в школу, узнать, сильно ли отстал по всем предметам Максим. Свекор еще не вернулся, и дома царило какое-то запустение, сразу чувствовалось, что и Данька здесь только ночует, даже посуду за собой не моет, поел – и пошел. Я до поздней ночи убирала квартиру, приводя ее в приличный вид, перемыла посуду, вытерла везде пыль, полила засохшие цветы, понимая, что им уже вряд ли поможешь. Спать легла около двух, долго вертелась с боку на бок, пытаясь найти нужное положение, потом, наконец, забылась сном, проспав до самого утра без сновидений.

…Я уже поднималась на крыльцо школы, когда сзади услышала детский голос:

– Ну, мам, я ж не маленькая! Сяду на автобус и доеду, зачем бабушку дергать, у нее работа и так нервная!

Я невольно обернулась, чтобы посмотреть на «не маленькую» девочку, сказавшую это, и сразу узнала ту самую женщину из аптеки и ее дочь – белокурую, синеглазую худышку. «Эльвира» сердито смотрела на девочку, а та продолжала доказывать, что вполне сможет добраться из школы самостоятельно.

– Юля, – внушительно произнесла «Эльвира», взяв дочь за руку и глядя ей в глаза. – Ты прекрасно знаешь, что творится в нашем подъезде! Не заставляй меня волноваться еще и из-за этого. За тобой приедет бабушка, только выйти ты должна ровно в половине второго, иначе она опоздает с обеда, ты поняла?

– Поняла. А на тренировку меня кто повезет? – сдалась девочка, поняв, видимо, что мать не переубедишь.

– У тебя сегодня одна?

– Да, вечером.

– Значит, я.

Мы вошли в двери школы одновременно, и я направилась в правое крыло на первом этаже, где учились первоклассники. Зоя Дмитриевна выглядела смущенной, словно чувствовала за собой какую-то вину:

– Оксана Алексеевна, как дела у Максима? Он скоро вернется к нам?

– Кто бы мне самой это сказал! – вздохнула я. – Я зашла узнать, много мы пропустили?

– Достаточно. Но он мальчик способный, думаю, быстро наверстает, – заторопилась классная. – Я помогу, вы не волнуйтесь. Здесь ребята нарисовали ему картинку и написали письмо, вы передайте Максиму, пожалуйста, – и она протянула мне самодельный конверт, на котором детской рукой было старательно выведено: «Максиму Городницкому от 1 «Б». Поправляйся!».

У меня в носу защипало от трогательного детского участия, я прижала конверт к груди и проговорила:

– Передайте ребятам спасибо.

Зоя Дмитриевна написала мне на листке задания, которые мы с Максимом могли разобрать самостоятельно, и я пошла на остановку, чтобы сменить возле сына отдежурившего Даниила. Впереди маячила знакомая фигура, и я вдруг решила спросить у «Эльвиры», нашла ли она лекарство. Возможно, на эту мысль натолкнуло меня письмо от ребят, лежащее в сумке – дети хотели поддержать больного одноклассника, так почему я не могу?

– Простите… – я догнала женщину и чуть коснулась ее локтя. Она обернулась и недоуменно посмотрела на меня. – Извините, что я лезу не в свое дело… но я видела вас как-то в аптеке, вы искали дорогое лекарство…нашли? – сбивчиво выпалила я, понимая, что сейчас она запросто пошлет меня подальше, и в принципе это неудивительно. Но «Эльвира» абсолютно спокойно ответила:

– Да, нашла.

– Ну, и хорошо!

– Что – хорошо?

– Что нашли, – улыбнулась я. – Извините еще раз.

Я стала обгонять ее, но вдруг услышала:

– Подождите. Вы ведь тоже ребенка в восьмую школу водите?

– Да, в первый класс. А вы?

– А мы во втором. У вас ведь мальчик?

– Да. Меня Оксана зовут…

Маша.

«А я знаю!» – едва не выпалила я, чудом сдержавшись. Когда она догнала меня, я ожидала чего угодно – скандала, разборок, истерик, но только не вопроса о лекарстве. Значит, она так и не знает меня в лицо. Я-то ее знала прекрасно, буквально с первого дня, Данька как-то показал мне ее, стоящую на остановке. Помню, я тогда удивилась, что же она в таком молодом возрасте так себя запустила. Я, конечно, тоже не образец ухода за собой, но и толстеть до таких размеров просто недопустимо, тем более, Оксана моложе меня на три года.

– А я Маша, – ответила я, исподтишка разглядывая выражение ее лица, но на нем не дрогнул ни один мускул.

– Вы меня простите, Маша, за то, что я так бесцеремонно влезла в вашу жизнь… но у меня муж врач, я спрашивала у него, и он… – она вдруг осеклась, словно вспомнила что-то. – Ну, это неважно. Главное, что вы его нашли.

Мы дошли до остановки, сели в один автобус, Оксана все говорила и говорила о чем-то, я уже и не понимала даже, о чем. Она вышла на больничном комплексе, попрощавшись, я тоже пожелала ей удачи и выздоровления – ее сыну, о котором она успела мне рассказать.

Едва автобус отошел от остановки, я вынула телефон и позвонила Даниилу, но его трубка оказалась отключенной, и я решила позвонить позже.

Надо же, как повернулась жизнь – Данькина жена вдруг подошла и заговорила со мной о моих проблемах… Знала бы, кто перед ней, наверняка просто прихлопнула бы, что немудрено и не сложно сделать – весовые категории очень уж разные.

Между прочим, Данька слишком кривил душой, когда рассказывал о ней – вполне приятная женщина, видно, что добрая, домашняя. И чего мужикам этим вечно надо? Фотомодель с длинными ногами и грудью пятого размера? Тогда я вообще Даньку не понимаю, я-то сама далеко не модельной внешности и вряд ли намного лучше его жены выгляжу, разве что вес у меня раза в три меньше, так это поправимо. Если бы Оксана сбросила немного, то была бы просто роскошная женщина, высокая, статная. Здоровая…

Погрузившись в размышления, я едва не проехала свою остановку, выскочила из автобуса в последний момент, выслушав о себе все, что сочли нужным рассказать входящие. Распахнув дверь клиники, я сразу увидела на своей конторке букет роз. Выглянувшая из своей приемной Алинка заговорщицки улыбнулась и прошептала громко:

– Привет, Машуля! В десять будем чай пить, расскажу кое-что!

Я кивнула согласно и пошла переодеваться.

Традиционное чаепитие в десять утра было узаконенным мероприятием – в это время врачи уходили на обход, а у нас образовывалась пауза, которую мы и заполняли чаем и болтовней. Сегодня до десяти мне голову некогда было поднять – такой наплыв желающих усовершенствовать свою внешность. Катькина клиника пользовалась популярностью у далеко небедных людей, а в одной из посетительниц я узнала известную телеведущую. Ухоженная, холеная дама сорока с небольшим решила избавиться от морщинок вокруг глаз, которые, на мой взгляд, придавали ей только шарм и какую-то «домашнюю простоту», вызывавшие доверие. Но желание клиентки – закон, обсуждать который в обязанности администратора не входит.

Наконец, к десяти я кое-как урегулировала все вопросы и направила всех клиентов в нужные кабинеты. Секретарша уже нетерпеливо сигналила мне из открытых дверей комнаты персонала. На столике стояли чашки, сахарница и молочник, на тарелочке возвышалась горка домашнего печенья, которое пекла Алинкина мама. Я села на диванчик и потянулась к чайнику.

– Ну, ты, Машка, даешь! – восхищенно сказала Алинка, мотая туда-сюда в чашке заварочный пакетик. – Та-акой мужик тебе цветы привез с утра!

– Какой мужик? – спокойно спросила я, прекрасно зная, что такие цветы мог привезти только Даниил.

Разумеется, Алинкино восторженное описание, подогретое частым чтением любовных романов, слегка приукрасило внешний вид моего любовника, но мне не составило особого труда «опознать» его.

– Это мой знакомый, – но Алина, кажется, в это не очень поверила, и я перевела разговор на другую тему: – Надо хоть сумку себе купить, хожу, как оборванка. И вообще, Алинка, не забивай мне и себе голову всякой ерундой – мне совершенно не до романов сейчас, если ты к этому клонишь разговор.

– Да? – хитро сощурилась секретарша. – Тогда с чего бы этот красавчик встречает тебя после работы?

– Говорю же – знакомый.

– Ага! Мне бы таких знакомых, чтоб на машине подкатывали за здорово живешь! Маш, ты мне-то не ври, я ж не вчера на свет родилась.

– Я не пойму, что ты хочешь от меня услышать, – совершенно спокойно отозвалась я, пытаясь одновременно накрасить губы.

– Маш, ну, ни для кого уже не секрет, что ты не живешь с мужем, и дело только за официальным разводом.

– Ну и что?

Алинка закатила глаза, давая понять, что моей бестолковости тоже должен быть предел, потом подалась вперед, через стол, и прошептала:

– Машуля, не изворачивайся – это твой любовник?

– Скажу – отстанешь?

Алинка закивала головой, не сводя с меня заинтересованного взгляда, и я, тоже наклонившись, таинственным шепотом проговорила:

– Никому не говори…это серийный убийца, которого я помогаю обезвредить!

Алинка обиделась, поджала губы и ушла, даже не вымыв за собой чашку, а я улыбнулась, довольная тем, что избавилась наконец-то от ее назойливого любопытства. Можно подумать, я стала бы делиться с этой свистушкой подробностями своей жизни! Я не испытываю потребности в этом, даже Артем всегда удивлялся тому, что у меня нет ни одной близкой подруги, с которой бы я часами висела на телефоне, как все нормальные женщины.

Так было всегда – и в школе, и на работе. Приятельниц, с которыми можно пошататься по магазинам, потрепаться ни о чем и посидеть иногда в кафешке, у меня хватало, но той единственной, верной подруги, которой доверяешь все свои тайны и секреты, не было никогда. Учась в школе, я делилась всем с мамой, позже просто отпала нужда в этом, сама не понимаю, почему. Я очень много читала, и это занятие заменяло мне дискотеки и телефонную болтовню. Мама удивлялась этому, но однажды я предложила ей покопаться в собственной жизни, и она обнаружила, что и у самой-то нет такой подружки.

– И чему тогда ты удивляешься? – спросила я, и в ответ мама только рассмеялась.

Я отлично помнила, как в моем детстве к маме постоянно приходили приятельницы, чтобы всплакнуть и пожаловаться на жизнь. Вывалив на мамину голову груз своих проблем, они уходили довольные, а она оставалась с этим барахлом и потом ходила больная. Так и есть ли смысл держать около себя людей, которым ты нужна только в качестве «помойной ямы», в которую можно вывалить всю грязь? Лично у меня сразу сформировалось собственное отношение к подобным людским проявлениям, и, возможно, поэтому я научилась держать людей на расстоянии вытянутой руки, не позволяя приближаться слишком.

И теперь, когда Алинка изо всех сил старалась влезть в мою личную жизнь, во мне сработал этот инстинкт, и я «вытянула руку», защищая свое пространство. Конечно, она обиделась, но стоит ли приставать с разговорами, когда видишь, что человеку это неприятно?

Даниил.

Оксанка вернулась утром в хорошем настроении, отдохнувшая, хотя и сказала, что почти не спала ночью, привезла Максиму письмо от одноклассников, которое мы читали все вместе. Сын впервые за это время улыбнулся, рассматривая рисунки, и я ощутил укол совести – ребенок в больнице, а я постоянно думаю о Машке.

– Знаешь, Даня, я сейчас встретила ту женщину… – сказала вдруг Оксанка, переодеваясь в халат, и я удивленно на нее взглянул:

– Какую женщину?

– Ты вечно не слушаешь меня. Я у тебя как-то спросила про митоксантрон, ты еще фыркнул и уехал куда-то, помнишь? Так вот, я сегодня в школе встретила эту женщину, представляешь, она его нашла все-таки. Даня, а от чего его пьют?

– Его колют, – машинально поправил я, и тут до меня дошло то, что сказала жена…

Елки-палки, да это ж она про Машку говорит! Это ведь Машка, Машка…

У меня внутри все похолодело, по спине мурашки побежали – а ну, как Оксанка догадалась? Хотя – что гадать, когда я сам ей сказал, что у меня есть женщина? Но вдруг она поняла, что это и есть она? Черт…

Но жена продолжала рассказывать что-то, абсолютно не выглядя при этом ни нервной, ни раздраженной. А уж она не спустила бы мне этого, обязательно высказалась бы. Значит, пронесло… Я еле заметно перевел дух, взялся за запястье сына, вроде как пульс посчитать, а на самом деле чтобы унять дрожь в пальцах.

– …у нее дочь учится во втором классе, худенькая такая блондинка, – продолжала Оксанка, убирая на столике у окна, и тут Максим неожиданно сказал:

– Это Юлька Смирнова, я ее знаю.

– Откуда? – повернулась к нему Оксанка, и сын совершенно серьезно заявил:

– А ее все знают, она танцами занимается, постоянно на утренниках танцует. И пацаны за ней бегают, даже из четвертого класса.

Мы с Оксанкой прыснули – ну и детки! От горшка два вершка, а уже разговоры про то, кто за кем бегает! Оксанка, присев на край кровати, спросила:

– А тебе она нравится?

Сын покраснел, отвел глаза, и мне стало еще смешнее – нормальный ход, я, значит, с Машкой, а Макс мой на ее Юльку виды имеет.

– Что ты пристала к ребенку? – вступился я, обнимая его. – Это личное дело, да, сынок?

…Мне показалось, или Оксанка в самом деле как-то подозрительно на меня взглянула?

Я поднялся и пошел к двери – началось суточное дежурство, нужно было хоть в приемном покое показаться. Спускаясь по лестнице, все время думал о том, как странно устроена жизнь – жена и любовница познакомились… Это еще хорошо, что все закончилось вполне мирно, если, конечно, закончилось. Не устраивает ли моя супруга какую-нибудь хитрую комбинацию, чтобы вернуть меня в лоно семьи? Хотя… слишком сложно это для Оксанки, вряд ли ей в голову пришла бы такая мысль.

Как назло, сегодня прорвало – «скорые» подходили одна за другой, привозя все более тяжелых пациентов, у меня уже лица путались, и я не сразу разбирался, кто передо мной, мужчина или женщина. Откуда только они все брались? Вроде не праздник, не выходной, а везут то колото-резаных, то с обострением панкреатита, то с аппендицитами, которых я ухитрился сделать аж четыре штуки.

Размываясь после очередной операции, я подумал о том, что надо бы позвонить Машке, узнать, как дела, а заодно и расспросить подробности их с Оксанкой разговора. Но, к сожалению, это удалось нескоро – едва я дошел до ординаторской, как забренчал телефон на посту, и медсестра Леночка виноватым голосом сообщила, что меня опять вызывают в операционную. Выругавшись про себя, я побрел обратно. Только ближе к ночи я освободился и, вытянув ноющие ноги на край стола в ординаторской, позвонил Машке. Она долго не подходила, я уже стал волноваться, но вот, наконец, раздался ее голос:

– Я слушаю.

– Привет, Машуля. Как ты?

– Нормально. Ты на работе?

– Да, дежурю, устал уже, как собака – такой вал больных, не представляешь! – пожаловался я в надежде, что она пожалеет меня, скажет что-нибудь ласковое, и не ошибся.

Машка начала уговаривать меня, как маленького, что, мол, завтра утром пойду домой, посплю, и все пройдет. Под конец своего монолога она вдруг поинтересовалась состоянием Максима, и я вспомнил, зачем, собственно, позвонил:

– Маш, а ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Если ты о разговоре с твоей женой, то нет, – моментально отреагировала она.

– Почему?

– Потому что мне неприятно об этом говорить. Я тебе вот еще что скажу – ты напрасно говоришь о ней с пренебрежением, Даня. Она хороший человек, в отличие от нас с тобой.

Ого! Вот это выпад, ну, вы даете, Мария Сергеевна! Мы, значит, плохие люди с тобой? С чего ты это взяла, интересно?

– Что-то загнула ты сейчас, Машуля, – миролюбиво сказал я, не желая ссориться. – Чем же мы с тобой такие уж плохие?

– Чем? – взвилась вдруг Машка, и меня обожгло – сейчас опять она заговорит о том, что случилось на третьем курсе, и из-за чего, собственно, мы и стали отдаляться друг от друга…

– Все, Машенька, не надо! – попробовал я переключить ее на другую тему, но не тут-то было, Машка уже завелась, и сейчас выложит все, что носит в себе столько лет.

– Городницкий, ты эгоист и сволочь, вот что! Почему за то, что ты делаешь, всегда расплачивается кто-то другой? Сначала я, теперь Оксана? Ты здорово умеешь перевернуть все так, чтобы самому в белом остаться!

О, ну, началось! Сейчас я узнаю о себе все, что и так знаю, без ее напоминаний… Я попытался урезонить возбудившуюся Машку еще раз, но она уже не слушала, не понимала ничего, просто кричала, выплескивая боль и злость. Когда же, наконец, она бросила трубку, я сжал виски руками и задумался. Как знать, может, Машка права, и все, что происходит сейчас снами, является своего рода расплатой за то?..

Маша.

У меня все кипело и разрывалось внутри…

Я старалась не вспоминать то, что произошло между мной и Даниилом много лет назад, потому что до сих пор испытывала боль. Сейчас, с высоты прожитых лет, я смотрела на ситуацию совершенно другими глазами и понимала, что и тогда можно было решить все по-другому.

Сев на кухне с чашкой чая, я задумалась, вспоминая…

…Мне было девятнадцать лет, я училась на третьем курсе мединститута, время от времени встречаясь с Данькой Городницким. Так, вялотекущий роман без взаимных обязательств. Он всегда красиво ухаживал, если мы занимались в разных местах, подкатывал за мной к корпусу на красной «семерке», вальяжно облокачивался на открытую дверь, поигрывая черными очками. Я сбегала с крыльца, повисала на его шее, он неизменно доставал из салона машины цветы… Потом мы ехали куда-нибудь, проводили вместе время, гуляли. Встречаться в более интимной обстановке мы могли нечасто – как всегда, проблема места, но, когда выпадал случай, мы его не упускали. И, разумеется, доигрались…

Когда я обнаружила, что жду ребенка, первой реакцией был страх – что делать, как быть? Нам оставалось еще три года учебы, потом интернатура, да и речи о женитьбе у нас никогда не шло… А растить ребенка одной с двадцати лет – перспектива странная. Конечно, любой вправе мне возразить, что, мол, нужно было думать головой и все такое, но кто из нас думает этой самой головой в девятнадцать лет? Словом, я решилась на разговор с Даниилом, чтобы узнать его мнение по поводу случившегося со мной. С нами.

Нужно было видеть это лицо… эти испуганные глаза, эти задрожавшие пальцы, щелкающие зажигалкой.

– Это точно? – он даже не смотрел на меня.

Мы сидели в кафе, я с трудом сдерживала слезы, Данька курил, рассеянно глядя куда-то поверх моей головы. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова больше, чтобы не зарыдать.

– Черт… – на его лице застыло выражение досады и недовольства. – Машка, ну, ты ж не маленькая – надо было как-то…

– Да? Мне? А тебе – не надо было как-то…? – подняв на него глаза, еле проговорила я, кусая губы. – Почему только я должна была думать, а ты нет?

Даниил молчал, думая о чем-то.

– Слушай…и что делать теперь? – спросил он после долгого молчания.

– В смысле?

– Ну, в том самом смысле. Жениться будем, что ли? – что-то в его голосе не было слышно радости по этому поводу…

Я вскинула подбородок и запальчиво заявила, что не собираюсь таким образом входить в их семью и продолжать славный род докторов Городницких. Данька невесело засмеялся и постучал меня по лбу согнутым пальцем, мол, дура ты, дура.

Мы поехали на квартиру какого-то его очередного приятеля, выдавшего нам ключи ровно на два часа. Данька был на удивление спокоен, словно я ничего не говорила ему, словно нет проблем. Он целовал меня так, как будто и не произошло ничего, как будто все идет по-старому. Долго не отпускал меня, стараясь продлить ощущение счастья и расслабленности.

– Данька…что же теперь будет, а? – прошептала я, лежа рядом с ним и положив руку ему на грудь.

Он погладил мои пальцы и промолчал. И это молчание почему-то обидело меня, зацепило что-то внутри. Я встала и начала одеваться. Городницкий продолжал лежать, только закурил, поставив на грудь пепельницу.

– Маш… ну, что ты, как маленькая, в самом деле? Сейчас ведь не первобытный строй, все можно решить.

– Решить?! – я резко развернулась и посмотрела на него. – И как ты представляешь себе это? Мы пойдем к твоему дяде и попросим помочь? Ты ведь прекрасно знаешь, что на направлении на аборт должна стоять подпись заместителя главного врача, ведь я же работаю в этой же больнице!

– Ну, можно ведь и в консультацию…

– Ага, можно! – кивнула я. – Можно – только так, как там сделают, вообще нельзя! Потом всю жизнь лечиться придется, чтобы хоть кого-то родить! Вон у матери моей подруга, пятьдесят лет скоро, а все надеется, что получится! Сделала аборт в консультации!

– Да не кричи ты! – остановил меня Даниил, садясь на постели. – А тетка твоя?

– Еще не хватало! Она меня сразу же маме сдаст, не знаешь, что ли?

– Машка, но тогда только один выход – жениться и рожать.

– Что-то не вижу я в тебе острого желания на мне жениться, – хмуро буркнула я, роясь в сумке в поисках помады. – И, если честно, то и в себе я такого желания тоже не замечаю.

– Тогда какого черта мы тут с тобой обсуждаем? – разозлился он. – Ты не хочешь, я не хочу – так что мы тогда делаем вместе?

– Уже ничего!

Я вылетела из квартиры, хлопнув дверью, и помчалась на остановку. Вечером мне нужно было на смену, я работала санитаркой в приемном покое, и за опоздания старшая сестра нещадно наказывала.

– Машулина, что-то ты синяя какая-то, – заметил мимоходом молодой терапевт Анатолий Станиславович, столкнувшись со мной в коридоре приемника.

Я оперлась на швабру и улыбнулась:

– Я не синяя, это во мне голубая кровь течет.

Доктор рассмеялся, подмигнул и пошел дальше, а я, подавив приступ тошноты, продолжила мытье длиннющего коридора. С утра на занятия, а я сегодня даже поспать не успею – «скорые» одна за другой, больных полно, пока все дела сделаешь, а еще и утром весь коридор перемывать…

Данька больше не появился, что, в принципе, и неудивительно после того, что я ему сказала. Так что решать свои проблемы мне пришлось самой.

Как не было стыдно и неприятно, но обращаться пришлось к своей заведующей отделением. Та долго читала мне нотации, которые я старательно пропустила мимо ушей, но, в конце концов, написала на имя заместителя главврача просьбу о направлении на аборт. Остальное – дело техники, как говорится.

Я не пошла в институт, с утра направившись в гинекологию. Все прелести «взрослой» жизни мне пришлось испытать, не смотря на то, что я была сотрудницей этой же больницы. Наркоз был внутривенный, его, разумеется, хватило только на первые десять минут, и все остальное время я ощущала себя подопытным животным. Никогда я даже представить себе не могла, что бывает такая боль.

– Господи, да не ори ты так! – усталым голосом бросила врачиха, не прерывая своих манипуляций. – Как в койку лечь, вы быстро соображаете, а о последствиях не думаете.

К счастью, я потеряла сознание и уже ничего больше не слышала.

Очнувшись в палате, я почувствовала себя еще хуже, и дело было даже не в физической боли, а совсем в другом… И нужно было встать и идти домой, чтобы мать ни о чем не догадалась.

Но тот, кто обманул мою маменьку, еще не родился. Едва взглянув на меня, лежащую в своей комнате на кровати, она отвесила мне оплеуху, села рядом и заплакала:

– Дура! Машка, ну, что ж ты за дура выросла? Ты ж себе жизнь поломала, неужели не понимаешь? Зачем ты это сделала, объясни?

– А что еще я могла сделать, не скажешь? – спросила я, держась за горящую щеку. – Рожать? Сесть тебе на шею?

Мама покачала головой и сказала одну фразу, только одну, замолчав потом на неделю:

– Чтобы больше я его никогда рядом с тобой не видела.

После этого в квартире воцарилось молчание. Меня игнорировали, не замечали, давая понять, насколько плохо я поступила. Но мне от этого стало даже легче – разговаривать я была не в состоянии. А через три дня на дежурстве открылось кровотечение, и меня моментально увезли в гинекологию, где я провела почти три недели.

И однажды ко мне прямо в палату заявился Данька в белом халате – был на практике, решил навестить… Я отвернулась, закусив губу, но он обошел кровать и сел рядом со мной, взяв за руку:

– Машуля… как ты?

– Как видишь.

– Но ведь все будет хорошо, да? – и я так и не поняла, что он имеет в виду – мое здоровье или наши отношения.

С большим трудом заставив себя взглянуть ему в глаза, я проговорила:

– Уходи отсюда, Даниил, и больше никогда не приближайся ко мне. Все кончилось.

– Ну, просто как в плохом кино! – криво усмехнулся он. – Ты святая, а я сволочь и скотина!

– Я этого не говорила.

– Ты об этом подумала. Хорошо, как знаешь. Но ты запомни – мы рано или поздно все равно встретимся с тобой, Машуля. И ты еще вспомнишь, как прогнала меня.

– Возможно.

Я закрыла глаза, чтобы не видеть, как он выходит из палаты, плотно прикрывая за собой дверь.

Больше мы не виделись, точнее – не общались, даже не кивали друг другу при встрече в институте. Потом я вышла замуж, бросила учебу и погрузилась в семейную жизнь. Данька женился через год после меня, и вплоть до того самого Нового года мы были абсолютно чужими людьми, словно ничего не происходило между нами раньше.

Я не знаю, почему я снова сошлась с ним. Возможно, в этом отчасти виноват Артем, а возможно, я все-таки жалела о том, что прогнала Даниила тогда, выставила и из больничной палаты, и из своей жизни.

…О, черт, уже пятый час! Уже нет смысла ложиться, через пару часов все равно вставать. Ну и устроила вечер воспоминаний! Весь день буду теперь носом клевать, хорошо еще, что пятница, и клиентов не будет – клиника не принимает. Значит, смогу разобрать бумаги и домой уйти пораньше, отпросившись у Катьки.

Я вздохнула и пошла в зал, включила тихонько телевизор и замерла в кресле, глядя на экран. Проснувшаяся необычно рано Юлька притопала ко мне, забралась на колени, прижавшись, как маленькая. Я обняла ее, прикрыв лежавшим на подлокотнике пледом, и дочь засопела носом, погружаясь в сладкую утреннюю дрему. Я осторожно поправила упавшие на лицо белокурые волосы, прижалась щекой к макушке, пахнущей детским шампунем, и тоже закрыла глаза.

– … мамуля, что мы натворили! – донесся до меня голос дочери, и я с трудом разлепила тяжелые веки.

– Что случилось?

– Да проспали же, мама! А у меня контрольная первым уроком! – Юлька носилась по квартире, пытаясь одеться, и я, взглянув на часы, тоже подскочила:

– Елки-палки, уже половина девятого! Юлька, скорее!

– Куда скорее-то, – бурчала дочь, орудуя расческой и пытаясь собрать непослушные волосы в хвост. – Все равно опоздали… Может, папе позвонить?

– Попробуй, но вряд ли…

Однако я ошиблась, и Артем заехал за Юлькой буквально через десять минут, благо, офис располагался совсем рядом с нашим домом. Дочь помахала мне рукой, села в машину и укатила, а мне пришлось звонить на работу и просить Алинку прикрыть мое опоздание.

Артем.

Юлька выскочила из подъезда в расстегнутом пуховике и сбившемся на бок берете, портфель и сменка перекинуты через плечо, и вообще вид заспанный и растерянный.

– Ну что, проспали? – я обернулся на заднее сиденье, где примостилась дочь, и она кивнула. – А что так?

– Мама себя плохо чувствует.

Ничего нового, опять эти отговорки насчет плохого самочувствия. Болеешь – ложись в больницу, нечего из себя страдалицу строить. Ребенок переживает, теща дергается, а Марье – хоть бы что, только о себе вечно…

– Тебе во сколько на тренировку?

– В четыре и в семь, – опять двухразовые, наверное, к очередному конкурсу готовятся, и надо бы спросить, но почему-то я не сделал этого, задав совершенно другой вопрос:

– Отвезти?

– Не надо, я с бабушкой езжу, – отказалась дочь, копаясь в портфеле в поисках чего-то только ей известного.

– Поесть-то хоть успеваешь? – меня всегда волновал вопрос Юлькиного питания, ей многое было нельзя при ее образе жизни, но она ухитрялась все-таки то булочку купить, то пиццу, то шоколадку, и Марья всегда потакала ей в этом.

– Успеваю, – вздохнула она.

– Деньги есть у тебя? Может, дать?

– Не надо, у меня есть.

– А за тренировки когда платить?

Дочь укоризненно взглянула в зеркало – мол, хорош папашка, даже этого не знаешь:

– До десятого. А за индивидуалки можно в конце месяца.

– Ты скажи Наталье Альбертовне, что я вечером приеду и заплачу.

Возле школы она выпрыгнула из машины, чмокнув меня в щеку, я проводил ее взглядом до самых дверей и поехал на работу.

Где-то в обед я вдруг решил позвонить Марье и поговорить относительно Юльки. Вспомнив, что сотовый у нее украли, набрал на работу.

– Клиника Сорвиной, – сказала трубка голосом Машки.

– Привет, это я.

– Привет.

– Я хотел поговорить.

Она помолчала, потом глуховато проговорила:

– Говори.

– Ты вообще думаешь о ком-то, кроме себя? Что опять с тобой случилось? Ребенок переживает, а тебе и дела нет до этого! Она питается, как попало, режима никакого, тренировки до упаду, – начал я с места в карьер, и неожиданно Марья взорвалась:

– Ты только за этим позвонил? Чтобы обвинить меня опять? Так не стоило трудиться!

– Не ори! – приказал я, несколько удивленный – она редко позволяла себе повысить на меня голос, предпочитая отмалчиваться. – Еще раз тебе говорю – подумай о Юльке, не заставляй ребенка страдать, глядя на тебя! Тебе лечиться надо – ну, так ложись и лечись, я Юльку к себе возьму.

– Куда? К своей новой жене? Или кто она тебе там? Ты не понимаешь, что лечь мне придется месяца на три? И потом неизвестно еще, что будет!

– Тогда прекрати ходить с кислой миной на лице! Мне кажется, ты просто удовольствие получаешь от своей болезни!

Она не стала разговаривать дальше, бросила трубку и больше не отвечала на мои звонки, хотя я пытался пробиться еще несколько раз. Да и черт с тобой, подумал я, оставив эти попытки. В конце концов, это ее личное дело, лечиться или нет, и я не стану больше лезть в это. Кто их разберет, этих женщин, чего им там надо! Пока не спрашивал про ее болячки, ходила надутая и недовольная, стал спрашивать – опять не так и не то! Ну, и пусть носится со своей придурью, а с меня хватит уже, все, не могу больше! Юльку я, разумеется, не брошу, а Марья пусть сама, как хочет, так и живет.

По моему глубокому убеждению, жена совершенно не страдала от моего отсутствия.

То, что я увидел во время последнего визита домой, только укрепило во мне эту уверенность. Она разговаривала со мной отстраненно, словно удерживала дистанцию, давала понять, что ее проблемы больше меня не касаются. Да если разобраться, то в последние два-три года мы жили уже как чужие люди, и связывала нас вместе только Юлька. Марья в какой-то момент перестала интересоваться моими делами на работе, хотя раньше всегда внимательно выслушивала все, что я рассказывал ей, даже если было неинтересно, всегда смотрела со мной футбол по телевизору, как бы поздно ни начинался матч. В последнее же время жена укладывалась спать в десять вечера, и никакая сила в мире не могла уже заставить ее встать и присоединиться ко мне. Она перестала общаться с женами моих бывших одноклубников, хотя раньше частенько висела на телефоне, болтая с кем-нибудь. Меня и прежде удивляло отсутствие у нее близкой подруги, а уж когда я увидел Марью с тем хлыщом, то даже жалел об отсутствии таковой – ведь это была бы кладезь информации. ан нет – не водилось у Марьи Сергеевны задушевной подруги, не водилось – и все тут! Ирка не в счет – с ней Марья вряд ли стала бы делиться чем-то личным, уж больно длинный язык у нее.

Оксана.

Максима выписали. Мы с Даниилом привезли его домой, и в своей комнате сын неожиданно для нас собрал всех плюшевых собак в мешок и выставил его в коридор.

– Максимка, сынок, что это? – удивилась я, оглядывая стоящий у двери мешок, и Максим тихо сказал, не глядя на меня:

– Мама, я боюсь, что ночью они накинутся и съедят меня…

Я порывисто прижала его к себе и забормотала что-то насчет «ненастоящих собачек» и того, что «мама с папой тебя в обиду не дадут». Сын только вздохнул тяжело, совсем по-взрослому посмотрел мне в глаза и, освободившись от моих рук, ушел к себе, закрыв дверь на ключ. Я осталась сидеть на корточках в коридоре, понимая, что предстоит еще не одна бессонная ночь.

Даниил был в это время на кухне, гремел там чашками и хлопал дверцей холодильника.

– Оксана, у нас пообедать нечем, что ли?

– Нечем, я ж дома не была, – откликнулась я, мгновенно испытав чувство вины перед мужем за пустой холодильник и неприготовленный обед.

Даниил вышел из кухни, демонстрируя всем своим видом недовольство, постучал к Максиму, о чем-то поговорил с ним в комнате и уехал, даже не сказав, куда и зачем. У него был выходной, об этом он мне еще утром сказал, и вот теперь спокойно встал и ушел. Я собралась на рынок и в магазин, оставив сына перед телевизором, сбегала почти бегом, буквально за сорок минут, едва дотащила тяжеленные сумки, набитые продуктами. Плюхнув их на пол в кухне, я обернулась и замерла – большое зеркало в коридоре было аккуратно завешено простыней, как будто в доме покойник… Сорвав белое полотнище, я зашла в комнату сына – Максим сидел за компьютером и сосредоточенно гонял по монитору танки.

– Максим…зачем ты сделал это?

Он, не отрываясь от своего занятия, проговорил:

– Я не хочу видеть себя. Мне страшно. Мам, я не пойду в школу, ладно?

Я обняла его сзади за плечи, уткнулась губами в вихры на макушке, не зная, что и как сказать ему. Шрамы на лице были в самом деле ужасны, должно пройти какое-то время, чтобы они хотя бы побледнели. Но мне и в голову не приходило, что мальчик может переживать по этому поводу. Неужели нам придется перевести его на домашнее обучение? Я почему-то не подумала о том, что Максима могут начать дразнить одноклассники, а он вот подумал, оказывается.

Я провела с сыном весь день до самого вечера, не оставляла ни на минуту, играла с ним в какую-то компьютерную игру, читала книгу, хотя перестала делать это давно, еще в пятилетнем возрасте, когда Максим научился читать самостоятельно.

Он не возражал, с удовольствием слушал про Винни-Пуха, даже поел с аппетитом и только перед сном вдруг спросил:

– Мама, а папа уехал на работу?

– Да, сынок, у него срочная операция, – соврала я, не зная, куда спрятать глаза.

– Ты спи, папа придет поздно.

Я просидела с ним до тех пор, пока он не уснул, только потом ушла к себе в спальню. Даниила не было. Неужели он посмел уехать к своей Машке? Это верх цинизма – бросить больного ребенка в первый день после выписки из больницы и пойти к другой женщине… Неужели он не понимает, что, возможно, это за его грехи сейчас расплачивается наш сын? Ладно, ему давно безразлична я, но Максим?

Мне страшно захотелось разбить что-нибудь, и особенно – чтобы это оказалась Данькина голова…

Он вернулся поздно ночью, когда я уже спала, разделся и лег на кровать, отодвинувшись от меня на самый край, словно я была больна чем-то особо заразным. У меня слезы навернулись на глаза, и я всхлипнула негромко. Честное слово, я не хотела, чтобы Даниил слышал это, но он повернулся ко мне и зло проговорил:

– Что ты истерику мне закатываешь? Хочешь что-то сказать, так скажи и не ной здесь! Давай, выскажись, не держи в себе! Так и скажи – ты тварь и сволочь, Городницкий, ты бросил сына и свалил к любовнице! Ну, что молчишь?

Я села на постели, щелкнула кнопкой торшера и посмотрела ему в лицо:

– Да, ты тварь и сволочь.

– Ну, давай дальше, что там еще у тебя припасено? – подстегнул Даниил, закинув за голову руки и глядя в потолок.

– Неужели ты не понимаешь, что так не может продолжаться больше? – спросила я, закрыв руками голову, как будто ждала удара. – Даниил, если ты хочешь, то уходи, живи с ней, но и я тоже ведь не железная, я не могу терпеть это постоянное унижение!

– Что ты знаешь об унижениях? Если бы только… а, все равно не поймешь! – отмахнулся он, перегибаясь через меня и выключая свет. – И не заговаривай больше о том, что я должен делать, а что – нет.

Даниил снова отвернулся, а я внезапно очень четко осознала – все, хватит. Пора разводиться.

Даниил.

Я долго лежал в темноте с открытыми глазами и старался успокоиться. Что за день сегодня? Сначала Машка взбрыкнула, выгнав меня, а потом Оксанка устроила истерику. Взбесились бабы, не иначе.

Днем привез Максима и Оксанку домой из больницы, и мне вдруг до боли в сердце захотелось увидеть Машку, до того захотелось, что хоть вой в голос. Я пообещал Максу привезти ему новую компьютерную игру и уехал, обставив это как недовольство отсутствием обеда. Машка была на работе, я ввалился прямо в приемную их клиники и сразу почувствовал, что у нее произошло что-то. Лицо недовольное, губы сжаты в нитку, глаза прищурены. Она писала что-то в журнале и хмурилась. Я подошел к конторке и постучал пальцем по деревянной поверхности.

Машка подняла голову, но не обрадовалась, к моему удивлению, скорее, наоборот:

– Привет. Что тебе? – спросила таким тоном, как будто я оторвал ее от чего-то очень важного.

– Соскучился, – честно признался я, пытаясь поймать ее руку, но Машка не дала:

– Даня, если ничего срочного, то извини – у меня много работы.

– Маш… у тебя что-то случилось?

Она кивнула, закусив губу, но ничего не стала рассказывать, и я решил, что за обедом непременно выясню все. Я уселся в кресло и взял со столика журнал, давая понять всем своим видом, что намерен дождаться перерыва. Машка метнула в меня недовольный взгляд, но опять ничего не сказала, продолжала заниматься своими делами, писала что-то, отвечала на звонки. Я наблюдал за ней, невольно ловя себя на мысли о том, что сейчас больше всего на свете хотел бы оказаться с ней в квартире у Сереги, обнять ее, прижаться губами к маленькому уху с черной серьгой и шептать всякую ласковую чушь. Я совсем голову потерял…

– …Даня, ты меня не слышишь? – донесся до меня голос Машки – она стояла рядом со мной и тормошила за плечо. – Даня!

– Что? – встрепенулся я. – Уже обед?

– Да.

– Тогда поедем куда-нибудь? – я поднялся и начал застегивать дубленку. – Собирайся.

Машка помедлила несколько секунд, потом сходила куда-то и вернулась уже в шубе и сапогах.

– Если тебе не трудно, давай заедем в «Детский мир», – попросила она, набрасывая на голову капюшон. – Хочу Юльке подарок купить, Новый год все-таки.

У меня это совершенно вылетело из головы в связи со всеми этими проблемами с Максимом. Точно, через пять дней Новый год, нужно что-то покупать сыну, да вообще как-то готовиться.

– Что она заказала тебе? – поинтересовался я, уже сидя в машине, и Машка вдруг засмеялась:

– Представляешь, она до сих пор верит в то, что подарки приносит Дед Мороз! Пишет ему письмо, а я потом забираю и прячу.

Мой сын перестал верить в эти сказки лет в пять, так честно и заявил нам с Оксанкой, что, мол, уже не маленький и прекрасно понимает, откуда берутся под елкой подарки. Как ухитрилась такая взрослая не по годам Юлька не разучиться ждать чуда в праздник – просто непонятно.

– И что она просит на этот раз?

Машка тяжело вздохнула, и глаза ее как-то потухли. Она отвернулась от меня и пробормотала:

– Совсем простую вещь – чтобы вернулся отец.

Я промолчал, хотя мне очень захотелось спросить, а хочет ли этого сама Машка.

Мы долго бродили по магазину игрушек, выбирая подарки, я купил сын обещанную игру и какого-то огромного робота-монстра, от подобных игрушек сходили с ума все его друзья, а Машка нашла на одной из полок восхитительной красоты куклу в шикарном бальном платье.

Нагруженные покупками, мы спустились к машине и поехали в кафе неподалеку. Я любил бывать в «Крепе», там готовили фантастический салат на блинах-крепах, с копченой курицей и сухариками, да и кофе варили очень вкусный. Глядя на то, как Машка вяло ковыряет вилкой в большой тарелке с салатом, я снова вспомнил, что ее лекарства совсем отбивают аппетит:

– Машуль, может, другое что-нибудь?

– Мне все равно. Знаешь, я совсем не чувствую вкуса того, что ем, – призналась она, отложив вилку и перестав, наконец, мучить салат. – От мяса тошнит, рыбу я не ем с детства.

– И чем же ты питаешься в итоге? – удивился я.

– Овсянкой, – улыбнулась Машка. – Ну, и творогом иногда.

– Ты с ума сошла! – загремел я, прекрасно понимая, что на такой еде она долго не протянет. – Разве можно так? Надо заставлять себя хоть чуть-чуть!

– Ой, ты совсем как Лаврушин! – сморщилась Машка. – Он тоже, как позвонит узнать про состояние, сразу орет – ешь через силу! Не могу я через силу! И вообще – я после праздников на обследование ложусь, – вдруг сообщила она, не глядя мне в глаза, и я понял, что дело плохо, раз она согласилась.

Дотянувшись до ее лежащей на столе руки, я погладил тонкие пальчики, согревая их:

– Машуля, тебе хуже?

Она кивнула, закусив губу, и захлопала ресницами, стараясь не заплакать, и я кинулся успокаивать:

– Ты только не расстраивайся, я тебя очень прошу! Все будет нормально, я переговорю с дядей Мишей, сделаем тебе отдельную палату, чтобы в общей не лежать, обследуешься, дальше будет видно.

Она слушала внимательно, кивала головой, но я видел, что мыслями Машка где-то не со мной. Мне даже показалось, что я знаю, о чем она думала – после праздников обычно начинаются конкурсы у Юльки, и кто, кроме Машки, будет этим заниматься?

– А мама не поможет? – спросил я, и Машка тяжело вздохнула:

– Даня, она работает, ты же понимаешь. Мне придется просить Артема…

Вот с этого упоминания об Артеме все и началось – я почему-то разозлился так, словно имел на это право, и не смог сдержать своих эмоций, бросил недовольно:

– Ну, разумеется! Пойдешь унижаться и просить? Давай, дорогая, он ведь только этого и ждет от тебя – чтобы признала, что ты без него никто!

Машка встала из-за стола, накинула шубу, взяла пакет и свою сумочку, потом посмотрела на меня и тихо произнесла:

– Сделай милость, не ходи за мной. И вообще не приходи больше.

Я так и остался сидеть, провожая ее взглядом до двери. Пусть идет, думал я, это у нее просто настроение такое перед больницей, все раздражает, все кажется обидным. Через пару дней я приеду, как ни в чем не бывало, и Машка не напомнит даже о сегодняшней размолвке.

Ехать домой не хотелось, я не мог сейчас видеть Оксанку, терпеть ее настороженно-вопросительные взгляды, ее суетливость, ее желание угодить мне. А потому отправился к Сереге, лег на кровать в комнате и уснул. Когда очнулся, было уже довольно поздно, из кухни доносились голоса – значит, дядька не один. Я вышел и взялся за дубленку, но тут появился Серега, уже изрядно принявший, уставился на меня мутными глазами:

– А ты чего один-то? Где красотулька твоя?

– Дома, – буркнул я, одеваясь.

– Поругались? – не отлипал он, почесывая голую грудь под расстегнутой рубахой.

– Отстань, а? Чего выполз, денег надо?

– Не помешали бы, – кивнул Серега, и я полез в карман. – Спасибо, племяш, уважил! – он спрятал протянутую сотню в карман спортивных брюк и вдруг поинтересовался:

– А Максимка-то как?

– Выписали.

– Сильно лицо попортили?

– Сильно. У тебя все? Мне домой пора, – грубо сказал я, берясь за ручку двери, и Серега отстал.

Дома я вдруг вызверился на ни в чем не повинную Оксанку, довел ее до слез и отвернулся, слыша, как она всхлипывает в подушку и вздыхает. Как все запуталось… Может, и в самом деле, развод решил бы все наши проблемы? И Оксанка перестала бы нервничать и переживать, и мне стало бы легче? А Максим?

Да, Максим…

Маша.

Ну, вот и Новый год… Мы встречали его вдвоем с Юлькой, весь день суетились, готовили, накрывали на стол, наряжались. Мама звала к себе, но мы дружно отказались – привыкли всегда в новогоднюю ночь находиться дома.

– Может, потом, после двенадцати, – уклончиво, чтобы не обидеть бабушку категорическим отказом, сказала Юлька и положила трубку.

Она вообще весь день была какая-то странная, возбужденная, словно ждала чего-то, постоянно прислушиваясь к телефонным звонкам и шуму открывающегося на площадке лифта. Я догадывалась, кого она ждет… Но позвонить мужу и попросить прийти была не в состоянии, не смогла себя заставить, даже ради дочери.

В одиннадцать часов мы сели за стол, и Юлька совсем сникла, поняв, что сказки не будет. Она сегодня особенно хорошо выглядела, и я любовалась ее стройной фигуркой, затянутой в корсет настоящего вечернего платья, светлыми волосами, завитыми в локоны и сколотыми на макушке блестящей заколкой со стразами. Заколку подарил Олег, и Юлька слегка оторопела от подобного знака внимания, а мне его мать по секрету сказала, что он специально пару дней мыл машину соседа, чтобы купить партнерше подарок на свои деньги.

За празднично накрытым столом дочь и вертела в руке стакан с яблочным соком. Обняв ее сзади за плечи и заглянув в печальное личико, я попросила:

– Юленька, не надо. Ну, хочешь, я позвоню ему?

– Нет, мама, – совсем по-взрослому ответила дочь. – Если бы папа хотел, он приехал бы сам, без приглашения, ведь это его дом тоже. А, раз не приехал, значит, не хочет видеть нас с тобой… Садись, пропустим Куранты.

Артем.

Новый год я встречал один. Один, в пустой и кое-как прибранной квартире Андрюхи. Сам он ушел к своим приятелям-алкашам, звал и меня, но я отказался – смотреть на их синие от постоянного запоя морды не хотелось. Приведя запущенную «двушку» в относительный порядок, я заехал в ближайший супермаркет, набрал там всякой всячины, почти не глядя, благо, сейчас, если деньги есть, не проблема накрыть на стол даже за час до Нового года. Сидел перед телевизором с бокалом шампанского и почти не видел, что показывают. Это был первый праздник без дочери и жены, и меня не покидало ощущение пустоты. Оказывается, быть свободным не так уж приятно… Мне не хватало звонкого смеха дочери, ее радостных возгласов всякий раз, когда под елкой она находила очередной подарок. В этом году я тоже приготовил ей кучу всякой всячины, но отдать сам не смог – не хотел видеть Марью, а потому увез все к теще. Та только головой покачала:

– Тёма, может, все-таки помиритесь?

– Валентина Николаевна, а есть смысл склеивать? Она отталкивает меня, не хочет выслушать. А я тоже не хочу терпеть, у меня тоже всего одна жизнь.

– Где ты будешь на праздники? – неожиданно спросила теща. – Приходи к нам, мы с отцом одни…

Меня очень подмывало согласиться и провести новогоднюю ночь в уютной квартире тещи, посидеть с тестем за бутылочкой, да, наконец, поесть нормальной, домашней еды – но вдруг Марья придет после двенадцати? Нет, получится некрасиво, вроде как жаловаться прибежал.

И я отказался. Конечно, надо было позвонить Юльке, поздравить, просто поговорить, но я решил, что за десять дней успею еще и сводить ее куда-нибудь, хоть на каток, хоть в кино – куда скажет. Однако около двух часов ночи не выдержал, набрал домашний номер. Странное дело – трубку никто не снял. Это было неожиданно – обычно в новогоднюю ночь мы никуда не ходили. Может, к теще пошли?

Я позвонил и туда, поздравил и осторожно поинтересовался:

– Валентина Николаевна, а Юля у вас?

– Нет, они дома, завтра собирались к нам.

Это удивило еще сильнее. Возможно, Марья, обозленная на меня, решила все-таки изменить семейной традиции и уйти к кому-нибудь… Стоп, а к кому может уйти женщина, у которой и подруг-то близких нет? Неужели хватило наглости потащить ребенка к своему хахалю? Ну, это вообще тогда! Праздник, и без того не особенно радостный в этом году, оказался окончательно испорчен.

Оксана.

Подарок к Новому году я все-таки Даниилу преподнесла. Буквально за день рано утром, когда он завтракал, собираясь на работу, выложила перед ним на стол заявление о разводе. Он сначала не понял, что это, но, прочитав, взревел:

– Рехнулась?! Что за фокусы еще?!

Но я подготовилась к подобной его реакции, отошла к окну, оперлась на подоконник и спокойно проговорила:

– Кончились фокусы. Я устала терпеть твое хамство, твой эгоизм, твои измены. Все, хватит с меня. Мне еще тридцати нет, а я чувствую себя старой бабой, уставшей от жизни…

– Да? – насмешливо перебил он, уже взяв себя в руки. – А жрать поменьше ты не пробовала, чтобы в двадцать девять не выглядеть на пятьдесят?

Я постаралась не реагировать, понимая, что сейчас Даниил будет оскорблять меня, чтобы только повернуть ситуацию в свою сторону, пощадить свою гордость и представить все так, как будто это он, а не я, решил развестись.

– У меня нет стимула выглядеть по-другому, – ответила я. – Для чего? И для кого?

Тебе абсолютно все равно, какая я, мы никуда не ходим вместе, нигде не бываем – ради чего я должна издеваться над собой?

– Ради себя! – отрезал он. – Когда женщина уважает сама себя, тогда и остальным передается это чувство.

– Дело не в этом, Даниил, и не передергивай! Дело в том, что ты уже давно живешь отдельно от меня. Да, в этой квартире – но отдельно, сам по себе. И от этого страдаю не только я, но и Максим. Ему и так сейчас…

– Вот именно! – зацепился он за фразу. – Ему и так сейчас очень тяжело, а тут ты со своими идиотскими претензиями! Ну, разведемся мы – и что? Ребенку полегчает от этого? Нет, ему еще хуже станет! Да и ты будешь постоянно подвывать, что это я вас бросил! А я никуда и не собирался, чтоб ты знала! Корова безмозглая!

Выпалив это, Даниил оттолкнул от себя стол, встал и вышел в коридор. Через какое-то время хлопнула дверь. Я опустилась на пол у батареи, силы покинули, в душе остались пустота и отвратительное ощущение. Меня уже не интересовало, куда отправился мой блудный муж – это странно, но с каждым разом становилось все безразличнее и безразличнее, где он и с кем. Я думала только о том, как отнесется к происходящему Максим. Как ни крути, Городницкий был хорошим отцом, они с Максом очень привязаны друг к другу, и теперь, в такой тяжелый период жизни, сыну особенно нужна мужская поддержка. Но даже это не могло заставить меня закрыть глаза на Данькины фокусы.

Так мы остались на Новый год одни. Свекор опять ничего не сказал, только посмотрел на меня как-то странно, словно чувствовал себя виноватым в произошедшем между мной и его сыном. Я думала, что встречать Новый год он уедет к своей подруге, но, к моему удивлению, он остался дома. Мы втроем сидели перед телевизором, и в комнате висело какое-то напряжение, натянутость какая-то. Перебрасывались ничего не значащими фразами, после двенадцати открыли подарки… Потом Макс пошел спать, а мы остались смотреть концерт.

– Ксюша, – вдруг заговорил свекор, глядя в тарелку. – Вы окончательно решили разойтись?

– А что еще мне остается в этой ситуации, Владимир Николаевич? – я отставила фужер с шампанским и вздохнула. – Ведь так жить тоже невозможно.

Он помолчал, постукивая вилкой по краю тарелки, потом поднял на меня глаза и попросил:

– Ксюшенька, ты подумай еще… Я понимаю, что тебе больно и обидно, ты еще совсем молодая… но Максим… У нас с Ларой тоже было много всего в жизни, поверь, я ведь не подарок, любил в молодости интрижку закрутить, но Лара… она сохраняла семью ради сына. И только когда ее не стало, я понял, насколько был жесток по отношению к ней, – свекор взял меня за руку и продолжил: – Я тебе к чему это говорю – Даниил вернется, я знаю. И если ты будешь умнее, то семья не развалится…

– Семья?! – взвизгнула я, вырывая руку. – Это называется семьей?! И я должна сидеть и молча ждать, пока он нагуляется? А потом еще и спасибо ему за это сказать?!

– Не кричи! – попросил он. – Я не хотел вмешиваться, но вижу, что ситуация только усугубляется, Максим страдает. Мне нет дела до вас – живите, как хотите, но внука калечить не позволю!

– Вы это сыну своему скажите! – выкрикнула я, вскакивая из-за стола и выбегая в коридор.

Схватив дубленку и шапку, я обулась и вылетела из квартиры, не понимая, куда бегу и что делаю. Поймав такси, поехала к Янке – единственной моей приятельнице на работе. Она оказалась не просто дома, а еще и в веселой компании, и мне обрадовалась искренне, с порога потащила в комнату, за накрытый стол:

– Какая ты молодец, что приехала, Ксюха! А то тебя вечно в гости не заманишь!

Рассказывать Янке о причине своего неожиданного визита я не стала, села к столу и залпом выпила протянутый мне кем-то фужер шампанского. Янка знакомила меня с гостями, я кивала, даже не трудясь запомнить имена, потом какой-то Янкин родственник пригласил меня танцевать…

Будучи уже сильно нетрезвой, я поймала на себе взгляд невысокого, лысоватого мужичка лет тридцати с небольшим. Он разве что только рот не разинул, так и пожирал меня глазами.

– Кто это? – спросила я у Янки, и та, загадочно улыбнувшись, представила нас друг другу.

Его звали Игорем. Он не отходил от меня ни на шаг, пытался завести какой-то умный разговор, но я почти не слушала, налегала на шампанское, чего делать вообще-то не стоило.

Все мелькало и кружилось, как в калейдоскопе, если быстро-быстро поворачивать колесико. Не помню, как я оказалась в спальне, упала ничком на кровать. Вошедшая Янка тихонько накрыла меня покрывалом и закрыла за собой дверь. Во сне я видела Даниила – он стоял рядом с какой-то женщиной, лицо которой я все пыталась рассмотреть и никак не могла. Но, когда она вдруг повернулась ко мне, я потеряла дар речи – передо мной стояла моя знакомая из Максовой школы, «Эльвира»…

Маша.

Первого января я спала необыкновенно долго, никак не могла заставить себя открыть глаза. В квартире что-то происходило, я слышала шаги Юльки, какие-то звуки, доносящиеся с кухни. Но вставать не хотелось. Дочь осторожно приоткрыла дверь и просунула довольное личико:

– Мам, ты уже не спишь? Кофе принести тебе?

Я потянулась и похлопала рукой по постели, приглашая Юльку присоединиться, но та отрицательно покачала головой:

– Не-а! Дед на дачу позвал. Ты поедешь?

Мне никуда не хотелось – охватила какая-то слабость, голова кружилась, подташнивало.

– Заяц, может, без меня, а? – жалким голосом спросила я, и Юлька понимающе кивнула:

– Ты лежи, я сама соберусь.

Через пятнадцать минут дочь вбежала ко мне в ярко-розовом комбинезоне, недавно привезенном ей Артемом:

– Ма, можно, я в нем поеду?

– Можно.

Страсть дочери к новым вещам была удивительна, Юлька могла уйти прямо из магазина в новых туфлях или шапке, например. Ни одна обновка не залеживалась у нее в шкафу, а этот комбинезон, как ни странно, она не надела ни разу… Видимо, обида на отца пересилила любовь к новым тряпочкам…

Дочь села на кровать, прижалась ко мне и пробормотала:

– Мам… ты поспи, отдохни, ладно? Не делай ничего, а посуду я всю уже вымыла. Ты обещаешь, что не будешь вставать?

Юлька росла очень чуткой, почти интуитивно чувствуя и мое настроение, и мое состояние. Меня это порой пугало – как может восьмилетний ребенок носить в себе такие недетские заботы?

Даниил.

Почему женщины всегда закатывают скандалы перед праздниками? К чему была эта демонстрация? Кому хуже сделала…

Первого января с утра мне позвонила Янка, Оксанкина сослуживица, и попросила приехать и забрать мою супругу.

– Откуда? – удивился я.

– От меня. Ей плохо, у нее страшное похмелье. Мне кажется, ей в больницу нужно… – Янкин голос звучал растеряно, и я вдруг перестал злиться.

Оксанка редко пила спиртное, потом сильно болела. Однажды я даже капельницу делал, до того плохо ей было. Вздохнув, я оделся и вышел из «нашей» с Машкой комнаты в Серегиной квартире, где и встречал Новый год. Смешно – всю новогоднюю ночь провел на кровати в обнимку с Машкиным халатом, как маньяк.

На кухне за столом сидел похмельный Серега, держался за голову и постанывал. Когда я вошел, он поднял на меня мутноватые глаза и пробормотал:

– Даниилка… ты это… за пивком не сходишь?

– Не могу, Оксанке плохо, – я поставил на плиту чайник, открыл навесной шкафчик в поисках заварки. – Денег дам, сам сходишь. Заодно и проветришься.

– Ты глянь, как руки-то трясутся! – попытался воззвать к моей врачебной совести дядька, но я решительно повторил свой отказ, положил на стол триста рублей и, наскоро проглотив чай, пошел прогревать машину.

Янка жила рядом с нашим домом, я поднялся на второй этаж и позвонил. Она открыла почти сразу. Лицо испуганное, в глазах неподдельный страх:

– Ой, Даниил, как хорошо, что ты так быстро приехал! Я уже не знаю, что с ней делать! – затараторила Янка, втаскивая меня в квартиру, и за рукав потянула в комнату.

Оксана лежала поперек кровати бледная, с закрытыми глазами, тяжело дышала и облизывала посиневшие губы. Около нее терся какой-то тип с наполовину лысой головой. При виде меня он как-то смешался, засеменил из комнаты. Я присел рядом с женой, взялся за запястье, посчитал пульс. Она открыла глаза, но, кажется, даже не поняла, кто я.

Кое-как одев ее с помощью Янки, я поднял жену на руки, что оказалось весьма нелегким делом, и понес в машину, уложил на заднее сиденье.

Конечно, лучше было бы отвезти ее в больницу, оставить там на пару дней, прокапать, чтобы просто подстраховаться, но я решил все-таки ехать домой. В конце концов, я сам врач…

Оксанка приходила в себя три дня, ничего не ела, только постоянно пила чай. Со мной не разговаривала, но и не отталкивала, принимая мою помощь. Максим тоже не отлипал от меня, постоянно крутился рядом, задавал кучу вопросов. Я с удовольствием общался с сыном, играл с ним в компьютерные игры, просто разговаривал.

– Пап, – спросил он как-то вечером. – А ты не уйдешь больше?

Я замер в кресле… Что я мог ответить на это? «Не знаю, сынок. Спроси у мамы»?

Пришлось промолчать. Максима не удовлетворило мое молчание, он укоризненно посмотрел на меня:

– Пап, я уже не маленький. Мама постоянно плачет…

Я прижал сына к себе и вздохнул:

– Макс, тебе еще рано рассуждать на такие темы. Вот вырастешь…

– Когда я вырасту, я никогда не буду обижать жену! – заявил вдруг Максим, освобождаясь от моих рук. – Ты думаешь, я совсем ничего не понимаю? Думаешь, я не знаю, что мама хочет, чтобы мы жили одни, без тебя?

– Это она тебе сказала?

– Это они с дедом разговаривали, а я подслушал!

Та-ак! Значит, и отец уже в курсе событий. Интересно, чью сторону поддерживает? Мне он не сказал ни слова, только головой качал, когда встречались. А с Оксаной, значит, обсуждает.

Едва я вспомнил о жене, как она появилась в дверях детской.

– Максим, тебе пора спать.

– Ну, мам… – заканючил он. – Еще немного… мы с папой разговариваем…

– Папа уже уходит, – отчеканила она, отвернувшись от меня.

Это было неслыханно – меня выставляли из собственного дома! Причем совершенно конкретными словами. Ну, хорошо же! Я молча встал, поцеловал сына и пошел в прихожую.

Артем.

Праздники закончились. Я вздохнул с облегчением – не люблю этого бесцельного лежания перед телевизором, от которого устаешь еще больше, чем на работе. Правда, пару раз я оторвался от этого занятия и провел время с дочерью, свозил ее на каток и в кино. Юлька была какой-то молчаливой, притихшей, что вообще-то ей несвойственно – дочь обычно болтала без умолку, торопясь рассказать мне все, что происходило в ее жизни. Но во время наших последних встреч она больше молчала, думала о чем-то.

– Красотуля, случилось что-то? – поинтересовался я, когда мы сидели с ней в кафе-мороженом. Юлька вздохнула и подняла от вазочки с пломбиром глаза, моментально наполнившиеся слезами:

– Ты знаешь, что маму кладут в больницу на операцию?

– Ну, допустим, кладут ее не на операцию, а на обследование, – начал я, в душе готовый прибить Марью, рассказывавшую ребенку все, но Юлька перебила:

– Нет, папа! Ее кладут на операцию, я сама читала справку. Мама сделала анализы, они оказались плохими, и ей велели срочно оперироваться.

– Да с чего ты взяла?

– С того! Я слышала, как она по телефону разговаривала с бабушкой и плакала.

– Юль, – я взял дочь за руку. – Ты напрасно так расстраиваешься. Маму вылечат, сейчас все лечат.

Когда я привез Юльку домой, мне повезло – Марья предложила чаю, и я согласился, попросив дочь дать нам поговорить. Юлька ретировалась к себе, а я начал сразу, не давая жене собраться с мыслями:

– Что, Мария Сергеевна, жизнь наладилась? Обиды забылись, нашелся утешитель? Ребенка моего, небось, тоже к рукам прибирает?

Она вздернула брови и удивленно посмотрела на меня, но не ответила. Отвернулась к плите, взяла чайник, потом еще что-то передвинула, полезла в навесной шкаф за печеньем.

– Что молчишь?

– А что я должна тебе сказать? Что ты, как обычно, обвинил меня в чем-то и ждешь подтверждения?

– Я не обвинил, я спросил.

Она пожала плечами, но от ответа опять уклонилась, перевела разговор на Юльку и ее танцы:

– Ты знаешь, что у нее через две недели большой турнир?

– Да, она сказала.

– Я хотела попросить тебя…

– Денег? Я оставлю.

Марья смутилась и покраснела:

– Я не об этом. Хотя деньги тоже нужны, приехал тренер из Англии, нужно хотя бы пару семинаров взять, а у меня вся зарплата ушла на всякую ерунду…

Что-то в ее лице подсказало мне, что под словом «ерунда» Марья подразумевала обследования, которые делали платно. Это вернуло меня к мысли о том, что она ложится в больницу.

– С какого числа ты ложишься? – она вздрогнула, как будто я спросил что-то неприличное. – Мне Юлька сказала, – пояснил я, и Марья успокоилась.

– В понедельник. Я и хотела попросить тебя… Понимаешь, мама не может отпрашиваться с работы каждый день, а у Юльки по две тренировки, ее нужно покормить между…

– Ты так себя ведешь сейчас, как будто я чужой человек, – перебил я с обидой. – Она и моя дочь тоже! Если надо, я буду возить ее. Только… ты ведь понимаешь, что я живу не дома…

– Да-да, конечно, – заторопилась Марья. – Ты можешь жить здесь, я не против…

– И ведь к тебе тоже кто-то должен ездить, – продолжал я, внимательно глядя в ее бледное лицо. – После операции кто-то должен быть рядом…

– Я еще не решила, соглашусь ли. Я боюсь! – это вырвалось у нее непроизвольно, я видел, что она не хотела обсуждать со мной эту тему, но именно страх заставил ее.

– Маш… ты ведь не маленькая, – я встал и подошел к ней, поддавшись какому-то порыву, желанию защитить ее, поддержать, обнял, чувствуя, как под руками вздрагивают ее худые плечи. – Ну, Марья… не надо! – но она продолжала беззвучно плакать, пряча глаза.

Я почувствовал, что мы не одни в кухне, обернулся и увидел Юльку, прижавшуюся к дверному косяку и тоже вытирающую красные и мокрые от слез глаза.

Маша.

Всегда надеешься, что этот день не настанет. Но чудес не бывает… И нужно вылезать из-под одеяла, собираться и… ехать.

Юлька завтракала, пряча от меня зареванные за ночь глаза, давилась овсянкой и шмыгала носом.

– Юль, – я села рядом, обняла ее, прижав к себе. – Ну, не плачь, я тебя прошу! Я ведь не уезжаю никуда, мы по телефону будем разговаривать…

Дочь вцепилась в мой свитер и часто задышала, пытаясь подавить подступившие слезы. Я гладила ее по волосам, гладко забранным в шишку, а она продолжала бороться с истерикой, не желая расстраивать меня.

– Заяц, не надо… Ты ведь понимаешь, что мне нужно в больницу, только так я смогу вылечиться… – я подняла за подбородок ее голову, поцеловала в нос. – А ты поживешь у бабушки, и папа тебя на тренировки будет возить…

Юлька кивала, соглашаясь, но в глазах все равно была такая тоска, что мне стало совсем невыносимо. Чертова болезнь, заставляющая меня бросать единственную дочь…

Звонок Артема прервал наше затянувшееся прощание, я помогла Юльке одеться, еще раз поцеловала ее и пообещала позвонить ей сразу, как только она вернется из школы. Когда дверь за дочерью закрылась, я тоже начала одеваться. Конечно, я могла попросить Даниила отвезти меня, но сейчас почему-то мне меньше всего на свете был нужен Даниил Городницкий с его сочувствием. Не знаю, почему, но в последнее время мне стали неприятны встречи с ним. Я чувствовала свою вину перед его сыном, перед женой, оказавшейся обычной, доброй девахой, которую регулярно обманывает красавчик-муж. С моей помощью.

Я вздохнула, подняла пакет с вещами, взяла с полки у зеркала сумку и ключи и вышла на площадку.

…Лаврушин ждал меня в приемном покое, когда я вошла, сразу поволок в пропускник, оформил историю болезни без лишних проволочек и сам отвел в отделение. Палата оказалась чуть ли не элитная – вместо восьми человек – всего четверо, правда, помещение было рассчитано только на две койки, ну, да ладно, что ж теперь. Это все равно лучше, чем огромная общая. Моя койка оказалась у окна, из которого безбожно дуло, в связи с чем на подоконнике красовалось старое клетчатое одеяло, призванное хоть как-то уменьшить сквозняк. Кроме меня, в палате находились две женщины лет шестидесяти и молодая девочка, почти подросток. Она первая ответила на мое приветствие и сразу начала знакомиться:

– Здравствуйте! Я Оля.

– Маша.

Пока я разбирала свои вещи, она, присев на краешек моей кровати, расспрашивала о диагнозе и предыдущем лечении. Эти разговоры были неизбежны – нам предстояло провести в палате много времени, придется как-то общаться, не молчать же все время. Вскоре опять пришел Лаврушин, увел меня в отделение диагностики. Опять эти невыносимые процедуры, опять боль, кровь и страх. Хотя сейчас уже вряд ли кто-то скажет мне что-то новое…

До самого обеда я пробыла там, вернулась в палату уставшая и измученная, легла на кровать, отвернувшись лицом к стене. Так прошло какое-то время, потом я вспомнила, что должна позвонить Юльке. Достала телефон и села, накрыв ноги одеялом, набрала номер. Дочь ответила почти сразу:

– Алло! Мама, это ты?

– Да, заяц, я. Как ты? Как в школе?

– Все хорошо, ты не волнуйся! А у тебя как? В какой палате лежишь? Мы с бабушкой приедем к тебе завтра!

– Юленька, завтра не надо, не мотайтесь, я ведь только сегодня уехала. Лучше в выходной, чтобы бабушке с работы не отпрашиваться. Ты на тренировку идешь вечером?

– Да, сегодня прогон будет, – Юлька вздохнула. – Хоть бы Олег пришел, а то опять что-нибудь выдумает…

– Не волнуйся, придет. А забирать тебя кто будет?

– Бабушка. Папа не может сегодня, у него игра.

Ничего нового – с уходом из большого футбола Артем не утратил любви к нему и теперь часто играл за какую-нибудь команду на первенство города. Даже сейчас, когда ребенок остался фактически один, мой муж не мог пропустить игру. И после этого обвинял меня во всех смертных грехах…

– Ты позвони мне, когда вернешься, хорошо? – я почувствовала, что Юлька вот-вот заплачет, и перевела разговор на другую тему, начав болтать что-то.

Мы проговорили еще минут десять, и дочь спохватилась:

– Мама, мы так все деньги с телефона проговорим!

– Ничего. Ладно, Юляша, давай закругляться. Целую тебя.

– Пока, мамуся. Ты только не плачь, обещаешь?

– Хорошо, зайка, не буду.

Я убрала телефон под подушку и снова легла, накрывшись одеялом с головой. Еще даже день не прошел, а мне уже невыносимо… Кажется, я задремала, потому что, когда открыла глаза, за окном было совсем темно. Оля сидела на своей кровати, поджав ноги, и читала книгу, две другие соседки отсутствовали, видимо, к ним пришли посетители. Я потянулась и встала, размяла затекшие от неудобной позы ноги. Оля подняла глаза от книги:

– Везет тебе, спишь… а у меня бессонница, хотя должно быть наоборот.

– Ты давно здесь?

– Почти две недели. Говорят, вовремя обнаружили, метастазов нет.

– Раз нет, значит, все хорошо, – успокоила я. – Прооперируют, и все будет нормально. У меня вот тоже вроде бы ничего нет, кроме самой опухоли.

– А с кем ты по телефону разговаривала? – Оля уже отложила книгу, подвинулась ближе ко мне, положив подбородок на скрещенные на спинке кровати руки.

– С дочерью.

– Большая?

– Да, восемь лет. Через пару месяцев будет девять.

– И муж есть?

Я промолчала. Даже себе я уже не могла утвердительно ответить на этот вопрос – есть ли у меня муж. Официально – да, есть, но на самом-то деле… Уже давно нет ни какого мужа. И семьи нет, только дочь.

Отвернувшись к стене, я попыталась подумать о чем-нибудь другом, но это оказалось невозможно. Синяя крашеная стена на уровне спинки кровати была испещрена надписями, от чтения которых мне стало совсем дурно.

«Меня зовут Света, мне 23 года. Доктора сказали, что у меня есть еще два месяца».

«Мне 35, у меня муж и дети-двойняшки, по семь лет. Я не хочу умирать».

«Наташа, 16 лет. Я не успела поцеловаться с парнем».

«Люди, я боюсь умирать…»

«За что, Господи? Ну, почему я?!»…

Этот последний вопрос окончательно добил меня. То же самое я постоянно спрашивала у себя, пытаясь понять, ну, почему же мне, за что… Эти жуткие надписи на стенах, оставленные людьми, которых, скорее всего, уже нет, только усугубляли мое уныние. Однако не читать их было невозможно – в каждой палате была такая стена-мемориал…

Перед самым закрытием больницы приехал Даниил, как всегда, воспользовавшийся своим белым халатом, чтобы пройти прямо в отделение. Мы сидели с ним в коридорчике, в самом дальнем углу отделения, и Данька пытался согреть мои холодные руки.

– Ты хоть кофту теплую взяла? Здесь везде сквозит…

– Да. Как Максим?

– Маша, не надо, – попросил Данька, поднося мои руки к губам. – Это мои проблемы, не забивай голову. Тебе опять биопсию брали? – в вырезе халата была видна заклейка из пластыря.

– Брали…

– Больно было? – он участливо заглянул мне в глаза, и я смутилась – что я, маленькая?

– Терпимо. Боюсь до ужаса, – это вырвалось непроизвольно, но Данька порывисто прижал меня к себе:

– Машуля, ты не думай ни о чем, я знаю, все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо…

Он просидел у меня до тех пор, пока молоденькая медсестричка, смущаясь, не попросила его уйти.

– Я приеду завтра, Машуль. Ты чего-нибудь хочешь?

– Нет. И приезжать тоже не надо, – попросила я, не глядя на него. – Мне тяжело видеть тебя.

– Машка, ты невыносимая! – рассердился Даниил. – Что ты накрутила себе? Я с ума схожу, когда о тебе думаю, а ты опять носишься с какой-то ерундой! И ты не запретишь мне приезжать, я все равно буду делать это!

Он поцеловал меня и ушел, а я вернулась в палату и снова легла, отвернувшись к стене, чтобы оградить себя от общения с соседками по палате.

…Потянулись дни. Время стало напоминать резиновый жгут – ты его тянешь, а он все растягивается… Знать бы только, когда лопнет. Данька приезжал каждый день, проводил у меня много времени. Эти визиты утомляли – было ощущение, что Городницкий старается загладить ТУ свою вину передо мной. А у меня, наоборот, с каждым его приездом это чувство росло – мне казалось, что я краду отцовское внимание у травмированного ребенка, что моя болезнь и я сама загородили Даниила от сына. Когда же я попыталась заговорить об этом с ним, Данька разозлился:

– Машка, ну, сколько раз говорить – не забивай голову ерундой! У Максима все почти в порядке. И потом… – он замялся, словно не решаясь сказать, а потом вдруг выдал: – Мы ведь с Оксанкой больше не живем вместе.

– Как? – изумилась я. – И ты так спокойно об этом говоришь?

– А что я должен делать? Да, не живем – Оксанка меня еще перед Новым годом вытурила.

– У Сереги обитаешь?

– У него, куда мне идти-то? Живу в нашей комнате… – Данька усмехнулся и взял меня за руку. – Там все о тебе напоминает, Машка…

– Дань…что мы наделали с тобой… Мы разбили две семьи и двоих детей оставили без отцов… – я подняла на него глаза – лицо Городницкого тоже стало мрачным.

– Маш… давай не будем об этом, а? Ты вспомни свою семейную жизнь – больно счастливая она была?

– Какую заслужила, такая и была! – я вдруг почувствовала неприязнь к Даниилу, словно только он был виноват во всем, только он один.

– Глупости это все. Что у тебя за привычка все драматизировать? – примирительно произнес Даниил, притягивая меня к себе. – Маш… я уже скоро пойду, а ты опять… снова расставаться на такой ноте – не надоело?

Ответить я не успела – в кармане халата зазвонил мобильный. Это оказалась Юлька:

– Мамуся, папа спрашивает – ты не против, если он приедет к тебе со мной вместе?

– Мне все равно, Юляша. Как твои дела? – надо же, какой щепетильный стал мой Артем – можно ли приехать!

– Ой, приеду – все расскажу! – заторопилась Юлька. – Побегу, а то он меня внизу ждет, в машине! Я же на тренировке была. Давай, мамусь, мы скоро приедем!

Я сунула трубку обратно карман и посмотрела на Даниила:

– Тебе пора. Сейчас мои приедут.

– Вдвоем? – почти враждебно спросил он.

– Вдвоем.

– Ну-ну… – протянул Даниил и встал с диванчика, на котором мы сидели. – Завтра приеду, поговорю с твоим врачом.

Я промолчала. Он поцеловал меня в щеку и пошел из отделения, высокий, широкоплечий… Но почему-то теперь почти совсем чужой. Я ощущала это с каждым разом все отчетливее – мы отдалялись друг от друга…

Артем.

Если бы не Юлька, я ни за что не согласился бы на эту поездку. С детства терпеть не могу больницы и все, что с ними связано. Но дочь просительно заглядывала мне в лицо, держась за руку и подпрыгивая от нетерпения на одной ноге:

– Пап, ну, пожалуйста! Мама там скучает, ей плохо… К ней никто не ходит, кроме нас с бабушкой, даже тетя Ира не приезжала ни разу…

В этом, кстати, ничего удивительного – Ирка дама самовлюбленная, ей до чужого горя никогда дела не было. Да и Марья вряд ли хотела видеть сейчас кого бы то ни было. Я бы тоже не поехал, но отвертеться от Юльки не смог – в последнее время дочь и так почти ни о чем меня не просила.

– Хорошо, поедем, – сдался я, садясь в машину – мы стояли на крыльце ДК, у Юльки только закончилась тренировка. – Тогда надо на рынок заехать, хоть яблок ей купить.

– Мама почти ничего не ест, – сообщила дочь, устраиваясь на заднем сиденье и вытаскивая из кармана маленькую шоколадку. В ответ на мой вопросительный взгляд в зеркале заднего вида пояснила: – Наталья Альбертовна сказала, что сладкое нужно есть обязательно, и лучше – шоколад, он энергию дает.

Я только головой покачал – еще один авторитет!

По рынку мы ходили долго, искали красные венгерские яблоки, единственный сорт, который ест Марья. Я все время гнал от себя мысль о том, что же именно увижу сейчас в больнице. Предстоящая встреча с женой пугала… Я тоже современный человек, наслышан о раке – лечить и учить в нашей стране все горазды, а потому примерно мог себе нарисовать картинку. Бледное лицо с темными кругами, худые руки с исколотыми венами, потухший взгляд – примерно так сейчас может выглядеть Марья. И разговоры все явно сведутся к лечению и жалобам, а меня потом будет мучить чувство вины непонятно, за что. Так что эта поездка выглядела совсем уж мрачно.

Однако я ошибся.

Марья спустилась в просторный вестибюль первого этажа, имея вид почти веселый и жизнерадостный. На ней был теплый халат с длинными рукавами, волосы собраны в пучок, и даже губы чуть тронуты розовой помадой. Юлька прижалась к ней, и Марья едва заметно качнулась, но быстро восстановила равновесие:

– Привет, заяц! А ты чего в тонкой куртке?

– Тепло, мамусь, – Юлька потянула ее к креслу в самом углу вестибюля, словно хотела спрятать от посторонних глаз, потом повернулась ко мне: – Пап, ты чего? Иди к нам!

Я подошел ближе, посмотрел на севшую в кресло жену:

– Привет. Как здоровье?

– Спасибо, не хуже, – она улыбнулась, но улыбка вышла какая-то искусственная, и Марья сама это поняла, нахмурилась, чуть прикусив губу.

Юлька тараторила об уроках, о танцах, о какой-то Дашке, видимо, однокласснице, с которой она поссорилась сегодня на перемене, Марья внимательно слушала, изредка задавала дочери какие-то вопросы, а я стоял как баран, не зная, как вести себя. И сделал самую глупую вещь, на какую только был способен – спросил о деньгах. Причем не предложил, а именно спросил – нужны ли, и Марья, подняв на меня глаза, только отрицательно качнула головой:

– Спасибо, нет.

Я уже клял себя последними словами за этот вопрос, нужно просто отвезти деньги теще и попросить не говорить, откуда они, иначе Марья не возьмет. А деньги нужны, это же очевидно – препараты стоят дорого, срок лечения длительный, а если предложат оперироваться, то их нужно будет еще больше. И еще глядя на разговаривающую с дочерью жену, я понял вдруг, что все это – и халат, и губная помада, и прическа, и даже улыбки натянутые – все это делается для Юльки. Для того, чтобы ранимая и впечатлительная девочка думала, что у нее, Марьи, все нормально. А на самом деле ей плохо, я даже так это вижу – вон лоб весь испариной покрылся, и руки она в рукава спрятала, значит, морозит ее.

– Юль, пора домой, – я решил, что хватит уже на сегодня. – Ты после тренировки, не ела еще ничего.

– Да-да, – встрепенулась Марья, глянув в мою сторону с благодарностью. – Вы езжайте домой, мне скоро капельницу делать будут…

И я понял, что она устала, хочет лечь, но боится обидеть ребенка, и теперь рада моим словам и возможности уйти в палату и отдохнуть. Юлька с сожалением оторвалась от матери, взяла у меня из рук пакет и назидательным тоном сказала:

– Мама, если ты не съешь яблоки до завтра, я обижусь. Мы с папой весь рынок обошли, чтобы такие купить, как ты любишь.

И Марья послушно кивнула головой:

– Хорошо, заяц, спасибо.

– Я проверю! – пригрозила Юлька шутливо.

Я потянул ее за рукав курточки, и она пошла, оглядываясь на ходу. Марья продолжала стоять посреди вестибюля, держа в руке пакет с просвечивающими через целлофан красными яблоками…

В машине девочка вдруг заплакала, и я даже растерялся немного:

– Юлька, что случилось?

– Ты видел… – захлебывалась слезами дочь. – Видел… как она похудела? А видел, какие рядом с нами сидели девушки? Мама тоже будет такая…

Действительно, возле нас в вестибюле сидели две девчонки лет по восемнадцать-двадцать с мамами. Одинаковые до ужаса – землистого оттенка лица, поразительная худоба… И парики. Искусственные, плохого качества парики, купленные явно на китайской барахолке, свалявшиеся от носки. Обе девочки жались к своим мамам и напоминали синих, ощипанных бройлеров… Мне тоже стало не по себе от этого зрелища, я вдруг ощутил себя просто непристойно здоровым, цветущим даже. И разозлился от этого.

Кое-как успокоив плачущую Юльку, я в душе дал себе слово больше ни за что не ездить в это жуткое место, именуемое Краевым онкодиспансером.

Оксана.

Облегчения не наступило. Наоборот, стало еще тяжелее. Максим постоянно спрашивал об отце, пришлось сказать, что Даниил в командировке (о, эта банальная, но, увы, вечная отговорка одиноких матерей!). Сын вроде успокоился, занялся уроками – каждый день приходила учительница, объясняла ему пропущенный материал, давала задания. Ходить в школу Максим по-прежнему отказывался, зеркала в нашей квартире оставались задрапированными. Даже зубы по утрам сын чистил, не глядя в зеркало «мойдодыра». У меня сжималось сердце, когда ребенок начинал философствовать на тему уродства и дальнейшей жизни с «таким лицом, как у орка». Спасибо дядюшке Толкиену, познакомил со всякой нечистью…

– Сынок, это ведь можно исправить, – пробовала объяснить я, но Максим не желал слушать:

– Я не хочу лечиться!

Свекор в ответ на мои просьбы поговорить с внуком откликался с готовностью, однако Максим и с дедом не желал обсуждать возможности операции. Только Даниил – и я это хорошо знала – мог изменить что-то в этой ситуации, но его не было. Я даже не знала точно, где он живет, скорее всего, у дядьки. И я решилась просить его о помощи, решилась ради Максима, ради того, чтобы ребенок смог нормально учиться, чтобы ходил в школу, как все его одноклассники, а не просиживал денно и нощно за компьютером. Было и еще кое-что – я нашла в его столе альбом с рисунками и поразилась тематике. С листов на меня глядели ужаснейшие монстры с длинными клыками, с лицами, искаженными в злобных гримасах, с когтями, с которых капала алая кровь. Все было выполнено черным карандашом, и только эти кровавые капли бросались в глаза вызывающей яркостью. Мне стало страшно – ведь это же ненормально, когда семилетний мальчик рисует такое.

Набрав номер, я долго ждала ответа, наконец, раздался голос мужа:

– Привет! Говори, что у тебя, меня в операционную вызывают.

– Даниил… я не стала бы звонить тебе, если бы не это… – но он прервал мои излияния:

– Я же просил – скорее говори, у меня больной на столе!

– Я прошу тебя прийти, это касается Максима…

– Хорошо, я приеду вечером, – нетерпеливо отозвался Даниил. – Все?

– Да.

В трубке послышались гудки, и я почувствовала досаду – вышло так, словно я воспользовалась болезнью ребенка, чтобы залучить Даниила домой. Но если бы я знала, что мне делать, как помочь сыну, то и не позвонила бы.

Городницкий приехал около восьми, я уже и не ждала. Войдя в квартиру, он даже не взглянул на меня, сразу прошел в детскую и закрыл за собой дверь, оставшись вдвоем с Максимом. Они общались больше часа, я не находила себе места от желания узнать, что же именно они так увлеченно обсуждают. Наконец в кухне появился сын, улыбающийся и довольный:

– Мам, ты нас покормишь? Папа с дороги, наверное, голодный.

Я поняла, что Городницкий тоже использовал легенду с командировкой, и теперь придется делать вид, что так оно и было. Я накрыла на стол, Даниил, как ни в чем не бывало, сел на свое место, подмигнул Максиму, и тот подмигнул в ответ. Меня муж старательно игнорировал, общался только с ребенком, не замечая моих попыток вставить слово в их беседу.

Когда же Максим, наконец, улегся спать, Даниил засобирался уходить.

– Подожди! – я решительно преградила ему путь к двери. – Мы не поговорили.

– Не о чем, – спокойно отрезал он.

– То есть? – растерялась я. – Ведь я просила тебя приехать…

– Я приехал. С ребенком все в порядке, не забивай ему голову всякой чушью! Никаких операций не будет, пока он сам не захочет. Неужели ты не понимаешь своими мозгами, что делаешь только хуже, постоянно напоминая ему о его шрамах? Оставь пацана в покое, он завтра идет в школу. Я сам его увезу, пусть будет готов в половине девятого. Кстати, его бы в художественную школу, – добавил Даниил, оттеснив меня от двери и отмыкая замок. – У него потрясающие рисунки.

После этого мне стало абсолютно понятно, что привлекать Даниила к решению проблем бесполезно.

Даниил.

Полоса такая, что ли? Навалилась такая куча неприятностей, что голову поднять некогда, даже не заметил, что уже март начался. Вышел сегодня утром из дома и сразу угодил ногой в лужу перед крыльцом – оказывается, все тает, с козырьков крыш висят длинные сосульки, солнце припекает… А настроение поганое, все из рук валится, устал я, что ли? Сел на стоянке в машину, сунул ключ в замок зажигания и задумался. Максим, наконец-то, начал нормально посещать школу. Было у меня опасение по поводу того, что дети начнут его дразнить, однако все обошлось. Их школа вообще славится тем, что во всем коллективе, что в учительском, что в ученическом, установились прекрасные отношения. И класс Максима – не исключение. Его одноклассники старались помочь ему, предлагали наперебой объяснить что-то по урокам, словом, поддержали. А вчера я впервые увидел, как мой сын беззаботно смеется, стоя на крыльце школы с тремя мальчишками. Это был первый его смех со дня травмы.

После трех часов я забрал сына из школы и повез в кафе-мороженое, и там неожиданно наткнулся на Машкину Юльку с отцом. Это было странно – насколько я знал, Артем не одобрял этих походов по кафе и нарушений диеты. Юлька, видимо, знала Максима, потому что приветливо кивнула и улыбнулась, на что мой сын тоже сделал приветственный жест рукой. Когда мы сели за столик, я поинтересовался:

– А ты эту девочку знаешь?

– Конечно. Помнишь, как-то мама рассказывала, что с ее мамой познакомилась? Это Юлька Смирнова, – Максим потянул к себе цветную книжечку-меню и принялся выбирать мороженое. – Она так клево танцует, ты бы видел!

– А ты где видел? – удивился я.

– А первого марта был День весны, она со своим пацаном танцевала. С партнером.

– Понравилось?

– Нормально, – пожал плечами сын. – Только все равно это не для пацана спорт. Вот для девчонки – да, красиво. И платье такое классное, и прическа. Ей все девчонки в начальной школе завидуют, из всех классов, даже из четвертых.

– А она что? – я жестом подозвал официантку и покосился в тот угол, где сидела Юлька – они с отцом что-то оживленно обсуждали, перед Артемом стояла чашка кофе, а перед девочкой – вазочка с фисташковым мороженым. Я про себя поразился тому, насколько Юлька похожа на Машку – та тоже любила такое мороженое.

– Юлька-то? – переспросил сын, нетерпеливо ерзая на стуле в ожидании лакомства. – Она вообще никого не замечает, нос задерет и ходит.

Тоже в стиле ее маменьки – та и в институте, и на работе ни на кого внимания не обращала, голову вскинет – и плывет по коридору. И вроде не красавица в том понятии, что обычно мужики в это слово вкладывают. Ну, в смысле – не блондинка, не модельных параметров, и лицо не кукольное, а вот что-то такое было в ней, что заставляло оборачиваться. А Юлька еще и внешне выделяется – беленькая, волосы немного вьются, глазищи синие, носик маленький. Красивая девка будет.

Пока я размышлял над этим, принесли наш заказ, и Максим принялся за мороженое с грушами и вафлями, а я налил себе зеленый чай из небольшого чайничка. Смирновы засобирались уходить, Артем подал дочери кожаное пальто, белое, отороченное по капюшону, рукавам и низу серым каракулем. Меня всегда удивляла эта их манера так дорого одевать быстро растущую девочку, даже сама Машка одевалась куда скромнее, чем ее восьмилетняя красотка. Но на все мои вопросы отвечала коротко:

– Я хочу, чтобы у нее все было.

Артем с Юлькой ушли, а я подумал, что Машка сейчас в больнице, ей, наверное, хочется на улицу, подышать свежим, пахнущим уже весной воздухом. Сегодня вечером поеду, попробую вывести ее хоть на полчасика. Она, правда, каждый мой приезд твердит о том, чтобы я больше не приезжал, но как я могу не приезжать к ней? Я уже бросил ее однажды в больнице, теперь только осознал, каким идиотом был, разве можно было так – с ней? Может, от этого у нас с ней все так и сложилось? Кто знает…

Маша.

– Нет, девчонки, что ни говори, а с деньгами рай везде! – Зинаида Ивановна, одна из моих соседок по палате, потягивалась после сна, раскинув в стороны полные руки (вот и опровержение тому, что при раке худеют – Зинаида весила около центнера, не меньше, даже сетка кровати под ней провисала почти до полу). – Я вот заплатила заведующему, потому и лежу не в двенадцатиместной, как все, а здесь.

– Думаешь, ты одна такая? – Кира Дмитриевна, вторая «почтенная матрона», как мы с Олей называли их между собой, снимала с челки накрученную на ночь бигуди. – Здесь так и ведется – не заплатишь, не вылечат.

Она поднялась и побрела к умывальнику в углу палаты, внимательно осмотрела свое лицо, включила воду и принялась шумно плескаться. Я спустила с кровати ноги, нашарив тапочки, и сделала вид, что ищу что-то необходимое в тумбочке, так как Зоя внимательно смотрела в мою сторону, словно приглашая высказаться на затронутую тему. У меня же не было никакого желания вступать в дискуссии с самого утра, к тому же вчера поднялась температура, а на локтевом сгибе правой руки образовалась огромная шишка – вечером молодая медсестра, убирая капельницу, не перекрыла заглушку, и немного лекарства попало под кожу.

– Надо было компресс сделать! – наставительно сказала Кира, заметив, что я разглядываю свою руку. – У здешних сестер руки не тем концом вставлены, ничего не умеют!

– И не говори! – обрадовано подхватила Зоя, наносившая на лицо толстый слой крема.

Меня утомил этот каждодневный маразм, который я терпела уже почти месяц, все большего и большего труда мне составляло не ввязываться и не реагировать. Слава богу, сегодня должен прийти результат биопсии, а там уже решится, что делать дальше – оперироваться или еще пожить немного. Мне отчаянно хотелось домой, к дочери, которую я последнюю неделю не видела – Юлька готовилась к крупному турниру, постоянно пропадала в клубе, и общалась со мной только по телефону. Судя по довольному тону, все шло хорошо, и шансы выиграть были высокие, а от места на этом турнире зависело, присвоят ли им следующий разряд.

– Мамуся, а тебя не отпустят на конкурс? – спросила меня дочь вчера днем, и я вынуждена была признаться, что, если даже и отпустят, то я вряд ли смогу поехать – уж больно страшно выгляжу. – Мам, ну, что ты такая! – расстроено протянула Юлька. – Мне совсем неважно, как ты выглядишь, я просто буду увереннее чувствовать себя на паркете, если ты будешь сидеть в зале…

Мне вдруг стало стыдно – в самом деле, ребенку важна моя поддержка, а я думаю только о своем внешнем виде, о своем серо-зеленом цвете лица и заметно поредевших волосах! В конце концов, какое мне дело до того, кто и как на меня посмотрит? Я ж не замуж собираюсь! И я сдалась, пообещав, что обязательно приеду, а вечером поднялась температура, и теперь оставалось ждать прихода лечащего врача.

Разумеется, мне запретили отлучаться из стационара.

– Я не хочу отвечать за твою глупость! – разозлился Лаврушин, едва я заикнулась об этом. – Кроме того, раз уж речь зашла о твоем состоянии… биопсия не очень.

– В смысле? – я почувствовала, как по спине побежали мурашки, а левый глаз вдруг чуть дернулся в нервном тике.

– Ты только не пугайся сразу, выслушай меня! – Лаврушин взял меня за руку, привычным жестом нашел пульс, посчитал. – Короче, Смирнова, давай так – я тебя выпишу, как только температура нормализуется, а через месяц ты придешь на операцию.

– А… по-другому – никак?

– Нет, по-другому никак! – отрезал он. – Рост ускорился, давай не будем ждать, пока метастазы начнутся, хорошо? Сама не маленькая, понимаешь – лучше убрать все раньше, чем начнется процесс где-то еще. Только не реви, я тебя умоляю! – поморщился Пашка, заметив, как я лезу в карман халата за платком.

Я встала со стула и побрела в палату, где, упав на кровать, отвернулась лицом к стене и закрыла глаза. Думать ни о чем не хотелось, не хотелось никого видеть… Но тут, разумеется, явился Городницкий. По всему его виду я сразу угадала, что он уже был у Лаврушина, и тот ничего не скрыл. Ему мы выдвинули версию о том, что Даниил – друг моего мужа, и потому интересуется всеми подробностями.

– Ну? – спросила я почти враждебно, усевшись в постели и поджав ноги. – Что ты так смотришь на меня, словно я уже умираю?

– Прекрати! – вспылил Данька. – Тебе нравится доводить меня этими разговорами?

– Не езди сюда, я же тебя просила! Мне тяжело видеть тебя!

– Маша…

– Что – Маша, Маша?! Я не хочу, чтобы ты видел меня в таком состоянии, ты можешь это понять?!

Даниил молча преодолел мое сопротивление и обнял, прижав к себе. Я не выдержала и заплакала, а он прижался губами к моему виску и прошептал:

– Машуля, я знаю, все будет хорошо… все обязательно будет хорошо, ведь я же люблю тебя… Я никогда тебя не брошу…

– Бросишь! – мгновенно успокоившись и вырвавшись из его рук, сказала я. – Бросишь, едва только увидишь, что останется от меня после операции. Поэтому сделай милость – уйди сейчас, пока я еще относительно нормально выгляжу. Я хочу, чтобы ты меня такой запомнил, а не синим привидением.

– Дурочка ты, – грустно усмехнулся Даниил. – Мне все равно. Я просто хочу быть с тобой.

– А я уже не хочу этого, понимаешь? Уходи.

Городницкий посидел еще пару минут, потом тяжело поднялся и пошел к двери.

– Я ухожу не потому, что решил уйти. Я уйду только потому, что понимаю, как тебе сейчас. Но я вернусь, Машка, и даже ты ничего не в силах сделать с этим, просто потому, что однажды я уже уходил от тебя. И за это теперь мы расплачиваемся оба – ты и я. Больше этого не будет.

Дверь закрылась, шаги в коридоре стихли, а я все продолжала сидеть в той же позе, обхватив руками плечи. Неужели он прав, и все было бы иначе, не уйди он тогда, несколько лет назад, из больничной палаты?

Артем.

Я уже собирался уходить – в обед договорился встретиться с одним деятелем, обещавшим выгодный подряд на строительные работы, когда в кармане куртки завибрировал мобильник. Это оказалась Марья, попросившая забрать ее послезавтра из больницы на день.

– Ты не знаешь, что послезавтра конкурс у Юльки? – недовольно спросил я, глянув на часы – у меня оставалось ровно десять минут до назначенной встречи, и я уже опаздываю.

– Я поэтому и звоню, – заторопилась она. – Юлька просила… ну, хотела, чтобы я приехала.

– И куда ты в таком виде? – вырвалось у меня – я сразу четко представил себе осунувшееся, землистое Марьино лицо, волосы, закрученные в заметно поредевший пучок. Она поняла, что я имел в виду, обиделась:

– Ты можешь на меня не смотреть и даже не садиться рядом! Но ребенок просил, чтобы я приехала…

– О, все, понесла! – обрезал я. – Хорошо, я заеду. Они танцуют в два, значит, тебя заберу в двенадцать. Все, пока.

На встречу опоздал, Марье опять наговорил лишнего – что на меня нашло, сам не понял. Но остаток дня прошел неплохо, я ночевал дома, до самого вечера лежал на родном диване, смотрел футбол и ждал звонка от Юльки – был прогон, она задерживалась. Потом позвонила теща, долго выясняла, во сколько мы послезавтра поедем, будет ли дополнительная тренировка завтра, собрала ли Юлька кофр, не забудет ли в клубе туфли и гетры. Я отвечал на вопросы, а сам все время ждал, когда же она заговорит о Марье. И дождался:

– Тёма, ты слышал, что пришла Машина биопсия? – начала теща.

– Нет, – сознался я – Юлька была не в курсе, а Марья ничего сегодня не сказала.

– Так вот, результат плохой, через месяц ее будут оперировать.

– А почему через месяц?

– Доктор обещал отпустить ее домой, – словно не слыша моего вопроса, продолжала теща. – Она немного отдохнет, оправится от лечения, потом снова ляжет, теперь уже надолго. Я к чему это все говорю – Маша планировала Юлю на сборы в Москву отправить в июле…

Я разозлился – очень деловая стала моя супруга, денег и так нет, а она в Москву девчонку отправляет на месяц! И ведь это не только дорога, это проживание, питание, это тренировки, это индивидуальные занятия с кем-то из московских педагогов, у которых расценки – не нашим чета! Хоть бы посоветовалась!

– И вы считаете, это нормально? То, что я узнал об этом только от вас? – я встал и прошел в кухню, закурил. – Когда она собиралась меня обрадовать? И какую сумму попросить?

– Артем, она не собиралась просить у тебя деньги! – вдруг вспылила теща. – Юля попала в какую-то программу мэрии по поддержке детского спорта, и всю поездку ей оплатят из бюджета! Почему ты в последнее время стал все переводить на деньги?

Я почувствовал себя неудобно – получилось, что я скряжничаю и на собственную дочь не хочу потратиться. Нужно было как-то выкручиваться.

– Да не в деньгах дело, – начал я. – Просто у нас сейчас на фирме дела не очень, сезон-то еще только начинается, пока объекты наберем, пока нам деньги на счет упадут… Марья могла бы и сама мне сказать, ведь это и моя дочь тоже.

– Артем, заметь – я всегда была на твоей стороне, да? Но в последнее время ты постоянно обвиняешь Машу во всех грехах, – в тоне тещи появились недовольные нотки. – А ты хоть раз поговорил с ней о том, как она живет после твоего ухода?

– Она сама сделала все, чтобы я ушел! Это она, а не я, завела любовника, между прочим!

– А ты не задумывался, почему? Не потому ли, что ты перестал обращать на нее внимание? Не потому, что ты всегда слишком занят? Ты думаешь, я ничего не вижу и не знаю? Ты ведь даже к ее болезни отнесся так, словно это что-то заразное и такое, что можно в подворотне подхватить! Сколько раз ты был у нее в больнице?

– Один, – хмуро признал я – теща была права до противного, все правильно говорила, я и сам это понимал.

– Один?! За полтора месяца – один раз?! Артем, даже к сослуживцам люди чаще ходят! Ведь она же не чужая тебе! Десять лет прожить – и такое отношение?! Я никогда не думала, что ты настолько равнодушен! – в трубке раздались гудки, и я понял, что сейчас теща пойдет плакать на кухню, сядет перед окном и будет переживать. Потом у нее поднимется давление… Черт, может, я и правда черствый и бездушный? Но тут дело в другом… Я мог бы ездить к Марье хоть каждый день, но меня останавливало только одно – я боялся столкнуться с ее любовником. Ведь он наверняка приезжает к ней, не хватало только нос к носу встретиться в больничной палате! Как в дешевом сериале! И было еще кое-что – я с детства ненавидел больницы, сам не болел, посещал врача только во время медосмотров. И поездки в здание, насквозь пропитанное болью, горем и слезами, приводили меня в состояние депрессии и паники. Смотреть на страдальческие лица пациентов было невыносимо, а видеть среди них свою жену – еще хуже.

Оксана.

– Давай скорее, мам! – Максим нетерпеливо подпрыгивал на месте, глядя на то, как я пытаюсь уложить в подобие прически свою некогда модельную стрижку.

– Мы еще не опаздываем.

– А ты непременно хочешь опоздать? – сын укоризненно посмотрел на меня. – Нас ждать не станут! Вдруг директор передумает?

Мы собирались в художественную школу, Даниил настоял, чтобы я отвела Максима к директору и показала его рисунки. Мне было страшно прикасаться к этим листам, на которых красовались чудовища и монстры, но муж был непреклонен:

– Потерпишь! Что за блажь еще? Рисует ребенок то, что ему нравится! Читает фэнтези, сморит фильмы, в компьютерные игры играет, там кругом такие чудища.

Пришлось смириться. Я не могла понять, почему до сих пор позволяю Даниилу командовать собой, разговаривать в приказном тоне, с пренебрежением. У меня почему-то не хватало духа возразить, попытаться хотя бы отстоять свое право на человеческое отношение. Может быть, дело было еще и в том, что я не была независима от мужа финансово – он оплачивал все, начиная от квартиры и заканчивая школой Максима. Я зарабатывала не слишком много, и мы всегда жили в основном на зарплату Даниила. Он много дежурил, плюс в последнее время освоил какую-то новую технологию операций, стал оказывать платные услуги. А я начала еще сильнее ощущать свою зависимость от него, то, что без него я не смогу решить даже элементарных вещей. Это было невыносимо, и выход я видела только один – поменять работу. Но как? Технологи-пищевики не нарасхват, я и в этот кондитерский цех устроилась с горем пополам, так что речи быть не могло о том, чтобы уволиться и начать искать другое место. Никакой поддержки больше мне ждать было неоткуда, родных нет, да и друзей – тоже. За годы, прожитые с Даниилом, я растеряла всех своих приятельниц – сначала хотела побольше времени проводить с мужем, потом – с сыном. А потом и подруги обзавелись семьями, им тоже стало не до меня и моих проблем.

– …Мама! Ну, что ты так долго? – оторвал меня от размышлений умоляющий голос сына. – Как нарочно!

– Все, идем, – я взяла сумку, протянула Максиму папку с рисунками. – Сам понесешь, я их боюсь.

Максим рассмеялся, зажал папку под мышкой и выскочил на площадку, нажал кнопку вызова лифта.

Директор «художки» с интересом разглядывал толстую пачку рисунков, раскладывал их зачем-то по стопкам, потом сунул дужку очков в рот и принялся рассматривать сидящего прямо перед ним Максима. Тот смутился, опустил глаза, а директор спросил:

– Парень, а ты только это рисуешь? Или что-то другое можешь?

– Могу, – решительно сказал Максим. – Дайте карандаш!

Директор немного опешил от такой реакции, но протянул ему карандаш и лист бумаги. Максим подумал пару секунд, потом решительно сжал карандаш в пальцах и принялся водить им по листу. Мне из угла кабинета не было видно, что именно рисует мой сын, но по сжатым губам и решительному взгляду я поняла, что он полон решимости убедить директора в своей пригодности для его учебного заведения. Буквально через пятнадцать минут Максим отложил карандаш и протянул директору рисунок. Тот внимательно посмотрел на лист бумаги, потом зачем-то перевел взгляд на меня.

– Что же… отлично! – проговорил он, глядя на Максима с каким-то даже уважением. – Это, конечно, против правил, но я беру тебя. Такие таланты под горкой не валяются.

Лицо моего ребенка осветилось радостной улыбкой, он не смог справиться с охватившим его чувством и бросился ко мне:

– Мама! Ты слышала?!

– Да, сынок, поздравляю!

Обговорив с директором условия, мы собрались уходить, и я вдруг решила посмотреть, что же именно нарисовал Максим. Выставив его из кабинета, я прикрыла дверь и подошла к столу:

– Можно…? – в моей руке оказался лист, с которого смотрела…я. Причем очень даже похожая.

Даниил.

Голос сына в телефонной трубке был взволнованным и радостным, Максим торопился выложить мне все – и как пришли, и что сказал директор школы, и как ему предложили нарисовать что-нибудь прямо там, в кабинете…

– И что ты нарисовал? – поинтересовался я, дотягиваясь до стоящей на столе чашки с чаем – было временное затишье, и я решил освежиться.

– Маму, – ответил сын. – Знаешь, получилось очень похоже, я тебе потом покажу.

Честно говоря, Оксанка в последнее время занимала мои мысли мало, меня все сильнее раздражала ее манера говорить, ее упрямство, да вообще вся она.

Так странно – ведь, когда мы поженились, я очень дорожил каждой минутой, проведенной с ней, старался уделять ей много внимания, настолько, как того позволяла моя работа. А теперь я даже по телефону не хочу разговаривать с женой, а уж видеть ее – и вовсе не хочу. Каких-то восемь лет прошло, и все так изменилось…

– Ты приедешь сегодня? – спросил Максим, и мне пришлось согласиться, чтобы не омрачать ребенку праздник по поводу приема в художественную школу.

На самом деле я собирался к Машке, завтра ее выписывают, нужно было поговорить с Лаврушиным, узнать, как и что. Сама Машка решительно отказалась обсуждать со мной свой диагноз и последующее лечение, просто категорически заявила:

– Не лезь в это! – и все, дальнейшие разговоры были бесполезны.

Но как я мог не интересоваться ее здоровьем? Поэтому я решил все-таки заскочить в больницу и потом уж ехать домой, к сыну. К тому же, у меня выкристаллизовался план дальнейшей нашей жизни. Именно нашей, потому что я принял решение не упираться больше и дать Оксанке развод, а Машку убедить сделать то же самое с Артемом. Я понимал, с чем мне придется столкнуться, что выслушать от обеих женщин. Да и с Максимом нужно будет как-то договариваться. Идеальным вариантом было бы забрать его к себе, не думаю, что Машка очень возражала бы, но повесить на больную женщину второго ребенка сейчас я не мог. Значит, придется пока встречаться с сыном как можно чаще, а потом, когда Машка будет чувствовать себя лучше, я заберу его к нам насовсем.

Все это я и выложил Машке, приехав к ней после обеда. Она сидела молча, опустив голову и глядя куда-то на носки своих тапочек. Потом, когда я замолчал, она медленно подняла глаза и тихо проговорила:

– Господи, я знаю тебя почти двадцать лет, и даже не думала, что ты такое чудовище…

Я опешил – что такого чудовищного было в моих словах? Как раз наоборот – мы прекратим эти бега по чужим углам, станем жить, как все люди.

– Я не понял… – начал я, но она перебила:

– Все, хватит! Я не хочу больше слышать эту чушь! Ты только подумай о том, что ты сейчас сказал! Ты будешь жить со мной и моей дочерью, а собственного родного сына навещать по выходным?! И как ты объяснишь ему это? То, что у тебя теперь появилась новая дочь? И как он отнесется к этому? Да он возненавидит нас всех, вместе взятых! И потом – неужели ты думаешь, что твоя жена в конце концов отдаст Максима тебе? Вернее, даже не тебе – мне? Чужой тетке, у которой есть своя дочь? Я бы лично послала Смирнова далеко и надолго, если бы он вдруг осмелился сделать мне подобное предложение! – я попытался взять ее за руку, чтобы немного успокоить, но Машка разошлась не на шутку, вырвалась, вскочила. – Да не трогай ты меня! Как тебе только в голову пришла вся эта чушь?! Городницкий, ты страшный человек, оказывается!

– Успокойся, что ты орешь? – я чуть повысил голос. – Что ужасного? Наоборот, всем очень даже хорошо – Оксанка свободна, может еще и замуж успеть, твой Смирнов – тоже завидный жених, дети с нами, все отлично!

Машка уперлась в меня своими глазищами и прошипела:

– Да?! А меня ты спросил?! Все учел, а вот это, а?! Или у меня нет права решать свою судьбу и судьбу собственной дочери?! Что я скажу ей?! Как объясню?! Ведь она не маленькая уже, она давно все понимает!

– Маша, хватит! Все можно объяснить, хочешь, я сам поговорю с ней?

– Не смей приближаться к моему ребенку, понял?! – Машка вцепилась мне в руку, из глаз прямо искры летели, до того она была рассержена.

– Все, успокойся! – я усадил ее рядом с собой, прижал, но она все равно попыталась вывернуться из-под моей руки. – Я тебя прошу – успокойся! Хорошо, я не буду больше говорить об этом, ты только обещай, что подумаешь…

– Не о чем!

– Почему?

– Потому что я не хочу строить семью, разрушив при этом две! Я уже говорила тебе об этом, помнишь? Я и так расплачиваюсь за все это дерьмо…

– Дерьмо?! – взвился я, уязвленный ее словами. – Значит, все, что было у нас с тобой…

Машка молча встала и пошла в палату, громко хлопнув дверью. От резкого звука я вздрогнул – это напоминало пощечину, я даже потер машинально щеку, как после удара. Вот это выпад! Я был уверен, что Машка согласится на мое предложение, почему бы ей отказаться от него, с какой стати? И вот что вышло…

– Истеричка… – пробормотал я, поднимаясь с диванчика. – Ладно, потом поговорим…

Маша.

Лаврушин отпустил меня домой в пятницу, решив, что смысла держать меня в выходные нет, все равно выписка в понедельник. Встретить меня из больницы оказалось некому. Мама работала, просить Артема я не хотела, а Даниил разозлился вчера и даже не позвонил. Но я и не хотела видеть его после состоявшегося разговора. Всю ночь проворочалась без сна, заново прокручивая в голове все слова, все фразы, сказанные мне Даниилом. Выходила ужасная картина, хуже не придумаешь… Сколько раз я давала себе слово порвать эти отношения – и не могла, даже сейчас, когда, казалось бы, я сама прогнала Городницкого, мне все равно не верилось, что все кончено. Да что там – не верилось, когда я абсолютно точно знала – уже завтра, а, скорее всего – сегодня вечером Даниил позвонит, чтобы просто услышать мой голос. Это напоминало болезнь, от которой и хочешь, и, в то же время, боишься излечиться. Мы настолько погрязли друг в друге и в отношениях, что лично я уже плохо представляла, как это можно прекратить, оборвать. А Даниил, оказывается, придумал логичную, по его мнению, развязку – пожениться, забрать детей, быть вместе… Мне никогда не приходило в голову подобное развитие ситуации. Да и с чего бы? Каким бы ни был Смирнов, но лишать Юльку отца, родного отца, я не собиралась. И приводить в дом постороннего человека, да еще с его собственным сыном – тоже. И не потому, что не смогла бы относиться к мальчику нормально и по-матерински, а как раз потому, что его мать… Да, его мать, Оксана, молодая, полная и такая несчастная, что мне, когда я думала об этом, становилось не по себе. И причина ее несчастья – я. Это я тоже отчетливо понимала. Как же запуталось все, закрутилось в узел…

Радовала только предстоящая встреча с Юлькой. Она позвонила рано утром, пообещала, что из школы «побежит бегом», чтобы скорее увидеть меня. Я и сама соскучилась по дочери, мы раньше не расставались на такой долгий срок, максимум – на два выходных, если Юлька уходила к маме, но то ведь рядом. Слава богу, что и на конкурс я смогу поехать, раз ей так важно мое присутствие.

Я стояла на автобусной остановке, жмурясь от весеннего солнца. Голова слегка кружилась после длительного пребывания в тесном, душном помещении, я прислонилась к стене ларька, опустив сумку на высокий порог из красного кирпича. Автобуса не было, я уже подумывала поймать такси, как прямо напротив затормозила машина Городницкого. Сам он выскочил, не обращая внимания на недовольно сигналящего водителя троллейбуса, которому он перегородил подъезд к остановке, подошел ко мне и поднял сумку:

– Садись, фокусница.

Я пошла за ним, в душе удивленная – время раннее, Даниил должен быть на работе. Когда машина тронулась с места, я спросила его об этом, и Городницкий, глядя на дорогу, пробурчал:

– Подменился. Так и знал, что сама поедешь, никому не скажешь! Все твои придури, Машка – как бы кого не побеспокоить лишний раз! Или опять скажешь, что не хотела видеть меня? – мы остановились на светофоре, и Даниил повернулся ко мне, внимательно глядя в лицо. – Что молчишь, думаешь, я не знаю?

Я пожала плечами и не ответила.

– Маш, ты пойми, – продолжал Даниил, чуть приоткрыв окно и вынув сигарету. – Я ведь хочу сделать как лучше. Думаешь, мне самому не надоела эта беготня по углам, эти вечные истории про командировку, дежурства и так далее? Сам не живу, тебе не даю, жену… – он на миг умолк, потом продолжил: – Жену задолбал своими придирками. И ведь понимаю, что она не виновата в том, что я не хочу больше с ней жить, а сделать с собой ничего не могу. Если бы можно было не общаться, не разговаривать… Но ведь Максим! Он просит приехать – и я не могу ему отказать, хотя и знаю, что она будет дома. Знаешь, Машуля, я понял – женщина не должна постоянно заглядывать в глаза и ловить каждое слово, от этого со временем начинает мутить.

– Перестань! – попросила я, не в силах слушать эту чушь. – Я очень прошу тебя – никогда не обсуждай со мной свою жену, мне это неприятно. Я и так чувствую свою вину перед ней, а эти разговоры только усугубляют это ощущение.

– Господи, Маша. Да ты-то при чем тут? В чем твоя вина? Здесь никто не виноват, ни ты, ни я, ни Оксанка. Просто у всего есть свой срок, в том числе и у любви. И срок моей любви к Оксанке истек.

– Точно так же истечет этот срок и со мной.

– Ты не понимаешь! – горячо воскликнул Даниил, резко останавливая машину перед кафе. – С тобой у меня все по-другому!

– Ну, разумеется! – невесело усмехнулась я. – Это напоминает мне слова, которыми молодые глупые девчонки успокаивают себя, встречаясь с женатым мужчиной. Да, мол, спит с женой, но любит все равно только меня, только со мной счастлив, а с ней – общие дети. Это глупо, Даня…

– Может, и глупо, – согласно кивнул он, помогая мне выйти из машины. – Но что нам делать, Машуля? – он притянул меня к себе, убрал волосы с лица. – Скажи, ведь ты же умная у меня? Как сделать, чтобы никому не было больно? – его руки все сильнее прижимали меня, уже дышать стало тяжело, и я чуть отстранилась.

Ответа на эти вопросы у меня не было, да и что могла сказать? Лично я видела только один выход – перестать встречаться, как бы трудно нам с Даниилом это ни далось. Но он и слышать не хотел о подобном раскладе…

В кафе Даниил все время смотрел на меня. Как будто старался запомнить каждый мой жест, каждый поворот головы или выражение лица. Мне почему-то стало не по себе от этого пристального внимания, и поежилась:

– Дань… не смотри так, у меня ощущение, что я умираю, а ты хочешь сохранить мой образ в памяти.

Городницкий дернулся:

– Машка, опять? Я же просил тебя!

– Все, не буду. Но больше так не смотри.

– Да, родная, не буду, – прошептал он, беря мою руку и прижимаясь к ней щекой. – Я соскучился, Машуля, так соскучился…

– Даня… я не могу, не сегодня, пожалуйста… Я не видела ребенка, она будет торопиться из школы, приедет, а меня нет дома… – я произнесла это каким-то извиняющимся тоном и разозлилась на себя – за что, собственно, мне извиняться? За то, что хочу побыть с собственной дочерью?

Но и Даниил понял, что сегодня встреча подошла к концу, не выказал недовольства моими словами, скорее, наоборот.

– Конечно, Маш, я понимаю. У неё когда конкурс?

Я удивилась подобной осведомленности любовника:

– Ты-то откуда…?

– Максим сказал, – улыбнулся Даниил. – Знаешь, мне кажется, ему нравится твоя дочь, он мне частенько о ней рассказывает.

– Не выдумывай, – я потрепала его по волосам. – А конкурс завтра, во Дворце спорта.

– Мы приедем, – решительно сказал он. – Максим тоже хотел посмотреть.

Я не сказала ни да, ни нет. В конце концов, если хочет, пусть едет – возможности встретиться там, в огромном Дворце спорта у нас не будет, потому что я буду сидеть прямо у паркета, куда обычных зрителей не пускают.

Артем.

Юлька позвонила в обед, я сидел в кафе неподалеку от офиса и пытался сделать вид, что получаю удовольствие от еды. Со мной была бухгалтерша Светка, которую мы с компаньоном приняли на работу не так давно. Девчонка сразу усекла мое «холостое», по ее мнению, положение и стала делать прозрачные и не очень намеки, которые я старательно пропускал мимо ушей. Но сегодня мне расхотелось давиться несъедобным обедом в одиночестве, и я пригласил Светку разделить со мной трапезу. Она, разумеется, согласилась. Юлькин звонок застиг меня между запеканкой и компотом, я взял трубку:

– Привет, красотуля! – краем глаза отметив, как напряглось Светкино лицо. – Как дела?

– Нормально, – привычно отозвалась дочь, и я не стал делать замечание по поводу слова «нормально». – Маму выписали, ты знаешь?

– Знаю. Как она?

– Я не видела ее еще, думала, что сразу из школы домой поеду, но Наталья Альбертовна позвонила и сказала приехать в клуб, тренировка внеплановая, – дочь выпалила это скороговоркой, чуть запыхавшись. – Пап…

– Что, увезти тебя? Опаздываешь? – догадался я об истинной причине звонка, и Юлька обрадовано затараторила:

– Да, пап, а то я поесть тогда не успею, мне еще в классе надо убираться, я дежурю…

– Хорошо, тогда в два у школы.

Дочь положила трубку, я тоже убрал в карман телефон и, подняв глаза, наткнулся на вопросительный взгляд бухгалтерши.

– Что-то не так? – поинтересовался я.

– Кто звонил? – тоном ревнивой жены спросила Светка, и я даже разозлился – собственная жена не позволяла себе так со мной разговаривать.

– А я обязан отчитываться?

– Нет, но… ты обедаешь со мной, и вдруг звонит женщина…

– А кто сказал, что это женщина? – решил поиздеваться я, глядя на розовеющее лицо Светки.

– Вряд ли ты назвал бы мужчину красотулей! – нашлась она, постукивая ножом по краю тарелки. – Так не скажешь?

– Не кажется ли вам, уважаемая Светлана Михайловна, – подчеркнуто официально начал я, – что ваш начальник не обязан держать перед вами отчет в том, кто ему звонил и зачем звонил?

– Не менее уважаемый Артем Владимирович, – включилась в игру Светка, – не кажется ли вам, что некрасиво приглашать на обед женщину, а потом болтать по телефону с другой?

– Эта другая – моя дочь, – мне надоело валять дурака, и я решил покончить с этим нелепым допросом. – Все? – Дочь? – Светка удивилась так, словно я признался ей в том, что на досуге испытываю космические спутники.

– А что в этом такого? Я женат, между прочим.

– Да ладно! – ахнула Светка, отложив в сторонку нож и подавшись вперед. – А мне сказали, что…

– Тебя надули, детка! – засмеялся я, про себя, однако, отметив, что девочка действует оперативно, а кто-то в офисе знает больше, чем надо.

– И большая дочь у тебя?

– Большая. Скоро девять лет.

– Ого! – протянула она. – А жена?

– Что? Большая ли жена?

Светка хихикнула, оценив мою потугу на юмор, но расспрашивать дальше не стала, допила сок, аккуратно подкрасила губы и посмотрела на меня:

– Идем?

Я взглянул на часы – без десяти два, возвращаться в офис смысла не было, пора ехать за Юлькой.

– Ты иди, мне надо отлучиться на полчаса.

И тут Светка заявила:

– Я с тобой!

Я даже растерялся от такой напористости, граничащей уже с наглостью:

– Куда – со мной?

– А куда ты, туда и я.

– Да я за ребенком в школу, а потом в ДК, и обратно в офис…

– Ну, вот и я прокачусь! – она решительно схватила со стола лежащие передо мной ключи от машины. – Оп! Теперь тебе придется взять меня с собой, иначе не отдам!

– Слушай, ты что вообще себе позволяешь? – возмутился я, вставая из-за стола и направляясь в сторону отскочившей Светки, но она проворно побежала к двери:

– Догоняй!

Все это выглядело нелепо и глупо, в кафе было полно народа из офисов, расположенных на нашем этаже, я чувствовал себя полным идиотом. Пришлось брать эту нахалку с собой. Если бы я знал, чем это обернется…

Юлька стояла у школьного забора, тоненькая, высокая, в белом кожаном пальто и белой же вязаной шапочке, в руках держала портфель и пакет со сменкой. Проворно запрыгнув на заднее сиденье, она даже не сразу обратила внимание на сидящую впереди Светку, защебетала что-то. И тут эта бестолковая сделала немыслимую вещь – высунувшись между сидений, она тоном строгой училки произнесла:

– Девочка, твоя мама не учила тебя здороваться со старшими?

Юлька немного растерялась и пробормотала:

– Здравствуйте…

– Вот так! – удовлетворенно сказала Светка. – Давай знакомиться. Меня зовут Светлана Михайловна, я близкая подруга твоего папы.

Я не успел ничего сказать, как Юлька выпалила:

– А мне это неинтересно.

– Да ты просто грубиянка! – возмутилась Светка, и я схватил ее за руку свободной рукой, сильно сжал и зашипел:

– Заткнись, дура!

– Папа, высади меня на остановке! – ледяным тоном велела дочь и, так как я не отреагировал, решительно взялась за ручку: – Останови, или я выпрыгну!

Характер у моей дочурки был Марьин, и я не сомневался, что, сказав «а», Юлька непременно скажет и «б», то есть выполнит угрозу, а потому притормозил у автобусной остановки, повернулся к дочери:

– Юля, я тебя прошу – успокойся! Светлана Михайловна неудачно пошутила…

– Я же сказала – мне неинтересно! – отрезала дочь, открывая дверь. – Кстати, маму через месяц оперируют, чтоб ты знал! – с этими словами Юлька выпрыгнула из машины и с размаху припечатала дверь.

К остановке как раз подъехал автобус, и Юлька вприпрыжку понеслась к задней двери, легко запрыгнула на ступеньку и скрылась в салоне.

Я повернулся к сидящей с каменным лицом Светке и заорал:

– Вон из машины, курица тупая! Какого черта ты влезла со своими разговорами, дура?! – краем глаза я увидел, как автобус тронулся с места. – Что ты возомнила о себе?!

– А почему вы орете на меня, Артем Владимирович? – Светка округлила глаза и закусила губу, сдерживая слезы. – Я не виновата, что ваша жена не воспитала вашу дочь так, как положено!

– Да кто вообще дал тебе право открывать рот в присутствии Юльки?! Совсем не соображаешь?!

Она демонстративно вытерла глаза платочком и вышла из машины, направившись в сторону пешеходного перехода. Я постоял немного и поехал в ДК, чтобы объясниться с дочерью и не оставлять невыясненных вопросов.

Когда я открыл дверь в зал, Юлька уже разминалась у станка, закинув на него одну ногу и наклоняясь к ней всем корпусом. Олега не было, значит, не пришел или переодевается.

– Юля, оторвись на секунду, – попросил я, входя в зал, но дочь даже не повернулась в мою сторону. – Ты не слышишь?

– Я слышу. Но разговаривать с тобой не хочу, – ровным голосом сказала дочь, меняя ногу на станке и вставая так, чтобы совсем меня не видеть. – Папа, не отвлекай меня, пожалуйста.

Из раздевалки появился Олег, поправил брюки и подошел к стереосистеме на стойке.

– Юль, что делать будем? – спросил, перебирая диски в стойке. – Здрасьте, дядя Артем!

– Ставь квикстеп, – распорядилась Юлька, поправляя гетры и направляясь к партнеру.

– Я не помешаю вам? – поинтересовался я, и они в голос ответили:

– Нет!

– Да! – разумеется, это принадлежало Юльке.

– Тебе жалко, что ли? – удивился Олег, и моя дочь, дернув плечом, заявила:

– Да мне все равно! Хватит стоять, включай.

Я притулился в уголке, а Юлька с Олегом встали в пару и заскользили по паркету. Я смотрел на сосредоточенное лицо дочери и удивлялся, как можно в таком возрасте быть такой серьезной и собранной? Она настолько внимательно относилась к своему занятию, что мне даже странно было.

– Квик – квик – слоу! – считал Олег, уверенно ведя Юльку по диагонали зала.

– Не считай вслух, ты меня сбиваешь! – огрызнулась она. – Я сама считаю…

В это время из тренерской спустилась Наталья Альбертовна, приветственно кивнула мне и сразу включилась в работу:

– Олег! Локки кошмарные! И движения нет совсем, что ты носом-то вперед падаешь? Живот перевесил? Встали перед зеркалом!

Я не стал мешать, тихо вышел из зала и сел на скамейку в холле, решив дождаться дочь и поговорить с ней по дороге домой.

Маша.

Юлька позвонила сразу после уроков и сказала, что сначала поедет в ДК на тренировку, а потом уж домой.

– Ты не волнуйся, я с папой договорилась, он меня привезет.

– Хорошо. Ты что хочешь на ужин?

Дочь засмеялась и посоветовала:

– Мам, да ты лучше полежи немного, я ж на ужин только кефир пью и яблоко ем. А этого добра папа накупил на год!

В холодильнике, на самом деле, было килограмма три красных яблок, стоял пакет кефира, лежала любимая Юлькина колбаса и несколько баночек йогурта, который дочь ела на завтрак. Артем подошел к выполнению отцовского долга ответственно, следил, чтобы Юлька не нарушала режим – это было его любимым занятием. Мне очень хотелось в душ, хотелось смыть с себя больничный запах, впитавшийся в кожу и волосы, а потом лечь на диван и включить телевизор, накрыться теплым пледом и подремать немного, пока дочь на тренировке. Что я и сделала.

…Звонок в дверь разбудил меня, и я, не совсем еще отойдя от сна, пошла открывать. Дочь с размаху бросила на пол портфель и сменку и прижалась ко мне:

– Мамуся!

Я обняла ее, сняла шапку, пригладила растрепавшиеся немного волосы, стянутые в шишку на самой макушке.

– Дай, хоть посмотрю на тебя! – я чуть отстранила ее от себя, заглянула в лицо и удивилась его выражению. – Что-то случилось?

Юлька спрятала глаза, снова прижалась ко мне и вдруг всхлипнула. Я совсем растерялась:

– Юля, детка, что случилось?

– Ничего…

– Как ничего, я же вижу…

– Мам, все, ничего не случилось! – она оторвалась от меня и стала раздеваться, долго и как-то странно тщательно расправляла пальто на вешалке, складывала шарф и шапку, потом присела, расстегивая сапожки.

Я ничего не понимала – обычно Юлька сбрасывала все вещи на стул в коридоре, разбирая их только после того, как поест, а сегодня… Но, поскольку говорить ничего дочь не собиралась, я не стала приставать с вопросами.

Пока она снимала форму и мыла руки, я пошла в кухню, порезала дольками яблоки, налила в стакан кефир, себе заварила чай и села за стол. Юлька уселась на свое место, потянула к себе тарелку с яблоками.

– Мам, значит, теперь ты сможешь поехать со мной на конкурс? – откусывая кусочек, спросила она. – А то с тетей Олей как-то… Она опять Олега будет жалеть, а я вечно во всем виновата…

– Юль, вы еще ничего не проиграли, а ты уже начинаешь. В конце концов, для меня ты все равно самая лучшая, и мне абсолютно безразлично, что думает по этому поводу тетя Оля или кто-то еще, – я протянула руку и потрепала дочь по волосам. – Да и с кем вам в городе-то соревноваться?

– Это в городе! – возразила она, делая маленький глоточек кефира. – А приедут со всего региона, а то и еще откуда!

– Ну и что? Вам не в первый раз.

– Ага! Думаешь, это так легко?

– А ты думаешь, что сидеть на трибуне легче? Да я нервов трачу в пять раз больше, чем вы, наверное!

Юлька рассмеялась – это она и без меня знала, я после конкурсов приезжала домой уставшая еще сильнее, чем она. Но этот смех не убедил меня в том, что все нормально. Дочь явно хотела скрыть что-то, и я видела, как это «что-то» угнетает ее, не дает покоя, рвется наружу. Но расспрашивать ее сейчас было бесполезно, да и усталое личико тоже не способствовало задушевным беседам.

Уложив дочь спать, я посидела в ее комнате еще немного, прислушиваясь к ровному дыханию и мерному посапыванию. Она засыпала сразу, настолько сильно уставала. И усталость эта зачастую была больше моральной, чем физической – постоянное напряжение, постоянное желание соответствовать чему-то, какому-то уровню, планке, до которой непременно нужно дотянуться. Мои разговоры о том, что нельзя принимать все так близко к сердцу, до дочери почти не доходили – она четко видела цель, к которой стремилась, а потому не допускала никакого вмешательства в свою работу. Мне иногда становилось жутко – а что будет, если вдруг Олег решит бросить занятия? Ведь парный вид спорта тем и страшен, что партнеры зависимы друг от друга, от капризов и сиюминутного настроения. Найти достойную замену очень трудно, это слишком тесный мир, практически все и всех знают, а начинать с нуля еще тяжелее, потому что тот, кто сильнее, притормаживает, останавливается в развитии, ждет, пока партнер нагонит или хотя бы приблизится к его уровню. А это время, время… И, пока ты стоишь и ждешь, тот, кто вчера был заведомо слабее, уже обходит тебя, обыгрывает. Все-таки у индивидуалов масса преимуществ, как ни крути…

Господи, зачем я думаю об этом? Что за привычка обгонять события?

Я тихо вышла из детской и прошла к себе, в спальню, включила торшер, собираясь почитать, но потом передумала. Глаза слипались, и я решила не сопротивляться и просто уснуть.

Оксана.

Желание моего сына попасть на конкурс бальных танцев меня очень сильно удивило.

– Зачем тебе? – спросила я, когда мы шли в пятницу из школы.

– Хочу посмотреть, – уклонился Максим.

– С чего вдруг?

– Ну, мам… – пробормотал сын, и до меня вдруг дошло – да ведь он собирается туда ради этой девочки, Юли…

Мне стало смешно – надо же, влюбился! Восемь лет, а уже… нет, это точно наследственное у них, у Городницких. У свекра вон нынче новая пассия – высокая, красивая молодая женщина с огненно-рыжими волосами, причем не крашеными, а своими, натуральными. Кстати, очень приятная, неглупая, и, кажется, к Владимиру Николаевичу относится серьезно, а не ищет в нем спонсора или кого-то в этом же роде. Про Даниила вообще отдельный разговор… Хотя что говорить об этом поганце, когда, кроме брани, ничего в голову не идет. Я до сих пор не могу от его заявления очухаться. Надо же было наглости такой набраться, чтобы заявить о любовнице прямо в глаза жене! Все-таки сволочь он приличная. Не могу только понять, почему я прямо тогда его не выставила. Гипноз какой-то, что ли? Можно подумать, что без него я не проживу… Елки, а ведь не проживу, сколько раз уже об этом думала! Черт побери, какая жизнь паскудная – все упирается в деньги, абсолютно все! Я не подниму Максима одна, на свою зарплату. Значит, получается, что я не выгнала Даньку из-за денег? Но я не думала об этом в тот момент. Тогда – почему? Ну, почему я такая неуверенная в себе? Разве я совсем некудышная? Ну, да, полновата немного, это есть, но ведь и таких, как я, тоже кто-то любит, в конце концов! И потом, стоит только захотеть, и я могу сбросить лишние килограммы, у меня просто нет стимула к этому. Смысл стараться и истязать себя диетой, если все равно никто этого не заметит и не оценит?

Я вчера опять внимательно разглядывала себя в зеркале. Все, как в рекламе – у меня стройные ноги, тонкая талия… Да, и тонны жира, которые все это надежно маскируют! Прав тот, кто придумал этот рекламный слоган. От злости я довольно сильно шарахнула себя по бокам, да так, что на правом остался приличный синяк. Машинально потерев ушибленный вчера бок, я вернулась к размышлениям о сыне. Значит, Максим тоже влюбился. Смешно, ей-богу!

Больше я не стала расспрашивать его ни о чем, чтобы не смущать ребенка.

Данька ночевать не приехал, поэтому поужинать мы с сыном решили пиццей. Баловство, конечно, особенно для меня, но так приятно иногда побаловать себя и позволить маленькую поблажку организму, вечно изнуренному диетой.

– А вы с папой поедете? – вернулась я к разговору о завтрашнем конкурсе.

– Угу, – пробурчал Максим, занятый поеданием пиццы. – Он после дежурства заедет.

Понятно, значит, сегодня Городницкий дежурит, потому и не пришел домой. Я уже почти без боли думала о том, что он мне изменяет и делает это постоянно. Ко всему привыкаешь, даже к подобному, оказывается. Видимо, я внутренне смирилась с этим, свыклась с мыслью о том, что, скорее всего, Даниил вообще уйдет от меня. И думалось об этом уже почти без эмоций, как ни странно. Наверное, я сама, подав заявление на развод, поставила крест на возможности дальнейших отношений с этим человеком, с отцом моего ребенка. Да, вот только это – сын… Максим был, пожалуй, единственным звеном, связывающим нас с Даниилом до сих пор. Он почти не задавал вопросов об отце, о том, почему же он так редко бывает дома, почему увез куда-то половину вещей. Меня это, с одной стороны, пугало, а с другой радовало – хоть не приходилось врать и выдумывать.

Максим так увлекся рисованием, что даже забросил компьютер, все свободное время проводил с альбомом и красками. Но больше всего ему удавались карандашные наброски, а в последнее время я заметила изменения и в тематике – появились какие-то портреты, причем не монстров и роботов, а нормальных людей. Я расценила это как признак того, что страх, пережитый сыном, стал понемногу отступать, уходить. Это открытие очень меня порадовало. Кроме того, он стал охотно показывать эти рисунки мне, хотя раньше постоянно прятал их в стол, едва только я входила в комнату. Теперь же он мог сам вечером прийти ко мне с папкой, сесть на диван и увлеченно демонстрировать последние шедевры, сопровождая их комментариями:

– Это наша учительница по музыке… это Димка, мой сосед по парте… – и так далее.

Даже мой портрет был, но не тот, который он нарисовал в кабинете директора художественной школы, а новый – я была изображена со старой прической, длинная коса уложена вокруг головы. Увидев это, я удивленно спросила:

– Сынок, я ведь давно постриглась…

– А мне так больше нравилось, – сообщил Максим, с любовью рассматривая свой рисунок. – Ты с косой была похожа на мою маму, а теперь… Тебе не идет эта стрижка, мам…

Я рассмеялась, чмокнула его в макушку:

– Теперь ничего не поделаешь!

– А жалко, – вздохнул сын, убирая листы в папку.

Этот разговор меня слегка озадачил – вот уж не думала, что семилетний мальчишка так внимательно следит за изменениями моей внешности. Да еще и переживает по этому поводу.

Даниил позвонил около девяти, сухо поздоровался и попросил позвать к телефону Максима. Они о чем-то договаривались, потом сын ушел с телефоном в свою комнату, и о чем шел разговор дальше, я уже не слышала. Вернувшись в зал, Максим положил трубку на базу и сообщил, что идет спать, потому что завтра придется рано встать.

– Все-таки поедете? – спросила я, притягивая его к себе.

– Поедем, – кивнул он.

– Тогда ложись.

Сын ушел к себе, а я еще долго пыталась понять, почему это вдруг Городницкий так увлекся бальными танцами. Ведь не из-за того же, что Максим захотел посмотреть на девочку, которая ему нравится. Значит, должно быть еще что-то, еще какая-то причина. И я вдруг решила – а поеду-ка я тоже. Но так, чтобы ни сын, ни Даниил об этом не знали. А что – куплю билет и сяду в таком месте, где они меня не увидят. Заодно и удовольствие получу, и выясню, возможно, причину такого увлечения.

Артем.

Злость на идиотку Светку не оставляла меня весь вечер. Это надо быть такой дурой, чтобы при ребенке начать корчить из себя! Дура! Нужно было ее за космы из машины выбросить! Представляю, что именно Юлька рассказала дома матери… Да я и сам бы на ее месте разозлился. Хотя, если уж быть до конца откровенным, то я мог бы и предусмотреть эту ситуацию. Зачем вообще было сажать эту курицу в машину, везти с собой? Идиот, вот честное слово – идиот набитый! Отношения с Юлькой и так натянутые, а теперь еще и это!

Остаток дня я пребывал в самом дурном расположении духа, сорвал злость на бригадире рабочих, приехавшем за расчетом, и ни в чем не повинный мужик недоуменно спросил:

– Артем Владимирович, что-то случилось?

Я разорался еще громче, бригадир уже не рад был, что спросил, схватил ведомость и деньги и выскочил за дверь. Я немного успокоился и решил позвонить Марье. Повод был – завтра у Юльки конкурс, вот и предложу отвезти их, чтобы не мотались по автобусам.

Марья взяла трубку не сразу, голос был заспанный какой-то, видимо, уже улеглась.

– Привет! – придав голосу легкомысленность, поздоровался я. – Уже спите, что ли?

– Да, завтра рано вставать, – глуховато ответила Марья.

– Я могу отвезти. И потом, конкурс в два, вам же за час достаточно приехать.

– Наталья взяла семинар у какого-то итальянца, поэтому нужно приехать к восьми, отработать полтора часа и успеть отдохнуть.

– О, ну-ка, расскажи, какими такими словами тебе удалось уговорить Иващенко на такие траты? – заинтересованно проговорил я, прекрасно понимая, что должно было произойти что-то сверхъестественное, чтобы родители Олега согласились потратить сто тридцать евро на занятия.

– Это не я, – неохотно как-то призналась Марья. – И не из своего кармана, поэтому они и не возражали.

– Еще интереснее! Неужели спонсора нашли?

– Нет. Просто… – она запнулась, а потом продолжила: – В мэрии есть программа по поддержке спортсменов, которые добиваются высоких результатов, ну, вот оттуда и деньги.

Этот ответ заинтриговал меня еще больше – чтобы попасть в эту программу, требовались очень большие связи, я, человек, достаточно тесно общающийся со многими в мэрии, мог сказать это с точностью до запятой. Откуда, интересно, такие связи у моей жены? Или я опять чего-то не знаю?

– И каким образом в эту программу попали Юлька с Олегом? – продолжил я свой допрос, и Марья вспылила:

– Какая разница! Главное, что они в нее попали, и теперь у меня не разрывается мозг от изобретения новых способов уговорить Иващенко брать семинары! Ты ни разу не поговорил с ними, и не знаешь, насколько это тяжело! Я прекрасно понимаю, что без этих семинаров дальше вообще делать нечего! А они давятся за каждый рубль, не говоря уже о евро!

– А что ты орешь на меня? – спокойно поинтересовался я, поняв, что зацепил Марью за живое. Значит, это она каким-то неведомым мне образом приложила руку к случившемуся чуду.

– Я не ору, – немного сбавила тон жена. – Просто… Каждый твой звонок оборачивается ссорой, так не проще ли вообще не звонить?

– Я могу и не звонить, если мои звонки так выбивают тебя из колеи. И вообще – сейчас я хотел предложить помощь, а ты начала орать. Так что – заезжать за вами завтра?

Марья помолчала несколько секунд, словно прикидывала плюс и минусы отказа, потом согласилась:

– Заезжай. Мы будем готовы в семь.

– Договорились. Мне можно зайти или на улице подождать? – я все-таки не удержался от иронии, не смог лишить себя удовольствия уколоть Марью хоть чуть-чуть. Но она не отреагировала:

– Поднимайся, кофе попьешь.

– Тогда до завтра.

Уф-ф! Значит, Юлька ничего не сказала, иначе Марья разговаривала бы совершенно по-другому, да что там – вообще не стала бы говорить со мной.

Маша.

Я проснулась раньше будильника, открыла глаза и пролежала так какое-то время. За окном было еще темно, но я все равно поднялась и побрела на кухню варить кофе себе и овсянку – Юльке. День предстоял длинный и тяжелый, и дочь непременно нужно заставить позавтракать.

Я вообще-то не любила эти сборы на конкурс, потому что моя Юлька, такая разумная и серьезная в остальное время, в эти пару часов становилась сама не своя, нервничала, огрызалась на каждое слово или замечание. Однако сегодня все прошло на удивление гладко.

Дочь поднялась с постели, сделала пару каких-то упражнений на растяжку, долго плескалась водой в ванной, вышла к столу совершенно спокойная и улыбающаяся.

– Привет, мамуся! – она взяла ложку и принялась за овсянку.

Я наблюдала за этой картиной с легким удивлением – это было странно. Но Юлька быстро доела кашу и даже вымыла тарелку.

– Ого! – протянула я, глядя на то, как дочь вытирает полотенцем руки. – Что это сегодня?

– А что? Не все время же тебе посуду мыть, – улыбнулась Юлька, чмокнув меня в щеку. – Пойдем шишку делать?

– Готовь шпильки, я кофе допью и приду.

Мы возились с прической долго, это дело требует тщательности. Нужно, чтобы ни одна волосинка не выбивалась из пучка, а вся прическа была абсолютно гладкой, точно полированной.

– Все, готова! – я мыла руки и в открытую дверь ванной комнаты видела, как Юлька крутится перед зеркалом, пытаясь рассмотреть свою прическу сзади.

– Нормально! Ой, я же форму тренировочную не взяла! – дочь ускакала в свою комнату, задвигала там ящиками комода в поисках майки и юбки. – Мам, ты гетры мои новые не видела?

– Они в нижнем ящике, – отозвалась я, надевая брюки и застегивая ремень. – Нашла?

– Нашла. Мам, интересно, этот Джованни – он какой?

– Потерпи, увидишь.

– А за нами папа заедет?

– Папа.

Юлькино лицо чуть нахмурилось, и это выражение от меня не укрылось. Все-таки что-то произошло между ними, просто Юлька и не захотела мне рассказывать, чтобы не расстраивать. Торопливо набросив курточку и сапоги, дочь взгромоздила на плечо кофр, привычным жестом перекинула его за спину и встала у двери:

– Мам, ты готова?

– Да, все, идем.

Машина Артема уже стояла у подъезда, сам он курил, открыв дверку. Увидев нас с дочерью, бросил окурок и вышел из машины, чтобы открыть багажник и убрать в него громоздкий кофр.

– Ну что, настроение боевое? – пошутил он, щелкнув Юльку по носу, но та, на удивление, не засмеялась, как обычно, не отшутилась, а только дернула головой и пошла к задней дверке, забилась в самый угол, натянув на глаза капюшон.

Я тоже села назад, хотя раньше всегда сидела на переднем сиденье, это было мое место. Однако сегодня мне совершенно не хотелось сидеть рядом с Артемом. Он заметил, и, кажется, это ему не понравилось, но ссориться и портить настроение ребенку перед турниром он не стал.

– Во сколько начало у вас? – спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Юлька промолчала, сделав вид, что увлеченно рассматривает вынутый из кармана блокнотик. Мне все меньше нравилась эта ситуация, это упрямое молчание дочери, ее подчеркнутый игнор в отношении отца.

– Начало в два. Ты приедешь? – спросила я, и Артем как-то неопределенно пожал плечами.

– Посмотрю, как время будет.

Всю оставшуюся дорогу до Дворца спорта молчали, тишина угнетала, и Артем включил музыку. Даже выходя из машины Юлька не сказала отцу ни слова, по-прежнему молча повесила на плечо кофр и пошла ко входу, не оглядываясь.

– Что у вас произошло? – спросила я у мужа, но он не ответил, сел в машину и уехал.

Я пошла вслед за Юлькой, которая уже успела сдать в гардероб куртку и теперь стояла перед большим зеркалом и поправляла шпильку в прическе.

– Мам, а Олега-то опять нет! – сообщила она, справившись с непокорной шпилькой. – Как всегда!

– Перестань, они приедут, просто как обычно опоздают немного, – успокоила я, сдав в гардероб пальто.

Навстречу нам торопилась Наталья Альбертовна в элегантном брючном костюме, подтянутая, собранная, с идеально гладкой прической:

– Мария, ну, где вы ходите? Где Иващенко?

– Приедут.

– Такое неуважение – просто кошмар! Неужели тренер еще и ждать должен?

– Мы не опоздали, еще целых пятнадцать минут, – как можно жестче ответила я, чтобы не дать Наталье развить эту тему дальше, иначе у Юльки испортится настроение на весь день.

Наталья вздернула тщательно подведенные брови, но спорить не стала, повернулась к Юльке:

– Так, дорогушечка, готова? – она критическим взглядом пробежалась по Юлькиной прическе, по лицу без единого грамма косметики. – Удивляюсь я твоей матери, Юлька, – с одобрительной усмешкой проговорила Наталья, обняв девочку за плечи. – Другие мамашки вон так и пытаются своим девчонкам на лицах маски нарисовать, так намажут – не узнаешь, кто это! А твоя – нет, ни разу не замечала.

– Мама всегда говорит – важно не то, что на лице нарисовано, а что в голове творится, – серьезно ответила Юлька, и Наталья рассмеялась:

– Молодец мама твоя. Ладно, иди в раздевалку, переодевайся в тренировочное, разминайся, пока Олег не приехал.

Юлька ушла вниз, в малый зал, где должен был проходить семинар, а мы с Натальей остались, сели на диванчик, и она вытащила сигарету.

– Ну, и где Иващенко ваш? – стряхивая пепел в стоящую на столике пепельницу, поинтересовалась тренер.

– Я ему мама, что ли? – огрызнулась вдруг я, сама не понимая, с чего завожусь и зачем. – Им этот семинар нужен так же, как и нам, вот пусть сами и думают.

Наталья посмотрела на меня с любопытством – обычно я не позволяла себе резкостей в отношении нее, всегда разговаривала уважительно. Но эти постоянные вопросы об Олеге, задаваемые таким тоном, словно не Юлька, а он мой ребенок, меня раздражали.

– Вон, бегут! – заметила Наталья, чуть повернув голову и заметив, как от входа к нам почти бегом движутся Олег с Ольгой. – Неужели трудно встать на десять минут раньше обычного? Олег, не останавливайся, беги сразу вниз, Юля уже там! – распорядилась она, и мальчик понесся к лестнице, а Ольга, переводя дух, села рядом со мной, и началось:

– Вот к чему был этот семинар? От одного занятия они лучше не затанцуют…

Я не смогла совладать с собой, а потому встала и ушла на второй этаж, побродила там, успокаиваясь, а потом села в глубокое кресло и закрыла глаза.

Даниил.

Мы с Максом приехали слишком рано, я просто забыл узнать у Машки, во сколько начнется конкурс, а потому нас встретил почти пустой Дворец спорта. Только организаторы турнира сновали по первому этажу, да охрана скучала перед металлоискателем. Мы купили билеты и прошли внутрь.

– Ну, что, пойдем с тобой, побродим? – предложил я, и сын с радостью согласился.

Уже одно то, что Максим решил впервые выйти куда-то, кроме школы и «художки», вселило в меня уверенность в его постепенном возвращении в нормальную жизнь. Да, шрамы на лице все еще были ужасны, чего там кривить душой, но то, что сын не постеснялся появиться там, где будет много народа, было уже хорошо. Значит, он постепенно учится справляться с собой, побеждает свои комплексы. Разговаривая о том – о сем, мы спустились на цокольный этаж и, проходя мимо закрытых дверей малого тренировочного зала, услышали мужской голос с сильным акцентом:

– Джули… да, это есть хорошо… да… Олег, но, но… ты ставить нога на пятка, это не так…

– Занимается кто-то, – прошептал Максим, подходя к двери и чуть приоткрывая ее. – Давай посмотрим…

Он стал смотреть в образовавшуюся щелку, переминаясь с ноги на ногу, а я терпеливо ждал, когда ему надоест подглядывать. Наконец сын оторвался от своего занятия, аккуратно прикрыл дверь и сообщил:

– Представляешь, а там Юлька Смирнова! И какой-то чудной дядька – волосы крашеные, и хвост на голове, как у тетки!

И я вспомнил, как Машка говорила, что их тренерша взяла семинар у какого-то итальянца, и что стоило это диких денег, которых Машке самой никогда в жизни не собрать бы, если бы не эта программа мэрии. Я никак не мог взять в толк, зачем она тянется в нитку, ради чего? Ведь, чем дальше, тем дороже становятся занятия, платья, туфли. И потом – бесконечные поездки, отнимающие много сил и времени. И, разумеется, денег тоже. Но Машка, едва только я заводил разговор на эту тему, сразу же осекала меня:

– Пока ей это интересно, пока она хочет и может заниматься, я буду делать для этого все. Юлька моя единственная дочь, и ради ее благополучия я живу.

Мне всегда хотелось напомнить, что Юлька также единственная дочь Артема Смирнова, и не мешало бы папаше тоже принять участие в ее жизни, но ссориться с Машкой не хотелось – она не допускала моего вмешательства в их отношения.

Пока мы бродили по цокольному этажу, Дворец понемногу начал заполняться танцорами и их родителями. Я бывал на нескольких конкурсах, и мне всегда нравилась эта атмосфера – вроде как соревнования, и в то же время дети не чувствуют себя соперниками, все улыбчивые, доброжелательные, общаются друг с другом. Да и родители переговариваются, обмениваются впечатлениями, обсуждают количество тренировок, последние новости. Словом, во всем этом чувствовалась кастовость, принадлежность этих людей к одному миру – миру бальных танцев.

– Пап, – дернул меня за руку Максим. – А зачем пацанам волосы лаком поливают, как девчонкам? – и показал глазами на стоящих у зеркала маму с сыном. Женщина держала в руке баллончик с лаком и распыляла его на гладкую прическу мальчика.

– Потому что во время танца волосы не должны мотаться туда-сюда, – авторитетно заявил стоящий рядом с нами парнишка лет восьми, уже одетый в ослепительно-белую рубашку-комбидресс, черные брюки с идеальными стрелками и начищенные черные туфли.

Максим посмотрел на мальчика с неким уважением, а потом спросил, обращаясь уже к нему:

– А ты тоже танцуешь?

– Да, уже три года, – с гордостью ответил парнишка.

– А сколько тебе лет?

– Восемь.

– Это что же – с пяти лет? – удивился Максим, отпуская мою руку и разворачиваясь к новому знакомому.

– Вообще-то с четырех, но на конкурсы хожу с пяти.

– Ого! – протянул Макс. – И как?

– Что – как?

– Ну, выиграл что-нибудь?

– Не-а, – честно ответил танцор. – У нас в группе конкуренция большая, – добавил он совсем по-взрослому. – Пар много, и с классом выше моего тоже полно. Тебя как зовут?

– Максим. А тебя?

– А меня Толик. Ты за кого-то болеть пришел?

– Ну, не то что бы… У меня здесь девчонка из школы танцует, Юлька Смирнова, может, знаешь?

– Смирнова? Из «Гармонии танца»? Конечно, знаю – их уже давно никто обтанцевать не может, очень сильная пара, – солидно ответил Толик. – Была бы у меня такая партнерша, я бы тоже первый был.

– А у тебя какая?

– Нормальная, – пожал он плечами. – Только ленивая немного.

– А как ее зовут? – Максим проникся разговором и, кажется, забыл даже обо мне.

– Макс, я выйду покурить, хорошо? Ты здесь будь, не уходи, хорошо? – я тронул сына за плечо, и он недовольно фыркнул, не желая отвлекаться от интересного разговора.

Оставив Максима в компании нового знакомого, я пошел в сторону мужского туалета, где была комната для курения. Там тоже было многолюдно – папы успокаивали себя перед началом турнира. И разговоры здесь велись примерно те же, что и в холле – о танцах. Несколько раз мелькнула фамилия Юльки, и я удивился – надо же, а Машка всегда говорила, что особых данных у ее дочери нет, и она добивается своих первых мест путем постоянных, изнурительных тренировок и собственным упорством. Однако вон как ее обсуждают – что дети, что взрослые.

Я вернулся к Максиму и его новому знакомому, они по-прежнему что-то увлеченно обсуждали, и, когда я тронул сына за плечо, он только нетерпеливо отмахнулся от меня, как от надоедливой мухи:

– Ну, пап! Мы разговариваем, Толику скоро на разминку идти. Слушай, а мне можно посмотреть, как это? – последнее относилось уже к юному танцору, и тот улыбнулся:

– Да конечно! Там уже зрителей в зал запускают, сядешь на свое место – и смотри, сколько влезет. Ладно, я пойду, мне еще номер надо прикрепить. Потом увидимся! – Толик помахал нам рукой и вприпрыжку поскакал к своим родителям.

Максима словно подменили, его глаза горели неподдельным интересом, он увлеченно пересказывал мне свою беседу с Толиком. Я даже удивился – прежде сын с таким восторгом отзывался только о своих увлечениях компьютерными играми.

– Тебе в самом деле интересно?

– Конечно! Ты представляешь, Толян уже пол-России объездил, где только не был! – возбужденно делился впечатлениями Максим и тянул меня в сторону входа в зал. – Идем, там уже музыка!

Я засмеялся, подчиняясь. Места у нас оказались очень удачные – совсем близко к паркету, все хорошо видно. Вся площадка уже была заполнена парами – тут разминались сразу три группы танцоров, были как взрослые, так и совсем крошки, очень смешные и трогательные, кто-то еле повторял шаги, а кто-то уже пробовал фигуры посложнее. Но среди всей этой пестрой компании, одетой в разноцветные платья, резко выделялась Юлька – худенькая, высокая, в черном элегантном наряде. Ее партнер тоже был парнем заметным – черноволосый, стройный, подтянутый. Они повторяли какой-то танец, и Юлька что-то постоянно говорила партнеру, а он только кивал головой. Окинув взглядом ряды стульев вокруг паркета, я заметил Машку, стоявшую у края площадки в накинутом на плечи длинном шарфе. Она смотрела на танцующих детей, сама вытянувшись в струнку, и словно повторяла какие-то их движения. Я знал, что после конкурсов Машка устает едва ли не сильнее дочери, настолько волнуется и переживает. Мне вдруг захотелось подойти к ней, обнять и успокоить, просто побыть рядом. Если бы не Максим, я так и сделал бы, но присутствие сына не давало возможности вести себя таким образом. Возле Машки стояла еще одна женщина, тоже высокая, но едва ли не в два раза шире. Она что-то говорила Машке, и та только нервно дергала головой, видимо, текст речи ей не нравился. Я расстроился – сейчас Машка разнервничается, а ей бы не надо, ей вредны такие эмоции, и зря она так сейчас реагирует. Надо будет подойти к ней в перерыве, хоть немного успокоить.

Пока я думал об этом, турнир начался, на паркете появились малыши. Разумеется, танцами назвать то, что происходило на площадке, можно было с очень большой натяжкой – дети переминались с ноги на ногу, смешно путали шаги под одобрительный смех зала. Конечно, все было мило и забавно, но зрители ждали не этого. Всех волновали выступающие следом группы детей и юниоров. И вот появились пары постарше, и в их числе – Юлька со своим Олегом. Не знаю, как кто, а я смотрел только на Машкину дочь, я даже не видел, кто танцует рядом с ней. Мне казалось, что только их пара скользит по паркету в медленном вальсе, кружится в торжественном венском, слаженно и красиво передвигается то мелкими, то длинными шагами в квикстепе. Я видел только гладкую белокурую голову худенькой, высокой девочки, ее то и дело взлетающую юбку, ее длинные ножки в золотых танцевальных туфельках. Максим тоже смотрел на нее, и я заметил, как он привстал с кресла, как вытянул шею и словно боится пропустить хоть что-то из того, что делает на паркете Юлька со своим партнером. После стандартной программы началась латиноамериканская, и тут Юльке вообще не было равных – такая из нее била энергия. Когда их группа закончила выступление, я тихо попросил Макса посидеть, а сам пошел вниз, так как заметил, что Машка исчезла куда-то. Но в холле ее не было, зато в курилке я обнаружил стоящего спиной к двери Артема и счел за благо выйти и не встречаться с ним. Вернувшись к сыну, я спросил:

– Ну, и как тебе?

– Классно, пап! – повернул ко мне восхищенное лицо Максим. – Это, оказывается, так красиво!

Артем.

Я опоздал к началу, закрутился на объекте, там опять что-то случилось со стройматериалами, потом долго объяснялся с рабочими, пытаясь доказать, что убирать за собой весь мусор они обязаны сами… словом, спохватился только тогда, когда конкурс уже начался. Опять Марья скроит недовольную мину, словно у меня только и дел, что ездить на эти их танцы! Если бы не ссора с Юлькой, я и вообще не поехал бы сегодня, но дочь, судя по ее утреннему поведению, была обижена не на шутку. И если теперь я еще и на конкурс не приеду…

Я гнал машину как только мог, и не зря – к моменту выхода на паркет Юльки успел, влетел в зал запыхавшийся, упал на свободное место, переводя дыхание. Насколько я разбирался в этом виде спорта, моя дочь, скажу без ложной скромности, была лучшей. Я никогда не был склонен переоценивать свое чадо, скорее, наоборот, относился к ней излишне критично, часто ругал и был недоволен, но сегодня, глядя на то, как она танцует, испытал чувство гордости. Видимо, не зря она с таким упорством занимается, лишая себя всего – и прогулок, и походов в кино, и просто лежания на диване перед телевизором. Они с Олегом настолько выделялись среди всех, настолько были хороши и так красиво двигались, что я даже не сомневался – они первые, глупо даже думать о чем-то другом. Поискав глазами Марью, я увидел ее там, где она и должна была быть – возле паркета, стояла за спиной тренера, вытянувшись во весь рост, напряженная и вся словно устремившаяся туда, на паркет, по которому плавно скользила наша дочь. Марья никогда не сидела во время конкурсов, всегда была в движении, нервничала и переживала. Правда, надо отдать ей должное, стоило появиться рядом с ней Юльке, как Марья мгновенно становилась совершенно другой – спокойной, улыбающейся. Не хотела, чтобы ее волнение передавалось чуткой девчонке.

Зато мать Олега… Я терпеть не мог эту мегеру, вечно чем-то недовольную и даже не пытающуюся скрыть этот недовольство хотя бы от детей. В тот момент, когда им особенно нужна была поддержка, Ольга ухитрялась убить в них всю надежду на благополучный исход конкурса – то не там встали, то не так улыбались, то еще что-нибудь. Марья менялась в лице, еле сдерживая себя, чтобы не наговорить ей грубостей, просто забирала Юльку и Олега и уводила куда-нибудь подальше от Ольги. Я, в принципе, понимал, почему она терпит – найти другого партнера того же уровня достаточно сложно, и нужно работать с тем, что есть.

Я спустился в холл, покурил и пошел к Марье. Она кивнула, но ничего не сказала, да и выглядела как-то странно, то и дело закусывала нижнюю губу и кривилась, как от зубной боли. Я тронул ее за плечо и спросил, наклоняясь к самому уху:

– Тебе плохо, что ли?

– А? – встрепенулась она. – Что?

– Эй, я здесь! – я пощелкал пальцами у нее перед лицом, и она отшатнулась немного. – Я спросил – тебе плохо?

– Н-нет, – с запинкой проговорила Марья. – Все в порядке… здесь просто душно…

Не было здесь душно, скорее – холодно, потому что под деревянным настилом и паркетом лежал искусственный лед. Но не хочет говорить – ладно, пусть молчит. К нам подошла Юлькина тренер, возбужденная и радостная:

– Ну, родители, думаю, кубок наш! Даже рядом никто не валялся, это я вам говорю.

Марья не отреагировала, она смотрела только на приближающуюся к нам Юльку. Та схватила маленькое полотенце, вытерла блестящий от пота лоб:

– Жарко! Мам, ну как?

– Супер! – Марья показала ей большой палец, поправила шпильку, одернула платье. – Может, туфли снимешь, еще ведь долго?

– Да, давай.

Сунув ноги в мягкие тапочки, Юлька поскакала куда-то, словно не заметила моего присутствия.

Все последующие туры Юлька с Олегом прошли без проблем, и вот уже финал. Я смотрел на дочь и удивлялся – откуда берутся силы, ведь четыре раза одно и то же, и каждый раз нужно выкладываться полностью, иначе не просудят. Когда закончился последний танец, Юлька опустилась на стул почти в обмороке, Марья суетилась вокруг, а сама выглядела не лучше. Когда же дети ушли на награждение, я увидел, как она достала из сумки какую-то таблетку, сунула ее в рот и потянулась к бутылке с минералкой. Я подал и спросил:

– С тобой точно все нормально?

– Нормально! – огрызнулась она, сделала большой глоток воды и устремила взгляд на паркет.

И тут произошло нечто невероятное – в тот момент, когда позвучала наша фамилия, Марья вдруг рухнула на пол, потеряв сознание. Я даже не сразу понял, что нашу дочь награждали за второе место, а не за первое… Подняв Марью на руки, я понес ее в холл, на диван. Следом за мной побежала Ольга, но я рявкнул, чтобы осталась с детьми, и она вернулась в зал. Жена не приходила в себя, я не знал, что делать, и меня вдруг охватила паника.

– Вызовите врача! – крикнул я вахтерше, и та куда-то побежала, но рядом со мной вдруг возник здоровый мужик в темно-сером свитере и джинсах:

– Не надо, я врач! – он небрежно оттолкнул меня в сторону, и что-то в его лице мне не понравилось…

Уж слишком оно было озабоченным, это лицо, слишком сочувствующим, так не бывает у врача, который… Елки зеленые! Меня вдруг осенило – так ведь это тот самый мужик, которого я видел с Марьей в торговом центре! Ее любовник!

А он, между тем, сел рядом с неподвижно лежащей на диване Марьей, взял ее за запястье и принялся считать пульс. Во мне все клокотало от злости – ничего себе, сюжетец! Значит, все настолько серьезно, что он уже таскается на конкурсы вслед за ней! Мужик полез в борсетку, достал оттуда какую-то ампулу, надломил ее и вылил содержимое на платок, поднес к Марьиному лицу.

– Давай, дыши! Слышишь, Маша? Дыши, говорю!

От резкого запаха Марья пришла в себя, и первое, что она произнесла, было:

– Даня… ты откуда?

Переведя взгляд на меня, она никак не отреагировала, ничего не сказала, даже глаза не отвела… Не знаю, чем бы закончился этот бардак, если бы в этот момент к нам из зала не выскочила зареванная Юлька:

– Мама! Что с мамой? – она подскочила к дивану, и Марьин ухажер встал, уступая ей место, но она даже не заметила его, схватила мать за руки: – Мамуля, что с тобой? Тебе плохо?

– Нет, заяц, мне уже хорошо… Выиграли?

Юлька закусила губу и отрицательно кивнула. Это словно придало Марье сил, она резко села:

– Как?!

– Так… – пробормотала Юлька, пряча глаза, в которых стояли слезы. – Выиграла пара, которую вообще никто не знает… приезжие какие-то с «Е» классом…

Даже я понимал, что это нонсенс – обойти Юльку и Олега с их классом «Д», который выше, да еще тогда, когда до следующего – «С» – осталось одно очко… такого просто не могло быть.

– Надо с Натальей переговорить, – пробормотала Марья, пытаясь встать, но Даниил – или как там его – не дал ей этого сделать:

– Прекрати! Тебе нельзя вставать! Ты пила что-то?

– Да… обезболивающее… – пробормотала Марья.

И тут произошло нечто вообще из разряда курьезов… К нам на полном ходу мчалась огромная молодуха пятидесятого размера, с растрепанными русыми волосами. Подлетев, она со всего размаха шарахнула стоящего врача по лицу, тот едва не упал на пол от неожиданности:

– Оксана? Ты как…

– А так! – рявкнула дамочка, отвесив ему вторую пощечину. – Так! И чтоб ноги твоей больше не было в моем доме! Скот!

Выпалив это, она побежала к выходу. Воцарилось молчание. И тут раздался смех. Мы с незадачливым кавалером одновременно повернули головы – это хохотала Марья, откинув голову на спинку дивана…

Оксана.

Я выскочила на крыльцо Дворца и остановилась, переводя дух. Кошмар какой-то – зачем я так опустилась и ударила Даньку при посторонних? С чего вообще я взяла, что он как-то особенно смотрел на эту женщину? Обычный взгляд врача… Стало плохо человеку, Данька, как медик, вызвался помочь… Но кого мне напомнила эта женщина? Я определенно где-то видела ее раньше, вот точно – видела… И как теперь поступить? Если продолжить гнуть палку, она непременно сломается, Даниил уйдет окончательно. Стоп! А разве я не этого хотела? Не развода разве? Черт… И поговорить мне не с кем, ну, не со свекром же советоваться на эту тему!

Прохладный воздух немного остудил мое пылающее лицо, стало легче дышать. Я добрела до какой-то лавки, опустилась на нее и замерла. Как мне быть теперь, что делать? Терпеть Данькины измены я больше не хочу, хватит, сколько можно? Значит, нужно идти до конца – выгнала, так выгнала. Я так задумалась, что не заметила, как рядом со мной на скамейку присел невысокий, крепкий мужчина, вынул пачку сигарет и коротко глянул на меня:

– Вы разрешите?

– А? Да-да, курите, – пробормотала я, роясь в сумке в поисках платка.

Мужчина закурил, сигарета в пальцах чуть подрагивала, лицо его казалось хмурым и озабоченным чем-то. Внезапно он повернулся ко мне и спросил:

– Ведь вас зовут Оксаной, верно?

– Откуда вы знаете? – удивилась я.

– А мы с вами друзья, так сказать, по несчастью, – криво усмехнулся он. – Ваш муж и моя жена… как бы это выразиться…

У меня внутри что-то ухнуло вниз, как скоростной лифт. Не то чтобы этот незнакомец открыл мне тайну, но до тех пор, пока я думала, что одна посвящена в эту историю, мне было намного легче, чем теперь, когда рядом сидел еще один человек, знающий о измене моего мужа…

– Вы знаете, Оксана, я ведь давно все о них знаю, – проговорил он, словно подслушав мои мысли. – Знаю – и молчу. Вернее, не так… не молчу, просто не хочу связываться. Я ушел из дома, редко вижу жену… Скажите, Оксана, вы… хотите вернуть своего мужа?

Я не знала, что ответить. Я даже себе не могла сказать определенно, хочу ли, чтобы вернулся Даниил. Разве можно налить горячий чай в склеенную чашку? Я повернулась к мужчине:

– Извините, а как зовут вас?

– Артем.

– Скажите, Артем, а вы хотите жить с женщиной, которая вас обманывала?

Мой новый знакомый молчал, уставившись в землю. Я его прекрасно понимала – с одной стороны, ребенок, который останется без отца, а с другой… Ведь невозможно будет не вспоминать о том, что сделала жена, о том, что она была с кем-то другим. Точно так же, как я буду помнить о Данькиной измене. Ничего нельзя исправить…

– Оксана, а пойдемте в кафе? – неожиданно предложил Артем.

И я, сама не понимая, зачем, согласилась.

Мы просидели в небольшом кафе в центре почти до самого вечера, разговаривая о чем угодно, кроме того, что связывало нас на самом деле. Странно – сидят двое обманутых супругов и, вместо того, чтобы поливать своих обидчиков, беседуют о кино, о спорте, еще о какой-то ерунде. Артем увлеченно рассказывал о танцах, которыми занимается его дочь, и тут у меня в голове что-то щелкнуло – да ведь эта его Маша и моя знакомая «Эльвира» – один и тот же человек! Точно, вот где я видела ее раньше! О, Господи, как они, должно быть, смеялись с Даниилом в тот день, когда я влезла со своим сочувствием и вопросом о лекарстве! Мне кровь бросилась в лицо от воспоминания об этом, и Артем заметил:

– Что с вами, Оксана? Вам плохо?

– Н-нет, – пробормотала я, вытирая лоб платком. – Просто… душно здесь…

Артем подал мне стакан минералки, я судорожно глотнула. Черт возьми, какая я дура… Почему мне в голову не пришло сопоставить все эти кусочки в одну мозаику? Хотя… что бы мне это дало? Ну, не драться же с этой полуживой мумией, правда? И что Городницкий нашел в ней? Ведь не из жалости он с ней встречается, нет в его лексиконе такого слова! Он никого никогда не жалел, называл это профессиональной деформацией – мол, сострадание мешает врачу работать. Тогда – что? Что связывало его с этой женщиной? Неужели… он любил ее?

Извинившись перед Артемом, я встала из-за стола и, не разбирая дороги, пошла к выходу. Он догнал, предложил довезти, и я неопределенно кивнула. Прощаясь у моего подъезда, Артем попросил разрешения позвонить, и я оставила ему номер мобильного, хотя зачем – сама не поняла.

Свекор был дома, они с Максимом смотрели какой-то фильм и жевали чипсы, запивая их яблочным соком.

– Мам, а ты где была весь день? – обернулся ко мне сын. – Я уже дома давно, а тебя все нет.

– Сидела в кафе с тетей Яной, – выкрутилась я, снимая сапоги. – Как тебе танцы?

– Ты не представляешь, что случилось! – сын оторвался от телевизора и чипсов и пошел за мной на кухню. – Юльке Смирновой не дали первое место! Мама, это было так нечестно! Они танцевали лучше всех, даже зрители возмущались, потому что те, кто первое занял, вообще некрасиво выглядели, и танцевали они намного хуже. Юлька плакала…

Меньше всего на свете мне сейчас было жалко эту самую Юльку, чья мать отняла у меня мужа, но не говорить же об этом Максиму! Я только покачала головой и промолчала, а сын еще долго не мог успокоиться, до тех пор, пока не настало время укладываться спать.

Улучив момент, когда свекор вышел из своей комнаты на кухню пить чай, я тоже подсела к нему и напрямик спросила:

– Владимир Николаевич, вы меня осуждаете?

– За что? – каким-то усталым тоном проговорил он, глядя на плавающий в чашке ломтик лимона.

– За то, что я решила развестись с вашим сыном.

– Ксюша… я никогда не вмешивался. И сейчас тоже не считаю себя вправе лезть в вашу жизнь…

– Да это вы мне уже говорили! – не совсем вежливо перебила я. – А скажите мне еще вот что – имя Маша Смирнова вам говорит о чем-то?

Он внимательно посмотрел на меня, машинально перемешал чай в чашке, а потом вздохнул:

– Смирнова она по мужу. Я же знал ее как Коваленко. Они очень давно знакомы, Даниил и Маша, еще с института. Он ухаживал за ней, все было очень серьезно, а потом… Не знаю, Ксюша, имею ли я право говорить об этом с тобой, но, раз уж ты все равно знаешь… Даниил оказался слабым и не очень порядочным человеком. Поверь, говорить такое о собственном сыне нелегко, но это правда. Маша ждала ребенка, а Даниил… повел себя странно, настоял на аборте. А ведь им уже было не по пятнадцать лет, могли спокойно пожениться и растить этого ребенка. Когда Данька спохватился, было поздно – Маша не простила, потом вышла замуж, бросила институт, родила дочь, – свекор вздохнул снова, сделал глоток чая. – Они снова встретились уже в больнице, мне Мишка сразу сказал – смотри, брат, как бы не вышло чего, но я-то что мог сделать? Запретить взрослому, самостоятельному мужику встречаться с любимой женщиной? Каким образом? А потом выяснилось, что Маша больна.

– Чем? – спросила я, надеясь, что это будет что-то сродни чуме – за то, что эта Маша сделала с моей жизнью.

– У нее рак, Ксюшенька… И если полгода назад все было бы хорошо, согласись она на операцию, то сейчас уже практически ничего нельзя сделать.

– Да и слава богу! – не выдержала я, вскакивая, и Владимир Николаевич уставился на меня в ужасе:

– Ксюша… как ты можешь? Ведь у тебя сын – разве можно желать кому-то смерти?

– Можно! – выкрикнула я сквозь слезы. – Можно – потому что если бы не она… А так…

– Что – если она умрет, тебе станет легче? – тихо спросил свекор, не глядя на меня. – Или Даниил после ее смерти станет любить тебя снова?

Я не вынесла этого и бросилась в спальню, упала на кровать, проклиная все на свете – эту чертову Машку, Даниила, себя…

Маша.

Вранье это все о том, что рак не болит. Болит он, да так, что глаза из орбит лезут. Я испытала это на собственной шкуре там, на конкурсе, когда в момент награждения потеряла сознание, а, очнувшись, увидела склонившегося надо мной Даниила и чуть поодаль – Артема. Я даже не сразу поняла, что происходит… Потом прибежала плачущая Юлька, и все мои мысли устремились в эту сторону – моего ребенка банально засудили, отдав первое место паре, в которой мама партнерши была, как мне еще во время турнира шепнула Наталья, заместителем губернатора соседнего региона. Все понятно… Очко на «С» мои дети, конечно, взяли, обойдя всех равных по классу, но горечь от несправедливого судейства все равно осталась. Но это мы обсуждали позже, когда я уже лежала в палате ненавистного онкоцентра, а Юлька, стараниями Городницкого оказавшаяся там вместе со мной, сидела на краешке кровати и подробно рассказывала все, что услышала.

В холле же, когда я пыталась успокоить плачущую дочь, разыгралась еще одно чудное действо. Невесть откуда взявшаяся там Оксана отвесила Даниилу две оплеухи и велела больше не появляться в ее доме. Высказавшись, она выбежала из Дворца, а следом за ней удалился и Артем, так и не взглянув больше ни на меня, ни на Юльку, ни на растерянного и обескураженного Городницкого, потиравшего обожженную оплеухой щеку. Словом, сцена из дешевого любовного романчика, которые я так ненавижу…

– Ну, что? – поинтересовался Даниил, обращаясь ко мне. – Допрыгалась, козочка? Побудьте здесь, я только сына с трибуны заберу.

– А вы кто? – вытирая глаза, спросила Юлька, и он моментально нашелся, опередив меня:

– А я доктор. Работаю в отделении, где лечится твоя мама. И сейчас мы туда все вместе и поедем.

– Мне надо переодеться, – вспомнила Юлька, глянув на свое конкурсное платье.

– Так иди, – подстегнул Даниил. – Собираемся здесь через… тебе сколько времени нужно?

– Минут пятнадцать – пока разденусь, пока все соберу, – пожала плечами Юлька, и я начала вставать с дивана:

– Я помогу…

– Ну, нет уж! – категорично заявила дочь. – Я сама, а то тебе опять станет плохо.

Она побежала в сторону раздевалок, а Городницкий, воспользовавшись моментом, сел рядом, взял мою руку в свои и заговорил:

– Машуля, ты видишь, это судьба? Видишь? Оксанка теперь все знает, она не простит меня… Да и Артем – разве для него это открытие не стало неприятным сюрпризом? Маша…

– Прекрати, Даниил.

– Да, хорошо, я понимаю, что сейчас тебе не до этого, – торопливо согласился он. – Пойду, заберу Максима. Ты только не вставай, я тебя прошу…

Я промолчала. Вот это закрутилось все, господи, какой кошмар! И Юлька видела, хорошо еще, что не совсем поняла, огорченная своими делами. И теперь я опять в больнице, и уж сейчас-то меня точно долго не выпустят. Лаврушин настаивает на операции, хотя честно сказал, что особого успеха не будет, скорее всего. Опухоль небольшая, но метастазы… И так быстро, ведь год назад их не было, а теперь… Да ладно, что теперь толку думать о том, чего не изменить? Оперироваться, так оперироваться, выбирать все равно не из чего. Надо будет позвонить маме, чтобы Юльку к себе забрала, потому что на Артема теперь рассчитывать вряд ли стоит.

Появилась Юлька с кофром на плече:

– Мама, ну, ты как? – она прижалась ко мне, заглядывая в глаза. – Я так испугалась…

Я погладила дочь по волосам и постаралась успокоить:

– Зайка, не волнуйся, уже все в порядке. Правда, мне придется опять лечь в больницу…

– Мама, если ты переживаешь за меня, то не надо. Я поживу у бабушки, – перебила Юлька. – Ты только лечись, ладно?

У меня к горлу подкатил ком, я едва справилась с собой, заморгала глазами, чтобы не заплакать. Единственным человеком, чье слово для меня что-то значило, была именно Юлька, и ради ее спокойствия я согласна была на все. Жаль только, что раньше мне это не пришло в голову, в тот день, когда Лаврушин впервые заговорил об операции. В тот момент я слишком была увлечена Даниилом и своими отношениями с ним, чтобы прислушаться к голосу разума и подумать о ком-то, кроме себя.

– Мама, а ведь я знаю этого врача, – вдруг проговорила Юлька, роясь в кармане кофра в поисках шоколадки. – Его сын учится в первом «Б», его еще собака на школьной площадке покусала. Мы их недавно в кафе видели с папой.

– Видишь, значит, тебе будет, с кем поболтать, пока до больницы доедем…

Показались Даниил с сыном, подошли к нам, и я, взглянув на мальчика, содрогнулась внутренне, едва сумев сдержать рвущийся из груди возглас. Лицо ребенка было покрыто рубцами, настолько ужасными, что даже представить страшно. И в тот же момент меня захлестнула злость на Даниила – как мог отец, будучи врачом, причем врачом хорошим, не заниматься собственным сыном? Ведь Максим еще маленький, сейчас можно исправить все, и даже следов почти не будет – это не очень сложная пластика, такие в клинике, где я работаю, делают сплошь и рядом. Взяв себя в руки, я постаралась улыбнуться:

– Привет!

– Здравствуйте, – приветливо ответил мальчик. – Меня Максим зовут, а вас?

– А меня – Мария Сергеевна.

– А ты – Юля, – повернувшись к моей дочери, объявил Максим. – Ты во втором «Б» учишься.

– Ну да, – кивнула Юлька.

– Пойдем пока в машину, – предложил он. – Тебе помочь сумку нести? – но Юлька отказалась:

– Не надо, свой кофр я таскаю сама.

– Это когда мужчины нет рядом! – решительно заявил Максим и водрузил кофр себе на плечо, а мы засмеялись. – Папа, дай ключи, – потребовал он у Даниила, и тот протянул связку ключей:

– Только не заводи, хорошо? Мы сейчас придем.

Дети удалялись в сторону выхода, я смотрела им вслед и испытывала двоякое чувство. С одной стороны, что плохого в том, что они познакомились и сразу нашли общий язык? А с другой…

– Надо же, всегда считал, что Макс у меня маленького роста, – вырвал меня из размышлений голос Даниила. – А он выше твоей почти на голову.

– Есть в кого, – машинально отозвалась я, вставая с дивана. – Возьми, пожалуйста, мое пальто, мне что-то дурно, – я протянула номерок, и Даниил пошел в гардероб.

Он помог мне одеться и, поддерживая под руку, вывел на улицу, где возле машины стояли Юлька и Максим, о чем-то оживленно беседуя. Моя дочь, казалось, не замечала изуродованного лица мальчика, с интересом смотрела на него и слушала. А Максим изображал что-то, жестикулируя и подпрыгивая на месте.

– …прикинь? А я ему говорю – нарисовать то, что кто-то до тебя придумал, проще простого, а вот ты сам что-то выдумай и нарисуй так, чтобы тебе поверили!

Юлька серьезно посмотрела на собеседника:

– А ты можешь сам придумать?

– Я? Легко! У меня дома целый альбом со всякими монстрами, и их всех я придумал сам, а не у Толкиена спер! – с гордостью ответил Максим.

– Это точно! – насмешливо прокомментировал Даниил, открывая мне переднюю дверь. – Такие жуткие рожи Толкиену и не снились!

– А ты любишь читать? – спросила Юлька, усаживаясь сзади вместе с Максимом.

– Не всякие книжки. Не люблю, когда начинают поучать, – совершенно серьезно сказал мальчик. – Я сам люблю мораль в книжке искать, а не читать то, что открытым текстом написано.

Я внутренне ахнула – ничего себе, рассуждения у семилетнего парня! Сейчас так редко дети говорят о книгах… Даже моя Юлька не особенно любила читать. Разумеется, она читала то, что нужно по программе, иногда могла вцепиться в книжном в какую-нибудь книжку из серии «для девчонок», но назвать ее фанаткой чтения можно было с большой натяжкой.

Дети увлеклись разговором, совершенно забыв о нас с Даниилом.

– Машуля, я позвонил Лаврушину, он сейчас подъедет, – Даниил глянул на меня, и я кивнула. – Я тебя прошу, подумай еще раз об операции… Ведь не бывает так, чтобы совсем ничего нельзя сделать…

– Даня, я прошу тебя – перестань. Я не хочу сейчас говорить об этом, ладно?

– Да, конечно, – согласился он. – Мы сейчас Макса домой забросим, чтобы не болтался с нами, хорошо? Можем и Юльку тоже завезти.

– Я не поеду домой! – категорически заявила моя дочь, услышавшая последнюю фразу. – Я поеду с мамой.

– А обратно ты как поедешь? – спросила я, поворачиваясь к ней.

– Бабушке позвоню. Все равно она узнает, что ты опять в больнице.

Пришлось сдаться и уступить. И Юлька пробыла со мной в палате до вечера, до тех пор, пока не приехала моя мама и не забрала ее. Лицо матери было озабоченным и хмурым. Она молча сунула мне в руки пакет с халатом, тапочками и прочей ерундой и повернулась, чтобы уйти, но я задержала ее:

– Ты сердишься?

– Ты уже не ребенок, Маша, сама разберешься, – сухо ответила мама. – Мне звонил Артем.

– Тогда все понятно, вопросов больше нет. Думаю, Артем изложил тебе свою точку зрения, а моя вас обоих не слишком интересует.

Мама покачала головой:

– Глупости не говори. Как ты думаешь, кто мне ближе – родная дочь или зять, пусть даже такой, как Тема? Я тебе всегда говорю – что бы ты ни сделала, как бы ни ошиблась – ты моя дочь, и я тебя поддержу и пойму. Об одном прошу – подумай о Юльке. Она почти взрослая уже, все понимает, а ты даже не считаешь нужным скрывать свои отношения с Городницким.

– Мама, о чем ты говоришь?! – возмутилась я. – При чем тут Даниил?

– Скажешь, ни при чем? Тогда что за спектакль вы устроили сегодня? И за что, по-твоему, его жена дала ему пощечину? Не за связь с тобой? – понизив голос, спросила мама. – Совесть ты потеряла, Машка, вот что я тебе скажу! Запомни – никогда не будет счастья там, где кто-то несчастлив! Причем по твоей милости!

– Оставь меня, ради бога, в покое! – взмолилась я. – Мне и так тяжело, а ты долбишь в больное место!

– Я больше тебе ни слова не скажу, живи как хочешь! – мама встала из кресла и подозвала околачивавшуюся у окна Юльку. – Поехали, Юля, пока доберемся, темно будет.

Дочь повисла на мне, обхватив руками за талию и прижавшись всем телом:

– Ты мне позвонишь завтра?

– Конечно, позвоню, заяц. Ты на тренировку во сколько? – я надела ей на голову капюшон, и Юлька смешно замотала головой, стряхивая его.

– У меня одна завтра. А можно вообще день отдыха закатить, что я, не заработала?

– Ну, смотри сама, – согласилась я, провожая их до двери.

Дождавшись, пока они обе сядут в такси, я побрела назад, в палату, где, к счастью, кроме меня, никого не было – единственная соседка сидела внизу с мужем и сыном, я их видела только что, проходя к лестнице, ведущей в отделение. Значит, можно спокойно лечь и уснуть, пока она не вернулась и не завела каких-нибудь разговоров.

Даниил.

Оставив Машку в палате, я пошел в кабинет Лаврушина. Мы с ним давно и хорошо знакомы, еще со времен интернатуры. Просто я остался общим хирургом, а Пашка прошел специализацию по онкологии, защитил кандидатскую, преподает в мединституте. Каждому свое – меня никогда не тянуло в науку, я люблю практику. Наглядный результат, а не призрачное будущее. Но это к делу не относится.

Лаврушин курил, открыв окно, на столе стояла чашка кофе, над которой поднимался тонкий дымок.

– Ты ко мне? – удивился Пашка, и я кивнул.

– К тебе. Я насчет Смирновой узнать хотел.

Брови Лаврушина поползли вверх, глаза округлились. Я сообразил, что он никак не связывал нас с Машкой в единое целое, а мой дневной звонок с просьбой подъехать расценил как необходимость проконсультировать меня лично или кого-то из моих знакомых.

– А ты с какого бока? – удивился он, и мне пришлось напомнить нашу с Машкой версию, чтобы не давать повод для слухов:

– Я с ее мужем знаком, говорил же тебе. Ну, вот он и просил узнать.

– А-а! – протянул Пашка. – Ну, садись, пообщаемся.

Я опустился на диван, расстегнул куртку. Лаврушин помолчал немного, словно прикидывая в уме, что можно мне сказать, а что лучше скрыть. Я ждал – а что еще оставалось?

– В общем, так, Даниил Владимирович. Дело обстоит примерно следующим образом – оперировать ее нужно срочно, потом «химия» и все дела. Метастазы пошли в правое легкое, там тоже нужно убирать. Пока один очаг, его лучше удалить. Если бы Машка не упиралась рогом год назад, до этого и не дошло бы. Если можешь как-то повлиять, буду очень признателен.

Вывалив все это, Пашка снова потянулся к сигаретам. Я молчал. Это было так страшно, что даже я, хирург с неплохой практикой, пребывал в шоке. Одно дело говорить подобное чужим людям, и совсем другое – слышать о своем любимом человеке, о женщине, без которой уже и жизни не представляешь. О Машке, перед которой я до сих пор чувствовал вину за то свое предательство.

– Я тебе еще одно скажу, – вмешался в мои размышления голос Лаврушина. – Она беременна, Данька, и это может иметь как позитивные, так и совершенно негативные последствия. Беременность может остановить развитие опухоли, но только в очень редких случаях. В девяноста процентах же она только ускорит процесс… Ты поговорил бы с мужем – надо решать, пока еще можно аборт сделать…

Ну, это вообще прозвучало громом среди ясного неба… Беременна… и, скорее всего – от меня, потому что с Артемом они уже давно не живут вместе… О, черт, ну, почему именно сейчас?! Почему то, чего я хотел больше всего на свете, произошло именно сейчас, когда нельзя?! Я даже застонал от почти физической боли, вцепившись руками в волосы.

– Ты чего? – удивился Пашка, наблюдая за мной с недоумением.

Разумеется, я не мог объяснить – чего… Поднявшись с дивана, я пробормотал что-то невнятное, кажется, слова благодарности и обещание поговорить с Машкиным мужем, попрощался и вышел из кабинета.

Очнулся я в больничном дворе, почувствовав легкий холод, достал сигарету, прикурил дрожащими руками. Что же мне теперь делать с этим? И почему Машка промолчала? Неужели не знает ничего? Умом я понимал, что риск очень велик – если Машка решится оставить ребенка, никто не поручится за последствия. Девяносто процентов, сказал Лаврушин…

Я прослонялся по городу до самого вечера, не зная, как быть. В том, что это мой ребенок, я почти не сомневался, и теперь нам вдвоем предстояло решать его судьбу. Кто знает, чем обернется его появление… Возможно, Машкина болезнь отступит, замрет на какое-то время, и можно будет после рождения ребенка сделать операцию. Но ведь возможен и другой вариант, думать о котором совершенно не хотелось… Почему она ничего мне не сказала? Зачем скрывает, почему? Эти вопросы не давали мне покоя, настойчиво крутились в голове, мешая думать о чем-то другом. И я решил поехать обратно в больницу, поговорить с Машкой.

…Она сидела в постели, поджав ноги, и читала. Я замер в дверях, глядя на перелистывающую страницы Машку. Снова все повторяется – она беременна, а я не могу решить, нужен ли нам этот ребенок. Правда, сейчас мои мысли вызваны беспокойством за ее здоровье, если не сказать – за жизнь. Машка подняла голову:

– Даня? Я думала, что ты уехал…

– А я и уехал. Потом вернулся, – я вошел в палату и присел на краешек Машкиной кровати. – Ты одна?

– Да, соседка внизу, с родственниками, – Машка поправила челку, отложила в сторону книгу и обхватила руками колени.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросил я, глядя ей в глаза.

Она не смутилась, не отвернулась, продолжала сидеть прямо и смотреть на меня. Я ждал – второй раз за сегодняшний день я зависел от желания собеседника, который захочет – скажет, а нет – просто промолчит, и я не смогу заставить его говорить.

– Если ты о том, что я беременна, то не хочу.

– Почему? – глуповато поинтересовался я.

Она вздохнула, перевела взгляд с моего лица куда-то на дверь. Я взял ее за руки, притянул к себе:

– Машка… я тебя прошу, прекрати это! Я был у Лаврушина, он мне все рассказал, теперь выбор только за нами.

– А при чем здесь ты? – спокойно и холодно проговорила Машка, отстраняясь.

– Как – при чем? – растерялся я. – Ведь это мой ребенок…

– Я этого не говорила.

– Да и не говори – не надо, я и так это знаю. Поэтому я тоже могу решать…

– Хватит! – резко перебила она. – Ты уже решил однажды. Все, больше этого не будет, теперь я сама буду решать свою судьбу, судьбу этого ребенка и судьбу своей дочери, кстати. Потому что я не могу обойтись с ней безответственно. И если завтра мне Лаврушин скажет, что рожать категорически нельзя, я не буду этого делать.

– Маша… Послушай себя – что ты говоришь!

– А что такого я сказала? – вздернула она брови. – Только то, что не желаю, чтобы моя дочь осталась сиротой в девять лет, потому что тебе вдруг очень захотелось иметь еще одного ребенка. И вообще – тебе своих проблем не хватает? Неужели тебе нечем заняться, а, Городницкий? Я видела сегодня твоего сына… Почему ты не делаешь ничего с его лицом?

– Он не хочет… – совершенно по-идиотски пробормотал я, и Машка вскинулась:

– Да?! А кто спрашивает мнение восьмилетнего ребенка, когда речь идет о его здоровье? Ты не понимаешь, во что выльется твое равнодушие через четыре-пять лет? Да в то, что у Максима начнутся проблемы с психикой! Переходный возраст, девочки, компании – а он с таким лицом!

– Да ведь мужчине не лицо важно…

– Ты что, на самом деле не понимаешь? – удивилась Машка. – Это он сейчас не придает этому значения, да и то в душе наверняка переживает, а когда вырастет? Когда ему кто-нибудь скажет что-то про его шрамы?

Я опустил голову. Она была права, права на все сто. Как я мог пойти на поводу у сына и даже не рассмотреть возможность пластики? Но мне показалось, что у Макса нет никаких комплексов по этому поводу, в классе его не дразнили, в «художке» тоже. А Машка, между тем, продолжала:

– Городницкий, я все сильнее разочаровываюсь в тебе. Ты совсем не такой, как я о тебе думала все эти годы. Неужели здоровье и благополучие твоего единственного ребенка тебе настолько безразлично? Я допускаю, что с женой у тебя все плохо, у меня у самой так же, но сын? Нельзя развестись с ребенком, понимаешь? С женой – можно, а с сыном – нельзя!

– И что ты мне предлагаешь?

– Я предложила тебе это уже давно. Я позвоню своей шефине, она возьмет Максима в клинику без очереди, положит к хорошему хирургу-пластику. Да, это будет стоить денег, но, думаю, ты их найдешь.

– Хорошо, мы решили эту проблему, – я снова притянул ее к себе, прижал двумя руками. – Давай теперь о другом поговорим. О том, с чего начали.

– Я же сказала, что не хочу обсуждать это с тобой. Это только мое дело.

– Нет, дорогая, это не только твое – это и мое тоже. Это мой ребенок, я знаю это точно, и ты не можешь решить его судьбу без меня.

– Да? – усмехнулась она. – Ну ты же решил судьбу нашего ребенка тогда, решил один, меня не спросил. А сейчас у меня есть дочь, и я не хочу, чтобы она росла с бабушкой.

– Ты никогда не простишь меня, да? – пряча лицо на ее груди, спросил я. – Да, я виноват, Маша, так виноват… Я испортил жизнь и тебе, и себе. Но ведь сейчас мы можем все исправить. Маша, – я поднял глаза, взял ее лицо в ладони. – Машенька, ты просто подумай – а вдруг все будет хорошо? Ведь есть десять процентов вероятности благополучного исхода! И вдруг это твои десять процентов?

– А если нет? – она смотрела мне в лицо, почти не моргая, только в углах глаз начали скапливаться слезы. – Если нет, Даня, что тогда?

– Маша, не думай об этом! – зашептал я, целуя ее. – Не думай, все будет хорошо, Машуля, ну, не может быть, чтобы все плохо… Сколько можно расплачиваться за ту ошибку, ведь уже прошло время… Я прошу тебя, умоляю – если все нормально, оставь ребенка… Мы будем жить вместе, будем растить его…

Машка заплакала. Я никогда не мог смотреть на то, как она плачет – эти распахнутые глаза, из которых текут слезы, и все молча, без всхлипов. Просто смотрит на тебя и исходит слезами… Оксанка всегда ревела навзрыд, шумно хлюпая носом, который потом краснел и распухал. Она всегда любила порыдать, картинно упасть на кровать лицом в подушку и ждать, когда я приду и пожалею. Машка же при мне плакала крайне редко и всегда вот так – беззвучно и страшно. Я стал осторожно гладить ее по плечам, по лицу, потом осмелел и поцеловал в соленые от слез губы. Она, против ожидания, не вырвалась, а наоборот, прижалась ко мне, обхватила руками за талию.

– Машуля, успокойся, я завтра приеду и сам поговорю с Пашкой. В конце концов, все равно все это когда-то откроется.

Она не отреагировала на мое заявление, легла на кровать, подтянув колени к подбородку, и попросила:

– Накрой меня, пожалуйста, меня морозит…

Я закутал ее в одеяло, пригладил растрепавшиеся волосы. Машка полежала так какое-то время, а потом сказала, не поворачиваясь ко мне:

– Завтра я позвоню Сорвиной и дам ей твой телефон.

– Спасибо, Машуль. Я обязательно поговорю с ней.

– Все, иди, Даня, я устала…

Я поцеловал ее в макушку, как маленькую, и потихоньку вышел из палаты. Пока дошел до машины, успел обдумать Машкины слова и решил ехать домой.

Оксана.

Когда в дверь позвонили, я даже не подумала, что это приехал Даниил. Но это оказался он, вошел, как ни в чем не бывало, повесил куртку на вешалку, сунул ноги в тапки и прошел мимо меня, как мимо стенки. Максим уже спал, завтра в школу, а время позднее, но Городницкий прошел к нему в комнату, присел рядом на кровать и долго-долго сидел, разглядывая лицо спящего мальчика. Потом вздохнул и пошел в комнату свекра. Я умирала от любопытства – зачем он явился, о чем они там разговаривают вполголоса, так, что мне не слышно. Но не подслушивать же под дверью, в самом деле! Я ушла в кухню, налила еще чашку чаю, хотя прекрасно понимала, что завтра утром буду похожа на покусанного осами китайца – нельзя мне столько жидкости на ночь, да и кусок торта я совершенно напрасно отрезала. Но торт был мой любимый, медовый, такие пекли в нашем кондитерском цехе, и свекор, зная о моем пристрастии, купил сегодня именно такой. Да и черт с ним, с лишним весом, зато я здоровая, тьфу-тьфу, и не болит у меня ничего. Подумаешь, килограммы! Зато грудь у меня вон какая, не то, что у Данькиной любовницы! И как он спит-то с ней, там же одни кости? Блин, да еще и больная! О, господи, о чем это я? Зачем? Мне вдруг стало стыдно – зачем я думаю так, ведь это может случиться и со мной, мало ли… Но злость на эту чуть живую Машку требовала выхода, и я выплескивала ее вот так – словесно и мысленно.

Хлопнула дверь, и на пороге появился свекор, за спиной которого стоял Данька.

– Ксюша, надо поговорить, – начал Владимир Николаевич, выдвигая из-под стола табуретку. – Садись, Даниил.

Данька ногой отодвинул вторую табуретку к окну, уселся, достав сигареты. Я молча наблюдала за ними. Интересно, о чем речь пойдет? Сейчас заявят мне – убирайся, мол, голуба, на все четыре стороны из нашей квартиры! А что – имеют право, ничего удивительного. Но разговор повернул совершенно в другом направлении…

– Ксюша, мы тут подумали… В общем, Даниил собирается положить Максима в клинику пластической хирургии.

– Что?! – я поставила на стол кружку, которую держала в руках все это время, и посмотрела, наконец, в лицо мужа.

Оно было бледным, озабоченным каким-то, что вообще-то нехарактерно для Городницкого – с чего бы ему погрузиться в заботы? О ком? А, ну да – небось, о Машке своей переживает! Видимо, это я произнесла вслух, потому что Даниил дернулся и скривил губы:

– Не твое дело! Я пришел о сыне поговорить.

– Говори, – я пожала плечами и уставилась в тарелку с остатками торта.

– Завтра я созвонюсь с врачом, и Максима положат. Все равно каникулы начинаются через три дня.

– Это ведь не на три дня, – возразила я.

– Да, не на три. Но выхода нет, лучше мы сделаем это сейчас, чем потом он будет упрекать нас и наживать себе комплексы, – Данька закурил, глядя в окно.

– Ксюша, Даниил прав, – подал голос свекор. – А с учительницей можно договориться, чтобы давала задания…

– Я ей заплачу, сколько попросит, – вмешался Даниил. – Буду на машине ее возить в больницу, чтобы он не отстал от класса. Но оперировать его нужно сейчас, надеюсь, ты не станешь с этим спорить? – он бросил в мою сторону быстрый взгляд и снова уставился в окно.

Во всем, что они говорили, был резон. Я прекрасно видела, что Максим, хоть и не говорит об этом вслух, все же очень стесняется своего лица. И ведь пока он маленький, но совсем скоро… Да, нужно решаться сейчас, иначе будет поздно.

– Хорошо, – вздохнув, я перевела взгляд на Владимира Николаевича. – Раз нужно, значит, будем оперироваться. Только вы Максу сами скажите.

– Конечно, – кивнул свекор. – С утра завтра и поговорим, все-таки нас с отцом он должен услышать.

– Ты что, собираешься ночевать здесь? – я удивленно посмотрела на Даниила. – После всего?

– Успокойся, тебе не придется терпеть мое присутствие! – усмехнулся он. – Я лягу в зале.

Мы разошлись по разным комнатам, и я долго не могла уснуть, все ворочалась в постели, думая о том, как завтра пройдет разговор с сыном. Разумеется, я была согласна и с мужем, и со свекром – оперировать Максима нужно обязательно, и нечего тут разговаривать. Придется брать отпуск без содержания, не может же ребенок после операции лежать один. Начальница, разумеется, разорется и опять пригрозит увольнением, но уж ее-то я как-нибудь успокою. В конце концов, эта фирма не единственная в городе, у меня хороший стаж работы – не пропаду.

Присутствие Даниила в квартире мне было неприятно, сама не знаю, почему. Я свыклась с мыслью, что он не живет здесь, и теперь то, что он спит в зале, нервировало. Среди ночи я захотела пить, встала и побрела на кухню, и там обнаружила Городницкого, курящего у открытого окна.

– Ты чего? – он обернулся и недовольно уставился на меня.

– Попить, – пробормотала я, доставая из шкафа кружку.

Глотнув холодной воды, я почувствовала себя лучше, но мысленно все равно выругалась по поводу съеденного на ночь торта. Стоит мне наесться сладкого, как потом пью, словно буйвол на водопое. Утром морда отекает…

– Все? – нетерпеливо поинтересовался Даниил, не поворачиваясь.

– Мешаю?

– Мешаешь, – подтвердил он.

– Заговорил? Смелый очень стал? – я принципиально не хотела уступать и скрываться в комнате, поджав хвост, а потому уселась на табуретку и уставилась в спину мужа. Он развернулся и посмотрел на меня с таким сожалением, что мне стало не по себе.

– Дура ты, – вздохнул он. – Если бы не Макс – ноги моей тут не было бы.

– Так никто и не держит – иди, – насмешливо откликнулась я. – Тебе ведь с ней лучше – чего ж сюда приперся?

– Не волнуйся, не из-за тебя, – отпарировал Данька, закурив новую сигарету. – Слушай, а давай по-хорошему, – неожиданно предложил он. – Ты будешь абсолютно свободна, жить сможешь здесь – я с отцом переговорю. Но Макса я заберу.

– Чего?! – я чуть с табуретки не свалилась от такого предложения. – А кто тебе его отдаст?

– Не ори, подумай хоть раз в жизни. Ты ведь молодая еще, даже тридцати нет – выйдешь замуж, будешь жить нормально…

– Ты рехнулся, Городницкий? – мне уже было просто смешно, даже злости никакой я не испытывала. – Долго думал?

– Долго, – согласно кивнул он. – Все время, что с тобой живу. И особенно – что не живу. Я понял, что мы не созданы для совместной жизни, Ксюха. Это я не к тому, что ты плохая, или я плохой, нет. Просто нам вместе жить нельзя. Но ведь это не значит, что нет людей, с которыми мы могли бы ужиться, правда?

– Ну, разумеется! И ты уже нашел себе…

– Слушай, ты можешь говорить нормально и без этих своих упражнений в злословии? – поморщился Даниил. – Ты же понимаешь, что между нами все закончилось, и дело не в Машке даже. Просто я понял, что не могу жить с тобой. Не могу, потому что уже не люблю тебя. Так зачем мучить друг друга?

Давай расстанемся спокойно, чтобы не портить отношения совсем.

– А зачем тебе отношения со мной? – я сжала руки в замок, чтобы не было видно, как подрагивают мои пальцы. – Зачем, скажи? Разойдемся – и все, чужие люди.

– Мы никогда не будем чужими, Ксюха, просто потому, что у нас сын. Мы можем развестись друг с другом, но с сыном-то не разведешься.

Интересно, кто это вложил в голову моего мужа такую умную фразу? Не иначе, Маша его драгоценная! Однако умная она тогда баба, с понятием… Или это потому, что у самой дочь? Интересно, а она-то как с мужем разделалась? Я так поняла, что этот Артем давно от нее ушел, но продолжает помогать материально. Молодец, сообразительная! И Даньку еще учит…

– Что ты молчишь? – спросил Городницкий. – Не согласна?

– Не согласна – с чем? С тем, что у нас ребенок, абсолютно согласна. Но с тем, что он будет у тебя – нет. Даже не надейся. Сам можешь валить, но Максим останется со мной, и обсуждать это я больше не стану, – отрезала я. – Я не буду возражать против ваших встреч, не сделаю из тебя воскресного папу, и ты сможешь видеть его в любое время. Но жить он будет со мной.

Городницкий смотрел на меня каким-то странным взглядом, словно впервые увидел, да это и в самом деле было впервые – чтобы я открыто возразила ему, да еще так резко и категорично. Но неужели же он мог подумать, что я безропотно отдам ему сына, позволю своему ребенку жить с чужой теткой? Ничего подобного!

– Ты хорошо подумала? – его голос стал глухим, а глаза вдруг потухли.

– Разумеется! – с вызовом ответила я.

– Ну, смотри.

Даниил поднялся и вышел из кухни, закрыв за собой дверь зала. Можно подумать, я стала бы вламываться к нему!

Утром мы собрались в кухне, как ни в чем не бывало. Максим обрадовался, увидев отца, повис на нем:

– Папа! Ты дома ночевал?

– Дома, – Даниил подбросил его вверх, как маленького, и Макс захохотал:

– Ну, ты чего? Я ж не пятилетка! А ты отвезешь меня в школу?

До школы было пятьсот метров, но возможность побыть с отцом подольше явно перевесила здравый смысл. Мне стало обидно – ведь мы могли бы пойти вдвоем, я все равно хожу через школьный двор…

– Макс, папа хотел поговорить с тобой, – переключила я внимание сына.

– О чем?

Городницкий усадил Максима на табуретку напротив себя и заговорил:

– Ты меня не перебивай сейчас, выслушай, потом скажешь все, что захочешь. Дело вот в чем – я нашел больницу, где тебе сделают операцию. Придется опять немного полежать, но это не очень долго, зато потом от твоих шрамов не останется следа. И еще, Максим – я не советуюсь, не обсуждаю – я говорю о том, что надо сделать. Понял?

Максим молчал, глядя в пол. Я понимала, что ему страшно, что он прекрасно помнит, сколько уколов получил, сколько болезненных перевязок… Но выхода не было, и сын тоже это понимал.

– А как же моя «художка»? – с тоской спросил он, глядя на отца.

– Решаемо, – бросил Даниил. – Я поговорю с твоими преподавателями и там, и в обычной школе. Значит, мы договорились с тобой? – Максим кивнул, закусив нижнюю губу. – Отлично. Сегодня я созвонюсь с врачом и приеду вечером. Завтракай, я тебя отвезу.

Вот так – четко, быстро и без лишних разговоров…

Они уехали, и я тоже стала собираться на работу. Мне еще предстояло объясняться с начальницей и писать заявление на отпуск. Уже в дверях меня задержал Владимир Николаевич:

– Ксюша, погоди минутку. Значит, вы все-таки решили развестись?

– А почему вы спрашиваете об этом меня?

– Потому что Даниила я тоже спросил. Так что?

– Ну, раз вы спросили у Даниила, то он ведь что-то ответил? – мне было почему-то неприятно разговаривать на эту тему со свекром.

– Ответил. Ты знаешь, я был удивлен тем, что он хотел забрать Максимку. Не думал, что дойдет до этого.

– Не дойдет, – спокойно ответила я. – Мы все обсудили вчера ночью. Максим останется со мной, но я не буду препятствовать их общению. Как вы думаете – это правильно? – эта фраза вырвалась у меня непроизвольно, сама по себе.

Владимир Николаевич помолчал, потом пожал плечами:

– Изначально неправильно то, что вы решили расстаться. А это… не знаю, наверное, ты права – Даниил ушел от тебя, а не от сына. И еще одно, Ксюша… Ты не собираешься уезжать отсюда?

– Мне некуда идти, вы же знаете, – я вдруг подумала о том, что мы с Даниилом учли все, кроме того, что свекор может возражать против моего дальнейшего проживания здесь, в его квартире.

– Я спрашиваю не потому, что хочу выгнать тебя, наоборот – я предлагаю разменять квартиру на две.

– Почему на две?

– Мне и Максиму. Он мой единственный внук, я должен оставить ему что-то, правда?

– А Даниил? – совсем уж не к месту спросила я, и свекор вздохнул:

– Ксюша, он взрослый, здоровый мужик. Он решил создать другую семью – почему я должен думать о том, где и как он будет жить? Хотя, зная своего сына, не удивлюсь, если он рассчитывает на Машину квартиру. Не представляю, как теперь все будет, – признался он вдруг. – Ты, Максим… Маша, эта ее девочка – Юля, кажется…

– Юля, – подтвердила я машинально.

– Да. Как дети воспримут?

– Мне совершенно нет дела до этой вашей Машки и ее дочери! – отрезала я, разозленная таким поворотом – надо же, добрый! Про чужую девчонку думает!

– Ксюша, не надо так, – попросил Владимир Николаевич. – Ты ведь совсем не такая, как хочешь сейчас казаться. Машина дочь ни в чем не виновата.

– У вас вечно никто не виноват! Только я! Думаете, я не знаю, что вы думаете обо мне? Да то же, что и все – что толстая корова не сумела удержать мужика! Да и не буду я его держать, пусть таскается, кобель поганый! – выкрикнув это, я выскочила за дверь и побежала пешком вниз по лестнице.

Мне было стыдно за свою вспышку, но теперь поздно – слово сказано… Вот так всегда – нахамлю, потом жалею. Но, с другой стороны, в кого Даниил? Да в них всех, в Городницких! Дед у них, и тот до самой старости налево глядел, а как бабка умерла, так и женился на молодой – это ж кому скажи, как в плохом кино! Вот и пусть свекор мой не строит из себя святого мученика и Даниила тоже пусть не превозносит, благородные нашлись! Моего, значит, сына не жалко, что без отца остается, а чужую девчонку, к которой уходит мой гулящий муженек, жалко!

Поддавшись какому-то порыву, я вдруг набрала номер Артема и предложила встретиться в обеденный перерыв. Он, кажется, удивился, но не отказался.

Артем.

Звонок этой Оксаны был неожиданным, а предложение встретиться выглядело как-то… странно. Но я согласился, хотя и сам не понял, зачем мне это надо.

Она ждала меня в кафе на углу, сидела за столиком с чашкой чая, задумчиво крутила в руках ложечку. Я подошел, поздоровался. Оксана выглядела какой-то расстроенной, глаза не накрашены.

– Что с вами? – спросил я, усаживаясь напротив нее.

– Понимаете, Артем, – сразу заговорила она, небрежно отбросив ложку на столик. – Дело в том, что мы с Даниилом решили расстаться окончательно… Но он хочет забрать сына, а я никак не могу этого позволить… Понимаете, они… ну, то есть Даниил и Маша… словом, они, наверное, вместе жить будут…

Оксана нервно вздохнула, передернувшись всем телом, и посмотрела на меня глазами собаки, которую хозяин ни с того, ни с сего выгнал на улицу. Для меня то, что она сказала, тоже было новостью. Надо же, как быстро определились!

– Артем… что вы молчите? – спросила тем временем Оксана.

– А что вы хотите услышать?

– Не знаю… просто мне так тяжело, а поговорить не с кем. А вы хотя бы в курсе… – пролепетала она.

В принципе, она была права – мне тоже иной раз хотелось поговорить об этом с кем-нибудь. Но с кем? Не с тещей же обсуждать измену ее дочери! И вот эта молодая, излишне полная девица с растерянным лицом вполне годилась для откровенных разговоров на эту тему уже потому, что переживала примерно то же, что и я.

– Скажите, Оксана, вы расстраиваетесь по этому поводу?

– Я не за себя… – пробормотала она, опустив голову. – Я за сына переживаю, у него и так сейчас сложная ситуация, его завтра в больницу кладут… А тут еще и это… Артем, а… вы любили свою жену, когда женились? – это был неожиданный переход, и вопрос неожиданный.

Я никогда не задумывался над этим. Возможно, уже несколько лет, с того самого момента, как я узнал о Марьиной измене, я перестал думать о том, люблю ли я ее, любил ли вообще… В первые годы – наверное, да, любил, если считать любовью невозможность жить друг без друга, бессонные ночи в гостиницах на выездах, постоянные телефонные звонки. А потом она предала меня… И ничего, кроме раздражения и злости, Марья не вызывала во мне в последнее время. Все эти молчанки, синяки под глазами, вечные болячки… Интересно, как давно Оксана знает о измене мужа? И я спросил напрямую. Она помолчала, а потом выдала – мол, он мне постоянно изменял, почти сразу и начал, как поженились. Но только с Марьей у него была самая длительная связь. И еще Оксана сказала мне одну вещь, которую я слышал раньше от тещи. Оказывается, Машка и этот Даниил встречались еще в институте и чуть было не поженились. И еще одно – Машка была беременна и сделала аборт. Этого я не знал. Вернее, знал, что не был у нее первым, но про ребенка она никогда не говорила. Вот и еще одна ее ложь…

Да и черт с ней, дело уже не в этом – жить с ней я все равно не смогу, так смысл изводиться по поводу того, что было еще до меня? Юльку жалко – как она будет жить под одной крышей с чужим мужиком? Но я ведь не могу запретить Марье выйти замуж, правда? Это глупо, она еще молодая, да и тяжело одной. Разумеется, дочь я не брошу, и деньгами ей помогать тоже буду, не рассчитывать же на этого Даниила, в самом деле!

Оксана смотрела на меня и ждала чего-то, мне даже не по себе стало от этого взгляда – я ничего ей не должен. И еще этот вопрос про любовь…

Я встал и быстро попрощался, не желая больше ничего обсуждать. Что она хотела от меня? Зачем позвала сюда, чего ожидала?..

Маша.

О своей беременности я тоже узнала от Лаврушина, как и Даниил. Мне врач-гинеколог не сказала ничего, зато поделилась подозрениями с Пашкой, и вот – семь недель, как одна копейка… И что делать – непонятно. Рожать – рискованно, да и куда мне второй ребенок? Не рожать… я слишком хорошо помню, как это было, и никакая сила в мире не сможет убедить меня, что сейчас все по-другому. Я растерялась, когда вдруг вернулся Даниил и заявил свои права на этого ребенка, мне и в голову не приходило, что он так воспылает желанием иметь его. Спор ни к чему не привел, Городницкий уехал расстроенный, что для него было нехарактерно. Я же лежала до самого утра без сна, пытаясь найти выход. Как будто металась по бесконечному лабиринту со множеством неожиданных поворотов, тупиков и переходов. И чем дальше я продвигалась в своих мыслях, тем все чаще попадала в тупик. Эта ситуация застала меня врасплох, я оказалась просто не готова решать что-то. Оставалось только положиться на Лаврушина – как он скажет, так и сделаю.

Утром я не могла встать с постели, меня тошнило, и напуганная моим видом соседка не поленилась, сбегала в ординаторскую и пригласила дежурного врача. Явившаяся докторша осмотрела меня, распорядилась измерить температуру и давление и отбыла восвояси, вызвав вспышку гнева у Амалии Михайловны – так звали мою соседку по палате. Выглядевшая значительно моложе своих шестидесяти двух лет Амалия, одетая в элегантную шелковую пижаму цвета кофе со сливками, металась по палате и возмущенно восклицала:

– Да что же это за отношение такое?! Как можно – человеку плохо, это даже я, человек, далекий от медицины, и то вижу! А она – температуру! Маша, нужно жаловаться заведующему!

– Не буду я жаловаться, Амалия Михайловна, – вяло отмахнулась я, сглатывая слюну и пытаясь лечь так, чтобы голова не кружилась.

– Нет, это невыносимо! У тебя муж – врач, что он, не в состоянии что-то с этим сделать? – продолжала ломать копья Амалия, нервно щелкая пальцами, даже в больнице украшенными золотыми перстнями.

Упоминание о муже-враче меня немного развеселило – интересно, как бы отреагировала моя экзальтированная соседка, узнай она о том, что это не муж, а любовник, от которого я беременна?

Легок на помине, Городницкий приехал сразу после завтрака, с букетом цветов, чем вызвал у меня подобие улыбки – с этим веником вид у него был глуповатый. Данька сел на стул, дотянулся губами до моей щеки, не обращая внимания на Амалию, и принялся разыгрывать заботливого супруга:

– Как ты спала? Что-то лицо совсем бледное…

– Никак не спала, – я пожала плечами и поежилась, и Даниил моментально потянулся к висящей на спинке кровати кофте:

– Морозит? – он набросил кофту мне на плечи, поправил сползшее с колен одеяло. – Машуля, ты ела хоть что-то?

В его голосе было столько заботы, что у меня вдруг горло перехватило, стало трудно дышать, и я, неожиданно для себя, прижалась к Даниилу и заплакала. Он растерялся:

– Машенька, ну, что ты, родная моя? Не плачь. Болит что-то?

– Нет, – всхлипнула я. – Зачем ты приехал, ведь тебе на работу?

– Я сегодня в ночь, – пробормотал он, поглаживая меня по спине. – Как же я мог не приехать к тебе, Машка, о чем ты говоришь? – его рука украдкой переместилась мне на живот и замерла там, словно прислушиваясь. – Господи, ты такая худая стала, живот к позвоночнику прилип. Нельзя же так! – Даниил отстранил меня чуть-чуть, поправил волосы. – Может, пойдем в холл, посидим? Или на улицу выйдем, пройдемся, там сегодня тепло? Хочешь?

Я согласилась.

Мы бродили по дорожкам вокруг диспансера, и Данька поддерживал меня под руку, то и дело останавливался и притягивал к себе, чтобы поцеловать.

– Даня, хватит! – отбивалась я, но он все равно ухитрялся прижаться губами к моей щеке, к носу или к губам.

– Ты не представляешь, Машуля, какой я сейчас счастливый! Наконец-то все как-то утрясется, и мы с тобой сможем жить вместе, – возбужденно говорил он, а мне становилось смешно и страшно одновременно. – Машка, а кого мы с тобой ждем? – вдруг спросил Даниил, и я не сразу поняла, о чем он.

Я не думала о ребенке вообще, просто заставила себя не думать, не воспринимать его как часть себя. Я ждала решения врачей, и только с того момента, как мне скажут, что все в порядке, я позволю себе думать об этом малыше. Не раньше. И тут Даниил со своим вопросом… Я остановилась и подняла на Городницкого глаза:

– Я прошу тебя – не надо сейчас…

– Все-все, не буду, не буду! – он как-то слишком уж поспешно согласился, прижал меня к себе. – Молчу. Хочешь, я пойду с тобой к Пашке?

– Зачем?

– Поговорить. Я знаю, он обещал тебе сегодня результаты сказать.

– Нет. Я пойду одна. А ты повезешь Максима в больницу, я звонила Катерине, она будет вас ждать.

Даниил помолчал, словно взвешивая что-то, а потом вздохнул:

– А совместить два процесса – никак? Ты пойми, твое здоровье касается и меня тоже.

Но я отрицательно покачала головой, взяла его под руку и потянула в сторону приемного отделения:

– Идем, мне пора возвращаться. А тебе пора ехать.

– Я позвоню тебе, когда освобожусь, и заеду перед дежурством, – целуя меня на крыльце приемного, пообещал Данька.

– Зачем такой крюк закладывать? – попробовала возразить я, но он не согласился:

– Я сказал, что приеду. Тебе привезти что-нибудь?

– Яблок, – улыбнулась я.

Я стояла на крыльце до тех пор, пока его машина не скрылась за больничными воротами, а потом побрела в палату.

…Катерине я звонила утром, до того, как пойти на завтрак. Она удивилась – завтра я должна была выйти на работу, и вдруг звоню и сообщаю, что лежу в больнице, причем не говорю, в какой.

– Что ты разводишь тайны Мадридского двора? – недовольно поинтересовалась шефиня. – Залетела, что ли?

– Нет.

– Значит, ты надолго?

– Видимо, да. Кать… если тебе нужен человек, то ты не стесняйся, увольняй меня, потому что в ближайшее время из меня работник никакой… – начала я, но Сорвина перебила:

– Чушь не пори! Лечись, сколько надо, ничего страшного. Я твою зарплату матери твоей завезу сегодня, хорошо? Тебе нужно что-нибудь?

– Катюш, я и звоню, собственно, поэтому… Помнишь Даньку Городницкого?

– Ну, еще бы! – засмеялась Катерина. – Такой красавчик!

– Кать, у него сына собака порвала сильно, все лицо. А заштопали, как попало. Ему всего семь лет…

– Машка, а без длинных, жалостливых речей? – снова перебила меня Катька. – Он может мне перезвонить сегодня? Мы все решим, что я, деревянная совсем, чтобы ребенку не помочь?

– Спасибо, Катюша.

– Да не за что! Ты сама поправляйся.

Положив трубку, я испытала облегчение. Было ощущение, что таким образом я старалась избавиться от чувства вины перед сыном Даниила. Но как можно загладить то, что мы сделали? Меня мучила совесть не перед женой – перед ребенком. Точно так же, как мучила совесть перед собственной дочерью. Мне предстояло еще одно непростое испытание – если вдруг окажется, что мне можно рожать, я, разумеется, оставлю этого ребенка, и тогда придется объясняться с Юлькой по этому поводу. И как она воспримет это – большой вопрос.

Я не знаю, почему вдруг решила не делать аборт… Возможно, потому, что мы с Даниилом уже однажды решились на подобный шаг, и раз теперь все повторилось, то не разумнее ли будет исправить ту свою ошибку? Кто знает – а вдруг это шанс, отпущенный нам свыше?.. И если мы в этот раз поступим так, как надо, то, возможно, все в нашей жизни наладится и пойдет по-другому?

Я соврала Даниилу. Решение родить ребенка созрело у меня ночью, просто я боялась озвучить его, боялась сказать вслух. Но даже если Лаврушин вдруг скажет, что этого лучше не делать, я все равно поступлю по-своему. Пусть даже за это мне придется расплатиться своим здоровьем. Слишком много мы наворотили в своей жизни, Даниил и я, и большую часть уже не исправишь, так пусть на нашей совести не будет еще одного нерожденного ребенка. Мне почему-то казалось, что это непременно будет девочка, дочка. Девочка, похожая на Даниила – темноволосая и кареглазая, совсем не такая, как моя Юлька.

Спустя девять месяцев

Даниил.

Бешеный год наконец-то закончился… Завтра праздник, а елка все еще не наряжена, стоит себе в углу, и никому нет до нее никакого дела. Оно и понятно – Машке просто не до этого, слишком много сил отнимает новорожденный ребенок, а Юлька…

Да, с Юлькой одна сплошная проблема… Она категорически отказалась принимать меня, демонстративно не общалась первые полгода, наверное. Просто игнорировала – нет меня, пустое место. Я не осуждал ее, хотя в душе злился ужасно, видел, как переживает Машка, которой и так тяжело. Беременность оказалась сложной, с токсикозом, от которого Машка просто на стену лезла, не могла ни есть, ни готовить, не выносила запаха сигарет, кофе, словом, любой резкий аромат вызывал у нее приступ тошноты. Она ощутимо подурнела, под глазами вечно было черно, и без того бледная кожа теперь казалась просто синюшной. А тут еще и дочь со своими выкрутасами. Однажды я решил поговорить с Юлькой с глазу на глаз, встретил ее из школы и повез в кафе, хотя видел, что она недовольна. Сидела за столиком надутая, вяло ковыряла ложкой в вазочке с фисташковым мороженым и старательно избегала моего взгляда.

– Юля, я могу с тобой, как с умным, взрослым человеком разговаривать? – спросил я, зная, что она очень ценит, когда ее считают не ребенком, а взрослой.

Голубые глаза уставились в мое лицо, но в ответ ни нет, ни да. Тяжелый характер…

– Понимаешь, Юля… я представляю, что ты чувствуешь – это тяжело, когда родители разводятся. Но это жизнь…

– Своему Максиму вы говорили то же самое? – поинтересовалась девочка, сверля меня взглядом.

Вопрос был болезненным – сын тоже какое-то время меня игнорировал, хотя я старался быть с ним рядом как можно чаще. Особенно в то время, когда он лежал в больнице, и потом, во время курса психотерапии. Не знаю, с какого именно момента наши с ним отношения стали потихоньку восстанавливаться, но сейчас мы общались по-прежнему. Он часто приезжал к нам, и я надеялся, что с его помощью удастся как-то переломить и Юлькино отношение ко мне, но она всякий раз увиливала от общения – то у нее тренировка, то в школе что-то. И как быть с ней, я не представлял. Разумеется, ждать от девятилетнего ребенка, что он станет звать чужого мужика папой, было глупо, я и не ждал, но ненормальная атмосфера в доме, где скоро появится малыш, меня тоже волновала. Я пытался выспросить у Машки, о чем они говорят с дочерью, когда я на работе, но она отказалась, заявив, что не будет посвящать меня в их беседы.

Юлька вроде и не перечила открыто, не грубила, но была подчеркнуто отстранена от всего происходящего – от Машкиной беременности, от переезда в новую квартиру…

– Ну, что же вы молчите? – поторопила меня Юлька, и я отметил, что она снова никак не называет меня.

– Юля, Максим, хоть и мальчик, оказался намного понятливее. Он понял, что если будет вести себя так, как ты, то от этого будет плохо не мне, а твоей маме. Ты ведь знаешь, что скоро у вас с Максимом родится брат или сестра, и маме с ее здоровьем нужен покой. А ты делаешь все, чтобы она нервничала и расстраивалась. Думаешь, если она ничего не говорит тебе, то и не волнуется?

Юлька по-прежнему не сводила с меня глаз, и я заметил, как в уголках стали скапливаться слезы. Точно так же, как обычно у Машки… Я протянул руку и погладил ее по гладко затянутым в хвост волосам:

– Не надо плакать, Юляша. Я понимаю, ты не можешь простить нам того, что теперь я, а не твой отец, живет с вами. Но ведь уже ничего не изменишь, правда? Так давай заключим с тобой договор, – после этой фразы Юлька как-то подобралась, вытерла глаза и спросила:

– Какой договор?

– Что мы с тобой не будем расстраивать маму, хорошо? Я не прошу тебя радостно вопить при виде меня, я не отец тебе, но и делать такое лицо, словно к вам незваные гости нагрянули, тоже не надо, договорились? Я не пытаюсь тебя воспитывать, а ты не делаешь вид, что тебе противно меня видеть. Так пойдет?

Она помолчала какое-то время, подумала о чем-то, а потом сказала:

– Хорошо, дядя Даниил. Мы договорились. Теперь мы можем пойти отсюда, у меня через час тренировка?

– Да, конечно. Могу отвезти, – предложил я, подавая ей голубую дубленку, привезенную недавно Артемом из загранпоездки.

– Не надо, я доеду сама.

Юлька забросила на плечо модную сумку, которую носила вместо портфеля, достала из кармана перчатки и пошла к выходу. Я вздохнул, но про себя отметил, что диалог наметился, какой-никакой.

Этот разговор состоялся у нас около двух месяцев назад, как раз перед тем, как Машка в очередной раз угодила в роддом на сохранение. Мы с Юлькой остались одни, хотя Машкина мать предложила забрать ее к себе. На удивление, Юлька отказалась. Валентина Николаевна относилась ко мне примерно так же, как ее внучка – подчеркнуто не замечала. Я знал, что Артем часто у нее бывает, помогает – словом, идеальный бывший зять. Меня же игнорировали, и если я вдруг брал телефонную трубку, то слышал:

– Будьте любезны Машу.

Вот так – ни тебе здравствуйте, ничего – сплошной игнор. Да мне и не надо бы этого ничего, если бы не Машка. Она так расстраивалась от этих разговоров, у нее подскакивало давление… Однажды, вернувшись с дежурства раньше обычного, я услышал, как она разговаривала с матерью по телефону:

– …я не прошу тебя любить его, просто перестань разговаривать с ним в таком тоне, словно он тебе денег должен и не отдает! Мама, я тебя прошу – дайте мне возможность спокойно доходить до срока, осталось совсем немного… Вы мне все нервы вымотали… Да, я знала…да, мои проблемы… Вот и не усугубляй их, если не сложно! – последнюю фразу Машка выкрикнула, бросая трубку, а следом до меня донеслись приглушенные рыдания.

Я постучал в закрытую дверь спальни, не дождавшись ответа, вошел – Машка лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и плакала. Рядом на тумбочке стоял пакет вишневого сока и пустой стакан, валялась упаковка с успокоительным. Я сел на кровать, погладил Машку по спине, она не отреагировала.

– Машуля… не плачь, опять лицо опухнет, – попросил я. – Мы погулять вечером собирались…

Она оторвалась от подушки и всхлипнула, протянув ко мне руки:

– Иди сюда… – вцепилась в меня так, словно я собирался куда-то уйти, оставив ее одну. – Даня… ну почему все так плохо?

– Да почему же плохо? – поглаживая ее по волосам, я попытался переключить разговор на другое. – Наоборот, все очень даже хорошо. Чуть-чуть потерпеть осталось…

– Я не об этом. Меня завтра кладут в роддом, мама хотела Юльку к себе, а та отказалась. Мама сейчас мне по этому поводу такого наговорила…

От материнских переживаний зашевелился ребенок, и Машка, положив мою руку на живот, моментально перестала плакать. Я чувствовал, как под рукой что-то перемещается, крутится, даже показалось, что я ощущаю, как малыш упирается ножкой. Когда я сказал об этом Машке, она только улыбнулась:

– Ты как маленький! Юлька тоже все время пытается понять, где у него что…

– Маш, мы имя не придумали, – касаясь губами живота под тонким халатиком, пробормотал я.

– Родится – там будет видно.

Машкины суеверия переходили все границы, но я молчал, не желая расстраивать ее разговорами. Удивительно, но первого ребенка я не ждал с таким трепетом, как этого. Видимо, был молодой и не понимал. Сейчас все обстояло совершенно иначе – я переживал за каждый Машкин шаг, за то, что она ест, как спит, не устает ли. Все дома я старался сделать сам, только чтобы она не волновалась и не нервничала. Надо отдать должное и Юльке – после нашего разговора она переменилась. Конечно, задушевными друзьями мы не стали, но и отчуждение исчезло.

А уж когда родилась Маруська…

Юлька узнала об этом первая – Машка лежала на сохранении, мы только-только вернулись из роддома, я пошел готовить ужин, и тут раздался телефонный звонок. Юлька взяла трубку, и через минуту квартира огласилась счастливым воплем:

– Девочка! У нас девочка!

Я выхватил у нее из руки трубку, услышал голос знакомой врачихи, которая еще мою маму знала:

– Ну, поздравляю, Даниилка – дочка у тебя.

– Как Маша?

– Да в порядке Маша твоя. Роды, правда, стремительные, но все вроде хорошо, девочка здоровенькая.

У меня перехватило дыхание, я опустился на диван в зале и никак не мог прийти в себя. Юлька с любопытством наблюдала за мной, а потом вдруг села рядом и взяла за руку:

– Дядя Даниил, у вас такое лицо… Вы не рады?

– Чему? – не понял я.

– Что девочка…

– Юлька, ты с ума сошла! – засмеялся я, потрепав ее за косу. – Это же так хорошо – девочка!

– Обычно мужчины мальчика хотят, – авторитетно заявила Юлька, насмешив меня еще сильнее.

– Много ты про мужчин знаешь!

– Вот и знаю! – уперлась она.

– Ну, ладно-ладно, знаешь! – не рискнул я продолжать эту тему, чтобы не поссориться. – Давай придумаем, как сестру назовем.

Юлька задумалась, а потом решительно заявила:

– Вот как мама скажет, так и назовем.

Я ухмыльнулся, потому что знал, что эту почетную обязанность Машка возложит на меня, мы так договорились. Она категорически отказалась регистрировать брак со мной, мотивируя это тем, что не хочет, чтобы Юлька носила не такую фамилию, как она. Я не стал настаивать – в конце концов, разве это важно? Но зато настоял на другом – что ребенок будет носить мою фамилию. И что имя я тоже выберу сам. Машка согласилась.

Как ни странно, Артем, бывший Машкин муж, оказался вполне адекватным человеком. Он единственный, кто не устраивал демонстраций и отнесся к происходящему спокойно и даже с пониманием.

Едва Машка вышла из онкоцентра, как во весь рост встал вопрос жилья.

Их с Артемом квартира меня не устраивала – я не жиголо, чтобы явиться на жилплощадь женщины. И тогда Артем, который тоже скитался все это время по друзьям, предложил выход – он выкупит у Машки свою половину, и, добавив денег, мы с ней вполне сможем купить что-то другое. Деньги у меня были – я собирался в свое время разъехаться с отцом, откладывал понемногу, да и отец, понятное дело, тоже помог. И результатом этих совместных усилий явилась трехкомнатная квартира в новом доме прямо напротив ДК, где тренировалась Юлька. Это обстоятельство особенно радовало Машку – теперь не надо волноваться за эти поездки. Правда, в школу стало ездить дальше, но и это Артем взял на себя – забирал Юльку утром, а из школы она ехала сама, или я заезжал за ней, если оказывался в том районе. Правда, мое появление не вызывало у Юльки особой радости, но, чтобы не расстраивать мать, она молчала.

С отцом они общались регулярно, но и в их отношениях мне чудилась какая-то натянутость. Вроде бы Юлька была рада его звонкам, его визитам, тому, что он забирал ее к себе, водил в кино, привозил подарки. Но радость эта была какая-то неправильная, словно девочка позволяла отцу делать все это и выражала эмоции через силу. Артем оплачивал ее тренировки, покупал туфли и ездил вместе с Машкой заказывать новое платье. К нам домой он не заходил, если приезжал за Юлькой, то звонил и ждал ее в машине. Машка не настаивала, но по телефону всегда общалась с ним ровно.

Она стала гораздо спокойнее, начала набирать вес, правда, ненадолго, как только появился токсикоз, так все и прекратилось. Но зато Машка совершенно перестала думать о своей болезни, и даже когда я заговаривал на эту тему, только отмахивалась:

– Ой, прекрати! Живая – и ладно!

И только однажды, вернувшись с очередного обследования у Лаврушина, она вдруг расплакалась:

– Данька, я вот все думаю… а вдруг что-то пойдет не так? Ну, вдруг с ребенком что-то… ведь я столько времени на «химии»?

Меня тоже посещали эти мысли, и даже украдкой от Машки я съездил к врачу сам, и он меня успокоил, сказав, что пока все в порядке.

– Машуль! – я обнял ее и уткнулся носом в шею. – Ну, перестань, не расстраивайся. Все хорошо…

– Да, – откликнулась она, прижалась сильнее и затихла.

Мы сидели так очень долго, даже не замечая, что стало совсем темно, что вот-вот вернется с тренировки Юлька. И только когда в замке повернулся ключ, Машка встрепенулась:

– Юлька! – и пошла, держась за спину, в коридор.

– Мамуся! – зазвенел Юлькин голос, послышался стук брошенной на стул сумки. – Ты не представляешь, какая классная у нас теперь вариация по квикстепу! Смотри – четвертной поворот – спин-поворот – шоссе – локк, локк… – Юлька заскользила по кафельному полу коридора, демонстрируя новые фигуры.

– Все-все, верю! – засмеялась Машка. – Я, может, завтра зайду, посмотрю, если чувствовать себя буду нормально.

– О, а хочешь, я попрошу папу, и он тебя привезет? – наивно предложила Юлька, проходя в ванну.

Повисла пауза, Машке было неловко – она видела, что я тоже стою в коридоре и слышу. Но я только улыбнулся – что такого в естественном желании ребенка облегчить матери жизнь?

Макс тоже часто заговаривал об Оксанке, рассказывал, что она поменяла работу, что теперь ей приходится ездить намного дальше. И о том, что отец собирается разменивать квартиру, я тоже узнал от Максима. Не то чтобы я удивился – отец всегда хорошо относился к Оксанке, вставал на ее сторону, поддерживал.

Не знаю, как Машка ухитрилась сохранить нормальные отношения с Артемом, но мне почему-то не удалось разойтись с Оксанкой миром. При каждой встрече она выливала на мою голову ушат грязи, обвиняя во всех мыслимых и немыслимых грехах. Я сдерживался, как мог, но эти визиты становились все более обременительными. Мне проще стало позвонить Максиму и договориться о встрече возле подъезда, а потом привезти его к нам, тем более что Машка никогда не возражала. Макс тоже любил приходить в мой новый дом, чувствовал, что его здесь не обидят. Машка всегда старалась хорошо встретить его, если могла, пекла торт, а в последнее время это вдруг стала делать Юлька, если не спешила на тренировку. Я понимал, что это Машкина заслуга, что это она старается как-то сгладить Максиму ощущение того, что я поменял его на чужую женщину с девчонкой. Мой сын охотно приносил свои рисунки, и они с Машкой рассматривали их, она внимательно слушала его объяснения, и я видел, что ей действительно это интересно, что она не притворяется. Я был благодарен ей за это…

Маша.

…В кроватке заворочалась двухнедельная Маруська, и я сразу поднялась с постели, давая возможность Даниилу поспать еще немного. Часы показывали половину шестого, еще очень рано, но Маруська проснулась и требовала кормления. Хорошо еще, что не во весь голос. Я осторожно вынула ее из кроватки и пошла в зал, села там на диван и приложила дочь к груди. Кормить было трудно – в больной груди молока почти не было, а Маруся оказалась прожорливой, педиатр сразу сказала, что нужно переводить на смесь, но я решила тянуть столько, сколько будет возможно.

Маруська удивительно походила на отца – темноволосая, кареглазая, крупная. Юлька в ее возрасте была намного меньше…

Даниил сошел с ума, старался все делать сам, вскакивал ночами, опережая меня, даже если утром ему нужно было на дежурство. За неделю, что мы с дочерью провели дома, я практически не вставала к плачущему ребенку. Гулять мы почти не ходили, все-таки зима, холодно, а потому не стали покупать и коляску пока, и Даниил сам носил Маруську по улице на руках с таким видом, словно выиграл приз.

Я переживала за Юльку, мне казалось, что со своей беременностью я совсем перестала уделять внимание старшей дочери. Но Даниил успокаивал, что, мол, со стороны виднее, и я не стала относиться к Юльке иначе, но мне по-прежнему казалось, что я делаю что-то не так. Я старалась подробно расспрашивать дочь о школе, о клубе, обо всем, что ей интересно, и она охотно общалась со мной на эти темы. Однако стоило мне заговорить об отце, как Юлька замыкалась и отделывалась односложными ответами типа «да» и «нет». Я чувствовала, что между ними произошло что-то, и теперь Артем старается загладить свою вину, а Юлька никак не может простить. Или не хочет.

Я не уставала удивляться своему бывшему мужу. Развод словно успокоил его, примирил с фактом моей измены, Артем даже с квартирой все решил мирно и достойно. Моя мама игнорировала Даниила, подчеркнуто привечала бывшего зятя, а с Данькой даже не здоровалась. Я сначала переживала, потом махнула рукой – пусть делает, что хочет. Она постоянно намекала мне на то, что я упущу Юльку, занимаясь только маленьким ребенком. Но сама Юлька, однажды подслушавшая наш разговор, совершенно серьезно заявила:

– Не слушай бабушку! Она и сама хочет понянчиться, но никак не может тебе признаться. А у меня все в порядке, – дочь прижалась ко мне, заглянула в глаза и совсем по-детски спросила: – Ты ведь любишь меня, правда?

Я улыбнулась и поцеловала ее в макушку:

– Заяц, как я могу тебя не любить? Ты ведь моя.

– Хочешь, я поглажу пеленки? – предложила Юлька, и, не дожидаясь ответа, пошла к стоявшей в углу комнаты гладильной доске, на которой возвышалась гора чистых пеленок.

… – Не спите уже? – раздался голос Даниила, и я отвлеклась от своих мыслей, подняла голову и посмотрела на него, стоящего в дверном проеме. – Доброе утро, – Даниил подошел к дивану и поцеловал меня, попутно заглянув в личико уснувшей у меня на руках Маруськи. – Не дала тебе поспать?

– Ерунда. Она долго спит днем, я тоже прилягу. Ты на сутки сегодня?

– Нет, только на день, приду в пять, и мы с Юлькой елку нарядим, – пообещал он. – Она ведь дома сегодня?

– Да, тренировок у них нет, дали отдохнуть пять дней.

Я встала и пошла в спальню, уложила спящую Маруську в кроватку и вернулась к Даниилу, плотно закрыв двери и в спальню, и в Юлькину комнату, чтобы дети поспали.

Он уже варил кофе, я села на табуретку в просторной кухне, поджав под себя ноги, потянулась к вазе с фруктами, но потом передумала.

– Чего остановилась? – заметил мои маневры Даниил. – Съешь яблоко.

– Не хочу.

– А что хочешь?

– Креветок хочу, но мне, наверное, нельзя…

– Если хочешь, то немного можно всегда, – категорически заявил Данька, убирая джезву с конфорки. – Заеду сегодня, куплю.

Пока спали дети, я успела проводить Даниила на работу и приготовить завтрак Юльке. Она встала около девяти, пришлепала, едва не теряя тапочки, села на табуретку, сладко потягиваясь и зевая:

– Ма-а-ам! А елку наряжать будем?

Я повернулась от плиты, держа в руках кастрюльку с овсянкой:

– Вечером, когда Даниил приедет, нарядите. Хотя можешь и сама начать, а он потом поможет. Умываться пойдешь?

– Не-а! – протянула дочь, снова зевнув. – Поем, потом умоюсь. Маруська спит?

– Спит, – ставя перед Юлькой тарелку, отозвалась я. – Ешь, а то остынет, невкусно будет.

Она принялась за кашу, а я села напротив, налив себе чаю. Надо же, как быстро время прошло – ей уже девять, они с Олегом перешли в следующую группу, теперь танцуют более расширенную программу, и вариации усложнились. И дома она стала совсем другая – старается помочь мне, суетится вокруг Маруськи, днем, если я вдруг прилегла, а малышка проснулась раньше, сидит возле нее и что-то бормочет. Маруська мало плачет, только насупит свои брови и сопит носом. «Как Олег, когда у него не получается!» – смеется Юлька.

– Мам, ты бы тоже поела, а? – подала голос дочь. – Совсем ничего не ешь, так и сил не будет.

Меня насмешил этот воспитательный порыв, но одновременно стало и приятно, что Юлька заботится обо мне.

– Я не хочу, заяц, чаю вот попью. Что будем готовить на праздник?

– Я, чур, торт пеку! – сразу загорелась дочь, в последнее время полюбившая печь что-нибудь сладкое. – А ты… может, сделаем салатик греческий и кальмаров фаршированных? Я помогу, хочешь? – она подошла ко мне и обняла за шею, уткнувшись носом в волосы.

– Ты не хочешь позвонить папе? – спросила я, погладив ее по руке.

– Позвоню потом, позже. Он обещал заехать.

– Где он праздновать будет, не говорил?

– Нет, не говорил. Ой, Маруська плачет! – и Юлька, обгоняя меня, рванула в спальню. – Ма-а-м, она мокрая! – раздался ее голос уже оттуда.

– Иду.

Маруська лежала в своей кроватке, вывернувшись из мокрой пеленки, задирала вверх ножки и недовольно сопела. Юлька гладила ее по темным волосенкам и сладко сюсюкала, чего прежде никогда не делала сама и другим не позволяла, она и в раннем детстве была очень серьезная, не любила всех этих «ути-пуси». Но с младшей сестренкой предпочитала общаться именно в таком тоне. Увидев меня, Юлька сразу занялась делом – вытащила из комода пеленку, другую распашонку, маленькие носочки, разложила все это на кровати.

– Спасибо, заяц, – я вынула Маруську из кроватки, уложила на большую кровать, немного помассировала пухлые ножки. Маруська сжала кулачки и смотрела на меня карими глазищами.

– Мам, а она на тебя не похожа совсем, – со вздохом констатировала Юлька, разглядывая сестренку. – Просто совсем.

– И что? Ты тоже не похожа на меня, – заворачивая Маруську в пеленку, отозвалась я.

– Я похожа на папу. А Маруська – на дядю Даниила, – Юлька крутила в руках погремушку и ждала от меня каких-то слов.

– Она тоже похожа на папу. На своего папу.

– Мам, а ведь это неправильно – теперь у Маруськи есть папа, а у Макса – нет. И дядя Даниил живет с нами, а не со своей женой. Почему так?

– Юля, это все очень сложно… Ты подрасти еще немного, а я потом постараюсь тебе все объяснить.

– А это правда, что вы с дядей Даниилом давно друг друга знаете? – вдруг спросила дочь, отложив погремушку.

– Ты откуда знаешь? – удивилась я, прижимая к себе уснувшую на руках Маруську.

– Бабушка сказала. Вернее, она не мне сказала… – Юлька запнулась, и мне стало все понятно – мама обсуждала это с кем-то, возможно, с Артемом, а Юлька подслушала разговор.

– Шпионила? – совсем не зло поинтересовалась я, и дочь покраснела. – Юлька, ты ж взрослая уже, неужели не понимаешь? Это некрасиво, в конце концов!

– Ну, мам… они так орали, что невозможно было не услышать. Бабушка постоянно папе всякую ерунду рассказывает. А папа не слушает, по-моему. Ему вообще не до чего.

– Почему?

Юлька промолчала, сделав вид, что не слышит моего вопроса. Я только сильнее утвердилась в мысли, что между ней и Артемом пробежала какая-то кошка.

Оксана.

– А можно, я пойду на Новый год к папе?

Сын умоляюще смотрел и ждал ответа, а у меня все помертвело внутри. Ребенок уходил из дома, рвался туда, к этой… Ведь ясно, что его там хорошо встречают, раз он так стремится бывать в новом доме отца как можно чаще… Неужели она оказалась умнее, смогла не только Даниила, но и Максима отобрать у меня? Мой сын собирался встретить праздник не со мной, а с чужой теткой, с ее двумя девчонками. С отцом, бросившим его. Хотя тут я, конечно, перегибаю немного – Даниил старался как можно больше времени уделять Максиму, постоянно звонил, забирал его. Я не препятствовала, хотя всякий раз мне было так больно, словно в грудь нож воткнули и поворачивают. Но я понимала, что лишить Максима встреч с отцом просто не имею права – Городницкий сразу подаст в суд, он ведь только и ждет повода, чтобы забрать Макса совсем. Да и возразить-то было нечего – после этих поездок Максим возвращался довольный, спокойный, не было видно, что при нем Даниил говорит что-то плохое обо мне, что настраивает сына против меня. И это меня бесило – кажется, легче было бы знать, что новая жена Городницкого и он сам постоянно наговаривают обо мне Максиму.

Свекор наблюдал за происходящим со стороны, не вмешивался, как обычно – соблюдал нейтралитет. Я знала, что несколько раз он бывал у Даниила, проведал новорожденную внучку. Меня это укололо сначала, но потом я трезво взвесила все и поняла, что лучше не лезть и не говорить ничего – Даниил его сын, а я всего лишь невестка. Кроме того, он сдержал слово и разменял квартиру на две, сам ушел в однокомнатную, а нам с Максом отдал «двушку», даже ремонт помог сделать. И теперь мне предстояло остаться здесь на праздник одной…

– Сыночка, а тебя приглашали? – осторожно спросила я, и Максим возмущенно ответил:

– Мам, ну, ты даешь! Тетя Маша сказала, что я могу в любое время приходить, когда захочу, потому что это папин дом!

Эта детская непосредственность убивала – сын не мог понять, что любое упоминание о распрекрасной тете Маше доводит меня почти до самоубийства. На нервной почве я, кстати, похудела почти до сорок шестого размера, это было бы здорово, если бы не начавшие выпадать клочьями тускнеющие волосы. Чем только я ни пыталась восстановить их блеск и здоровье – бесполезно, ничего не помогало. Вся моя красота пропала вместе с лишними килограммами. Видимо, нельзя иметь все сразу…

Но что делать с Максом? Отпустить и остаться одной? Не отпустить и нарваться на его слезы и последующий неприятный разговор с Даниилом? Тоже ничего хорошего – начнет обвинять меня в том, что я запрещаю ребенку и так далее. Придется смириться и отпустить, ничего не попишешь.

– Ты завтра во сколько придешь? – обреченно спросила я, направляясь в детскую и открывая там шкаф с одеждой.

– Если никуда не поедем, то часов в одиннадцать. А если поедем – то к вечеру.

– Куда поедете?

– Папа обещал свозить нас с Юлькой на трамплин.

Ну вот – ребенок уже не делает разницы между собой и этой девочкой, воспринимает ее как часть семьи… А может, так и надо? Может, Данька и его жена правильно делают, что не делят детей на своих и чужих? Максим, возвращаясь оттуда, постоянно тараторит о маленькой Марусе, о Юле, о том, чем они занимались, куда ходили, какие тортики стряпает Юля к его приходу. Было похоже, что он совершенно не ревнует отца к его новорожденной дочери. И это не моя заслуга, а этой Машки…

Со временем я стала ненавидеть ее чуть меньше, однако все равно не могла слышать даже упоминания о ней, особенно когда мой сын произносил это имя. Мне казалось, что, забрав моего мужа, эта больная мумия нацелилась и на сына тоже, чтобы оставить меня совершенно одну. Бред, конечно…

– Ма-ам! Ну, что так долго? Уже папа подъехал! – услышала я голос Максима из кухни.

– Одевайся, я все приготовила.

Даниил не поднялся к нам, собственно, как всегда. Да я и не хотела его видеть, уже привыкла к тому, что эта квартира только моя и Максимова, и больше тут никто не живет и не появляется. И Даниил не вписывался сюда, просто не было ему тут места. Я изо всех сил старалась вычеркнуть его из своей жизни точно так же, как сделал он, уйдя от меня.

Пока Макс одевался и старательно упаковывал в сумку какие-то свои вещички, среди которых я приметила папку с рисунками, я выглянула в окно. Даниил стоял возле машины в короткой распахнутой дубленке и курил. У меня заныло сердце – всего полтора года назад этот человек был полностью моим…ну, пусть уже не полностью, но моим же, моим мужем. Он приходил домой, раздевался, ужинал и сидел вместе со мной в зале у телевизора, мы разговаривали о чем-то, что-то обсуждали, у нас был сын… А теперь у него другая семья, маленькая дочь… А я одна, совершенно одна, потому что и Максим тоже у него.

Артем.

Голова трещала с похмелья – дала себя знать корпоративная вечеринка… И даже за соком некого отправить… Проклиная себя за отсутствие силы воли, я кое-как добрел до кухни, нашел упаковку аспирина, выпил пару таблеток и, ощутив прилив тошноты и слабости, снова скрылся в спальне. Почему-то сегодня квартира показалась мне особенно пустой и унылой. Вроде бы все как обычно, но пусто. Совсем недавно это была наша с Марьей квартира, а теперь я живу здесь один, и ничего уже не напоминает мне о семье, только большая фотография на столике в зале – Марья и Юлька на конкурсе. На груди у дочери золотая медаль, в руках – грамота, они обнимаются с матерью и улыбаются прямо в объектив. Я помнил тот конкурс и то, как сам заказывал этот снимок фотографу.

Сегодня Новый год, а у меня уже никакого желания его праздновать, да и не с кем. Ехать куда-то к друзьям не хотелось – у всех семьи, а я приду один, сразу начнутся ненужные вопросы, хотя все и так все знают. Был, конечно, вариант пойти к теще, благо, совсем рядом, и накормят домашним, и с тестем можно…Ой, нет, про спиртное даже думать больно… Лучше буду лежать у телевизора, надо только как-то до магазина добраться и купить себе по мелочи – салатиков там, попить… Да и разговоры у тещи опять будут крутиться вокруг Марьи, а я устал уже, все, хватит. Я пережил развод, успокоился, даже с квартирой помог бывшей жене – что еще нужно? А теща, кажется, все еще надеется, что мы помиримся. Интересно, как она себе это представляет? Но железная тетка все-таки – ни разу не съездила и не взглянула на младшую внучку, это мне Юлька сказала. Ладно, мне этот ребенок никто, но ей-то родная внучка, чего уж так демонстративно-то? И Юлька переживает…

Вот, кстати об этом – надо ведь еще и ребенка поздравить, подарок отдать. Ладно, к вечеру доеду как-нибудь, тут недалеко, четыре остановки всего. Я купил ей спортивный костюм, такой, как она давно хотела – розовый, девчачий, очень модный, и к нему белые кроссовки, фирменные, в специализированном магазине. Моя дочь привыкла одеваться хорошо и недешево, я мог себе это позволить, тем более что игрушек никаких мы ей не покупали уже давно – у нее просто не было времени на это.

Да мне и самому было приятно, когда на стройную, высокую Юльку оглядывались на улице. Она очень вытянулась за последний год, много тренировалась, много ездила на конкурсы, имела уже класс «С», что для ее группы было очень хорошим достижением. Разумеется, часть этих поездок оплачивала мэрия, благодаря программе которой и появилась возможность всех этих разъездов. Марья не могла ездить с дочерью – ждала ребенка, а потому эту роль взяла на себя тренер, так как родители Олега вообще были против, все время ссылались на школу, которую якобы Олег совершенно забросил. Это все были отговорки, даже я понимал. Юлька успевала учиться и закончила полугодие с двумя четверками, так что и Олег мог прекрасно успевать, дело было только в его желании.

Телефон надрывался на тумбочке у кровати, вибрируя и крутясь на одном месте, а я так задумался, что не замечал этого. Звонила Светка, бухгалтерша. Наглая такая девка – ужас! Еще когда ей было сказано, что никаких дел у меня с ней быть не может, особенно после того, как она выступила при Юльке, но нет! Настырная дамочка не желала успокаиваться, прохода мне не давала, я уже начал всерьез опасаться, что она выкрадет у меня ключи, сделает слепки, и однажды я обнаружу ее в своей квартире. Вот и сейчас – ну, чего ей надо? Ясно, как день – будет напрашиваться на новогоднюю ночь. Ну, уж это извините! Я лучше телевизор посмотрю спокойно, чем всю ночь отбиваться от ее уже даже ничем не маскируемых приглашений. И я отключил телефон, вспомнив, что свой домашний Светке не давал, а, значит, звонить сюда она не сможет. Облегчение…

Потом позвонила Юлька:

– Пап, а ты дома? Звоню-звоню, сотовый отключен.

– Дома.

– Ты приедешь к нам? – хороший, однако, вопросик! Можно подумать, я приезжал «к ним», а не к ней!

– Юлька… если честно, у меня разваливается голова… – признался я жалким голосом, и дочь моментально вычислила:

– В конторе посидели вчера?

– Ну, почему ты такая умная?

– Так вышло! – засмеялась дочь. – А ты дома на Новый год будешь? Никуда не пойдешь?

– Не пойду. Исполню давнюю детскую мечту и проваляюсь всю ночь у телевизора. А вы чем займетесь?

– А мы тоже дома, куда с ребенком-то, – совсем по-взрослому отозвалась Юлька. – Дядя Даниил за Максимом поехал, к нам привезет, мне хоть будет, с кем поболтать.

Вот это мне было искренне непонятно – как Марья ухитрилась приблизить к себе чужого мальчишку настолько, что он даже в праздник не с матерью остался, а поехал к отцу в его новую семью? Что-то я не рассмотрел в свое время в Марии Сергеевне, видимо…

– Юлька, давай я тебя завтра заберу, и мы куда-нибудь рванем? – предложил я и удивился – она отказалась:

– Пап, ты не обижайся… мы назавтра договорились на трамплин ехать, там рядом классные горки, а дядя Даниил Максу купил снегокат, мы хотели попробовать… Может, вечером?

– Ночевать останешься?

– Если хочешь.

– Спрашиваешь! – с наигранной радостью откликнулся я, уязвленный немного ее отказом. – Тогда завтра, как вернетесь с трамплина, ты мне позвони, и я заеду, хорошо?

– Договорились! Пока, пап, с праздником тебя!

– И тебя. Маму поздравь.

Положив трубку, я задумался. Надо же, дочь отказалась встретиться со мной, потому что собиралась провести день с отчимом и его сыном… Значит, у Марьи все хорошо с этим доктором, раз и Юлька к нему так относится. Ребенка не обманешь, и если бы между матерью и отчимом что-то шло не так, вряд ли Юлька предпочла бы общение с ним моему приглашению. Может, и лучше, что мы разошлись? Они обе успокоились, и Марья, и Юлька, дочь стала общаться со мной без боязни, как бывало раньше, да и я перестал придираться к ней, наоборот – раздувался, как павлин, когда рассказывал кому-то о том, что у меня дочь – чемпионка всех мыслимых и немыслимых местных конкурсов и даже некоторых выездных. Не понимаю, что мешало мне делать это раньше, когда мы еще жили вместе… Точно говорят – большое видится на расстоянии.

Даниил.

Как же меня утомляли эти поездки к крыльцу дома бывшей жены! Она словно специально заставляла меня торчать у машины как можно дольше, чтобы я осознал всю низость своего ухода. Я никогда прежде не замечал, что Оксанка сварливая и склочная, мне казалось, что она лишена этих бабских качеств, ан нет – после развода из нее полезло… Я старался как можно реже общаться с ней даже по телефону, особенно после того, как она заявила мне, что я якобы настраиваю сына против нее. Это было спустя три месяца после развода, я как раз занимался квартирой, Машка лежала в больнице, словом, мне было не до провокационных разговоров. Да, Максим постоянно был со мной, ездил по магазинам, помогал выбирать обои, всякую всячину для ремонта, но разговоров о матери мы с ним вообще не вели. Одной из причин этого было еще и то, что Машка под угрозой Страшного Суда запретила мне отзываться при Максиме об Оксанке плохо или неуважительно. Так и сказала – побойся, мол, Бога, мы и так нагрешили, я ребенка жду, мало ли что! Но и без этих ее угроз я понимал, что это я развелся с Оксанкой, а Макс – нет, он ее сын, и я права не имею говорить о ней хоть что-то не то. И эти обвинения были не то, что беспочвенными – просто оскорбительными.

И вот сегодня я опять больше получаса проторчал под дверями подъезда, ожидая сына. Наконец он появился, забросил на заднее сиденье сумку и залез сам.

– Пап, мы куда сейчас?

– В супермаркет сначала, надо кое-что купить, а потом домой, будем елку наряжать.

– Вы еще не нарядили? – изумился Максим, высовываясь по привычке между сидений.

– Некогда было, сынок, ты ж понимаешь – тетя Маша с Марусей все время, я работаю, Юля на тренировках допоздна. А вы дома поставили елку?

Елку им привез я, покупал себе, ну, и сыну тоже. Правда, Оксанка скривилась и не выразила радости, но это ведь и не для нее вовсе было.

– Да, еще два дня назад. Дед приходил, помог гирлянду намотать и макушку приделать. Ты знаешь, что он на все праздники улетел в Испанию?

– Знаю. А ты вот чего с ним не поехал, он же тебе предлагал? – спросил я, паркуя машину у большого супермаркета.

– Не захотел, – отозвался сын, выпрыгивая на тротуар. – Да и доктор мне не разрешил, сказал – рано еще загорать.

Тонкие шрамики на лице все еще были видны, но это должно пройти со временем, так сказала Машкина приятельница Катерина, хозяйка клиники пластической хирургии, да и хирург, оперировавший Максима, тоже обещал, что ничего не будет видно, нужно только пока избегать солнечных лучей. Я был благодарен Машке, заставившей меня положить сына в эту клинику, благодаря операции Макс абсолютно перестал думать о своем уродстве и рисовать свое лицо в виде какого-нибудь мерзкого тролля или вампира. Теперь в его рисунках стали появляться человеческие лица. Причем все больше Юлькино и иногда Машкино, что было для меня приятным открытием. Талант у моего сына определенно был, сходство портретов и оригиналов поражало. Директор школы даже как-то обмолвился, что решается вопрос о небольшой персональной выставке в стенах школы. Так что дела у сына шли отлично.

Мы бродили между полок супермаркета, выбирали продукты по списку, продиктованному мне по телефону Юлькой, я вспомнил и про креветки, обещанные жене. Макс помчался к морозильнику и набрал целый пакет королевских креветок, бросил его в корзину и сказал:

– Папа, а Юлька любит зефир в шоколаде, ты знаешь?

– Знаю, – я показал ему коробку зефира, попавшую в корзину едва ли не самой первой. – А тебе что купить? Есть особые пожелания?

– Мармелад, – облизнулся сын, показывая на упаковки с разноцветным мармеладом. – И еще арахис в шоколаде.

– Не отклеятся уши-то? – со смехом спросил я, направляясь к кассе.

– Не-е-е! – заверил Максим.

Дома мы застали картину весьма печальную. В своей комнате рыдала на кровати в подушку Юлька, по коридору металась Машка с плачущей Марусей на руках.

– Ну, и в чем дело? – сгрузив на кухонный стол сумки, поинтересовался я.

Машка устало опустилась на стул, покачивая Маруську, и подняла на меня мокрые от слез глаза:

– Сейчас позвонила Ольга Иващенко… Олег больше не будет заниматься…

– Так, стоп-стоп, давай по порядку, – я сел напротив нее и приготовился слушать. – Когда она позвонила?

– Да минут сорок назад. И не мне – Юльке на сотовый, представляешь, какая дрянь? Не со мной – с ребенком решила! Ну, та как услышала – в истерику…

Я уж ее и так, и этак уговаривала – бесполезно, ревет…

Ну, оно и понятно – столько лет жизни и каторжного труда псу под хвост! Да-а, подарочек! Бедная девчонка…

– Давай мне Маруську, накапай Юльке валерьянки капель пятнадцать и посиди с ней, поговори о чем-нибудь, – распорядился я, забирая у Машки плачущую малышку. – Вот так, моя родная, пойдем с тобой к Максимке, он там в зале один сидит…

Маша.

Видеть, как рыдает твой ребенок, невыносимо. У меня разрывалось сердце от ее всхлипываний, если бы могла я что-то сделать – сделала бы непременно, но от меня, к сожалению, ничего не зависело. Надо же было именно в Новый год! Какие люди… И ведь уже ни копейки денег не вкладывали, не платили ни за что – и все равно! Я, конечно, понимала, что рано или поздно этим все и закончится, но все надеялась, что этот момент наступит как можно позже…

Сдав Маруську Даниилу, я пошла в детскую, где по-прежнему безутешно рыдала моя дочь. Сев рядом на кровать, я погладила ее по вздрагивающим от плача плечикам:

– Юляша, детка… ну, не умер ведь никто, правда? Найдем другого…

– Ты сама-то веришь? – она села на кровати, подогнув под себя ноги, и уставилась мне в лицо красными от слез глазами. – Веришь в то, что говоришь? Чтобы возраста такого, чтобы класс, как у меня? Да мы вообще одни были с «С» в городе!

– Юля, ну, можно ведь ниже классом…

– Да?! И что он будет делать со мной – по открытому? Где очки набирать?

– Так, все! – я поняла, что нельзя позволять ей распуститься еще сильнее, иначе я вообще ее не успокою. – Закрыли эту тему на сегодня! Иди, умойся, там Максим приехал. А после каникул будем думать, сейчас все равно ничего не решить. Вставай, вставай… У нас еще не готово с тобой ничего, и елка стоит голая…

Кое-как мне удалось увести ее в ванную, умыть холодной водой зареванное лицо. Обняв Юльку за плечи, я повела ее в зал, откуда слышался радостный голос Максима. Едва мы с дочерью появились на пороге, как мальчик, оторвавшись от отца и Маруськи, повернулся к нам:

– Здрасьте, теть Маш! Юль, привет… С Новым годом!

– Спасибо, Максим, тебя тоже, – я подтолкнула Юльку к дивану и предложила: – Дети, может, вы уже начнете елку наряжать? А я уложу Марусю и пойду на кухню.

– Я с тобой, – отозвался Даниил. – Только помогу макушку на елку поставить и сразу приду. Ты иди, укладывай Марусю… – он передал мне девочку и присел над стоявшей посреди комнаты коробкой с елочными украшениями. – Юль, с каких начнем?

– С маленьких, – буркнула еще не совсем успокоившаяся Юлька. – Маленькие наверх, большие вниз. Макс, помогай…

Мальчик тоже с интересом включился в процесс украшения елки, а я ушла в спальню, уложила Маруську в кроватку, задернула шторы на окне. Через несколько минут ко мне заглянул Даниил, и я прижала к губам палец – Маруська только заснула. Плотно закрыв дверь, я пошла на кухню, взялась за чистку кальмаров. Даниил возился с мясом, собираясь делать какие-то фирменные отбивные.

– Машуля, что ж теперь делать с Юлькой?

– Не знаю… После праздников буду думать, сейчас-то что уже… Проблема в том, что у нее высокий класс для ее возраста в нашем регионе. Найти мальчика такого же уровня просто невозможно, а с понижением…Это шаг назад, ему нужно будет слишком много работать, чтобы уравнять класс, – я уже закончила чистить кальмаров и теперь резала грибы для начинки.

Даниил, расставив в стороны руки, подошел ко мне сзади и поцеловал в шею:

– Машуля, не переживай, разберемся. Не расстраивайся, ладно? Главное, что все здоровы, все вместе… остальное тоже как-нибудь утрясется.

– Да, – эхом откликнулась я. – Утрясется…

Из зала прибежали дети, закончившие украшать елку, и Юлька, уже забывшая о своем горе, нетерпеливо запрыгала на одной ноге:

– Мама, вы долго тут еще?

– А что?

– Мы с Максом будем печь торт, он мне будет помогать!

Даниил в ответ рассмеялся:

– Только смотри, чтобы он тебе в тесто пуговиц не насыпал!

– Ну, папа! – возмутился слегка покрасневший мальчик. – Это было давно!

Это была их семейная притча – как однажды трехлетний Максим крутился на кухне и, когда его мать отвернулась, высыпал в кастрюлю с рассольником горсть пуговиц. За обедом все то и дело вынимали из тарелок разноцветные пластмассовые кружочки, а Оксана не могла понять, как они там оказались.

– Ну, зачем вы так, дядя Даниил? – укоризненно произнесла Юлька, повязывая фартук и доставая из шкафа миксер. – Ему ведь уже не три года, что он, не понимает? Макс, доставай яйца, сметану и сгущенку! – скомандовала она, водрузив миксер на стол.

Максим закрутился по кухне, а мы с Даниилом засмеялись, глядя на это. Закончив со своими делами, мы ушли в спальню, предоставив кухонное пространство детям в полное распоряжение, и прилегли, уложив между собой проснувшуюся Марусю. Даниил гладил ее по животику, Маруська таращила глазищи и улыбалась, а я наблюдала за ними обоими с каким-то странным чувством. По идее, я должна была чувствовать себя виноватой за то, что разбила семью Городницкого, а я счастлива, как никогда раньше. И дочь у нас родилась, и сын Даниила тоже почти постоянно находится в нашем доме. А Данька очень сильно переменился, я даже не подозревала, что он может быть настолько заботливым отцом и мужем. Даже с Юлькой он ухитрился найти общий язык, и она перестала смотреть на него колючими глазами, перестала фыркать и выражать недовольство, когда Даниил приезжал за ней в школу или забирал после тренировки. А уж о маленькой Марусе и речи не было – Данька вставал ночью, если она плакала, гулял с ней в свои выходные, прихватывая с собой и Юльку с Максимом.

– Мечтал о большой семье, теперь имею, – смеялся он, возвращаясь с прогулки и усаживая детей за стол. – Смотри, Машуля, как здорово – трое детей…

Мне тоже это нравилось, и сын Даниила был в нашем доме родным, но вот его мать… Я понимала, что у нее есть все основания ненавидеть меня, но почему это должно было выражаться в ее телефонных звонках и в разговорах с моей дочерью, о которых я никогда не говорила Даниилу? Оксана звонила регулярно, и если трубку брала Юлька, она не стеснялась спросить:

– Ну, и где твоя полудохлая мамаша?

После первого такого разговора Юлька рыдала в комнате и не хотела признаваться, кто звонил, мне с трудом удалось вытянуть из нее имя. Это открытие неприятно поразило меня, я не могла понять, почему Оксана не разговаривает со мной, а выливает всю эту грязь на голову моей девятилетней дочери. Жаловаться Даниилу я не посчитала нужным, решила разобраться во всем сама после праздников.

– Мамуля, вы спите, что ли? – Юлька постучала в дверь, и я открыла глаза:

– Тихо, заяц, Маруся спит… я сейчас выйду.

Даниил тоже дремал, я укрыла его покрывалом, поправила пустышку у Маруськи и вышла в коридор. Из кухни пахло ванилью и еще чем-то кондитерским, Юлька и Максим сидели за столом и в четыре руки выкладывали на покрытом белым кремом торте часы из вишен. Рядом стояла открытая банка компота, из которой они и выуживали ягоды.

– Красиво, мам? – оторвалась от занятия Юлька. – Это Макс придумал, чтобы не просто торт, а новогодний.

– Очень красиво, вы просто молодцы. И посуду помыли? – удивленно спросила я, заметив, что в раковине нет ни одной грязной чашки или ложки.

– Меня дед научил – если что-то делаешь, то делай так, чтобы за тобой не приходилось убирать кому-то, – сказал Максим, чуть покраснев.

– Учись, – подмигнула я Юльке. – Ну что, будем на стол накрывать? Уже девятый час.

– Давайте, я, – предложил Максим с готовностью. – Вам, наверное, еще себя в порядок надо привести?

Мне стало смешно – такой маленький, а уже настоящий кавалер.

– Ну, если сам вызвался, вот тебе салфетки, тарелки в зале, там же в «горке» фужеры, стаканы – командуй.

– Я помогу, – отозвалась Юлька, и они вдвоем принялись застилать стол скатертью, раскладывать салфетки и доставать из «горки» посуду.

Я же удалилась в ванную и встала под душ. На звук льющейся воды заглянул проснувшийся Даниил, с заговорщицким видом запер дверь и отодвинул занавеску, открывая меня:

– Не возражаешь?

– Даня, дети в зале… – попыталась отбиться я, но у Городницкого было другое мнение на этот счет:

– Дети заняты… а я соскучился… – он быстро скинул одежду и встал под душ рядом со мной. – Машка… я как подумаю, что мог бы потерять тебя, так в дрожь меня бросает… Сколько лет мы с тобой потеряли из-за моей глупости, из-за эгоизма… Машуля, ведь мы могли давным-давно жить вместе, если бы тогда… – но я перебила, закрывая его рот ладонью:

– Не надо, Даня. Зачем ты говоришь об этом? Все, в конце концов, наладилось, мы вместе, Маруська родилась…

– Машка, я так тебя люблю, если б ты знала, – прошептал Даниил, убирая с моего лица мокрую челку. – Знаешь, что говорят мои мужики на работе? Что не разглядели тебя, пока ты работала. А вчера Мишка Астанин говорит – видел твою Марию в скверике, такая женщина, даже завидно…

Я засмеялась – с Мишкой Астаниным мы были давно и хорошо знакомы, учились в одной школе, он на класс старше. И наши дети ходили в один детский сад последние два года. А Городницкого он постоянно подкалывал, подшучивал по поводу наших отношений, но не зло, по-дружески.

– Давай уже выбираться, там Маруську кормить надо.

Он протянул руку и снял с крючка большое полотенце, завернул меня в него и прижал к себе, заглядывая в глаза:

– Поцелуй меня, Машка…

– Мама! – закричала из спальни Юлька, и мы с Даниилом вздрогнули от неожиданного вмешательства в нашу идиллию. – Вы совсем уже! Ребенок проснулся, плачет, и нет никого!

– Иду, Юляша, – отозвалась я, щелкнув по носу улыбающегося Даниила. – А все ты виноват!

– Согласен. Ты иди, она голодная, наверное.

Новогодняя ночь прошла весело – дети не ложились часов до четырех, смотрели телевизор вместе с нами, дожидаясь обещанного по программе турнира по бальным танцам. Юлька взахлеб рассказывала, кто именно будет соревноваться, за какие пары будет болеть она, кто, по ее мнению, достоин первого места, кто второго. Максим слушал ее, открыв рот, Даниил подталкивал меня локтем и улыбался, а я радовалась, что дочь отвлеклась от своей проблемы с Олегом и увлеченно говорит о любимых танцах. Мне предстоял еще разговор с Ольгой Иващенко, я просто не могла оставить все без последствий, теперь, когда меня ничего уже не держало, я могла высказать Ольге все, что накипело у меня за эти годы. Хотя, может, и не стоило бы…

Утром, часов в десять, Даниил поднялся с постели, вынув из кроватки проснувшуюся Марусю, положил ее ко мне под бок:

– Маша… там ребятишки проснулись, я их покормлю и повезу на трамплин, обещал неделю назад.

– А нас ты взять не хочешь? – пробормотала я, машинально щупая Маруську и проверяя, сухая ли она.

– Маш, там не очень тепло, может, не стоит? – Даниил сел обратно ко мне и накрыл одеялом мое плечо.

– Даня, ну, мы же на машине поедем, если будет холодно, я с Маруськой в салоне посижу.

– Тогда вставай, я пойду готовить завтрак.

Пока мы с Маруськой кормились, умывались и одевались, Даниил успел приготовить завтрак, заставить детей привести себя в порядок и усадить за стол.

– Мам, а ты с нами собралась? – удивленно спросила Юлька, отправляя в рот ложку с овсянкой.

– А вы не хотите, чтобы я ехала?

– Нет, почему… просто Маруся маленькая…

– А мы и не будем кататься, просто походим, подышим.

Я села за стол и потянулась к чайнику с заваркой. Максим, сидевший напротив, моментально вскочил, взял заварник и, обойдя стол, налил мне чай.

– Спасибо, Максим, – я улыбнулась мальчику. – Мне даже неловко – ты такой галантный кавалер…

– Я же мужчина.

– Ага, прямо-таки! – фыркнула Юлька, доедая кашу. – Видела я тебя в школе, мужчина! И девчонок ты портфелем буцкаешь только так!

– Ты видела наших девчонок? – возразил Максим, чуть покраснев. – С ними по-другому и не получится, одна Кристина Вахромеева чего стоит!

– Эта такая толстая, кудрявая, что за тобой постоянно бегает? – ехидно уточнила Юлька, и Даниил удивленно вздернул брови:

– А я и не знал!

– Я ж молчу про Димку Коробейникова из четвертого «А», – как бы между делом сказал Максим, помешивая чай ложечкой, и Юлька вспыхнула до корней волос:

– Тебе-то что?

– Ничего…

– Так, все, прекратили ссоры! – вмешался, наконец. Даниил. – Что вы начали отношения выяснять? Доедайте и одевайтесь, а то до вечера прособираемся.

Прогулка удалась. Дети накатались с горки, совершенно забыв про утреннюю размолвку, Даниил тоже присоединился к ним, а я ходила вокруг машины, держа на руках спящую Марусю в теплом конверте. Ее щечки порозовели на морозце, и я то и дело проверяла, не замерзла ли она. Но девочка спокойно посапывала носом и не просыпалась.

Потом все дружно пили чай, припасенный в термосе, ели бутерброды и хохотали, вспоминая, кто и как упал, кто как далеко укатился на снегокате, как Даниил с размаху улетел в сугроб, и потом я вытряхивала снег из капюшона и из-за пазухи его куртки. Словом, день прошел отлично, на нас постоянно оглядывались лыжники и просто гуляющие люди – наша семья выглядела вполне счастливой и довольной. И когда настало время развозить старших детей, мне вдруг стало жаль делать это. Я понимала, что Максим едет к матери, а Юлька к отцу, но все равно было ощущение, что я отдаю их кому-то, отрываю от себя. Было странно ощущать это и в отношении Данькиного сына тоже.

«Раздав», как выразился Даниил, детей, мы вернулись домой и, выкупав и уложив спать Маруську, сели в зале за маленький столик, придвинутый к креслам, и включили телевизор. Шел концерт, я почему-то с интересом следила за меняющимися певцами, а Даниил, не отрываясь, смотрел на меня. Потом он опустился на колени перед моим креслом, опустил голову мне на сложенные руки и пробормотал:

– Смирнова, ты у меня потрясающая…

Артем.

Юлька позвонила мне часов в пять, сказала, что ее привезет отчим, и я принялся готовиться к приезду дочери. Ради такого случая я с утра смотался в ближайший супермаркет и купил там любимые лакомства дочери, сок, овсянку, которую она ест на завтрак, не признавая ничего другого. И большую упаковку мороженого с орехами – все-таки праздник.

Я курил на кухне, чуть приоткрыв окно, когда увидел въезжающий во двор серебристый «мицубиси паджеро» Марьиного мужа. Удивление мое возросло многократно, когда из машины вместе с Юлькой вылезла и Марья с ребенком на руках. Поправив одной рукой шапку и одернув куртку на Юльке, она поцеловала девочку в щеку. Юлька встала на цыпочки и отогнула уголок, скрывавший лицо ребенка, заглянула и что-то сказала, от чего Марья засмеялась – мне было хорошо видно, как она чуть откинула назад голову, это была ее привычка. О, а вот и Марьин супружник, вышел и что-то говорит Юльке, а та внимательно слушает и кивает. Просто заботливый папаша, черт его дери! Но вот Юлька побежала к подъезду, и я тоже пошел к двери, чтобы открыть. Дочь впорхнула в квартиру порозовевшая, холодная, бросила на пол мокрые рукавицы и повисла у меня на шее, чего не делала уже очень давно:

– Папа, привет! С праздником!

– Привет, красотуля! – я чмокнул ее в холодную щеку и поставил на ноги. – Как погуляли?

– Отлично, – сообщила дочь, разуваясь – Пап, надо унты на батарею поставить, а то не высохнут. Да и комбинезон тоже – он насквозь мокрый, мы так накатались!

– Мама тоже, смотрю, ездила? – я взял белые лохматые унты и понес их в ванную на полотенцесушитель.

– Да, и Маруську брали. Пап, я есть хочу – набегалась, – призналась Юлька, доставая из сумки халат.

Я засуетился, чего раньше за мной не водилось – ребенок голодный, нужно срочно кормить. Пока Юлька была в ванной, я накрыл на стол, налил чай и сел на табуретку у окна. Дочь явилась с полотенцем на голове – успела вымыть голову:

– Фу-у! Запарилась… – она плюхнулась на табуретку и оперлась спиной о стену. – Пап, куда столько всего? – Юлька оглядела стол и покачала головой.

– Ну, ты же побудешь у меня немного?

– Могу на пару дней зависнуть, – сообщила она, беря бутерброд с колбасой. – Пусть мама отдохнет немного, а то и так еле живая. Хорошо еще, что Маруська спит по ночам, а если просыпается, то дядя Даниил с ней в зал уходит, чтобы маму не будить.

– Как у мамы здоровье? – неизвестно, зачем, поинтересовался я, и Юлькины глаза радостно вспыхнули:

– Ты знаешь, она даже поправилась немножко. И дядя Даниил сказал, что как только Маруська подрастет немного, мама ляжет на операцию.

Упоминание о «дяде Данииле» меня не порадовало. Этот черт потихоньку прибирал к рукам мою дочь.

– Ты его так и зовешь?

– А как? – удивилась Юлька, отпивая глоток чая.

– Ну… не знаю, может, по имени-отчеству?

– Длинно. И он сам предложил, чтобы я его так называла. Знаешь, папа, я думала, что он другой, – призналась вдруг дочь. – А он очень заботится о маме, все-все дома делает сам, даже когда с суток приходит.

Просто добрый фей! Можно подумать, я не заботился о ее матери, когда мы только-только поженились! Да и потом – что было нужно еще? Я не пил, не таскался по бабам, не торчал в гараже по пятницам, как многие мужики. Да, играл в футбол, даже когда оставил команду мастеров, но ведь это в любом случае лучше, чем все остальное. Но тогда почему она ушла от меня, почему выбрала его? Я стал уделять ей меньше внимания, но ведь она тоже зациклилась на своей болезни, перестала говорить со мной о чем-то, кроме дочери и дома. Видимо, этот самый «добрый фей» возник именно в тот момент, когда все у нас с Марьей покатилось под откос, напомнил ей о том, что было у них раньше. Это мне потом теща рассказала о их страстном романе еще в институте.

– …пап, ты о чем-то думаешь? – вплыл в мое сознание голос дочери. – О маме, да? – порой Юлькина наивность ставила меня в тупик – можно подумать, ее мать единственная тема для моих раздумий!

Оксана.

Я ждала сына так, словно он не был дома год. Весь день не отходила от окна, боясь пропустить, когда же он приедет, попутно готовила его любимые блинчики. И что же получила? То, что из машины вместе с Максом и Даниилом выбралась эта его Машка с ребенком на руках! И мой сын, мой мальчик вдруг потянулся к свертку у нее на руках и поцеловал! Я была готова выскочить из окна и вырвать Макса из рук этой стервы, отобравшей у него отца, а теперь делающей вид, что она прекрасно относится моему сыну! Никогда в жизни я не была так зла, как сейчас. Едва Максим вошел в квартиру, как я схватила его, прижала к себе так сильно, словно хотела сделать неотделимой частью меня. Он сопротивлялся:

– Мам, ты чего? Пусти, мне дышать уже нечем! Да мама же!

– Что же ты так долго? Мне ведь одной плохо…

– Ну, мам… мы кататься ездили, так здорово! И тетя Маша тоже поехала…

– Замолчи! – не выдержав, заорала я и неожиданно для себя ударила его по щеке. – Не смей больше говорить о ней!

Сын смотрел на меня расширившимися от удивления глазами, из которых потекли слезы. Взявшись рукой за покрасневшую от удара щеку, он отвернулся и пошел к себе, заперся на замок, а я села прямо на пол в прихожей и завыла от бессилия и ненависти к себе – как я посмела ударить собственного ребенка? За что? Это все она, она виновата… Она, чтоб ей сдохнуть, чтоб ей….

Максим не разговаривал со мной и назавтра тоже, молча позавтракал и снова ушел в комнату, заперев за собой дверь. Я пыталась просить прощения, но бесполезно – Макса никто никогда не бил по лицу, да и вообще не бил, и теперь он был, наверное, в шоке от моей выходки. Как теперь загладить свою вину, я не представляла. Зато твердо знала, кто виновен в этом… И даже знала, как бороться…

Через неделю я направилась к дому, где теперь жил мой бывший муж. В кармане пальто у меня была спрятана маленькая бутылочка с серной кислотой, добытой чудом и за большие деньги. Нет, я не собиралась убивать эту Машку, я просто хотела изуродовать ее лицо, чтобы не было больше таким спокойным и приветливым, чтобы Даниил постоянно содрогался при виде этого лица…

Я ждала на площадке около квартиры долго, мне показалось, что уже вечер. Но вот послышались голоса, один из которых принадлежал этой мумии, а второй… Черт возьми, она с дочерью! Не могу же я на глазах у ребенка… Хотя… чем ее дочь лучше моего сына? Она думала о моем Максиме, когда спала с моим мужем, когда уводила его из семьи, когда рожала ему ребенка? Так почему я должна…

– …и ты думаешь, что сможешь сразу через группу перепрыгнуть? – говорила, меж тем, Машка, поднимаясь по лестнице – лифт не работал.

– Попробовать всегда можно. Но мне страшно – там все уже почти взрослые…

О чем это они? Хотя мне-то зачем знать это… В тот момент, когда на площадке показалась Машка, я вырвала из кармана бутылочку, трясущимися руками отвинтила крышку и сделала шаг ей навстречу из своего укрытия. Машка узнала меня и, кажется, поняла, что сейчас что-то произойдет. Видимо, машинально, она толкнула девочку себе за спину, а малышку прижала личиком к своей дубленке.

– Что вам нужно? – чуть дрогнувшим голосом спросила она, и я, по-прежнему трясущимися руками, плеснула кислотой в нее и побежала вниз.

Я слышала, как истошно кричит старшая девочка, как залилась плачем маленькая, как открываются двери квартир… Я бежала, не разбирая дороги, вылетела из подъезда и понеслась в сторону стоянки такси, села в первую попавшуюся машину и назвала адрес. Меня всю трясло, и только сейчас я вдруг осознала, что именно сделала…

Даниил.

Я был в операционной, заканчивал уже, когда прибежала санитарочка с моим телефоном:

– Даниил Владимирович… там звонит какая-то девочка… плачет…

У меня нехорошо заныло сердце – только одна девочка могла звонить на этот номер. Санитарка положила мне телефон на плечо, я прижал трубку ухом и услышал, как рыдает в голос Юлька.

– Юляша, говори, я слушаю.

– Дядя Даниил… мама… ваша жена…

– Что? Я не понимаю ничего, успокойся и говори связно! – велел я, и сердце сжалось сильнее. – Что случилось?

– Ваша жена чем-то облила маму… у нее прожгло дубленку и свитер, всю кожу на груди…и шею… Ее «скорая» увезла…

– Так, стоп! – чувствуя, как по спине побежали мурашки, перебил я. – Где ты? И где Маруська?

– Мы у папы… я ему позвонила, и он приехал…

– Ты можешь дать ему трубку?

– Да… – через секунду в трубке послышался голос Артема. – Слушаю!

– Артем, скажите мне связно, что случилось.

– Связно не могу – я там не был. Но Машу увезли в ожоговый центр, а дети у меня. Вы, я так понимаю, туда поедете?

– Да, прямо сейчас.

– Это все хорошо, но что делать с маленькой? Ее ведь нужно кормить.

Черт, и это была проблема… Машка кормила Маруську грудью…

– Артем, я постараюсь вернуться быстрее и забрать девчонок. Спасибо вам.

– Не за что, – чуть насмешливо ответил он и положил трубку.

В операционной было тихо, ассистент заканчивал операцию, операционная сестра Лена смотрела с сочувствием, поняв из разговора, что у меня что-то случилось.

Я повернулся и пошел в отделение, на ходу срывая перчатки и халат. Только сейчас до меня дошло, что эта корова Оксанка нашла способ отомстить Машке. Тварь, ну, я до нее доберусь, только бы у Машки ничего серьезного… Грудь, сказала Юлька, и шея? Так это ерунда, и даже дефекта видно не будет.

Я несся в больницу, нарушая все правила движения, просто чудом ухитрился не врезаться и никого не задавить. Ожоговый центр находился на другом конце города, почти на пустыре. Маленькое старое здание, обшарпанное и давно нуждавшееся в ремонте, стояло в глубине большого, запущенного парка, который летом выглядел не так уныло, как сейчас. Голые кривые ветки напоминали черных змей, замерших в ожидании жертвы. От ворот до дверей приемного покоя вела расчищенная аллейка, освещенная фонарями. Я шел по ней и боялся думать о том, что увижу сейчас. Дежурный врач оказался моим сокурсником, моментально вспомнил, кто я, и разрешил пройти в палату.

Машка лежала у самой двери, укрытая одеялом до подбородка, и спала. Кроме нее, в палате никого не было. Я присел на табуретку и осторожно прикоснулся к ее щеке, но Машка не отреагировала, видимо, до сих пор находилась под действием наркотика. Я сдвинул в сторону одеяло и увидел повязку на шее и левой груди… Черт, левая… и опухоль у нее там же…

Поцеловав Машку в щеку, я снова укрыл ее одеялом. Она не просыпалась, а время шло, мне еще нужно было забрать у Артема детей и придумать, чем кормить Маруську. Придется беспокоить педиатра, но, думаю, за деньги она не окажется приехать и посмотреть ребенка.

Перед уходом я заглянул в ординаторскую и поговорил с врачом, принимавшим и перевязывавшим Машу. Пожилой, полноватый доктор честно признался, что дело плохо, и, скорее всего, Машке предстоит радикальная операция, грудь очень сильно пострадала, поражение глубокое и обширное. С шеей было лучше, небольшая пластика вполне способна была скрыть дефекты.

– Доктор, дело еще в том, что у нее онкология, – сказал я, глядя в пол. – Левая грудь…

– Хорошо, что сказали, я сейчас консультацию закажу, будем решать совместно. И мне нужны ее документы из онкодиспансера.

– Да, я все привезу завтра. И еще – вот телефон врача, который ее наблюдает, – я порылся в борсетке и вытащил визитку Лаврушина.

– Я позвоню ему завтра с утра. А сейчас идите домой, я не думаю, что вашей жене нужно ваше присутствие здесь. Да и спать она будет долго.

Я попрощался и вышел из ординаторской. Полутемным коридором добрался до выхода, по освещенной аллейке добрел до стоянки и сел в машину. Осталось забрать детей… но сначала у меня было еще одно дело. Я позвонил отцу и попросил забрать к себе Максима прямо сейчас.

– Зачем? – удивился отец, и я соврал:

– Мне нужно обсудить кое-что с Оксаной, не хочу, чтобы он слышал. Сделаешь? Только не говори, что я просил.

– Хорошо, – по-прежнему удивленно ответил отец.

Прикинув по времени, сколько ему потребуется, чтобы добраться до дома Оксанки, я поехал туда же. Мои мысли вертелись вокруг одного – как там Машка, ведь ей, наверное, очень больно…

Через полчаса я уже звонил в Оксанкину дверь. Она открыла, не спрашивая, и не удивилась, увидев за дверью меня.

– Что, ждала? – враждебно начал я, преодолевая в себе желание схватить ее за горло и как следует приложить о стену затылком.

– Ждала…

– Ну, что скажешь?

– Ничего…

– Тварь ты, Оксанка, как же ты посмела? – выдохнул я прямо ей в лицо, стараясь не касаться руками, чтобы не убить ненароком. – Ведь с ней дети были, ты ж сама мать!

– И что? Почему ее дети важнее моих?

Определенно, эта безмозглая корова ничего не понимала… Еще одно слово – и я ее точно задушу.

– Что ты прикидываешься? Не понимаешь, что я сейчас запросто могу тебя в тюрягу упрятать? И Макса забрать? Ты же социально опасная!

– Упрячь… или ударь меня, ты ведь хочешь этого, я вижу, – проговорила она, глядя мне в глаза.

– Мне противно к тебе прикасаться. Хотя ты и права – мне очень хочется тебя ударить. Значит, сделаем так – ты сейчас сядешь и напишешь мне все, как было – где ты взяла кислоту, как ты подкараулила мою жену, как плеснула в нее эту дрянь… И эта бумага будет лежать у меня как гарантия того, что ты никогда не посмеешь отказать мне во встрече с ребенком.

– А если не напишу?

– А тогда напишу я. И прямиком от тебя двину в милицию. Через полчаса тебя заберут, и тогда ты Максима будешь видеть только по ночам во сне, лежа на нарах в лагерном бараке, поняла? – я смотрел на нее с ненавистью, от которой мне трудно было дышать.

У меня в голове не укладывалось, как Оксанка могла поднять руку на женщину, с которой рядом было двое детей? Ведь кислота могла попасть и на Маруську, и на Юльку… Неужели она так любила меня? Да бред – какая любовь, это просто задетое самолюбие, обида на меня за то, что я ушел от нее. Ну, и мстила бы мне, корова несчастная…

– Так что? Ты будешь писать? Или я?

– Ты не сделаешь этого, Городницкий… ты не сможешь…

– Я?! Ты меня просто плохо знаешь! Я даю тебе сутки на обдумывание, завтра вечером приеду и хочу видеть на столе написанное признание. В противном случае мое заявление ляжет в дежурную часть. Поверь, у меня хватит связей, чтобы ускорить процесс.

Я повернулся и вышел на площадку, краем глаза успев заметить, как бессильно осела на пол Оксанка, став удивительно похожей на куль с мукой…

Возле бывшего Машкиного дома я остановил машину и закурил, решая, как быть. Мне придется подняться в квартиру, чтобы забрать детей, а встречаться с Артемом не хотелось. Зачем? Я вынул мобильник и позвонил Юльке. Она ответила не сразу:

– Да, дядя Даниил?

– Юля, я приехал и стою у подъезда.

– Я сейчас спущусь и открою вам.

Я не успел ничего сказать, она бросила трубку. Подъезд запирался ключом, и открыть его можно было только спустившись. Придется заходить, делать нечего. Я вышел из машины, потоптался немного у подъезда и, наконец, дверь открылась, и из нее выглянула Юлька в накинутой на плечи голубой дубленке:

– Заходите, а то холодно…

– Как Маруся? – я поднялся вслед за Юлькой на площадку и вошел в лифт.

– Нормально… там бабушка пришла…

О, ну, вот только этого мне не хватало! Машкиной матери! Мало того, что я иду в квартиру к ее бывшему мужу, так еще и мать там! Что за день…

– Бабушка какую-то смесь купила, развела и Маруську накормила, – рассказывала Юлька, пока мы поднимались в лифте. – Хорошо, что у нас с мамой сумка была, а в ней памперсы, бутылочки и пеленки запасные… Дядя Даниил, а вы в больнице были? – неожиданно взяв меня за руку, спросила она, когда мы уже вышли из лифта и оказались перед приоткрытой дверью квартиры.

Я погладил ее по голове, заглянул в озабоченное личико:

– Был, Юляша. Мама спала, ей укол такой сделали, чтобы отдохнула.

– Ей очень больно?

– Больно… но там ведь врачи, они помогут, если что…

– Что вы на площадке стоите, сквозняк! – раздался из квартиры недовольный женский голос, и мы с Юлькой вошли в коридор.

Из зала появилась Валентина Николаевна с Маруськой на руках, недовольно взглянула на меня и сухо поздоровалась:

– Здравствуйте. Проходите.

– Бабушка! – укоризненно проговорила Юлька, как-то сразу встав на мою сторону. – Дядя Даниил, давайте куртку, я уберу.

Она командовала, а я подчинялся, удивляясь тому, как Юлька почувствовала враждебность бабушки по отношению ко мне и сразу постаралась защитить, поддержать.

– Проходите в зал, – она подтолкнула меня в спину, но я покачал головой:

– Мне бы руки помыть…

И она потащила меня в ванную. В кухне гремел посудой Артем, кивнул мне вместо приветствия. Странная ситуация, абсурдная – я в квартире бывшего мужа Машки, моя дочь в его квартире, на руках у Машкиной матери, которая меня терпеть не может еще с первого курса института… Дочь Артема, которая пытается сделать мое пребывание здесь менее неприятным… Дурдом.

Я помыл руки и взял у Юльки полотенце:

– Как Маруська, сильно плачет?

– Немного поревела, все ведь незнакомое, а потом уснула. Я сейчас принесу коробочку от смеси, которую бабушка купила, – добавила девочка тихонько. – Я ей говорила – позвони дяде Даниилу, спроси, вдруг Марусе нельзя такое, а она – я твою мать вырастила, и тебя вырастила, можно подумать, не знаю, чем ребенка кормить!

Я улыбнулся – Юлька заботилась о младшей сестренке не хуже Машки, даже не побоялась возразить бабушке. Пока она ходила на кухню за коробкой, я прошел-таки в зал, чувствуя себя очень неловко. Валентина Николаевна глянула на меня недовольно, но ничего не сказала и даже не возразила, когда я взял у нее спящую дочь.

– Что вы собираетесь делать с ребенком? – по-прежнему сухо осведомилась она.

– Вы бы спросили, как ваша дочь, Валентина Николаевна…

– Я прекрасно знаю, что плохо! Сейчас меня интересует, как вы собираетесь управляться с ребенком.

– Оформлю отпуск.

– А как вы собираетесь ее кормить? Ребенку нет двух месяцев!

– Ко мне сегодня приедет педиатр, посмотрит Марусю и порекомендует смесь.

Маруська словно почувствовала, что лежит у меня на руках, открыла глаза и засопела. Я коснулся губами ее лобика, поправил распашонку:

– Проснулась, цыпа моя?

– Я кормила ее час назад, – немного смягчившимся тоном отрапортовала бабушка. – У нее диатез, что ли?

– Где? – удивился я – откуда быть диатезу, когда ребенка кормят грудью?

– На шейке, – Валентина Николаевна подошла и пальцем показала на покрасневшую складочку на Маруськиной шейке.

– Вспотела, наверное.

В это время появился Артем с полотенцем в руках:

– Может, чаю?

Я отказался, да и вообще все как-то не так шло – что еще за чай, когда между нами стоит женщина? На его месте логичнее было бы предложить мне стрихнину немножко…

– Нам пора, скоро врач приедет.

Юлька вскочила из кресла, побежала куда-то и вскоре вернулась в джинсах и свитере, в руках у нее был Маруськин комбинезон и шапка.

– А ты куда? – удивился Артем.

– Домой, – спокойно ответила Юлька, подавая мне теплый костюмчик и носочки.

– Домой? – переспросила Валентина Николаевна. – А ты где сейчас?

– Бабушка, прекрати. Я поеду к себе домой, потому что дядя Даниил один не справится с Марусей, а у меня еще каникулы.

Она сказала это совершенно серьезно, и я проникся благодарностью к ее совсем взрослому поступку. Ведь Юлька могла остаться у отца и провести остаток каникул, отдыхая и развлекаясь. Разумеется, тревога за мать не оставляла бы ее, но это ребенок, думаю, она отвлекалась бы от этого.

Артем и Машкина мать молчали, не найдя, что возразить, а Юлька, уже метнувшаяся в коридор, быстро оделась и оттуда позвала:

– Дядя Даниил, давайте Марусю.

Но тут вмешалась бабушка, взяла на руки одетую Маруську и вышла с ней на лестницу сама. Я тоже оделся и повернулся, чтобы попрощаться с Артемом:

– Спасибо, что забрали детей…

– Ну, там и моя дочь была, – усмехнулся тонкими губами Артем. – Как Машка-то?

Я пожал плечами:

– Завтра все решится. Скорее всего, придется оперировать, ожог глубокий, ткани повреждены сильно.

Артем поморщился, или мне это просто показалось.

– Я могу Юльку забрать к себе.

– Она не хочет, вы же видели. Она очень привязана к Маруське.

– Ну, ладно, не хочет – как хочет.

Я понял, что разговор окончен, и пора уходить, попрощался и вышел на площадку. Валентина Николаевна стояла с Маруськой на руках у самого лифта и что-то говорила Юльке. Увидев меня, она замолчала, потом подошла и, вручая мне дочь, проговорила:

– Если что-то нужно будет, звони. Я отдыхаю до десятого числа.

– Спасибо, – про себя я отметил, что она обратилась ко мне на «ты», а не на «вы», что всегда делала подчеркнуто-официально. Отгораживалась.

– Юля, ты поняла?

Девочка кивнула, и Валентина Николаевна, клюнув внучку в щеку, пошла обратно в квартиру.

Уже дома Юлька призналась, что бабушка велела ей держаться подальше от Максима и в школе, и вообще. Я прекрасно понимал, чем продиктован такой наказ – Валентина Николаевна боялась, что Оксанка причинит вред Машкиной дочери. В этом, кстати, был резон, и мне тоже следовало бы подумать об этом.

Приехавшая врачиха осмотрела Марусю, осталась довольна тем, что увидела, и выписала смеси. Пришлось отправить Юльку в супермаркет, благо, он находится совсем рядом, и дорогу переходить не нужно. Накормив не очень довольную Маруську смесью, я начал готовить ужин и нам с Юлькой, а она сидела в нашей спальне, уложив сестренку на кровать и что-то ей рассказывая. Малышка уснула, и Юлька осторожно перенесла ее в кроватку, а сама пришла ко мне на кухню.

– Дядя Даниил, а вы меня к маме с собой возьмете? – забравшись на табуретку с ногами, спросила девочка.

– Я пока буду ездить к ней один, Юля. Мама в тяжелом состоянии, ее лучше не волновать.

– А Маруську с кем будете оставлять?

– Придется просить твою бабушку, – вздохнул я, понимая, что мне на самом деле придется обращаться за помощью к Валентине Николаевне.

– Я пока на тренировки ходить не буду, – заявила Юлька минут через десять, когда мы с ней ужинали.

– Это почему? – удивленно поинтересовался я, зная, как серьезно она относится к своим занятиям танцами.

– А мне теперь все равно придется все заново – мне сегодня предложение поступило встать в пару с мальчиком, который второй год танцует в первых юниорах.

– Где? – продемонстрировал я свою полную некомпетентность в этом вопросе, и Юлька снисходительно пояснила:

– Первые юниоры – это те, кому одиннадцать-двенадцать лет. Так вот этому Мирону – вот имечко, блин – уже двенадцать, через год ему во вторые юниоры, там тринадцать-четырнадцать лет. Понятно?

– Теперь да, уж извини – не соображаю я в твоих танцах.

– Ну, это ничего, папа тоже не разбирался раньше. Так вот, мне же теперь его придется догонять, там программа сложнее, десятка, а я только восемь знаю, и то вариации не очень сложные… Нет, ну, по моему классу сложные, а для юниоров – не очень.

– А у Мирона этого какой класс?

– Тоже «С», как у меня. Но для юниоров это не круто, – авторитетно заявила Юлька, отправляя в рот кусочек котлеты. – В городе есть даже с «А».

– Так тем более, тебе нельзя пропускать тренировки, раз надо работать, – решительно подвел я итог. – Поэтому мы даже обсуждать это не станем.

Юлька надулась немного, но спорить не стала, доела и пошла мыть посуду, а я закурил, включив вытяжку плиты.

– Юля, у мамы был с собой мобильный? – спросил я, когда Юлька выключила воду.

– Был.

– Дай телефон, пожалуйста.

Девочка протянула мне трубку, я набрал Машкин номер и через несколько секунд услышал ее хрипловатый голос:

– Алло…

– Машуля, девочка, как ты?

– Даня… мне доктор сказал, что ты был… – язык у Машки заплетался, видимо, после уколов.

– Машенька, я завтра опять приеду.

– Как Маруся? Даня… что же делать, как… как ты ее кормить будешь?

– Не волнуйся, Машенька, все нормально, сегодня доктор приходила, смесь нам выписала. Вернешься… – и я осекся, поняв, что чуть не сморозил сейчас нечто ужасное.

Как она сможет кормить Маруську, если ее прооперируют? Дурак, ой, дурак…

– Даня, а Юлька? – спросила Машка после паузы. – Как Юлька? Она так испугалась, когда…

– Все хорошо, их с Марусей забрал к себе Артем, а вечером я заехал за ними.

– Юлька дома?

– Да, не осталась, хотя отец с бабушкой уговаривали.

– Мама тоже была?

– Была. Предложила помощь, – усмехнулся я. – Придется принять, иначе не справлюсь.

Машка помолчала, а потом проговорила тихо:

– Надо же… и как это она решилась с тобой общаться…

– Прекрати, Машуля, не надо. Тебе очень больно сейчас?

– Очень. Даня… Слава Богу, что не в лицо и не на Марусю, она же на руках у меня была…

– Не надо, Машенька, – взмолился я. – Не говори об этом.

– Даня… а ведь она права, – вдруг сказала Машка. – Права – я заслужила все это.

– Хватит! – рявкнул я, не сдержавшись. – Не говори ерунды! В чем ты виновата? В том, что я уже давно перестал ее любить? В том, что столько лет мы жили порознь? Да ее саму в этой кислоте растворить… – и осекся, увидев, как внимательно смотрит на меня притихшая на табуретке у холодильника Юлька. – Словом, хватит уже! Давай я тебе перезвоню попозже, нам пора купать Маруську.

– Да, перезвони. И Юльке скажи, что у меня все хорошо.

– Я тебя целую, Машка. Ты только не терпи, если больно, проси укол, хорошо?

– Да.

Артем.

Если кто-то думает, что после развода начинается свободная жизнь, то он заблуждается. Наверное, если бы у нас с Марьей не было дочери, то так оно и было бы. Но Юлька осталась связующим звеном, причиной, по которой мы продолжали общаться. Я не отношусь к числу мужиков, которые разводятся с женами, и, заодно уж, прекращают видеться с детьми. Я очень люблю свою дочь, и даже в мыслях никогда у меня не было, что мы с ней перестанем общаться. Поэтому, когда она позвонила мне и попросила срывающимся от плача голосом приехать и забрать их с маленькой Марьиной дочкой, я даже не стал выяснять, что произошло, а сразу прыгнул в машину и помчался к ней. Причина звонка была поистине ужасна…

Когда я приехал, от дома отъезжала «скорая помощь» со включенной мигалкой и сиреной, и у меня нехорошо засосало под ложечкой – неужели Марье стало плохо? Но даже в страшном сне я не мог себе представить, что случилось с моей бывшей на самом деле.

Юльку я нашел у соседки, девочка сидела в зале на диване, прижимая к себе двумя руками малышку. Сама соседка, полная, страдающая одышкой женщина лет пятидесяти, была тут же, уговаривала мою дочь положить ребенка на диван, но Юлька только мотала головой и крепче прижимала к себе девочку, словно боялась, что ее отнимут. Увидев меня, Юлька вздрогнула и заплакала. Я растерялся:

– Юля, что случилось?

Но женщина за рукав утащила меня на кухню и зашептала, округлив глаза под толстыми стеклами очков:

– Ой, Господи, вы не представляете, что произошло… какая-то ненормальная в Машеньку кислотой плеснула… чудом не попала ни в лицо, ни на Марусеньку… Маша на руках ее держала, успела как-то отвернуть… а сама сильно обожглась, докторша со «скорой» сказала, что шея и грудь очень пострадали… Господи, ужас-то какой… и Юля видела. Она следом по лестнице поднималась, лифт-то не работает у нас, так они коляску оставили внизу, а сами поднимались…

У меня мороз продрал по коже – я и представить не мог, что женщина может сотворить такое. Интересно, кто это? И почему в Марью? Но раздумывать над этим было некогда, нужно забирать девчонок и везти к себе, не будут же они сидеть у соседки до прихода Марьиного мужа.

– Спасибо вам, что взяли девочек к себе, – сказал я, направляясь в комнату.

Женщина пошла за мной, помогла мне одеть ребенка, подала дубленку Юльке.

– А вы кто? – спохватилась она уже на пороге, и Юлька, повернувшись, пробормотала:

– Это мой папа, тетя Аня.

– Ну, тогда ладно…

Мы попрощались и пошли вниз по лестнице, я нес на руках Марьину дочку и удивлялся – никакого негатива не испытывал, держа чужого ребенка. Да и чем она виновата, эта девочка?

– Юля, а ее ведь кормить надо, наверное? – повернулся я к спускавшейся следом за мной дочери.

Юлька вздохнула совсем по-взрослому:

– Мама кормит ее только грудью, что теперь делать, я не знаю…

Придется подключать тещу, другого выхода нет. Правда, она ни разу не видела девочку, но не думаю, что теперь будет продолжать упрямиться. В конце концов, это ее родная внучка, с Марьей такая жуть случилась – не умирать ведь ребенку с голоду!

В машине Юлька снова прижала сестренку к себе, и я даже удивился, как мой избалованный ребенок изменился с появлением этой малышки.

– Спит? – спросил я, выезжая из двора.

– Да. Но скоро проснется и начнет плакать.

– Сейчас бабушке позвоним, она придумает что-нибудь.

Теща пришла в ужас, когда я позвонил ей и объяснил причину звонка. Я услышал, как она часто и тяжело задышала, пытаясь подавить подступившие слезы. Валентина Николаевна всегда была железной теткой, редко позволяла себе такие бурные эмоции, как слезы или, не дай Бог, истерики. Руководящая должность обязывала.

– Ты уже дома? – спросила она, совладав с собой. – Я сейчас приду.

– Да, мы дома. И девочка вот-вот проснется, мы ее даже раздевать не стали, только комбинезон расстегнули, чтобы не тревожить.

– Я зайду в аптеку и сразу приду, там должны посоветовать, чем кормить.

Она пришла через двадцать минут, малышка уже проснулась и проявляла беспокойство – новое помещение, незнакомый человек, да плюс к тому – пора было кушать. Юлька сидела возле нее и рассказывала какую-то сказку, смысла которой Маруся, конечно, не понимала, но знакомый голос сестры узнала и потому слушала и улыбалась младенческой блуждающей улыбкой. Когда пришла теща, Юлька даже не шелохнулась, не вышла в коридор, а продолжала разговаривать с малышкой. Валентина Николаевна же сразу прошла в кухню и потрогала чайник.

– Не грел? – обратилась она ко мне и поставила на стол упаковку с детской смесью. – Вот, сказали, что должно подойти. Есть бутылочка у нее?

Этого я не знал, пришлось пойти и спросить у Юльки. Та кивнула на яркую синюю сумку:

– Там в кармашке стоит термос, в нем бутылка с водой.

Я достал пестрый футляр и понес на кухню. Теща поколдовала со смесью и бутылочкой, капнула себе на запястье, проверяя, не горячо ли, и пошла в спальню. Оттуда донесся голос Юльки:

– Давай позвоним дяде Даниилу, спросим, вдруг Маруське это нельзя?

– Я вас двоих вырастила, тебя и твою маму, так что же, буду у мужика спрашивать? Давай сюда ребенка, а сама иди, умой лицо – красная вся.

Юлька понуро побрела в ванную, зашумела там водой. Из спальни слышались причитания тещи:

– Что, деточка, не нравится? Ну, что же делать, нету мамы, а кушать нужно… вот так, моя маленькая, вот и умница…

Потом позвонил Машкин муж, поговорил с Юлькой и попросил к телефону меня. Я старался разговаривать ровно, без эмоций, видя, как напряженно наблюдает за мной дочь.

– Сейчас он приедет и заберет Марусю, – закончив разговаривать, сказал я, но Юлька только покачала головой:

– Я тоже поеду домой.

Когда Даниил вошел в квартиру, я испытал чувство сострадания – его растерянное лицо лучше всяких слов говорило о том, что он не представляет, как быть с маленьким ребенком и попавшей в больницу Марьей. Теща тут же принялась жалить бедного мужика своими язвительными замечаниями, и я ушел в кухню, чтобы не усугублять его и так не самое удачное положение. Юлька тоже пришла, села на табуретку, поджав под себя ногу. Совсем так же, как делала Марья, взяла из вазочки печенье и, покрутив перед глазами, положила обратно – печенье было жирное.

– Зачем бабушка так разговаривает с дядей Даниилом? Он ничего плохого ей не сделал.

Я заваривал чай, стоя спиной к дочери. С ладони в чайник падали коричневые скрученные листочки, я смотрел на них и думал – вот и я, наверное, похож на такой листочек. У меня не осталось ничего, кроме дочери.

– Пап! Ты о чем думаешь? – пробился сквозь мои размышления ее звонкий голосок, и я стряхнул оцепенение:

– Нет, красотуля, ни о чем не думаю. Как твои дела на танцах?

Юлька помолчала, ковыряя пальцем клеенчатую скатерть, потом вздохнула:

– Партнер нашелся. Но старше меня, сразу в юниоры, а там всего год вместо двух.

– Ого! – с уважением протянул я. – А где нашли?

– Наталья Альбертовна кому-то сказала, что я без партнера, и через день позвонила мама этого Мирона.

– Кого? – переспросил я, поворачиваясь к ней.

– Партнера так зовут – Мирон. Родители удачно пошутили, – объяснила Юлька с серьезным видом, и я, не выдержав, фыркнул. – Не смешно, между прочим. Как я его буду звать? Мирик?

Я захохотал и обнял дочь за плечи, обтянутые белым пушистым свитерком. От ее волос, стянутых в привычную «шишку», пахло лаком и чем-то еще парикмахерским.

– А ты его видела уже?

– Нет. Завтра надо было идти на пробную тренировку, а теперь вот…

– Надо – значит, пойдешь, – твердо сказал я. – С Марусей бабушка посидит. Хочешь, я тебя отвезу и посмотрю, что там за партнер?

Она взглянула на меня с благодарностью, и я понял, почему – мальчик будет с мамой, а она – одна, без поддержки. У меня, правда, была назначена встреча с прорабом, но я ее перенесу, ничего не случится.

Всю ночь я ворочался с боку на бок, думая, как ни странно, о Марье. Утром, куря на кухне под чашку кофе, я подумал, что Юлька все сильнее становится похожей на свою мать. Не внешне даже, а по внутреннему ощущению.

Я позвонил дочери около двенадцати, как и договаривались.

– Я уже собираюсь, – сказала она веселым голосом, и я понял, что у них дома все в порядке. – Может, ты не будешь заезжать за мной, а просто к ДК подъедешь? Я сама дойду, мне ведь только через дорогу перейти.

– Я заеду, мне не сложно. Как переночевали?

– Нормально. Дядя Даниил сегодня отпуск оформил, будет с Маруськой сидеть, у меня же каникулы через три дня закончатся, а потом, если сегодня все хорошо пройдет, придется индивидуалки брать не раз в день, а два.

– Упадешь! – возмутился я. – Три часа плюс группа – это слишком много.

– Папа, у меня нет выбора, – серьезно сказала дочь. – Если я хочу танцевать, мне придется столько заниматься. У Мирона «С» с очками на «В», а у меня что? И потом, в юниорах уже надо иметь «В», чтобы дальше что-то получалось.

Я плохо разбирался в этих классах и разрядах, но основную мысль дочери понял прекрасно – чтобы не ударить лицом в грязь, она собиралась тренироваться, как сумасшедшая, а это ни к чему хорошему привести не могло. Но повлиять на процесс могла только Марья, только ее слово значило для Юльки что-то.

Дочь заметно нервничала, когда мы с ней подходили к залу, кусала губу и то и дело подносила руку к идеально собранным волосам. Я даже в мыслях не держал, что она может кому-то не понравиться, и это не отцовское тщеславие, это мнение окружающих – моя Юлька была очень хорошенькой, выглядела немного старше своих десяти лет, высокая, стройная, с гордо посаженной головой. Многолетние тренировки сделали ее походку плавной, она не сутулилась и не горбила спину, как многие дети. А уж когда она танцевала… Не знаю, если вдруг сейчас произойдет непредвиденное, и родители мальчика решат, что Юлька им не подходит, то они вообще ничего не соображают.

Я сжал руку дочери и ободряюще улыбнулся:

– Не волнуйся, ты же лучшая у меня!

Она благодарно посмотрела на меня, чуть кивнула и побежала в раздевалку, а я сел в углу зала на скамейку и отключил мобильный. Юлька выглянула из-за двери и крикнула:

– Папа, тебя Наталья Альбертовна просит подняться!

Я пошел наверх в тренерскую. Наталья восседала на диване, курила тонкую сигарету и пила кофе. Не женщина – царица Клеопатра, такая же надменная, собранная. Она приветливо улыбнулась:

– Проходите, Артем Владимирович, наливайте себе кофе.

Я с удовольствием присоединился, достал сигареты. Кроме нас, в тренерской находились еще трое тренеров. Высокий, худой Миша, руководитель самой младшей группы, у него когда-то начинала Юлька, и именно он был ее первым тренером, «латинист» Витя, немного пижонистый парень лет тридцати, и Катя, молодая девушка, только окончившая школу, она была здесь «на подхвате» – помогала всем понемногу.

– Так, идите все в зал и репетируйте постановку! – распорядилась Наталья, поняв, что народа многовато. – Витя, Юлька пусть разминается, а когда приедут Боголепские, поднимись и скажи мне.

Выпроводив всех, Наталья вздохнула и повернулась ко мне:

– Ну что, Артем Владимирович, решили сами прийти? Это правильно – мужчина всегда оказывает положительное влияние на решение вопросов. У этих Боголепских большие запросы, а с партнершами не везет. У Юли, к счастью, нет проблем с оплатой занятий, благодаря этой программе мэрии, так что, думаю, они согласятся. Мальчик способный, но трудиться не очень хочет. Хотя, возможно, это из-за того, что у него уже пять партнерш сменилось.

Наталья взяла новую сигарету, и я поднес зажигалку.

– Так вот, – продолжила она, выпустив облако дыма. – Если вдруг они начнут говорить о переходе в их клуб, я вас убедительно прошу не делать этого.

– Да мы и не собирались. Вы же знаете, теперь Юлька живет буквально через дорогу, а это для нас самое главное. И потом, нас все устраивает здесь.

Наталья удовлетворенно улыбнулась. Я прекрасно понял ее хитрость – терять пару такого класса, да еще со спонсорской помощью мэрии, она, разумеется, не хотела. С лестницы крикнул Витя:

– Наталья Альбертовна, мы готовы, можете спускаться.

– Ну, идемте, глянем, что выйдет, – вставая с дивана, бросила Наталья.

В зале у скамейке стояла… мадам – пожалуй, именно этим словом можно охарактеризовать ухоженную, моложавую, чуть полноватую женщину лет около сорока в роскошной норковой шубе. По плечам небрежно рассыпались волосы глубокого медового цвета, полные губы накрашены розовой помадой, а при каждом шаге от женщины исходили волны какого-то сладкого аромата. Она пошла нам навстречу:

– Здравствуйте! Я Алла Эммануиловна Боголепская, можно просто Алла. Надеюсь, что все получится, и наши дети составят хороший дуэт. Мы, знаете ли, настроены очень серьезно, а потому хотелось бы как-то ближе познакомиться. Вы – папа Юли?

– Артем, – буркнул я, немного растерянный от такого поведения мамаши потенциального партнера.

– Вы присядьте на лавку, – вмешалась в процесс знакомства Наталья. – А мы поработаем.

Мой взгляд, наконец, остановился на высоком, темноволосом мальчике, переминающемся с ноги на ногу неподалеку от моей дочери. Юлька, в длинной «стандартной» юбке и гетрах, казалось, не замечала его, увлеченная исполнением какого-то элемента в паре с Мишей. Наталья хлопнула в ладоши и вышла на центр зала, велев детям подойти ближе. Поставив в пару, тренер обошла их со всех сторон, повернула голову Мирона за подбородок чуть влево, слегка стукнула по лопатке Юльку.

– Так… прекрасно. Ну, давайте программу посмотрим, – она села на стул возле зеркала. – Витя, медленный вальс.

Зазвучала музыка, дети постояли пару тактов и заскользили по паркету. Выходило не очень складно, но музыкально, и Наталья, видимо, тоже осталась довольна.

– Отлично… Танго.

Мне нравилось танго, а особенно нравилось, когда его танцевала Юлька – ее гордо вздернутая голова и уверенные шаги были созданы для этого танца.

Отсмотрев стандартную программу, Наталья отправила детей менять туфли, а сама о чем-то заговорила с Витей и Мишей. Мама Мирона наклонилась ко мне и прошептала:

– Я так переживаю, вы не представляете! Нам ужасно не везет с девочками, то финансово несостоятельные, то двигаются плохо, то характер отвратительный… Я возлагаю на вашу Юлю такие надежды…

Эта мадам нравилась мне все меньше…

Латиноамериканская программа пошла намного лучше, видимо, Мирон, как и Юлька, был все же больше латинистом, чем стандартистом. Когда после джайва дети подошли к Наталье, та выглядела почти довольной, что с ней случалось крайне редко.

– Ну, что ж… мне кажется, вы вполне могли бы состояться как пара, причем хорошего уровня пара. Но… работать и работать. Мирон, у тебя очень плохие руки, верх совершенно некудышный, так нельзя. Нужно походить в тренажерный зал, иначе вида не будет. Юля, все хорошо, технику подтянем, вариации выучим. Можете переодеваться.

Отпустив детей, Наталья подошла к нам:

– Знаете, родители, если не будете гнать лошадей, они еще Открытый чемпионат России выиграют. Мальчику срочно заняться руками и вообще верхом, – она повернулась к мадам, и та согласно закивала:

– Да-да, конечно…

– Вам повезло, что отхватили такую девочку. Не смотрите, что она моложе его, по танцу она сильнее даже сейчас. А уж если позанимается…

– Да, я поняла. Мы тоже приложим все усилия, чтобы Мирон подтянулся. А девочка просто изумительная, – защебетала мадам, взяв меня под руку. – Нужно непременно пообщаться поближе, семьями. Давайте в выходной поедем к нам на дачу, покатаемся с горки, пожарим шашлыки… Соглашайтесь, Артем!

– Извините, – аккуратно высвобождая свою руку, сказал я. – Но Юлина мама сейчас в больнице… и потом… – я немного подумал и решил все же внести ясность сразу. – И потом, мы в разводе, и Юля живет с отчимом. Но я все равно внимательно слежу за ее тренировками. Думаю, нам стоит обменяться телефонами, потому что Юлина мама еще долгое время не сможет здесь бывать.

– О… – протянула мадам растерянно. – Надеюсь, ничего серьезного? Мой муж мог бы помочь, у него связи…

– Спасибо, не нужно.

Мне не терпелось отделаться от нее как можно скорее, не понимаю, почему, но мне было неприятно общество этой дамы. Когда мы с Юлькой оказались в машине, я вздохнул с облегчением:

– Какая привязчивая тетка… Как тебе партнер, красотуля?

– Нормально, – пожала плечами дочь. – Работать можно.

И я даже обрадовался, что за все это время она не заговорила о том, что произошло с Марьей…

Маша.

Я проснулась ночью от ноющей боли в груди. Тянуло так, что я едва ли не в голос заплакала. По простыни и подушке расплылось большое пятно. Черт возьми, еще и это… Здоровая грудь тоже болела от несцеженного молока. А дома ребенок на смеси… Я старалась не думать об этом, но как, когда перед глазами постоянно стояла младшая дочь и мечущийся в одиночестве Даниил? Да и Юлька… А через два дня меня назначили на операцию. Теперь все, и не отвертишься, не встанешь и не уйдешь – левая грудь похожа на кусок сожженного в угли мяса, понятно, что ловить нечего. Вот и решились все проблемы сразу – и опухоль, и ожог.

Даниил приезжал сегодня вечером, оставив Маруську с мамой, долго сидел у меня в палате, уговаривал, успокаивал, а я видела, как ему тяжело и как он переживает.

– Даня… ты напрасно винишь себя, – взяв его за руку, проговорила я. – Даже если ты был бы со мной, все равно что-то произошло бы. У нее накопилось столько негатива, что она рано или поздно нашла бы способ его выплеснуть.

– Машка, если бы не сын… если бы не сын, я б ее…

– Не надо, – перебила я. – У нас тоже ребенок. Подумай об этом. Все равно уже ничего не исправишь, это произошло. Давай не будем притягивать еще неприятности. Меня оперируют послезавтра…

Даниил посмотрел мне в глаза и грустно улыбнулся:

– Ты стала суеверной, Машка. Я приеду в день операции и буду с тобой.

– А дети?

– А что дети? Мы с твоей мамой вроде как пакт о ненападении подписали, – усмехнулся он, поправляя мою рубашку. – Приходит каждый день, даже разговаривает со мной спокойно. Да, Юлька же на просмотре была! – вспомнил он, и я напряглась. – Артем с ней ездил, познакомился с матерью мальчика.

Надо же… а мне никто об этом ничего не сказал. Хотя что изменилось бы? Встать и поехать в клуб я все равно смогу нескоро.

– Как мальчик-то? – меня совершенно не интересовала его мама, важно было, как моя дочь будет общаться с партнером.

Даниил пожал плечами:

– Юлька вроде довольная пришла, сказала, что он по танцу ничем не лучше ее. Ты сама спроси у нее, они завтра к тебе приедут с бабушкой.

Я не очень обрадовалась этому – не хотела, чтобы ребенок видел меня в таком состоянии, всю в бинтах, покрытых желтыми пятнами мази, с коростами на шее, которые никак было не спрятать под повязками. Но и возражать не стала, потому что соскучилась по Юльке.

– Дань… ты бы ехал домой, уже поздно, – я протянула руку и погладила его по щеке, но Городницкий отрицательно покачал головой:

– Я еще побуду немного. Мне так плохо без тебя, Машуля, если бы ты знала…

Дома пусто как-то…

– Теперь я еще нескоро домой попаду.

– Ничего, я справлюсь. У меня отпуск без содержания на полтора месяца, но я в любой момент могу его продлить, если будет нужно.

Мы поговорили еще о чем-то неважном, и я уговорила-таки Даньку ехать домой, сославшись на то, что устала и хочу спать. Он ушел, и я действительно задремала, а среди ночи проснулась от боли и до самого утра не смогла уснуть. Сидела у окна и таращилась в темноту парка, думая обо всем понемногу. Странно, но у меня почему-то не было ненависти к Оксане. Я понимала причину ее поступка, хотя дикость способа, конечно, удивляла и пугала – если бы я вдруг собралась отомстить кому-то, то выбрала бы момент, чтобы рядом не было детей. Нет ничего страшнее, чем детский ужас… Данька заговаривал со мной о том, что нужно предпринять какие-то меры и наказать его бывшую жену, но я категорически отказалась. В конце концов, я увела у нее мужа. Да, это не значило, что Оксана вольна убить меня за это, но и понять ее чувства тоже было можно. Я почему-то была уверена, что сейчас она уже сто раз пожалела о том, что сделала.

Данька не раз говорил мне о том, что я слишком мягкая и бесхарактерная, прощаю всем и почти все. Но я не видела смысла копить злобу и сжигать себя изнутри. Что изменится оттого, что я буду постоянно думать о том, что сделала его жена? Время отмотается назад? Или можно будет как-то исправить то, что уже произошло? Во мне действительно не было никаких чувств к Оксане, кроме одного – желания никогда больше не видеть ее и не слышать о ней. Если, конечно, такое вообще возможно.

Оксана.

Когда за Городницким закрылась дверь, я еще долго сидела на полу в коридоре, обхватив руками голову. Только сейчас я поняла кое-что, а именно – Даниил, если захочет, может на самом деле посадить меня. А что – напишет заявление, и готово дело. Понятно, много мне не дадут, но осудят непременно… Господи, какая я дура… Как только мне в голову взбрела эта идиотская мысль… Ведь я и в самом деле могла попасть кислотой в ребенка…

От ужаса привидевшейся мне моментально картины я взвыла и упала лицом в холодный линолеум. Как я могла, как дошла до этого?.. Неужели потеря мужика может довести до такого чудовищного поступка?

…Максим так и остался ночевать у свекра, и я всю ночь проревела в темной комнате. Мне было страшно, так страшно, что все тело покрывалось мурашками и холодным, липким потом. И было еще кое-что… перед глазами постоянно возникало лицо Данькиной жены, она смотрела на меня укоризненно, но не зло, и от этого мне делалось еще хуже. Поняв, что так точно сойду с ума, я пошла в кухню, открыла холодильник и нашла бутылку водки, которую держала на всякий случай. Вообще-то пить мне нельзя, но сейчас я просто не видела другого выхода из ситуации. Налив почти полстакана, я долго вертела его в руках, потом, зажмурившись, влила содержимое себе в рот и сморщилась от неприятного ощущения. Во рту все горело, в животе тоже стало жарко. Через пару минут это прошло, но легче не стало, наоборот. Неужели теперь я всю жизнь так и буду думать о том, что сделала? Может, это и называется «болит совесть»? О, Господи, тогда я долго не выдержу – это невыносимо, просто невозможно… И тогда мне пришла в голову мысль – а что, если мне пойти к ней? К этой самой Машке? Просто пойти как баба к бабе, поговорить… Хотя… вот если бы со мной, не дай Бог, что-то подобное случилось, ни за что я не стала бы потом разговаривать с обидчицей, да еще едва не лишившей меня лица…

Даниил.

Машку привезли из операционной, и я сразу же сел возле ее кровати, взял за руку. Она спала… спала так безмятежно, как будто не под наркозом, а просто уснула. Меня страшил момент ее пробуждения, момент, когда она коснется рукой повязки в том месте, где раньше была грудь… Я мог поклясться чем угодно в том, что мне абсолютно все равно, как она выглядит, и это было чистой правдой, но Машка, к сожалению, была уверена в том, что это я говорю только для ее успокоения. Но ведь я уже давно не гиперсексуальный подросток, которому в любимой девочке важна в первую очередь внешность! Мне просто необходима она сама, Машка, такая, как она есть. Машка, мать моей дочери, моя любимая женщина, единственная, которую я хочу видеть утром, просыпаясь, и вечером, придя с работы.

Я просидел возле нее до самого вечера, и когда она открыла невидящие еще ничего глаза, наклонился и поцеловал в щеку:

– Привет, родная… ну, как ты, моя хорошая?

Она с трудом разлепила сухие губы и пробормотала:

– Пить…

Пить ей было нельзя, я намочил салфетку и осторожно смочил губы. Машка облизнулась совсем как кошка и умоляюще посмотрела на меня:

– Пожалуйста…

– Машуля, ну, потерпи, нельзя пока, тошнить будет…

Она обреченно вздохнула и закрыла глаза. Я встал и чуть приоткрыл форточку, чтобы стало хоть немного прохладнее. Машка сделала глубокий вдох и застонала. Я бросился к ней:

– Что, Машенька? Больно?

Она закусила губу и кивнула. После операции ей положены были наркотики, причем не как решит доктор, а по требованию – все-таки онкология и глубокие ожоги, тотальная резекция. Зная, что Машка сама ни за что не попросит, я пошел на пост. Молодая девочка с аккуратными кудряшками, выбивавшимися из-под синей шапочки, выслушала меня и побежала в ординаторскую, а уже через пять минут с лотком направилась в палату к Машке. После укола той полегчало, и я увидел, как ее рука тянется к повязке. Признаться честно, у меня внутри все сжалось, но Машка совершенно спокойно ощупала себя и так же спокойно сказала хрипловатым после наркоза голосом:

– Ну, что ж… вот и все.

– Машенька, ну, не думай ты об этом! – взмолился я, садясь рядом на табуретку. – Ведь не в этом же дело! Зато теперь и опухоли нет…

– Да, не было счастья… – усмехнулась она, закрывая глаза.

Мне показалось, я понял, о чем она подумала, вернее, о ком. О моей бывшей, будь она неладна! Я до сих пор не нашел времени и внутренних сил снова заехать к Оксанке. Я не мог видеть ее, разговаривать, вообще не хотел о ней слышать – чтобы ненароком не сделать с ней что-нибудь. Максим звонил мне сам, спрашивал, почему я не приезжаю и не зову его к себе. Он был не в курсе произошедшего, я не стал говорить ребенку таких вещей о матери и запретил Юльке делать это в школе при встрече. Но та и сама не стала бы обсуждать это – до сих пор находилась в шоке, перестала спускаться по лестнице пешком, а из квартиры выходила только со мной. Даже Артему приходилось подниматься и забирать ее прямо из дома. Что ни говори, а девчонка испугалась и как ни старалась убедить и меня, и отца в том, что все в порядке, а последствия все же были. И за это я тоже был зол на Оксанку – искалечить нервную систему чужому ребенку…

Машка вдруг коснулась моей руки, и я вздрогнул от неожиданности:

– Что, Машуля?

– С кем дети?

– С твоей мамой. Я предупредил, что буду поздно, она уложит Маруську и дождется меня.

Машка удовлетворенно кивнула, крепче взялась за мою руку и потянула ее на себя, прижалась щекой.

– У тебя температура, кажется, – я коснулся губами ее лба – горячий…

Это в принципе нормально после операции, но когда дело касается своего родного человека, забываешь о дипломе врача и становишься рядовым обывателем. Кажется, девочка-медсестра была не рада, что мне позволили остаться около Машки…

Домой я попал только к одиннадцати, когда Маруська, сытая и выкупанная, спала в своей кроватке, а Юлька с Валентиной Николаевной сидели в кухне, пили чай и смотрели телевизор. Едва я вошел, как Юлька кинулась ко мне:

– Дядя Даниил, как мама? У нее все в порядке?

Я сбросил дубленку на вешалку и обнял Юльку за плечи:

– Успокойся, Юляша, все нормально. Операция закончилась хорошо, мама проснулась, у нее все в порядке. На днях сможешь поехать со мной, навестить, она будет рада.

– Юля, иди спать! – раздалось с кухни. – Дождалась, узнала – и ложись, завтра вставать рано, две тренировки!

– Все, ба, уже иду!

Не став спорить с бабушкой, Юлька ушла в комнату, а я вымыл руки, заглянул в спальню, чтобы проверить Маруську, и только потом пошел в кухню. Валентина Николаевна сидела за столом напряженная, руки чуть подрагивали, когда она подносила чашку ко рту. Да оно и понятно – единственная дочь… Увидев меня, она вся подалась в мою сторону, словно мое появление должно было что-то кардинально изменить в ее жизни:

– Ну?! Что там?

– Не волнуйтесь, с Машей все нормально. Гистология опухоли будет через десять дней, там начнем думать, как лечить ее дальше. Но сейчас все в порядке, небольшая температура, но это нормально.

Из Валентины словно выпустили воздух, она обмякла, и руки затряслись еще сильнее. Но она моментально овладела собой, встала, вытерла глаза и сказала почти обычным тоном:

– Садись ужинать, я плов приготовила.

Это было новостью – обычно, даже приготовив ужин, она сразу уходила домой, а тут усаживает меня за стол, накладывает плов в тарелку, режет хлеб… Можно подумать, я ей стал кем-то вроде ее любимого зятя Артема!

Валентина уселась напротив меня, подперла рукой щеку и произнесла:

– Ты меня успокоить хотел? Или на самом деле все так, как ты говоришь?

– Мне незачем врать вам, – берясь за вилку, ответил я. – Маша на самом деле чувствует себя неплохо, насколько это возможно после такой операции.

– Когда к ней можно будет попасть?

– Да хоть завтра. Но лучше… – я замялся, не представляя, какими словами объяснить Валентине, что пока не надо бы топтаться вокруг Машки большому количеству народа – ей и так тяжело, а присутствие матери и Юльки только сильнее заставит ее думать о семье, об оставленных дома детях.

– Что? Ну, говори, что замолчал? – и опять Валентина никак не называла меня.

– Я думаю, что все-таки лучше повременить с визитами. Маше сейчас очень тяжело, это ведь и психологическая травма…

Лицо Валентины Николаевны стало каменным, и я понял, что сморозил что-то не то, но было уже поздно – она встала, выпрямилась во весь рост:

– Ну, разумеется! Приход матери резко ухудшит ее состояние!

– Валентина Николаевна, вы не так меня поняли… – начал я, но она перебила:

– Я поняла именно так, как ты сказал! И запомни, Даниил – мое отношение к тебе никогда не изменится. И то, что я сейчас общаюсь с тобой, это только потому, что моя дочь в больнице, что мои внучки нуждаются во мне! При других условиях я ни за что и близко не подошла бы к тебе.

– За что вы так меня не любите, Валентина Николаевна? – глядя ей в лицо, спросил я.

– А за что я должна любить тебя? За то, что ты дважды искалечил жизнь моей дочери? За то, что заставил делать аборт, а потом разбил семью? За то, что моя внучка теперь живет не с отцом, а с отчимом? Или за то, что твоя жена изуродовала мою единственную дочь?! За это?!

– Я виню себя только за то, что оказался не готов взять на себя ответственность тогда, в девятнадцать лет, – тихо проговорил я, чтобы не распалять Валентину еще сильнее. – Если бы я не повел себя так… да что там крутить – если бы я не струсил и настоял на том, чтобы Маша рожала, то все пошло бы по-другому. Но теперь уже ничего не вернешь, все уже случилось. И мы стараемся исправить то, что еще можно. И Маруська родилась… Я понимаю, Валентина Николаевна, что вы имеете полное право не любить меня, но Машку не расстраивайте, я очень вас прошу. Она и так сейчас нервничает, а ведь еще предстоит лечение, долгое и неприятное. Но мы справимся, я справлюсь. А Юля… разве она хоть раз сказала вам что-то плохое обо мне? Разве я обидел ее чем-то?

Валентина покачала головой, снова села за стол напротив меня и потянулась к чайнику.

– Тут ты прав. Я даже удивилась, когда она отказалась остаться у Артема, а поехала с тобой. Видимо, ты сумел ей понравиться, ребенка не обманешь.

– Я не старался ей понравиться, я просто попытался найти с ней общий язык. Ради того, чтобы Маша была спокойна, я готов на все.

Валентина просидела у нас почти до двенадцати, потом я вызвал ей такси и проводил до машины, а сам вернулся в темную квартиру. Юлька спала у себя, рядом на подушке лежал маленький плюшевый зайчонок – подарок Машки на три года, девочка не расставалась с ним ни на секунду. Прикрыв дверь в детскую, я ушел в свою спальню, где в кроватке возилась проснувшаяся Маруська. Я переодел ее, взял на руки и стал ходить по комнате, укачивая. Но дочь спать не собиралась, агукала и улыбалась, и тогда я положил ее на кровать рядом с собой, и так мы пролежали почти до трех часов, пока Маруська, наконец-то, не уснула. Я не стал перекладывать ее в кроватку, а отгородил подушками, чтобы не перевернулась и не упала. Сам уснуть не мог, лежал рядом со спящей дочерью и думал о Машке. О том, как все пойдет дальше, как я все-таки вылечу ее и перестану думать о том, что могу потерять навсегда.

Артем.

О том, что Марью прооперировали, мне сказала Юлька. Позвонила во время встречи с поставщиком стройматериалов, мне было неудобно разговаривать, но я понимал, что если попрошу ее перезвонить, она не сделает этого, а опять замкнется в себе. И вообще ей сейчас несладко, еще и шоковое состояние после того, что она увидела в подъезде. В первый момент она испугалась за мать и сестру, потом долго была наедине с ребенком и не могла позволить себе думать о чем-то, а теперь, когда все вроде утряслось, полезли последствия. И потому я, едва услышав трель мобильника, извинился и вышел из кабинета. Юлька сообщила, что Марью прооперировали, что ей вроде не хуже, что бабушка о чем-то долго разговаривала вечером с «дядей Даниилом».

– У тебя есть тренировка? – перебил я, не желая слушать про Марьиного мужа.

– Есть, даже две.

– Тогда я заберу тебя из школы и отвезу в ДК, так пойдет? Успеем заскочить в кафешку?

Она немного подумала, видимо, прикидывала, сколько времени у нее будет между школой и первой тренировкой.

– Да, успеем.

– Вот и отлично. Ты потом домой поедешь?

– После первой? Нет, там всего два часа будет до общих занятий, я лучше в клубе уроки сделаю.

Это мне не очень понравилось – как беспризорница, будет сидеть на лавке в раздевалке, поджав ноги, и на подоконнике делать уроки. Но возможности забрать ее, а через полтора часа везти назад у меня не было.

– Хорошо, тогда я жду тебя после уроков у школы.

– Все, пап, увидимся!

Юлька положила трубку, а я вернулся в кабинет, извинился перед заскучавшим поставщиком и продолжил обсуждение контракта.

К обеду количество неотложных дел немного сократилось, и я предупредил секретаршу Таню, что с половины второго до трех меня не будет.

– Артем Владимирович, к вам бухгалтер.

Черт побери, этого не хватало – Светка! Есть же такие девки, которые вообще не понимают отказов! Ну, бить мне ее, что ли? Я не успел сказать ни да, ни нет, как дверь кабинета распахнулась, и на пороге появилась Светка в неприлично короткой юбке и декольтированной блузке. Это меня тоже раздражало – работа есть работа, и должно существовать различие между деловой одеждой и такой вот… потаскушечной.

– Артем Владимирович, добрый день! Вы обедать идете?

Можно подумать, я просил ее составить мне компанию!

– Нет, я не иду обедать.

– Что, много работы? Тогда, может, закажем сюда? – она уселась за стол совсем по-хозяйски, закинула ногу на ногу, и я разозлился окончательно:

– Ты не слишком много себе позволяешь? Я же сказал, что не буду обедать!

– А почему вы на меня кричите? – Светка захлопала тщательно накрашенными глазами. – Что я такого сказала?

– Все, хватит, я опаздываю! – совсем уже грубо бросил я, доставая из шкафа куртку. – Пообедай с Таней.

Всем своим видом Светка продемонстрировала мне нежелание обедать с моей секретаршей, но я проигнорировал и пошел к двери, на ходу заталкивая мобильник в висящий на поясе чехол.

– Таня, я буду в три, – секретарша кивнула, и я почти бегом направился к лифту.

Дочь стояла у ворот школьного двора, пинала коленками сумку с учебниками. Рядом топтался какой-то мальчишка, длинный, худой, в расстегнутой куртке и без шапки. Он что-то говорил, стараясь заглянуть в лицо Юльке, но она даже не смотрела в его сторону. Увидев машину, она стремительно сорвалась с места и побежала навстречу, а мальчишка понуро побрел к школьному крыльцу.

– Привет! – Юлька высунулась между сидений и чмокнула меня в щеку.

– Привет, красотуля. С кем стояла?

– А-а… так… из четвертого класса пацан, – мне показалось или моя дочь смутилась и покраснела? Очень интересно… а главное – не рановато ли?

– Что хотел?

– Ой, пап, ну, чего ты пристал? Стояли, разговаривали, – с досадой отозвалась Юлька, вынимая из кармана сумки вибрирующий мобильник. – Алло! Да, я. Привет, Мирон. Да, в три. Хорошо, увидимся.

Телефон снова вернулся в карманчик, щелкнула кнопка.

– Партнер звонил?

– Да.

– Ну, и как отношения?

– Нормально, – пожала плечами дочь. – Работаем.

Краткость, как известно… но больше ничего вытянуть из дочери я не смог.

Я привез ее в пиццерию, заказал ее любимую пиццу с ветчиной и грибами. Юлька вздохнула:

– Жалко, мамы нет, она бы тоже такую поела.

– Вы не ездили к ней?

– Дядя Даниил сказал, что пока не надо ее беспокоить. Я ей звонила сегодня, у нее голос такой… наверное, все болит сильно, – в Юлькиных глазах выразилась тоска. – Пап… а ты не хочешь потом с нами поехать? – я видел, что это вырвалось у нее совсем по-детски, что это обычное желание ребенка разведенных родителей видеть их снова вместе.

– Юлька… ты ведь большая уже, прекрасно понимаешь, что будет некрасиво по отношению к… – тут я запнулся, не зная, как назвать Марьиного мужа. – К дяде Даниилу, если я вдруг приеду к его жене.

– Но ведь она и твоя жена была.

– Юль, не приставляйся, – попросил я, наливая дочери сок. – Ты ведь все понимаешь, а говоришь ерунду какую-то.

– А ты на самом деле не хочешь видеть маму?

Что я должен был сказать ей? То, что было на самом деле, или то, что она надеялась услышать? Я промолчал, сделал вид, что страшно голоден, и накинулся на пиццу. Юлька вздохнула и тоже взялась за нож и вилку.

Мы молчали весь обед, потом Юльке позвонила теща, спросила, где она и с кем, во сколько приедет домой и встретит ли ее кто-нибудь после тренировки. Дочь отчиталась по каждому пункту, успокоила бабушку, что вечером домой одна не пойдет, ее встретит отчим, и снова спрятала трубку.

– Слушай, может, тебе с собой что-нибудь взять? – обратился я к Юльке, но она отказалась:

– Давай только сока купим пачку, а то потом так пить хочется…

– А пожевать?

– Жевать мне будет некогда – уроков много.

Я подозвал официантку, попросил принести еще пачку вишневого сока и счет. Юлька поправляла что-то в прическе, и я отметил, что она стала постоянно носить шишку, хотя раньше предпочитала косу или хвост. С шишкой же дочь выглядела взрослее, и мне не очень это понравилось, если честно. Почему-то хочется оттянуть тот момент, когда твоя девочка начнет нравиться не только тебе, но еще и мальчикам… Хотя моей-то еще рано об этом думать – ей еще только девять исполнилось. Однако сейчас они такие ранние…

Я довез дочь до ДК, подождал, пока она скроется за прозрачным стеклом двери, и только после этого поехал обратно на работу.

Маша.

– Что, Маша, сильно болит? – медсестра Наташа ловко сделала укол, прижала ватку. – Сейчас отпустит. К тебе мама с дочкой пришли, я сейчас пропуск понесу в справочное, и они сюда зайдут.

Она ушла, а я села в кровати и попыталась прибрать волосы, чтобы не висели сосульками, кое-как запахнула рубашку на груди, чтобы скрыть повязку и не пугать Юльку. Боль понемногу уходила, даже дышать стало легче, я постаралась придать лицу более непринужденное выражение, но, видимо, вышла лишь жалкая гримаса, потому что глаза вошедшей в палату дочери моментально стали мокрыми. Она бросилась ко мне, роняя с плеч белую больничную накидку, села на край кровати и схватила мою руку, прижавшись к ней щекой:

– Мамочка… Мамочка… как ты тут?

– Юля, ты мне обещала! – раздался голос матери. – Ты обещала, что не будешь плакать и расстраивать маму.

Мать вошла, и сама едва не заплакала, вынула платок и вытерла глаза.

– Мам, ну, ты-то чего? – укоризненно сказала я, притягивая к себе дочь и целуя ее в соленую от слез щеку. – Все уже нормально, меня скоро выпишут. С кем Маруська?

– С Даниилом. Он в отпуске, так что я только вечером к ним езжу.

– Как она, мам?

– Маша, ты не об этом должна сейчас думать, – сказала мать строгим голосом, словно забыв, что я и сама уже мать двоих детей. – Тебе нужно встать на ноги, поправиться.

– Я же не могу не думать о детях! – возмутилась я, поглаживая Юльку по стянутым в узел волосам. – Тем более, Маруся такая маленькая еще… Чем Даниил ее кормит?

– Мама, ты не волнуйся! – зачастила дочь, отрываясь от меня. – Мы покупаем такую специальную смесь, доктор выписала, и дядя Даниил ее разводит. Маруська капризничает, но ест. И я уже сама умею ее из бутылочки кормить.

– Ты молодец у меня. Юляша. Как в школе?

– Ой, мама, еще всего две недели прошло после каникул – какие там дела? – отмахнулась Юлька. – Папа с учительницей вчера разговаривал, не переживай, у меня все хорошо.

В этом я, в принципе, не сомневалась – дочь училась хорошо, и вопросов по поводу уроков у нас не возникало.

– Маша, что ты собираешься делать дальше? – внезапно спросила мама, попутно выставляя на тумбочку пачку сока и какие-то баночки.

– В смысле?

– Ну, ты собираешься предпринять какие-то шаги?

– Ты о чем? – все еще не могла понять я, и тогда мама, бросив на соседнюю пустующую кровать сумку, повернулась и велела:

– Юля, сходи, купи маме карточку на телефон, я видела автомат в холле.

– Так бы и сказала, что ругаться будешь, нечего карточки какие-то придумывать, – буркнула Юлька, отрываясь от меня и забирая протянутую бабушкой сотню.

Мама подождала, пока Юлька выйдет из палаты, а потом снова начала:

– Ты прикидываешься или в самом деле не понимаешь, о чем речь? Маша, когда ты перестанешь быть такой инфантильной?

– Что опять я сделала не так? – меня злила эта манера мамы постоянно тыкать меня носом в ошибки, словно я не взрослая женщина, а малолетняя дурочка. Ее начальственный тон и привычка «знать все наперед» очень раздражала – в этом они были похожи с Артемом, как будто он, а не я, был ее ребенком.

Мама удивленно уставилась на меня, потом скрестила на груди руки и вздохнула:

– Нет, ты невыносимая! Я говорю – ты собираешься заявление в милицию писать?

– Нет.

Ее, кажется, поразил твердый тон, которым я проговорила это слово:

– Нет?! Да ты вообще соображаешь что-то или как? Эта баба чуть на тот свет тебя не отправила, с ребенком вместе, а ты – нет?!

– Мам, не кричи, а? – попросила я, сморщившись. – Да, я не буду писать заявление. У нее тоже ребенок, между прочим. И потом – Даниил… ну, как это все будет, ты представляешь? Ведь это его бывшая жена… и вообще – все эти суды, разбирательства, следователи… Мам, у меня жить-то сил нет, а тут такое еще…

Удивительно, но настаивать она не стала, махнула рукой и перевела разговор на Маруську – как ест, как спит, как гуляет.

– Опять ничего нашего в девке нет, – вздохнула она. – Копия папочка, как фотография. Добился своего…

– Мам, ну, хватит. За что ты его так не любишь? Уже все прошло…

– Ага, вот я и вижу, как прошло – вот прямо сейчас сижу и вижу. Маша, да если бы не он…

– Ну, теперь-то что уже об этом? – перебила я. – Уже поздно – и он есть, и Маруська тоже.

– Почему назвали так?

– Даниил назвал, – я улыбнулась и взяла мать за руку. – Мам, ну, перестань ты постоянно искать в нем подвох, а? Ну, мы ж с ним живем вместе…

– А не женитесь тогда почему?

– Я не хочу. Не хочу, чтобы Юлька носила не такую фамилию, как я.

– А так у вас двое надвое? – не удержалась мама.

– Да и пусть – нас это не очень волнует.

– Вас лично, Мария Сергеевна, я вижу, вообще ничего не волнует. Живешь, куда кривая вывезет.

– Мама, может, ты прекратишь? Сил нет никаких от твоих постоянных упреков. Я живу так, как меня устраивает.

– Дура ты, Господи прости! Двое детей уже – а все дура! Ты посмотри на себя-то – во что превратилась?

– Почему тебе все время нужно, чтобы я делала так, как ты хочешь? Вот ты со своими принципами – сильно счастливую жизнь прожила? Даже вспомнить нечего!

– Как это нечего? – возмутилась мать. – Да мы с отцом где только не были, всю страну объехали от и до! И ни разу не поссорились крупно, душа в душу прожили!

– Что ты себя-то обманываешь? – я покачала головой, вспомнив, как в моем детстве отец довольно часто не ночевал дома, и мать проводила бессонные ночи в кухне у окна. – А как папа гулял, не помнишь? А я вот помню. И баб его помню, к которым он бегал, а тебе врал, что на работу уходит.

– О-о! Понесла! – мать махнула рукой, словно отгоняя мои воспоминания о весьма неприятных мгновениях в ее жизни. – Любой мужик бегает налево, только умный делает это так, чтобы семья не страдала, а дурак, как твой Городницкий, разводится!

К счастью, пришла Юлька, и этот разговор прекратился, иначе мы бы очень сильно повздорили. Но при ребенке выяснять какие-то отношения мы считали неправильным, хоть тут были солидарны…

Дочь сунула мне карточку, села на кровать и вздохнула.

– Ты чего? – я погладила ее по руке, одернула рукав свитера, задравшийся почти до локтя.

– Когда тебя выпишут? Мне так без тебя скучно…

– Скоро, заяц. Я и так попросила доктора, чтобы долго не держали, лучше буду на перевязки в свое отделение ходить, да и Даниил сам может…

– Ага, здорово придумала! – возмутилась мама, скручивая в рулончик матерчатую сумку. – С такими повреждениями, после операции – и дома перевязываться! Сегодня же позвоню и скажу, чтобы думать не смел!

Она опять никак не назвала Даниила, но я прекрасно поняла, кого она имеет в виду. Правда, Даниил вчера тоже разорался, когда я заикнулась об этом, так что в этом вопросе они с мамой, пожалуй, придут, так сказать, к консенсусу…

Юлька с матерью просидели у меня долго, но больше мы не касались ни Даниила, ни моей ранней выписки, обсуждали Юлькиного нового партнера, количество тренировок, да и о платьях теперь придется думать, и уже сейчас можно начинать фасоны рисовать – их ведь два нужно, длинное стандартное и короткое латинское. Юлька о новом партнере говорила ровно, без восторгов, но и без отрицательных эмоций – так и сказала: «Мальчик как мальчик. Нормальный». И это уже было хорошо – все-таки после шести лет танцевания с Олегом привыкать к новому партнеру проблематично, но, значит, между ними сложились вполне приемлемые отношения.

– Он хотя бы не ноет и не жалуется, – сказала дочь, теребя поясок джинсов. – Работает столько, сколько скажут, если надо после тренировки задержаться, то задерживается. Мы ж теперь после основной еще час сами работаем, закрепляем.

– Устаешь? – спросила я, и Юлька пожала плечами:

– Нормально, привыкла уже.

Наконец, они собрались домой, у Юльки в восемь начиналась групповая тренировка. Я попыталась встать, чтобы проводить их хотя бы до двери, и не смогла – слабость одолела, заставив вернуться в исходное положение.

– Лежи, Маша, что мы, дорогу не найдем? – мама поправила одеяло, и я заметила, что она с трудом сдерживается, чтобы не заплакать.

Буквально через полчаса после их ухода дверь в палату открылась, и на пороге возникла жена Даниила в белой накидке. Я резко села, не зная, чего еще ожидать от этой женщины, зачем она явилась сюда. Оксана остановилась у двери, привалившись спиной к косяку и тяжело дыша. Мы смотрели друг на друга, и никто не решался начать разговор. Наконец она не выдержала:

– Как… ты чувствуешь себя?

Меня всю передернуло от этого вопроса – а как я могу себя чувствовать, по ее понятиям?

– Ты пришла убедиться, что мне плохо? Да, мне плохо, хуже не бывает. Мне отняли грудь, у меня вся шея в ожогах, останутся глубокие рубцы. Тебе от этого легче?

Она вдруг осела, обхватила руками голову и застонала. Потом, подняв на меня больные глаза, проговорила:

– Мне хуже, чем тебе, поверь… Душевная боль, оказывается, намного мучительнее физической… Если бы все можно было вернуть назад, я никогда не повторила бы того, что сделала. Я ведь не тебе – я себе жизнь испортила… Даниил ненавидит меня, рано или поздно он все-таки отправит меня за решетку, я это знаю.

– Он не сможет сделать этого без моего согласия.

Мне уже было жаль ее, осунувшуюся, похудевшую заметно, с лихорадочным блеском в глазах. Было очевидно, что она давно раскаялась в том, что сделала, наверняка провела не одну бессонную ночь, изнуряя себя мыслями. В ответ на мою фразу Оксана только хмыкнула:

– Ты просто не с той стороны знаешь Городницкого. Если ему что-то нужно, он непременно это получает. Ведь и с тобой так было – он не смог получить тебя раньше, зато добился своего теперь, и вот ты с ним. А меня он просто ненавидит, хочет забрать сына и не остановится, пока не добьется своего, – она поднялась на ноги и спросила: – Можно, я на стул сяду? Ты не бойся, я близко к тебе не подойду, я понимаю, что ты в праве не доверять мне… Я бы на твоем месте уже давно санитаров звала…

Я в ответ только усмехнулась:

– Мне уже нечего бояться. Что еще ты можешь сделать? Убить меня? Не думаю, что сейчас это входит в твои планы, иначе к чему все разговоры? Ведь ты же не за этим сюда пришла?

Она придвинула к себе табуретку, села и вздохнула:

– Конечно, не за этим… Я даже не знаю толком, зачем именно. Уж точно, не в надежде быть прощенной – такое не прощают, я понимаю… Просто сын… если он узнает, что я сделала, даже не представляю, что будет. А если Даниил выполнит свою угрозу и напишет заявление…

– Не напишет! – перебила я. – Я тебе обещаю. Но и тебя прошу – не приближайся к моей дочери, вообще не замечай ее. Ребенок не виноват. И уходи сейчас, ладно?

Оксана тяжело поднялась и пошла из палаты, не сказав ни да, ни нет, но я знала, что она выполнит то, что я просила. Я же, в свою очередь, решила поговорить с Даниилом. Он ничего не сказал мне о том, что шантажирует бывшую жену заявлением в милицию. В конце концов, меня это касалось в первую очередь, а уж его – потом, и я не собиралась заявлять на Оксану – что мне даст ее арест? Назад уже ничего не вернешь, а она и так мучается, зачем еще усугублять? И у нее ребенок, который уже вынужден жить без отца, и теперь еще и матери его лишить? Мне это совершенно не нужно, моя вина перед ним и так достаточна.

Даниил.

Гулять с коляской во дворе для меня оказалось делом непривычным. С Максом гуляла Оксанка, я работал, и мне некогда было заниматься этим, а сейчас пришлось осваивать новый для себя вид деятельности. На меня косились гуляющие мамашки, некоторые уже узнавали и приветливо улыбались. Я чувствовал себя не в своей тарелке – все эти взгляды, шепоток за спиной, мол, надо же, как повезло кому-то, муж гуляет, а жена дома сидит. Моя жена с удовольствием делала бы это сама…

Вот и сегодня, едва я сел на скамью, чтобы выкурить сигарету, как рядом тут же припарковалась молодая женщина в длинной голубой дубленке и вязаной шапочке, пристроила перед собой большую красную коляску и заговорила:

– Вы не против, если я рядом посижу? Устала…

– Садитесь, – буркнул я, с сожалением пряча пачку в карман.

– А у вас девочка или мальчик? – она старалась заглянуть в коляску, где посапывала Маруська.

– Девочка.

– А сколько вам?

– Два месяца.

– А у меня парень, – горестно вздохнула молодая мамаша. – Я так дочку хотела, все для девочки приготовила, а родился Сашка.

– Наверное, папа был доволен, – отозвался я, мечтая об одном – чтобы она устала молотить языком и ушла, но дамочка оказалась словоохотливой.

– Да ему вообще все равно, по-моему. Он к нему и не подходит совсем, как будто боится. Мы у свекрови живем, так она постоянно говорит, что я должна почаще Сашку Игорю на руки подсовывать, а то гулять начнет, – она рассмеялась и поправила шарфик на груди. – Можно подумать, от этого что-то изменится! Правда?

Я буркнул что-то невнятное, надеясь, что мое невнимание будет расценено правильно, и общительная девушка уйдет, оставив нас с Маруськой в покое. Но ей, видимо, было скучно в одиночку отбывать положенный срок на легком морозце. Она продолжала рассказывать мне о своей семье, абсолютно не заботясь о том, слушаю ли я, нет ли… В конце концов, встать и уйти пришлось мне, иначе я уже готов был нагрубить этой общительной даме. Мне в самом деле было тяжело слушать ее щебет, он отвлекал меня от мыслей о Машке. Толкая перед собой коляску, я побрел из сквера в сторону своего дома и у самого подъезда налетел на Оксанку. Еще не легче – только ее не хватало! Вид у моей бывшей был испуганный, встрепанный какой-то, глаза красные, нос тоже – видимо, сначала ревела, а потом стояла на морозе, вон, даже на щеках красные пятна.

– Чего тебе? – не совсем любезно спросил я, даже не поздоровавшись.

– А… я к тебе… – пробормотала она, терзая в руках пару перчаток.

– Зачем?

– Поговорить…

– И ты всерьез думаешь, что после случившегося я тебя пущу на порог? В квартиру, где грудной ребенок? А вдруг у тебя еще что приготовлено, а?

– Даня… – она подняла на меня заплаканные глаза. – Зачем ты…

– А как с тобой еще? Странно, что я до сих пор с тобой разговариваю. Говори, что надо, у меня ребенок скоро проснется.

Она чуть вытянула шею, пытаясь заглянуть в коляску, где спокойно спала Маруська, и не думавшая просыпаться – на улице ей всегда отлично спалось. Я встал так, чтобы не дать Оксанке увидеть ребенка, и она снова съежилась, как будто я ее ударил.

– Ты… ненавидишь меня?

– Тебе не надоело картину ломать? – поинтересовался я, скрестив на груди руки. – Очень себя жалко, да? Одинокая брошенная женщина в борьбе… А за что, сама-то знаешь? За что борешься-то? Не за меня ведь, правда? Тогда – ради чего все это было, а? Молчишь? Ну, и правильно – чего зря трепаться. Тебе не я был нужен – ты Машке хотела отомстить за наше с ней общее прошлое. За то, что до тебя было.

Оксанка вдруг выпрямилась и зашипела:

– Да, черт тебя дери! Да, за это! За это! Доволен?! А твоя Машка умнее тебя оказалась – она меня простила. Понял?!

У меня дыхание перехватило – неужели у этой коровы хватило ума… неужели она ходила в больницу к Машке, разговаривала с ней?! Я, не помня себя, схватил Оксанку за плечи и так встряхнул, что она испугалась:

– Ты… ты! Как… как ты посмела?!

– Отпусти… Ты не понимаешь… – бормотала она, пытаясь освободиться. – Ты не понимаешь!

Оксанка опять затряслась в рыданиях. Стоять на улице становилось холодно, а разговор так и не клеился, но мне необходимо было узнать у нее, что все-таки происходит, потому что от этого зависит и дальнейшая жизнь моего сына. Я вздохнул и полез в карман за ключами:

– Идем, холодно. Но предупреждаю – к ребенку не смей приближаться!

Оксана кивнула, вытирая глаза, и посмотрела на меня с благодарностью, но я проигнорировал этот ее взгляд, открыл дверь подъезда и втолкнул коляску в просторный холл.

Дома было тепло, я осторожно положил по-прежнему спящую Маруську на большую кровать в спальне, расстегнул комбинезон, ослабил вязки шапочки. Дочь спала, вытянув по бокам ручки, щеки раскраснелись, и я улыбнулся, глядя на ее спокойное личико.

Оксанка сиротливо притулилась в кухне, в углу у окна, барабанила по столешнице пальцами и смотрела в окно. Она напоминала мне почему-то испуганную курицу – огромную, раскормленную клушу с растрепанными перьями.

Я включил чайник, достал чашки и сахарницу, поставил на стол и сел, глядя Оксанке в лицо:

– Ну, рассказывай.

– Даня… понимаешь, – с запинкой начала она, сжав руки. – Оказывается, я не могу… мне тяжело…

– Прекрати! – поморщился я. – Ты ведешь себя сейчас как героиня дешевой мелодрамы, ей-богу! На жалость давишь? А почему мне должно быть тебя жалко?

Оксана захлопала ненакрашенным белесыми ресницами, пытаясь прогнать слезы и не раздражать меня своим нытьем. Повисла тишина, только в чайнике булькала вода, да Оксанка судорожно вздохнула. Я налил чай, сел, потянув к себе чашку. Моя бывшая даже не притронулась к напитку, обхватила себя руками и начала раскачиваться из стороны в сторону. Меня раздражало это мельтешение, я уже жалел, что пригласил Оксанку в квартиру, все равно ничего стоящего она не скажет, а выслушивать ее причитания…

– Слушай, ну, ты говори или иди домой, – не выдержал я, нарушив все приличия. – У меня ребенок скоро проснется, ее кормить нужно.

– Даня… я хочу уехать отсюда, – выпалила вдруг она, перестав раскачиваться, как Ванька-встанька. – Да, хочу уехать, забыть все, начать другую жизнь. Я не могу находиться здесь, рядом с тобой, рядом с твоей новой женой. Мне очень тяжело, я устала…

Я уставился на нее, отставив чашку. Это заявление застало меня врасплох. Куда это она собирается уехать, куда увезет моего сына?

– Ты спятила? А Максим?

– Он поедет со мной. Но я обещаю, что ты сможешь разговаривать с ним по телефону и забирать на каникулы, когда захочешь. Даниил, пойми – я не могу так больше, мне очень трудно, я запуталась…

– Да?! А о нас с Максом ты подумала?! – взревел я, ударив по столу ладонью. Чашки подпрыгнули, из Оксанкиной, нетронутой, выплеснулся чай, растекаясь по скатерти лужицами. – Опять думаешь только о себе?

– Да, – неожиданно спокойно ответила Оксанка, беря салфетку и накрывая ей чайные брызги. – Я думаю о себе, потому что больше обо мне некому подумать. Некому – а я у себя одна. И мне нужно как-то жить дальше.

Эта фраза меня просто взбесила, я вдруг понял, что очень хочу ударить ее, так сильно хочу, что не могу уже справиться с этим желанием. Я даже сжал руки, как будто пытался удержать их от необдуманного движения. Она пыталась отобрать у меня сына, моего сына… И это ей не удастся, я не позволю увезти моего мальчика куда-то, не дам оторвать его от меня.

– Ну, ты не оставила мне выбора. Я подам в суд и отсужу у тебя опеку над ребенком. Можешь ехать, куда тебе угодно, но Максим останется здесь и будет жить со мной.

– Нет. Давай не будем доводить до суда, – побледнев, попросила Оксана. – Я прошу тебя, не делай этого. Я обещаю, что не стану препятствовать вашим встречам, только не отбирай его у меня! Я ведь совсем одна!

– А ты подумала о том, что я тоже не могу остаться без него? Что мой отец тоже любит его? Ты подумала о том, что нам будет плохо без него?

– Даниил… у тебя растет дочь, а у меня? Кто у меня? Ведь он мой сын! – она опять начала всхлипывать. – Ты не понимаешь, что такое для матери остаться без ребенка!

– Да? А ты думала о том, что можешь оставить без матери двоих детей? В тот момент, когда несла сюда, в этот подъезд, бутылку с кислотой, когда выливала ее в лицо моей жены? Ты думала об этом, скажи?

– Не надо об этом, – прорыдала Оксана, закрыв руками лицо. – Зачем ты бьешь по больному, Даниил?

– По больному?! – я вскочил, не в силах усидеть на одном месте, метнулся к окну, потом к двери, развернулся там, ухватившись за косяки. – А ты думаешь, у меня это не болит?! Не болит, когда ночью плачет Маруська, потому что ей нужна мать? Или когда Юлька смотрит на меня и думает, что это я виноват в том, что произошло с Машкой?! Как мне объяснить девятилетней девчонке, что я ни при чем здесь?! У нее и так сейчас… а, да что я тебе рассказываю – ты все равно не поймешь!

Оксана вытерла слезы и зло посмотрела на меня:

– Вот в этом весь ты! Весь ты, Городницкий! Ты заботишься о чужих детях, а на своего тебе наплевать!

– Заткнись! – не выдержал я. – Это тебе они чужие, а мне – нет! И Юлька мне такая же дочь, как Максим – сын! И с нами ему будет лучше, чем с тобой – озлобленной дурой!

Она неожиданно быстро вскочила и ударила меня по щеке, я не успел даже отклониться.

– Только попробуй! – прошипела Оксанка, отталкивая меня и выбегая в коридор. – Только попробуй забрать у меня сына, ты, ублюдок! – это она прокричала уже из коридора, наспех натягивая дубленку и сапоги.

Я заставил себя не выходить и не отвечать, иначе просто убил бы ее. Хлопнула входная дверь, и в тот же момент в спальне заплакала Маруська, заставив меня вздрогнуть и забыть и об Оксанке, и о ее словах.

Дочь проснулась и требовала внимания, я взял ее на руки и забормотал что-то, пытаясь успокоить и одновременно подогреть смесь в бутылочке. Маруська так ухватила деснами соску, что я почувствовал угрызения совести – пока я разбирался со своей бывшей женой, ребенок хотел есть.

Когда сытая девочка заулыбалась, я уложил ее в коляску, притащил в кухню, чтобы была на глазах, и взялся за приготовление ужина – скоро должна вернуться с тренировки Юлька. Маруська что-то агукала, вскидывая вверх то ручки, то ножки, касалась натянутых перед ней погремушек, и они звенели, вызывая у девочки бурю восторга. Я сидел на табуретке рядом и рассеянно наблюдал за ней и думал о том, что ей нужна мать, что моей заботы явно маловато. Машку обещали выписать к концу недели, если после снятия швов не будет признаков воспаления и температуры. Но и тогда я еще долго не смогу оставить ее одну. Придется просить о помощи ее мать.

В половине десятого, когда я закончил купать Маруську, вернулась Юлька, бросила в дверях детской свой рюкзак, быстро переоделась, помыла руки и сразу пошла к сестре, села и взяла бутылочку.

– Как дела? – поинтересовался я, стоя в дверях комнаты.

Юлька поправила волосы и улыбнулась:

– Нормально.

– Устала? – я заметил, что сегодня она выглядит бледнее, чем обычно.

– Немного. Я привыкла.

– Ты одна пришла? – Машка всегда переживала, что она ходит домой одна, по темноте, вот и сегодня тоже звонила и спрашивала.

– Нет, меня Мирон провожал.

– У тебя с ним нормально?

– Партнера не надо любить – с ним надо тренироваться, – выдала Юлька. – Мне за него не замуж выходить.

Я засмеялся и подошел к ней, потрепал по плечу:

– Странная теория.

– Зато правильная. Наталья Альбертовна так всегда говорит. Если слишком начинаешь сближаться, то это мешает. А когда отношения плохие – еще сложнее. Поэтому нужно просто дружить, но не больше.

Меня иногда удивляла эта недетскость ее суждений, какая-то почти взрослая мудрость. Юлька вообще была не такая, как ее ровесники, даже в классе она выделялась среди остальных девчонок. Я замечал это, когда приезжал за ней иногда в школу. Видимо, общение с более старшими детьми в клубе давало себя знать. Максим тоже говорил, что Юлька почти ни с кем в классе не дружит, хотя общается со всеми.

– Я сегодня Макса в школе видела, – сообщила она, осторожно забирая бутылочку у уснувшей Маруськи. – Он спрашивал, можно ли к нам в выходной прийти. Я сказала, что конечно. Почему он спрашивает, ведь вы же его папа? Пусть приходит, когда хочет.

– Пойдем, будем ужинать, – игнорируя ее вопрос, предложил я. – Я картошку пожарил, сейчас огурцы еще откроем.

Юлька облизнулась – соленые огурцы она любила.

Мы прикрыли дверь в детскую и ушли в кухню, сели за стол. Быстро расправившись с ужином, Юлька, взглянув на часы, потянулась к телефону:

– Позвоню маме, пока не очень поздно.

– Да, она просила, чтобы ты позвонила, как вернешься.

Оксана.

Я отдышалась только в автобусе, когда села на заднее сиденье и кое-как застегнула дубленку. Разговор с Даниилом разозлил меня так, как давно уже не удавалось никому и ничему. Гад, сволочь! Он готов был мне в горло вцепиться из-за чужой девчонки! Лучше бы о сыне подумал, о том, как ему живется без отца! Почему я должна думать о чужой дочери?

Решение переехать созрело у меня не сегодня. Я много думала об этом и даже нашла место, куда могу перебраться – в Омск, к двоюродной сестре матери, тете Кире. Она уже немолодая, детей у нее нет, зато есть четырехкомнатная квартира в самом центре. Я уже звонила ей вчера, разговаривала и осторожно спросила, не будет ли она против, если мы с сыном переедем к ней. Тетя Кира обрадовалась:

– Ксюшенька, конечно, о чем ты спрашиваешь? А… что случилось? – и тут я вспомнила, что тетка не в курсе моей развалившейся семейной жизни.

– Я разошлась с Даниилом, и теперь… я не хочу оставаться здесь, хочу попробовать начать все заново.

Тетя Кира не удивилась, по-моему. Она и сама была в разводе, прожила с мужем всего около года, и он начал изменять ей с ее же собственной подругой. Семейное проклятие у нас, что ли?

С остановки я пошла не домой, а в супермаркет, купила фруктов, соку и пирожных. Максим должен был уже вернуться из художественной школы, занятия заканчивались в половине восьмого.

Свет в окнах квартиры горел, значит, Макс пришел и сидит у телевизора. Но когда я открыла дверь, то сразу наткнулась на пару мужских ботинок на коврике в прихожей. «Свекор! – поняла я, взглянув на вешалку, где обнаружила его коричневую дубленку и шапку. – Чего это он, интересно?».

– Мама пришла, – услышала я голос сына из кухни. – Дед, ты только не уходи сразу.

Интересно, это что же, он собирался уйти, даже не поговорив со мной? Новости…

Я вошла на кухню – Максим и Владимир Николаевич сидели за столом, перед ними был развернут альбом с рисунками, стояла ваза с виноградом. Увидев меня, они оба как-то подобрались, а потом сын встал и, забрав альбом, молча ушел к себе.

– Здравствуй, Ксюша, – проговорил свекор каким-то чужим голосом. – Хорошо, что я тебя дождался.

– Смотрю, не особенно ждали, раз Максим просил остаться, – усмехнулась я, выгружая из пакета принесенные продукты.

– Нет, я пришел к тебе специально. Хочу поговорить… вернее, нам надо поговорить.

– О чем? – насторожилась я, замерев с пачкой сока в руке.

– О том, что ты собираешься уезжать.

– Откуда… с чего вы это взяли? – не совсем натурально переспросила я, не понимая, как и кто мог ему об этом сказать. Разве что сынок любимый позвонил и пожаловался.

– Мне сказал Максим.

Это было совсем неожиданно – я разговаривала с теткой поздно ночью, когда сын уже лег спать. Значит, не спал, все слышал, а сегодня позвонил деду.

Но говорить рано или поздно все равно придется, поэтому какая разница, когда? Почему бы не сейчас?

Я включила чайник, машинально взяла тряпку и вытерла стол, хотя он в этом не нуждался, потом села напротив свекра и сказала, не поднимая глаз от столешницы:

– Да, я хочу уехать.

– Куда? – он зашарил по карманам в поисках сигарет, встал, открыл форточку и закурил.

– В Омск, к тете Кире.

– Почему?

– Это что – допрос? – меня раздражала эта его манера задавать вопросы следовательским тоном, словно я провинилась в чем-то. Я, а не его сын, разрушивший нашу семью и ушедший к другой женщине!

– Нет, это не допрос. Я просто хочу знать, куда ты собираешься увезти моего внука, думаю, что имею на это право.

– Право – имеете, – кивнула я. – Но и я имею право жить так, как я хочу, а не так, как диктуете вы и ваш сын.

– Я разве когда-то вмешивался в вашу жизнь? – удивился свекор, и в его голосе зазвучала обида. – Мне казалось…

– Вот именно – казалось вам! Казалось, что все у нас нормально, а это была только видимость! Видимость, понимаете? – я повысила голос, хотя и понимала, что уж кто-кто, а он-то как раз и не виноват в том, что произошло, что переживает он не меньше моего. Но обида на Даниила захлестывала меня по-прежнему, и теперь я выливала это все на голову свекра. – Если бы вы не поощряли этого увлечения вашего сына каждой юбкой, то и не пришлось бы мне собирать вещи и уезжать отсюда! Я просто не могу дышать с ним одним воздухом, с ним – и с этой его Машкой, которую вы возводите в ранг святых! А что в ней святого, скажите? То, что мужа у меня увела, оставив ребенка без отца? В том, что Максим страдает?

– Я не заметил, что Максим страдает. Скорее, он страдает из-за тебя, из-за твоей постоянной злости, из-за того, что ты все время поливаешь грязью Даниила и его новую семью, в которой, кстати, мальчик чувствует себя лучше, чем дома! – неожиданно выдал свекор. – Ты хоть раз спросила, как у него дела в школе, в «художке»? Нет! Тебе это неинтересно, ты вся с головой ушла в свою ненависть. А эта самая Маша, которую ты так ненавидишь, звонит ему и спрашивает! Что, удивилась? Вот такая ты мать – не знаешь, что у твоего ребенка в жизни происходит! Тебе на все наплевать!

– Замолчите! – вскрикнула я, пораженная в самое сердце этим открытием. – Этого не может быть! Максим сказал бы мне…

– Он бы сказал, если бы был уверен, что ты его захочешь услышать. Но тебе некогда – ты слишком увлечена копанием в себе и ненавистью к Даниилу и его жене. В общем, так, моя дорогая. Максим сейчас соберет вещи и поедет жить ко мне, – выбросив сигарету в форточку, подытожил свекор. – Молчи! – предвосхитил он мой гневный вопль. – Я не забираю его насовсем, но пока он поживет со мной. Ребенок не должен находиться в атмосфере постоянной ненависти.

Он вышел из кухни, даже не взглянув в мою сторону, прошел в комнату Максима и закрыл за собой дверь. Мир вокруг меня рушился, раскалывался на части… Но сына я не отдам, пусть хоть милицию приведут! Я рванулась в детскую, схватила Максима, собиравшего в портфель учебники, и прижала его к себе:

– Я не пущу! Это мой сын! Мой, понимаете? И уходите отсюда, пока я в самом деле чего-нибудь не отколола! И больше никогда, слышите – никогда не приходите сюда! Ни вы, ни ваш сын! Я не желаю вас видеть!

– Пусти меня! – вырывался Максим. – Пусти, я поеду с дедом!

– Нет! – заорала я еще громче. – Убирайтесь!

Свекор тяжело вздохнул, повернулся и пошел в прихожую. Я толкнула Максима на кровать, выскочила из детской и заперла комнату снаружи, потом схватила с вешалки дубленку и шапку свекра и, открыв входную дверь, вышвырнула вещи на площадку:

– Вон!!! Вон из моего дома! – я уже визжала, как обезумевшая, топала ногами и не могла остановиться.

Свекор по-прежнему не сказал ни слова, протиснулся мимо меня, и я с силой захлопнула дверь, отрезав его от себя.

В комнате, срывая голос, истерично кричал Максим, молотил кулаками по запертой двери:

– Выпусти! Выпусти меня отсюда! Выпусти, я пойду с дедом! Я не хочу жить с тобой, ты злая, злая!

От этих его криков у меня разрывалась голова, и болело сердце, я хватала ртом воздух и не могла надышаться. Максим понемногу успокоился и затих, я открыла дверь и вошла. Сын лежал на кровати лицом в подушку, всхлипывал и вздрагивал всем телом. Опустившись рядом с ним, я положила руку ему на спину, но он вырвался и сел, отодвинувшись от меня к стене.

– Максим…

– Я не хочу разговаривать с тобой! – сказал он звонким, ясным голосом. – Я хочу жить с дедом.

– Сынок, о чем ты говоришь? – взмолилась я. – Разве тебе плохо со мной?

– Да, мне плохо. Ты злая, зачем ты выгнала деда? Зачем ты постоянно говоришь про папу плохое? Я не хочу с тобой жить.

Я тяжело поднялась и побрела из детской, как собака, которую пнул хозяин. В душе все опустело… Мой сын ненавидел меня… Зачем жить? И как жить – с этим?

Артем.

С Юлькой творилось что-то, и я никак не мог понять, что именно. Она стала замкнутой, серьезной и молчаливой, хотя раньше, даже года два назад, была совершенно другой. Сначала я приписал это проблемам с отчимом, но потом и теща, и сама Юлька убедили меня в обратном. При всем моем негативном отношении к этому человеку возводить напраслину я не хотел, да и не мог – он прекрасно относился к моей дочери, забирал иногда из школы, а пару раз я видел, как он вечером с коляской прогуливается возле ДК, ожидая окончания тренировки. И теща, заезжавшая к ним регулярно, тоже говорила, что он не обижает Юльку, а та вообще слова не дает сказать против. Так и смотрит настороженно, как бы довольно резкая и прямолинейная Валентина Николаевна не сказала чего-нибудь в его адрес. Словом, в семье у Юльки все было даже лучше, чем можно было ожидать.

Оставались школа и танцы. К учительнице я решил заехать сегодня в обед.

Одинокое утро холостяка – яичница, убежавший кофе, коричневые разводы на плите… Черт, и времени почистить ее у меня уже нет – я и так опаздываю. Да, что ни говори, а отвыкать от семейной жизни тяжело. Раньше у меня не болела голова о том, что поесть, что надеть утром и есть ли чистая рубашка. Теперь же все приходилось делать самому, включая покупку продуктов и уборку в квартире. Выяснилось, что делать это периодически, по настроению, доставляло удовольствие, а вот когда стало обязанностью… нет, это совершенно другое дело. И ничего приятного в нем нет.

Марья, при всей моей придирчивости, успевала сделать все домашние дела незаметно, в то время, когда меня не было дома, чтобы не раздражать шумом работающего пылесоса или звуком стиральной машины, отжимающей белье. Мне же теперь приходилось справляться со всем этим в одиночку, тратить почти всю субботу на приведение квартиры в должный вид.

Теща иногда выручала – звала к себе то поужинать, то пообедать в выходной. Не понимаю, как люди не могут ужиться с тещами? Я со своей живу душа в душу, и даже развод не изменил этого. Она по-прежнему зовет меня «сынком», интересуется делами, старается накормить повкуснее. Возможно, это еще и потому, что родителей у меня нет – они погибли, когда мне было лет двадцать, сгорели в дачном домике. Валентина Николаевна всегда относилась ко мне как к родному. Ну, или талантливо делала вид, что это так. Однако я ни разу не почувствовал фальши в ее словах или поступках.

На работу я опоздал. Но все-таки есть преимущество в том, чтобы быть самому себе начальником – за опоздание никто выговор не сделает.

До обеда меня завалили бумагами и жалобами. Нет ничего хуже заказчиков, не знающих, что им надо на самом деле. Потом начинается – цвет не тот, обои не те, все плохо, короче – денег не заплатим. Это еще хорошо, что я принципиально не работаю с частными лицами, а только с организациями, потому что от истеричных дамочек с большими деньгами меня просто подкидывает.

Ближе к часу дня я разобрался с основной массой дел и уже собрался ехать в школу, но тут в кабинет вошла Светка. Сегодня она была даже прилично одета – в брючном костюме и кремовой блузке. Да и макияж не такой броский.

– Артем Владимирович, а не пообедать ли нам? – как ни в чем не бывало, поинтересовалась она.

Меня это бесило – ну, неужели так трудно понять, что она меня не интересует? Как еще я должен об этом сказать? Какими словами? Меня, если честно, подмывало уволить ее, но как мотивировать, я не придумал – работала она хорошо.

– Нет, нам не пообедать, – сдержавшись, проговорил я. – Я уезжаю.

– На обед? – не отставала Светка.

– Нет. Если у тебя все, то я пойду, – я довольно бесцеремонно выставил ее из кабинета и закрыл дверь.

Светка обижено надула губы и села в кресло возле стола секретаря, бросая на меня косые взгляды. Я же отдал распоряжения Татьяне, подхватил кейс со стола и вышел из офиса.

На улице чуть потеплело, и сразу появились многочисленные мамаши с колясками – напротив офисного здания был небольшой парк. Вид этих колясок всех фасонов и цветов неожиданно повернул мои мысли к Марье. Интересно, как она там? Теща буквально вчера звонила и рассказывала как бы между прочим, что Марью вот-вот выпишут, что все вроде в порядке, только еще придется лечиться какое-то время.

Я сел в машину и поехал в школу. У Юльки было пять уроков, это я помнил точно, значит, минут через двадцать она закончит. Отлично, я как раз успею поговорить с учительницей и потом отвезти дочь домой.

К концу урока я чуть опоздал, поднялся на этаж, когда дети высыпали из классов и бежали, кто куда – одни домой, другие на шестой урок. Юльку я увидел сразу – высокая, самая, пожалуй, высокая в классе, она вышла из дверей кабинета, небрежно закинув на плечо сумку с учебниками.

– Смирнова! – раздалось из класса. – А кто за тебя будет газету рисовать?

Юлька развернулась и, не входя обратно, объяснила:

– Алла Александровна, вы же знаете, что мне через час на тренировку. Я не могу остаться.

– Со своими тренировками ты совсем с одноклассниками не общаешься! – загремела учительница.

– У меня первенство города через месяц! – отбивалась Юлька, и я счел своим долгом вмешаться.

Обняв вздрогнувшую от неожиданности дочь за плечи, я чуть подтолкнул ее в кабинет и вошел следом:

– Добрый день, Алла Александровна.

– О, здравствуйте-здравствуйте, Артем Владимирович! – обрадовалась она. – Наконец-то у вас нашлось время зайти в школу!

– А что – какие-то проблемы? – насторожился я.

– Вы думаете, что проблемы только в оценках бывают? Нет, с этим у Юли все в порядке. Дело в другом. Она совершенно не участвует в классной жизни, не ходит с нами ни в кино, ни в театр, – возмущенно проговорила учительница, уничтожив взглядом и меня, и мою дочь.

– У нее нет на это времени, вы ведь прекрасно это знаете.

– Нельзя ставить личные интересы выше интересов коллектива!

В этой фразе мне почудилось что-то знакомое, что-то из моего пионерского детства. Так любила говорить моя «классуха», полная, одышливая Ольга Михайловна. Вот уж не думал, что до сих пор такое бывает…

– При чем здесь личные интересы? Юля всегда участвует во всех концертах, насколько я знаю.

– И что? Она приходит сюда, чтобы показать, насколько она лучше остальных, насколько талантливее. Она заносчивая, надменная, ни с кем не дружит! Ее все дети в классе не любят!

Это была новость… Дочь никогда не говорила об этом, да, подруги у нее не было, но отношения в классе всегда оставались хорошими – ей звонили с просьбой помочь с заданием, она сама могла позвонить кому угодно, если что-то было нужно.

– Вы поощряете ее, разрешаете носить в школу цепочку! – продолжала злобствовать Юлькина учительница, довольная возможностью высказать все, что накопилось у нее за три года.

Про цепочку было сущей несправедливостью – я краем глаза увидел в ушах одной из девочек серьги с темно-зелеными камнями, у двух других, рисовавших что-то на доске, был яркий розовый и голубой маникюр. Да и форма была далеко не на всех, в то время как Юлька стояла рядом со мной в темно-синей юбке и бордовой жилетке с эмблемой, а такой же пиджак висел, перекинутый через ремень сумки. Словом, учительница в открытую придиралась к моему ребенку за то, что она слишком не такая, как все, слишком «не стадная».

– Если это все, то мы, пожалуй, пойдем.

Я спокойно взял дочь за плечо и вывел из кабинета, не обращая внимания на призывы Аллы Александровны вернуться. До гардероба мы дошли молча, и только внизу, надевая дубленку, Юлька подняла на меня глаза и обреченно проговорила:

– Ну, теперь мне вообще конец. Она меня просто сгнобит.

– Что сделает? – удивился я, протягивая дочери шарф.

– Ну, придираться будет все время, оценки снижать, – вздохнула Юлька, завязав шарф и вынув из сумки перчатки.

Я вскипел от негодования. Никогда прежде дочь не жаловалась на отношения с классным руководителем, не говорила ничего об одноклассниках, у нас с Марьей вообще не было поводов для беспокойства, и вдруг…

– Пусть только попробует! В конце концов, эта школа не единственная в городе! Если только…

– Папа, перестань, – совсем по-взрослому сказала Юлька, взяв меня за руку. – Я не обращаю внимания. Она ведь не только со мной так разговаривает. Помнишь Наташу Коробейникову? Ну, она еще гимнастикой художественной занимается, такая худая-худая, рыженькая? – я неопределенно кивнул, припоминая эту девочку. – Так вот, ее мама перевела в другую школу, потому что Алла Александровна ей ставила сплошь двойки, хотя она все отвечала. Просто на соревнования много ездила и пропускала уроки. А в той школе учительница понимает и разрешает ей во время каникул все отвечать.

– Ты откуда знаешь?

– Она мне звонит иногда.

Мы дошли до машины. Юлька забралась на заднее сиденье и сразу достала мобильник:

– Мирон? Привет. Да, как обычно. А ты не задержишься? Нет, я сейчас домой забегу, учебник возьму по английскому, у меня контрольная завтра. Поможешь? Ладно, до встречи.

– Он что – по английскому тебе уроки делать помогает? – спросил я, выруливая на дорогу из двора.

– Да. Он же в школе с английским уклоном учится, в шестом классе. Он очень хорошо говорит и мне помогает.

– Дружите?

– Да так… – пожала плечами дочь. – Он вообще-то нормальный, и в клубе уже со всеми перезнакомился, даже с пацанами в кино как-то ходил. И работать стал намного лучше, мне с ним легко танцевать, даже лучше, чем с Олегом.

– На первенство города выставляетесь уже?

– Да, хотим попробовать. Но ни на что особо не рассчитываем, – призналась Юлька, роясь в сумке в поисках чего-то. – Тренируемся-то еще всего ничего.

– Так, может, и смысла нет идти?

– Пап, ты чего? – укоризненно спросила дочь, высунувшись между сидений. – Идти все равно надо, даже если вылетать в первом туре.

– Не обидно будет – в первом-то туре вылетать после чемпионства? – поддел я, и дочь засмеялась, хлопнув меня по плечу ладошкой:

– Будет! Но я не расстроюсь.

Зазвонил ее мобильный, Юлька откинулась на спинку и радостно вскрикнула в трубку:

– Да, мамуся! Нет, меня папа из школы забрал, мы уже к дому подъезжаем! Да ты что?! Ура! А во сколько? Я сразу после индивидуалки домой побегу! Все, я тебя целую!

Убрав телефон в карман, она издала радостный вопль и, успокоившись, прижалась щекой к подголовнику переднего сиденья:

– Маму выписали, сегодня ее дядя Даниил домой заберет.

Маша.

Я собирала вещи в сумку и ощущала дрожь во всем теле. Документы на выписку были уже у меня, осталось только сделать перевязку. Я почему-то волновалась, даже не могла понять причину. Вроде надо радоваться – поеду домой, там дети, там Даниил…

– Маш, идем, перевяжемся! – в дверь заглянула перевязочная сестра Иринка.

Меня в отделении только по имени и звали, даже не знаю, откуда это пошло. Я перезнакомилась со всеми девчонками, да и немудрено – дольше меня в этом отделении никто не лежал.

В перевязочной уже был мой доктор, улыбнулся ободряюще, пока я ложилась на стол:

– Ну, домой? Соскучилась, наверное?

– Конечно. Я ведь с младшей дочерью вообще не разлучалась, она совсем маленькая еще.

– Ну, теперь все в порядке, будешь гулять со своей девочкой, сил набираться, – проворно орудуя инструментами, говорил доктор. – Так… ну, тут все хорошо, пусть сухую повязочку муж кладет раз в день, и все.

Я боялась даже подумать о том, что придется продемонстрировать Даниилу то, что осталось на месте груди. Собственно, вот и причина моего нервного состояния – я боялась ехать домой, боялась наступления ночи, момента, когда муж увидит меня без одежды.

…Я стояла в холле больницы, прислонившись к стене – сесть было некуда, все скамейки и стулья заняты пациентами и их родственниками. Наконец в дверях показался Даниил с букетом, бросился ко мне:

– Машуля, ну, что ты вышла так рано? Я бы позвонил!

– Я больше там не могу. Поедем скорее домой.

Он подхватил с полу мою сумку с вещами, сунул букет мне в руки и под локоть повел к выходу.

Все таяло, сапоги проваливались в лужицы, чуть затянутые льдом, рыхлый снег выглядел неприглядным и грязным. Машина тоже была заляпана почти до крыши, и Даниил сам открыл мне дверку, чтобы я не испачкала руку.

Кинув сумку на заднее сиденье, он сел за руль и запустил двигатель, но потом притянул меня к себе и поцеловал:

– Господи, Машка, как я соскучился… Наконец-то все кончилось, едем домой, там Маруська с твоей мамой. И Юля обещала пораньше, я ей звонил.

– Маруська, наверное, изменилась, да?

– Я не замечаю – каждый день ведь вижу. Но улыбается как-то по-другому, да и голову хорошо держит.

Данька вздохнул, погладил меня по щеке, взял мою руку и прижался к ней губами:

– Оказывается, я без тебя совсем не могу, Машка… Дома так пусто, особенно ночами. Протянешь руку – а рядом никого нет.

Вот это пугало меня все сильнее – необходимость оказаться рядом с ним, в одной постели, необходимость демонстрировать ему себя, такую…

– Что с тобой? – Даниил отстранился, заглянул мне в глаза. – Маша… в чем дело, родная? Что-то не так?

«Господи, ты не поймешь… – простонала я про себя. – Не поймешь, потому что ты мужчина. Тебе вряд ли знакомо это противное чувство страха, парализующее меня, страха перед тем, что будет, когда ты увидишь».

Даниил же, меж тем, становился все настойчивее, тормошил меня, задавал вопросы, и я сломалась, заплакала, уткнувшись в его пуховик. Муж испугался:

– Маша, да что с тобой? Что происходит? У тебя болит что-нибудь?

– Нет, все нормально, – пробормотала я, пряча глаза.

– А я ведь вижу, что не все в порядке. Давай, выкладывай, – потребовал муж, и я не выдержала, истерично выкрикивая слова, высказала все, что накопилось во мне за это время. Он не перебивал, слушал и мрачнел с каждым моим словом, потом полез за сигаретами, долго не мог прикурить, зажигалка выскальзывала из пальцев, огонь тоже не высекался. Справившись, наконец, с сигаретой и затянувшись дымом, Даниил укоризненно посмотрел на меня:

– Не стыдно?

– За что?!

– Да за слова свои – не стыдно сейчас, нет? Взрослая женщина, двое детей, а ведешь себя, как истеричная малолетняя дура, которая нервничает из-за прыщика на лбу!

– Очень смешно! И сравнение на редкость удачное!

– Неудачное, – согласно кивнул Даниил. – Но как тебе по-другому объяснить? Мы ведь не подростки с тобой, мы уже в том возрасте, когда в партнере ценишь не внешность, а нечто другое.

– Даня, я это сто раз слышала, – перебила я. – Ты еще когда об этом говорил! Все, хватит, поедем домой.

– Я не хочу, чтобы ты ехала домой в таком настроении. Там дети, они все чувствуют. Ты считаешь, что я такой эгоистичный и равнодушный, что не подумал о тебе и о том, что ты можешь испытывать какие-то неприятные чувства? Машка-Машка! – он притянул меня к себе, погладил по волосам и улыбнулся. – Дуреха ты, дорогая. Мне ведь главное, что ты теперь здорова, а шрамы… да и что – шрамы? Разве это главное? Я ведь тебя люблю…

Я прижалась к нему и всхлипнула:

– Прости меня, ладно? Я что-то совсем расклеилась…

– Ничего, отдохнешь дома. А там Маруська… и Юлька вернется скоро…

Он снова взялся за руль, а я вытерла глаза и постаралась успокоиться хоть чуть-чуть. У меня, конечно, так и остались сомнения в том, что Даниил сказал сейчас правду, но ведь уже ничего не вернешь, все уже случилось. Теперь главное – не думать об этом постоянно, не зацикливаться… У меня дети, муж, которым я нужна. А значит, я буду карабкаться, пока есть силы.

Оксана.

Вот уже две недели, как я не возвращаюсь с работы в одиночестве. Как ни смешно это звучит, но у меня появился поклонник. Настоящий поклонник меня и моих килограммов, смешной, чуть лысоватый Игорь. Встречает меня с букетом возле моей конторы, провожает домой и даже не делает никаких намеков на продолжение.

Мы столкнулись в супермаркете, налетели друг на друга тележками, и я по привычке рявкнула:

– Смотреть надо, куда идете!

Мужчина в спортивной куртке собирал с полу выпавшие из тележки пакеты с макаронами, ничего не ответил, но, подняв глаза, вдруг выпрямился во весь невысокий рост и замер. «Все понятно, – уныло констатировала я. – Сейчас выпалит что-то типа «надо меньше жрать» и еще обзовет как-нибудь». Но глаза мужчины смотрели на меня чуть ли не с восхищением, и я даже смутилась и от этого смущения снова рявкнула:

– Мы так и будем тут глазеть?

– Простите… – пробормотал он. – Я не хотел… просто задумался…

Я дернула свою тележку и помчалась к кассе. Но на ходу успела отметить, что его лицо показалось мне смутно знакомым. Рассчитавшись за покупки, взяла тяжелые пакеты и направилась к выходу из супермаркета, когда за спиной вновь услышала его голос:

– Подождите, пожалуйста! Девушка, ну, куда же вы?

Обернувшись, я смерила незнакомца взглядом и сделала попытку выйти из магазина, однако он ухватил меня за рукав:

– Ну, постойте же!

– Что вам нужно?

– Погодите… я помогу вам, у вас сумки тяжелые! – он решительно забрал у меня пакеты и открыл дверь. – Прошу…

От такой настойчивости я даже опешила. Мужчина вышел следом за мной и остановился на крыльце:

– А вы меня не помните? Нас Яна познакомила, на Новый год, забыли?

Я пожала плечами, однако припомнила с трудом, что, кажется, у Янки в тот раз, когда я так сильно напилась, что едва не отдала концы, меня действительно знакомили с каким-то мужчиной. А он, меж тем, продолжал:

– Вам на остановку?

Мне не нужно было на остановку – дом всего в трех шагах, и я отрицательно качнула головой.

– Можно, я вас провожу? Меня, кстати, Игорем зовут, если вы не помните.

– Оксана, – машинально пробормотала я, потому что действительно не помнила его имени, и неожиданно рассердилась: – Послушайте, Игорь! Вам что – делать нечего? Или нравится тяжести тягать? Верните мне пакеты!

Но он только засмеялся и решительно сказал:

– Женщине помочь нужно. Идемте. Да не бойтесь, я не маньяк и не магазинный воришка. Я действительно просто хочу вам помочь.

Я только плечами пожала и зашагала по дорожке к дому. Рядом суетился новый-старый знакомец, сгибаясь от тяжести пяти больших пакетов с продуктами. До дома дошли молча. У подъезда я остановилась и протянула руку:

– Спасибо за помощь.

– Не за что, – улыбнулся Игорь, ставя пакеты на скамейку.

– Ну, я пойду? – совершенно по-идиотски спросила я, и он кивнул. – До свидания.

Подхватив свои пакеты, я вошла в подъезд и в лифте вдруг расхохоталась, представив картину со стороны. Бывают же еще чудики на свете!

Назавтра, возвращаясь вечером с работы, я с удивлением обнаружила на лавке у подъезда вчерашнего помощника. Он сидел, съежившись, а в руках держал букет бледно-розовых роз. Я приостановилась, а Игорь, увидев меня, вскочил:

– Здравствуйте, Оксана…а я вот…сижу, понимаете ли…

– Да уж вижу…

– С работы?

– Ну да…

Я не знала, как вести себя, что говорить – со времен развода с Даниилом я совершенно отвыкла общаться с мужчинами. Игорь шмыгнул носом и смущенно протянул мне букет:

– Это вам…

– Спасибо… не стоило…

Неожиданно для себя я вдруг выпалила:

– Вы замерзли? Может, чайку?

Он обрадовался так явно, что я даже не успела осознать, что приглашаю в квартиру абсолютно незнакомого человека, которого вижу третий раз в жизни. Ну, в конце концов, у нас с ним слишком разная весовая категория, и если что-то не так пойдет, я его просто к стенке придавлю – и насмерть.

У дверей квартиры Игорь вдруг затоптался на одном месте и пробормотал:

– А… это удобно?

– Что – удобно? – не поняла я, поворачивая в замке ключ и входя в квартиру.

– Ну…

– Если вы о том, что скажет мой муж – так его у меня нет, а сын гостит у деда.

Эта фраза так легко соскочила с языка, словно я произносила ее каждый день и не по одному разу. Мне вдруг страшно захотелось, чтобы этот странный мужчина оказался неженатым. Или разведенным, на крайний случай…

В квартире пахло яблочным пирогом, и в душе я похвалила себя за то, что встала сегодня рано и зачем-то испекла большой пирог во весь противень. Вечер пятницы я обычно проводила одна – Максим сразу из школы уезжал к Владимиру Николаевичу, хотя всю неделю жил со мной. На этом настоял Даниил, и, как я смутно догадывалась, не без участия жены. Это, правда, не заставило меня относиться к ней как-то по-особому… Собственно, это я к чему? Ах да, к пирогу на столе! Оставаясь в одиночестве, я начинала компенсировать это состояние едой, как все склонные к полноте люди. И тут – такая удача, пришел человек, который поможет мне справиться с желанием нажраться до одышки.

– Проходите, Игорь, – пригласила я, заметив, что мой спутник все еще не решается войти. – Будем пить чай с пирогом, вы ведь замерзли…

– Немного, – признался он, растирая покрасневшие руки. – Перчаток не ношу, а сегодня прохладно…

– Тогда тем более нужно горячего чаю.

В кухне Игорь смешно умостился на табуретку, совсем как воробей на куст, и я фыркнула. Он изумленно посмотрел сначала на меня, потом оглядел себя и тоже засмеялся:

– С детства сижу на стуле как на ветке.

– Мама, наверное, воробышком называла? – поддела я, а Игорь серьезно кивнул:

– Да, вы правы. Мамы нет – а привычка осталась…

– У меня тоже нет мамы, – непонятно зачем сказала я, заваривая свежий чай.

– Ну, вот и еще что-то общее, – улыбнулся Игорь.

Я резала пирог и исподтишка внимательно разглядывала его. Залысины почти до самого затылка, оставшиеся светлые волосы коротко острижены, а потому их малое количество не выглядит смешным или жалким. Голубые глубоко посаженные глаза, тонкий прямой нос, чуть оттопыренные уши. Да, красавчиком моего нового знакомого можно было назвать с большой натяжкой… Но взгляд… какой же у него оказался добрый и открытый, почти детский взгляд! И смотрел на меня Игорь с восхищением, чего уже давно я не испытывала от мужчины. Даже Даниил еще в бытность моим мужем не смотрел на меня таким взглядом…

Игорь, тем временем, разглядывал кухню, смешно морща нос.

– А у вас уютно, Оксана, – признался он. – Знаете, когда в доме пахнет свежей выпечкой, это придает какой-то шарм, создает атмосферу покоя. Моя мама всегда стряпала в пятницу – пироги, булочки, плюшки, много, чтобы хватило на все выходные. У нас ведь была большая семья – пять человек, я самый младший. Но все как-то разъехались, а я остался с мамой.

«Понятно – маменькин сыночек, – констатировала я, усаживаясь на табуретку. – После смерти матери растерялся, оказался брошенным и неухоженным, а теперь вот ищет замену…».

Словно подслушав, Игорь возразил:

– Вы только не подумайте, что я привык за мамину юбку держаться, нет. Я вполне самостоятельный человек, и профессия у меня вполне мужская – я спасатель.

– Ого! – крякнула я, чуть не подавившись чаем. Внешность Игоря мало предполагала такую профессию. Я почему-то подумала, что он компьютерщик какой-нибудь…

– А что вас так удивило? Да, я спасатель, служу в нашем краевом центре МЧС.

– Надо же, – я взглянула на него с уважением. – Это ведь опасно, наверное?

Игорь пожал плечами и обхватил руками кружку:

– Я не думаю об этом. Работа как работа, кто-то должен делать и такую. А вы кондитер?

– Ну, разумеется! Кондитер только так и должен выглядеть – толстая бабища, у которой и дома пироги? – я не обиделась, просто очень уж стандартно Игорь мыслил.

– Вы всегда говорите о себе в таком тоне? – серьезно поинтересовался он, словно не заметив моего сарказма. – Это ведь очень вредно – так думать о себе и так говорить. И потом – что значит «толстая бабища»? Вы просто шикарная русская женщина, такая, какая она и должна быть. У вас ведь идеальная внешность, Оксаночка – идеальная женская внешность, эталонная, можно сказать. Я ведь постоянно о вас думал с той встречи у Яны. Надо было, конечно, давно телефон у нее попросить, но все как-то…

Я не могла понять, шутит он или действительно так считает. Но лицо Игоря было совершенно серьезным, а в тоне не прозвучало ни одной глумливой или шутливой нотки.

Он попил чаю, мы поговорили еще о чем-то около получаса, а потом Игорь засобирался домой:

– Я и так отнял у вас много времени…

– Что вы, мне было только приятно! – вырвалось у меня непроизвольно, и Игорь улыбнулся:

– Ну, тогда, может, завтра в кино пойдем?

– А пойдем! – улыбнулась и я.

Взяв мой номер телефона, Игорь ушел, а я почувствовала вдруг себя такой легкой и воздушной, словно мне снова восемнадцать, и завтра у меня первое свидание с мальчиком. Странное дело – мы общались как старые знакомые, только что называли друг друга на «вы», и мне очень хотелось, чтобы Игорь рассказывал о себе, о своем детстве, мне было все интересно о нем.

Вот так и началось…

Он встречал меня после работы, водил в кино, с удовольствием заходил на чай, но не делал никаких намеков, ничего такого. Я даже познакомила его с Максом, и, кажется, сын остался доволен моим знакомым. Только одно меня огорчило – его фраза, сказанная будничным тоном:

– Мам, может, мне к папе пока переехать?

– Зачем? – не поняла я, и сын, вздохнув, пояснил:

– Вдруг он тебя замуж позовет?

Я едва не лишилась дара речи – что значит «позовет замуж»? Какой еще «замуж» может быть? Никаких далеко идущих планов я не строила, вообще не собиралась замуж больше. Но сын оказался совершенно прав…

Буквально через несколько дней после нашего с Максом разговора Игорь приехал с большим букетом и огорошил меня предложением… Я не знала, куда деться от неловкости, чувствовала, что лицо мое просто пылает, как мак на расписном подносе, что стоит на полке над плитой.

– Игорь… – пролепетала я, смущаясь и не зная, куда деть руки. – Зачем вам это? Мы ведь… едва знакомы…

– Мне кажется, что я знаю вас всю жизнь, Оксаночка. Я очень боюсь потерять вас, боюсь, что вы в один день просто прогоните меня… – Игорь выглядел расстроенным, я уже проклинала себя за то, что не пообещала хотя бы подумать. – Я ведь не говорю – завтра. Вы подумайте, с сыном поговорите – он ведь тоже имеет право голоса. Если хотите, я сейчас пойду…

Игорь встал с табуретки – мы вообще постоянно сидели в кухне, как будто не существовало комнат в моей квартире, но это он настаивал, говорил, что так уютнее – и направился было к выходу, но я почему-то испугалась, что вот сейчас он уйдет из моей квартиры совсем так же, как Даниил, а потом и из жизни моей исчезнет. А вот этого я уже не хотела и боялась – мне уже было с ним привычно и легко, спокойно и как-то… надежно, что ли.

– Игорь! Пожалуйста, не уходи! – взмолилась я, не заметив, как перешла на «ты». – Я ведь не отказываюсь… то есть… тьфу ты, не знаю даже, как сказать…

Он обернулся, и я увидела, что он улыбается.

– Ты на самом деле хочешь, чтобы я остался?

– Да…

Как же давно я не говорила никому таких слов…

Игорь остался не только до вечера – я не отпустила его и на ночь, оставила у себя. Максим ночевал у Даниила, и я безбоязненно предложила Игорю переночевать, хотя в душе опасалась, что он поймет меня неправильно. Но я уже так давно одна…

Наутро я даже не сразу поняла, что происходит. Из кухни доносился запах жарящейся яичницы, шум чайника, журчание воды и мужской голос, напевающий какой-то модный мотив. Набросив халат, я зашаркала тапочками по коридору и застала Игоря у плиты. На нем был мой фартук, повязанный поверх трусов, и это зрелище почему-то так рассмешило меня, что я даже не вспомнила о своем ненакрашенном и опухшем со сна лице, о растрепанных волосах… Игорь отвлекся, услышав мой хохот, и тоже прыснул:

– Что, комично выгляжу? Ну, извини уж – жарить яичницу в джинсах как-то не очень…

Я села за стол, подперла кулаком щеку и никак не могла поверить в то, что это происходит со мной, в моей квартире, в моей кухне… Что этот мужчина заботливо накрывает стол к завтраку для меня, что именно на меня он смотрит с таким восхищением и словно не замечает, что я не длинноногая модель, а толстая, расплывшаяся баба…

Игорь поставил передо мной тарелку и, наклонившись, поцеловал меня:

– Приятного аппетита, Оксаночка!

И мое сердце совершенно расплавилось… Теперь я больше не буду одна…

Эпилог

Оксана вышла замуж за Игоря, они продали две квартиры и купили большой дом в пригороде. Максим живет попеременно то у отца, то у матери. Кроме того, в городском Доме художника прошла персональная выставка его работ.

Артем по-прежнему занимается бизнесом, его фирма стала довольно крупной и преуспевающей. Никаких планов о новых семейных отношениях он не строит.

Даниил и Маша растят детей, Юля с новым партнером выиграла крупный российский турнир по бальным танцам.

У Маши обнаружили метастазы в костях, о чем она так и не сказала Даниилу.

Content

Марина Крамер
Удержи меня