Элена Ферранте

Лживая взрослая жизнь

Все факты и персонажи, действующие в этом произведении, все присутствующие в нем имена и диалоги – исключительно плод воображения и свободного художественного творчества. Всякое сходство, совпадение и отсылка к реальным фактам, людям, именам и местам не намеренны, а случайны. Упоминание государственных учреждений, газет, журналов и книг обусловлено необходимостью обрисовать вымышленных персонажей.

Часть I

1

За два года до того, как уйти из дома, отец сказал маме, что я совсем некрасивая. Сказал почти шепотом, в квартире, которую родители купили сразу после свадьбы в Рионе Альто[1], в самой верхней точке виа Сан-Джакомо-деи-Капри. Все это – улицы и площади Неаполя, синий свет холодного февраля, слова отца – словно застыло. А я ускользнула и продолжаю ускользать между строчек, пытающихся сложиться в мою историю, хотя на самом деле у меня ее нет, у меня нет ничего своего, ничего, что по-настоящему началось или по-настоящему завершилось: лишь запутанный клубок – и никто, даже тот, кто пишет сейчас эти строки, не знает, запрятана ли в нем нить повествования или это просто сжавшаяся в комок взъерошенная боль, от которой нет спасения.

2

Я очень любила отца, он всегда был заботливым и милым. Утонченные манеры соответствовали худощавому телу – любая одежда казалась ему велика, в моих глазах это придавало отцу неподражаемую элегантность. У него были тонкие черты лица, и ничто – ни идеально вылепленный нос, ни пухлые губы, ни глубокие, с длинными ресницами глаза – не нарушало общей гармонии. Со мной он всегда разговаривал весело, независимо от своего и моего настроения, и не уходил к себе в кабинет (отец все время работал), пока я хотя бы не улыбнусь. Больше всего ему нравились мои волосы – я уже и не вспомню, когда он начал их хвалить, наверное, мне было годика два или три. Зато я точно помню, что когда я была маленькая, мы вели такие разговоры:

– Какие красивые волосы, шелковистые, блестящие! Подаришь их мне?

– Нет, они мои.

– Ну не жадничай!

– Если хочешь, я их тебе одолжу.

– Ладно, но я их не верну.

– У тебя есть свои.

– Эти я забрал у тебя.

– Неправда, ты все придумываешь.

– Хочешь – проверь: они были такие красивые, что я их украл.

Я проверяла, но понарошку, я знала, что он бы ни за что не украл у меня волосы. А еще я смеялась, много смеялась, с отцом мне было веселее, чем с мамой. Он все время просил что-нибудь ему отдать – ухо, нос, подбородок. Утверждал, что они настолько прекрасны, что он без них жить не может. Мне страшно нравилось, когда отец так говорил: он постоянно подчеркивал, что я ему очень нужна.

Конечно, отец вел себя подобным образом не со всеми. Иногда, если что-то его глубоко трогало, он взахлеб рассуждал о сложных вещах, не сдерживая чувств. А иногда, напротив, бывал немногословен, отделывался короткими, меткими фразами, настолько емкими, что разговор сразу затухал. Эти два отца были совсем не похожи на того, которого я любила, я обнаружила их существование лет в семь-восемь, услышав, как отец спорит с друзьями и знакомыми, – они собирались у нас дома и горячо обсуждали то, в чем я ничегошеньки не понимала. Обычно я сидела с мамой на кухне и почти не обращала внимания на шедшие совсем рядом баталии. Но иногда, если мама тоже бывала занята и уходила к себе в комнату, я оставалась в коридоре одна – играла или читала, пожалуй, чаще читала, потому что отец много читал, мама тоже, а мне хотелось им подражать. Я не обращала внимания на взрослые споры и бросала чтение или игру, только когда в повисшей тишине внезапно раздавался один из «чужих» отцовских голосов. С этой минуты все его слушали, а я ждала, когда же закончится собрание, чтобы удостовериться, что отец опять стал таким, как обычно, – нежным и ласковым.

Тем вечером, за мгновение до того, как произнести врезавшиеся мне в память слова, отец узнал, что у меня не все в порядке с учебой. Для него это стало открытием. С первого класса я всегда училась хорошо и только в последние два месяца начала отставать. Родителям очень хотелось, чтобы у меня были высокие оценки, поэтому при первых тревожных звоночках они заволновались, особенно мама.

– Что с тобой?

– Не знаю.

– Надо стараться.

– Я стараюсь.

– Так в чем же дело?

– Что-то я помню, а что-то нет.

– Учи, пока все не запомнишь.

Я учила до изнеможения, но результаты все равно разочаровывали. В тот день мама ходила в школу беседовать с учителями и вернулась расстроенная. Она меня не ругала – родители никогда меня не ругали. Она лишь сказала: больше всего недовольна учительница математики, но она считает, что если ты захочешь, у тебя все получится. Потом мама ушла на кухню готовить ужин; тем временем вернулся отец. Я слышала из своей комнаты, как она пересказывает ему претензии учителей, и поняла, что она пытается меня оправдать, ссылаясь на переходный возраст. Однако отец перебил ее и голосом, которым он со мной никогда не разговаривал – с ноткой диалекта, строго-настрого запрещенного в нашем доме, – сказал, не сдержавшись, то, о чем ему лучше было бы промолчать:

– Причем тут переходный возраст, она становится похожа лицом на Витторию.

Знай отец, что я могу его услышать, он бы никогда не произнес это таким тоном, совсем далеким от того, каким велись наши обычные непринужденные, шутливые разговоры. Оба родителя полагали, что дверь в мою комнату закрыта, я всегда ее закрывала, и не заметили, что кто-то из них оставил ее приоткрытой. Так в двенадцать лет я узнала от отца, старавшегося говорить как можно тише, что становлюсь похожа на его сестру, на женщину, которая – отец твердил это, сколько я себя помню, – воплощала уродство и злобу.

Мне возразят: наверняка ты преувеличиваешь, ведь отец не сказал: «Джованна уродина». Действительно, ему было не свойственно выражаться так резко и грубо. Но я была тогда очень ранимой. Год назад у меня начались месячные, стала заметна грудь, которой я стеснялась, я считала, что от меня плохо пахнет, все время мылась, спать ложилась разбитой и разбитой же вставала. В то время единственным утешением, единственной опорой для меня был отец, который относился ко мне с безоговорочным обожанием. Поэтому сравнение с тетей Витторией было страшнее, чем если бы он сказал: «Раньше Джованна была красивая, а теперь стала уродиной». Имя Виттории звучало в нашем доме как имя чудовища, которое все оскверняет, губит все, к чему прикасается. Я почти ничего не знала о ней, мы виделись считанные разы, но – в этом-то все и дело – от наших встреч в памяти остались только отвращение и страх. Не отвращение и страх, которые вызывала у меня Виттория, – ее я совсем не помнила. Меня пугали отвращение и страх, которые испытывали к ней родители. Отец о ней почти не упоминал, словно сестра занималась чем-то постыдным, чем-то, что покрывало грязью ее саму и всех, кто с ней сталкивался. Мама о ней вообще не говорила, а когда отец не сдерживался, пыталась заставить его замолчать, словно из боязни, что Виттория, где бы она ни была, их услышит и мгновенно громадными прыжками промчится по нашей длинной и резко поднимающейся вверх улице, нарочно собирая и таща за собой всю заразу из близлежащих больниц, взлетит к нам на седьмой этаж и разобьет мебель и всю утварь вылетающими из глаз безумными черными молниями, а если мама начнет возмущаться, примется хлестать ее по щекам.

Конечно, я догадывалась, что напряженное молчание скрывало что-то из далекого прошлого, некие давно причиненные и полученные обиды, но в то время я почти ничего не знала об истории нашей семьи, а главное – не воспринимала жуткую тетю как ее члена. Она была букой, которой пугают в детстве, прозрачной, еле заметной тенью, лохматым чудищем, притаившимся в углу в ожидании, когда дом погрузится в темноту. И вдруг, совершенно внезапно, я узнаю, что становлюсь на нее похожа? Я? Я, прежде считавшая себя красавицей и благодаря отцу твердо знавшая, что останусь такой навсегда? Я, верившая отцу и полагавшая, что у меня чудесные волосы, я, мечтавшая, что меня будут любить столь же безумно, как любит отец, как он меня приучил? Я, и так уже страдавшая потому, что оба моих родителя оказались вдруг мною недовольны, и теперь переполненная тревогой, которая делала мир вокруг тусклым?

Я ждала, что скажет мама, но ее ответ меня не утешил. Хотя она терпеть не могла всех родственников со стороны мужа и испытывала к золовке такое отвращение, какое испытываешь к ящерице, ползущей по голой ноге, она не крикнула ему в лицо: «Ты с ума сошел, между моей дочерью и твоей сестрой нет ничего общего». Она лишь коротко, еле слышно проговорила: «Да что ты, вовсе нет». Я вскочила и быстро закрыла дверь, чтобы не слушать дальше. Потом я плакала в тишине и успокоилась, только когда отец объявил – на этот раз добрым голосом, – что ужин готов.

Я пришла к ним на кухню с сухими глазами. Глядя в тарелку, я вынуждена была выслушивать полезные советы о том, как наладить учебу. Потом я вернулась к себе, притворившись, что сажусь за уроки, а они устроились перед телевизором. Мне было очень больно, боль не уходила и даже не ослабевала. Зачем отец это сказал, почему мама решительно ему не возразила? Их недовольство было вызвано плохими оценками или тревогой, не связанной со школой и длившейся уже невесть сколько? И главное: отец произнес эти слова потому, что огорчился из-за меня сегодня, или потому, что проницательным взглядом человека, который все знает и видит, давно прочел у меня на лице предвестие моего загубленного будущего, надвигающейся беды, которая вызывала у него отчаянье и с которой он был не в силах справиться? Всю ночь я не находила покоя, а к утру решила: чтобы спастись, мне нужно своими глазами увидеть, какое на самом деле лицо у тети Виттории.

3

Это было непросто. В таком городе, как Неаполь, населенном семействами с многочисленными ветвями, представители которых порой враждовали до кровопролития, но никогда окончательно не сжигали мосты, мой отец умудрялся жить обособленно, словно у него не было кровных родственников, словно он породил себя сам. Разумеется, я много общалась с бабушкой и дедушкой по маминой линии и с маминым братом. Они меня очень любили и заваливали подарками, но потом дедушка и бабушка умерли – сначала он, год спустя она; их внезапное исчезновение меня почти напугало, мама плакала так, как плачут девчонки, когда больно стукнутся. Дядя нашел работу где-то далеко и уехал. Но прежде мы с ними часто виделись, нам бывало весело вместе. О родственниках со стороны отца я почти ничего не знала. Они появлялись в моей жизни в редких случаях – на свадьбах или похоронах, когда все старательно изображали сердечные отношения, поэтому с ними у меня было связано чувство, что я выполняю малоприятную обязанность: поздоровайся с дедушкой, поцелуй тетю. К этим родственникам я никогда не питала особого интереса еще и потому, что после подобных встреч родители нервничали и, словно сговорившись, старались сразу о них забыть, словно их заставили участвовать в дешевом спектакле.

К тому же если родители мамы жили в известном мне месте с внушающим уважение названием – Музей (они были музейными бабушкой и дедушкой), то место, где проживали родители отца, оставалось неопределенным и безымянным. Я твердо знала одно: чтобы добраться до них, нужно спускаться вниз, вниз, все время вниз, в самый низ Неаполя. Путь этот был настолько долгим, что тогда мне казалось, будто мы и отцовские родственники живем в двух разных городах. Многие годы я так и считала. Наш дом стоял в самой высокой части Неаполя: куда бы мы ни шли, приходилось спускаться. Отец с мамой с удовольствием спускались в Вомеро, чуть менее охотно – к дому музейных бабушки и дедушки. Друзья родителей жили в основном на виа Суарес, на пьяцца дельи Артисти, на виа Лука Джордано, виа Скарлатти, виа Чимароза – я хорошо знала те места, потому что там обитали многие мои одноклассники. Не говоря уже о том, что все эти улицы вели на виллу Флоридиана, которую я очень любила, – мама возила меня туда в коляске подышать воздухом и погреться на солнышке, когда я еще не умела ходить, там я часами играла со своими подружками Анджелой и Идой. И только после этих кварталов, где глаз радовали зелень, проглядывавшее вдалеке море, сады и цветы, где царили веселье и хорошие манеры, начинался настоящий спуск – тот, что вызывал у родителей раздражение. По делам, за покупками, по другим причинам – особенно если это было связано с отцовской работой, встречами или дискуссиями с его участием, родители ежедневно спускались вниз, чаще всего на фуникулере, до Кьяйи или виа Толедо, а оттуда добирались до пьяцца Плебишито, Национальной библиотеки, Порт’Альба, виа Вентальери и виа Флорио; самым дальним пунктом была площадь Карла Третьего, где стоял лицей, в котором преподавала мама. Все эти названия я знала назубок – родители упоминали их постоянно, но редко брали меня с собой, наверное, поэтому я не испытывала, слыша их, того же счастья, что отец и мама. За пределами Вомеро лежал не мой город, то есть – почти не мой: чем дальше стелился он по равнине, тем больше казался мне чужим. Поэтому места, где проживала отцовская родня, представлялись мне диким, неизведанным миром. У них не только не было названий: вдобавок, судя по разговорам родителей, туда было совсем не просто добраться. Всякий раз, когда приходилось ехать в тот район, мои обычно бодрые и оптимистичные папа и мама казались на удивление утомленными и встревоженными. Я была маленькая, но их напряжение, слова, которыми они обменивались – вечно одни и те же, – запечатлелись в моей памяти.

– Андре, – еле слышно говорила мама, – одевайся, пора идти.

Но он продолжал читать и что-то помечать в книжке тем же карандашом, которым делал записи в лежащей рядом тетрадке.

– Андре, уже поздно, они рассердятся.

– Ты готова?

– Я готова.

– А наша девочка?

– И наша девочка.

Тогда отец, оторвавшись от книжки и тетрадки, надевал наконец чистую рубашку и парадный костюм. Он был молчалив, напряжен; казалось, будто он повторяет про себя текст роли, которую ему придется сыграть. Мама, между тем, еще вовсе не была готова: она вновь и вновь проверяла, как выглядит она, как выгляжу я, как выглядит отец, словно именно подобающие наряды и помогут нам вернуться домой живыми и здоровыми. В общем, было ясно, что всякий раз им хотелось защититься от мест и людей, о которых мне не рассказывали, чтобы не волновать. Но я все равно ощущала странную тревогу, узнавала ее; на самом деле тревога присутствовала всегда, она была единственной печальной ноткой в моем счастливом детстве. Мое беспокойство пробуждали непривычные, словно оборванные фразы:

– Прошу тебя: если Виттория что-нибудь скажет, сделай вид, что ты не услышал.

– То есть она начнет дурить, а я должен молчать?

– Вот именно. Не забывай: с нами Джованна.

– Хорошо.

– Не надо мне так отвечать, ничего хорошего тут нет. Но не такой уж это и подвиг. Посидим полчасика и вернемся домой.

Я почти не помню наши визиты. Шум, жара, суетливые поцелуи в лоб, диалект, скверный запах, который исходил от всех – вероятно, из-за страха. Все это со временем поселило во мне уверенность, что отцовские родственники (эти завывающие, отвратительные, мерзкие призраки, но особенно, конечно, тетя Виттория – самая черная, самая мерзкая) представляли опасность, хотя в чем именно она заключалась, я не понимала. Может, они жили в опасном районе? И от кого конкретно исходила эта опасность? От дедушки с бабушкой, дяди с тетей, двоюродных братьев – или только от тети Виттории? Похоже, моим родителям это было известно, и теперь, когда мне срочно потребовалось узнать, как выглядит тетя и что она за человек, мне придется с ними поговорить, чтобы во всем разобраться. Но если я начну приставать с расспросами, чего я добьюсь? Родители либо сразу закроют тему, попросту отказавшись ее обсуждать («Хочешь повидать тетю? Хочешь к ней сходить? А зачем?»), либо встревожатся и постараются больше вообще не упоминать о Виттории. Тогда я подумала, что для начала неплохо бы найти ее фотографию.

4

Как-то раз, когда родителей не было дома, я решила порыться в шкафу у них в спальне: мама держала в нем альбомы, в которых в идеальном порядке хранились ее собственные фотографии, фотографии отца и мои. Я знала эти альбомы наизусть, я часто их листала: в основном они рассказывали об отношениях родителей и о моей почти тринадцатилетней жизни. Я уже поняла, что по каким-то таинственным причинам фотографий маминых родственников в них много, а отцовских мало, но главное – ни на одном из этих снимков нет тети Виттории. Однако я помнила, что где-то в том же шкафу стояла старая железная коробка, в которой вперемешку валялись снимки родителей, сделанные до их знакомства. Я их почти никогда не смотрела, а если и смотрела, то вместе с мамой, и потому надеялась обнаружить среди них фотографии тети.

Я отыскала коробку в глубине шкафа, но для начала решила внимательно пролистать альбомы с фотографиями родителей до свадьбы и с их свадебными фото (в центре – насупленные отец и мама, вокруг – немногочисленные гости). Затем пошли снимки счастливой пары… наконец появилась я, их дочка: целая куча фото – от рождения до настоящего времени. Я долго разглядывала фотографии свадьбы. Отец был в мятом темном костюме и на всех снимках хмурился, мама стояла рядом – не в свадебном платье, а в кремовом костюме, на голове – вуаль в тон, выражение лица растроганное. Среди трех десятков или немногим более того приглашенных я узнала родительских друзей из Вомеро, с которыми они продолжали общаться, и маминых родителей – хороших, музейных, дедушку и бабушку. Я все разглядывала снимок, все всматривалась в него, надеясь хотя бы на заднем плане увидеть фигуру, загадочным образом напоминающую женщину, которую я совсем не помнила. Все тщетно. Тогда я взяла коробку; открылась она далеко не сразу.

Я высыпала содержимое коробки на постель, все снимки были черно-белые. Фотографии, относившиеся к маминой и папиной юности, лежали вперемешку: улыбающаяся мама с одноклассниками, мама с подругами, на море, на улице – изящная, нарядная; отец – задумчивый, всегда в одиночестве, ни единого снимка на отдыхе, штаны пузырятся на коленях, рукава пиджаков коротки. Фотографии детства и отрочества были разложены по двум конвертам – полученные от маминого семейства и полученные от семейства отца. На отцовских наверняка есть тетя, подумала я и принялась тщательно их разглядывать. Фотографий было немного, штук двадцать; меня сразу удивило, что на трех или четырех отец, обычно снятый ребенком или подростком со своими родителями или с родственниками, которых я никогда не видела, стоял рядом с нарисованным черным фломастером треугольником. Я быстро догадалась, что эти ровные треугольники старательно, втайне от всех, нарисовал отец. Я представила, как он по линейке чертит на фотографиях треугольники, а потом аккуратно закрашивает их фломастером, стараясь не выходить за края. Какое же нужно терпение! Я не сомневалась: треугольники кого-то прятали, под черной краской скрывалась тетя Виттория.

Некоторое время я просидела, не зная, что делать. В конце концов я решилась: нашла на кухне нож и легонько поскребла малюсенькую часть закрашенного треугольника. Но вскоре стало ясно, что я вот-вот доскребусь до белой бумаги. Я испугалась и бросила это занятие. Я прекрасно понимала, что иду против воли отца, а все, что могло еще больше лишить меня его любви, меня пугало. Тревога усилилась, когда в глубине конверта я обнаружила единственную фотографию, на которой отец был не ребенком и не подростком, а юношей – он улыбался, чего почти не бывало на фотографиях до знакомства с мамой; отец был снят в профиль, его глаза сияли, зубы были ровные, белые. При этом его улыбка, его радость не были ни к кому обращены. Рядом с ним находились целых два треугольника: два аккуратных гробика, в которые он – не в те счастливые дни, когда был сделан снимок, а позже – упрятал тело сестры и кого-то еще.

Я долго разглядывала эту фотографию. Отец стоял на улице в клетчатой рубашке с коротким рукавом; наверное, было лето. У него за спиной виднелись вход в магазин, часть вывески, витрина… но вот ее содержимое было не разглядеть. Сбоку от черного пятна возвышался белый столб с четкими очертаньями. А еще на снимке были тени, длинные тени, одна из которых явно принадлежала женщине. Тщательно уничтожив стоявших рядом с ним людей, отец оставил их тени на тротуаре.

Я снова принялась медленно соскребать фломастер, но остановилась, поняв, что увижу только белую бумагу. Однако спустя пару минут я опять взялась за дело. Я старалась работать аккуратно, в тишине дома было слышно мое дыхание. Нож я отложила только тогда, когда там, где находилась голова Виттории, осталось малюсенькое пятнышко – то ли краска фломастера, то ли уголок ее губ.

5

Я все убрала на место, но страх стать похожей на закрашенную отцом сестру уже поселился во мне. Я становилась все рассеяннее, желание ходить в школу совсем пропало – это меня пугало. Но мне хотелось получать хорошие оценки, как несколько месяцев назад, для родителей это было важно, я даже подумала, что если снова стану отличницей, ко мне вернутся красота и приятный характер. Однако у меня ничего не получалось: в классе я думала о своем, дома вечно торчала перед зеркалом. Смотреться в зеркало стало моим наваждением. Я старалась понять, правда ли, что во мне начинает проглядывать тетя, но из-за того, что я никогда ее не видела, она мерещилась абсолютно во всем, что во мне менялось. Черты, на которые я до недавнего времени не обращала внимания, становились все более заметны: густые брови, маленькие карие глаза, в которых не было блеска, слишком высокий лоб, тонкие волосы – совсем некрасивые или больше уже не красивые, словно липнувшие к голове, – крупные уши с тяжелыми мочками, тонкая верхняя губа, над которой появился отвратительный темный пушок, слишком пухлая нижняя губа, зубы, выглядевшие как молочные, острый подбородок, а уж нос!.. Как нагло тянулся он к зеркалу, как расширялся книзу! И до чего же темные у меня ноздри! Это были черты Виттории – или мои, и только мои, черты? Дальше все станет лучше или хуже? Мое тело, длинная шея, казавшаяся непрочной, как паутинка, угловатые костлявые плечи, все больше округлявшиеся груди с темными сосками, тонкие, слишком длинные ноги, доходившие почти до подмышек… это была я – или шедшая в наступление тетя, тетя во всем своем безобразии?

Я не только изучала себя, но и внимательно присматривалась к родителям. Как же мне повезло, лучших родителей и быть не могло. Они были очень красивые и любили друг друга с юности. Об их знакомстве я знала немного – то, что рассказывали отец с мамой: он, как обычно, чуть иронично и отстраненно, она – взволнованно и нежно. Им настолько нравилось заботиться друг о друге, что ребенка они решили завести довольно поздно, хотя и поженились в юности. Я родилась, когда маме было тридцать, а отцу чуть больше тридцати двух. Мое появление на свет сопровождалось бесконечными тревогами, о которых мама говорила вслух, а отец – мысленно. Беременность протекала тяжело, роды (3 июня 1979 года) показались бесконечной пыткой; в общем, первые два года моей жизни убедительно продемонстрировали, как здорово я им все осложнила. Беспокоясь о будущем, отец, преподававший историю и философию в одном из лучших неаполитанских лицеев, довольно авторитетный в городе человек, любимый учениками, с которыми он не только проводил каждое утро, но и засиживался до вечера, начал давать частные уроки. Измученная моими капризами, доведенная до отчаяния тем, что я постоянно плакала по ночам, что у меня то краснела кожа, то болел живот, мама, преподававшая латынь и греческий в лицее на площади Карла Третьего и подрабатывавшая редактором любовных романов, надолго впала в депрессию: она стала скверно преподавать и пропускать кучу ошибок в верстках. Вот сколько бед я принесла сразу после рождения. Но потом я стала тихой, послушной девочкой, и родители постепенно пришли в себя. Закончилось время, когда оба они с утра до ночи тщетно пытались уберечь меня от невзгод, которые переживают все люди. Их жизнь обрела новое равновесие: на первом месте была любовь ко мне, а на втором вновь оказались отцовские занятия и мамина работа. Что тут сказать? Они любили меня, а я их. Отец казался мне необыкновенным человеком, мама – невероятно милой; для меня они были единственными четко прорисованными фигурами в мире, где царило смятение.

Смятение, частью которого была я. Иногда я воображала, как во мне разворачивается ожесточенная борьба между отцом и тетей, надеясь, что победит в ней он. Безусловно, размышляла я, Виттория однажды уже взяла верх, когда я родилась, ведь долгое время я была невыносимой, но потом, думала я с облегчением, я стала хорошей, значит, Витторию можно прогнать. Я пыталась успокоиться и, чтобы придать себе сил, искала в себе родительские черты. Однако вечерами, в сотый раз глядясь в зеркало прежде чем лечь в постель, я чувствовала, что давно потеряла родителей. Мое лицо должно было вобрать в себя лучшее, что было у них, а у меня постепенно вырисовывалась физиономия Виттории. Я должна была быть счастлива, но начиналось время несчастий… нет, я никогда не буду жить безмятежно, так, как жили раньше и живут сейчас мои родители.

6

В какой-то момент я попыталась понять, заметили ли мои лучшие подруги, сестры Анджела и Ида, что я подурнела, а главное – меняется ли к худшему Анджела, с которой мы были ровесницами (Ида была на два года младше). Мне требовался оценивающий взгляд, а на них, как я считала, можно было положиться. Нас воспитали родители, которые дружили десятки лет и придерживались одинаковых принципов. Скажу для ясности, что никого из нас трех не крестили и не учили молитвам, что мы рано узнали о том, как устроен наш организм (книжки с картинками, образовательные мультфильмы), и усвоили, что должны гордиться тем, что мы девочки, что в первый класс мы пошли не в шесть, а в пять лет и всегда вели себя благоразумно, что головы у нас были набиты советами о том, как избежать ловушек, которые расставляет Неаполь и целый мир, что каждая из нас могла в любой момент обратиться к родителям, дабы удовлетворить свое любопытство, и, наконец, что все мы много читали и дружно презирали привычки и вкусы наших ровесниц, хотя, благодаря тем, кто нас воспитывал, разбирались в музыке, фильмах, телепрограммах, певцах, актерах и втайне мечтали стать знаменитыми актрисами и завести красавцев-женихов, с которыми мы бы подолгу целовались, тесно прижимаясь друг к другу нижними частями тела. Конечно, я в основном дружила с Анджелой, Ида была маленькая, но порой нас удивляла – читала она даже больше нашего, а еще сочиняла стихи и рассказы. Сколько я себя помню, мы с ними не ссорились, а когда назревала ссора, честно говорили все как есть и мирились. Поэтому я пару раз осторожно допросила их как надежных свидетелей. Но они не сказали мне ничего неприятного, наоборот, дали понять, что я им очень нравлюсь; я же со своей стороны находила их все более грациозными. Они были хорошо сложены и так изящны, что, едва завидев их, я сразу чувствовала, что мне необходимо их тепло, и обнимала и целовала обеих, словно желая с ними слиться. Но однажды вечером, когда я была особенно подавлена, они явились с родителями на ужин к нам домой, на виа Сан-Джакомо-деи-Капри, и все пошло не так. У меня было скверное настроение. В тот день я чувствовала себя не в своей тарелке – длинная, тощая, бледная, говорящая и двигающаяся невпопад, подозревающая намеки на собственную уродливость там, где их и в помине не было. Например, Ида спросила, указывая на мои туфли:

– Новые?

– Нет, они у меня давно.

– А я их не помню.

– Что с ними не то?

– Да ничего.

– Если ты их только что заметила, значит, сейчас с ними что-то не то.

– Да нет, вовсе нет.

– У меня что, ноги как палки?

Мы продолжали так некоторое время: они меня успокаивали, а я вслушивалась в их слова, пытаясь понять – они говорят серьезно или скрывают за хорошими манерами тот факт, что я произвожу ужасное впечатление. Мама вмешалась, сказав по обыкновению тихо: «Джованна, хватит, у тебя нормальные ноги». Мне стало стыдно, я замолчала, а Костанца, мама Анджелы и Иды, заметила: «У тебя очень красивые лодыжки». Мариано, их отец, воскликнул со смехом: «Да и бедрышки отличные, вот бы зажарить их в духовке с картошкой!» И этим дело не кончилось: он подтрунивал надо мной, беспрестанно шутил; Мариано был из тех, кто уверен, что сможет развеселить даже пришедших на похороны.

– Что сегодня с этой девочкой?

Я помотала головой, показывая, что все в порядке, и даже попыталась ему улыбнуться, но не смогла. Его шутки меня бесили.

– Вот так шевелюра, это что у вас, веник такой?

Я вновь отрицательно покачала головой, но на этот раз не сумела скрыть раздражения: он обращался со мной, как с шестилетним ребенком.

– Милая, но это же комплимент: веник сверху тонкий, снизу толстый, золотистого цвета, а еще его перевязывают веревочкой.

Я мрачно буркнула:

– Я не тонкая и не толстая, и не золотистого цвета, и никто меня не перевязывает веревочкой.

Мариано поглядел на меня растерянно, улыбнулся и сказал дочерям:

– Почему это Джованна сегодня такая кислая?

Я ответила с еще более угрюмым видом:

– И никакая я не кислая.

– Кислая – это не оскорбление, это проявление внутреннего состояния. Знаешь, что это означает?

Я промолчала. Он вновь обратился к дочкам, изображая огорчение:

– Она не знает. Ида, можешь ей объяснить?

Ида неохотно сказала:

– Это значит, что у тебя кривая рожица. Он и мне это говорит.

Мариано был так устроен. Они с отцом приятельствовали с университетской скамьи, и, поскольку никогда не теряли друг друга из виду, Мариано всегда присутствовал в моей жизни. Полный, совершенно лысый, голубоглазый – с детства на меня производила сильное впечатление его бледная, одутловатая физиономия. Появляясь у нас дома, что бывало нередко, он часами беседовал с моим отцом, вкладывая в каждую фразу горькое негодование… меня это раздражало. Мариано преподавал историю в университете и подрабатывал в известном неаполитанском журнале. Они с отцом постоянно спорили, и хотя мы, девчонки, мало что понимали в их разговорах, мы выросли с мыслью, что наши отцы взялись за решение какой-то трудной задачи и что это требует напряженных занятий и полной сосредоточенности. Но Мариано не только трудился круглые сутки, как мой отец, но еще и громогласно разоблачал многочисленных врагов – жителей Неаполя, Рима и других городов, – мешавших им с отцом хорошо выполнять свою работу. У меня, Анджелы и Иды еще не было своего мнения, но мы твердо знали: мы на стороне наших родителей и против тех, кто желает им зла. Хотя, если честно, в их разговорах нас с раннего детства интересовали только ругательства на диалекте, которыми Мариано осыпал тогдашних знаменитостей. Объяснялось это тем, что всем нам – особенно мне – не просто запрещалось употреблять плохие слова: я вообще не должна была произносить ни слова на неаполитанском. Впрочем, родители, которые нам никогда ничего не запрещали, даже запрещая, проявляли снисходительность. Поэтому тихо, словно бы играя, мы повторяли имена и фамилии врагов Мариано, сопровождая их подслушанными непристойными эпитетами. Но если Анджела и Ида потешались над подобными выступлениями своего отца, то я чувствовала, что за ними скрывается нечто нехорошее.

Разве его шутки не были злыми? Даже в тот вечер? Это я-то кислая, с кривой рожицей, это у меня-то волосы как веник? Мариано просто пошутил – или, шутя, безжалостно раскрыл тайну? Мы сели за стол. Взрослые завели нудные разговоры про каких-то своих приятелей, намеревавшихся переехать в Рим, а мы молча скучали, надеясь, что ужин скоро закончится и мы уйдем ко мне в комнату. Весь ужин я поглядывала на родителей: отец ни разу не засмеялся, мама едва улыбалась, Мариано непрерывно хохотал, его жена Костанца смеялась не много, но от души. Наверное, моим родителям было не так весело, как родителям Анджелы и Иды, ведь они переживали из-за меня. Их друзья были довольны своими дочками, а мои родители – нет. У меня была кислая-прекислая рожица, так разве могли они радоваться, видя меня за столом? Насколько озабоченной выглядела моя мама, настолько же красивой и счастливой казалась мама Анджелы и Иды. Мой отец как раз наливал ей вино, говоря что-то отстраненно любезное. Костанца преподавала итальянский язык и латынь, богатые родители дали ей отличное образование. Она была настольно утонченной, что порой мама внимательно следила за ней, словно желая ей подражать, и я непроизвольно вела себя так же. Как так вышло, что подобная женщина выбрала в мужья Мариано? Сияние ее украшений, краски идеально сидевших нарядов ослепляли меня. Буквально прошлой ночью Костанца мне приснилась: кончиком языка она нежно, словно кошка, вылизывала мое ухо. Сон принес утешение, физическое облегчение, проснувшись, я несколько часов ощущала себя в безопасности.

Сейчас, сидя рядом с ней за столом, я надеялась, что исходящая от нее добрая сила прогонит из моей головы сказанные Мариано слова. Но они так и звенели у меня в ушах весь вечер (мои волосы похожи на веник, у меня кислая рожа), усиливая мою нервозность. Меня то тянуло пошутить, прошептав на ухо Анджеле что-нибудь непристойное, то охватывала тоска. Доев сладкое, мы оставили родителей беседовать и ушли ко мне, и я тотчас спросила Иду:

– У меня и правда кривая рожа? По-вашему, я становлюсь уродиной?

Они переглянулись и почти хором ответили:

– Нет.

– Скажите правду!

Я заметила, что они колеблются. Но потом Анджела собралась с духом и сказала:

– Немножко, но не в смысле внешности.

– Внешность у тебя красивая, – объяснила Ида, – но когда ты переживаешь, ты становишься чуть-чуть некрасивой.

Анджела поцеловала меня и сказала:

– Со мной тоже так бывает: когда я волнуюсь, я становлюсь некрасивой, но потом это проходит.

7

Связь между уродливостью и переживаниями неожиданно меня утешила. Человек может подурнеть из-за тревоги, объяснили мне Анджела и Ида, тревога уляжется, и красота вернется. Мне хотелось в это верить, я пыталась заставить себя жить беззаботно. Но принуждение к спокойствию не работало, голова внезапно затуманивалась, наваждение возвращалось. Меня все раздражало, скрыть это за ширмой хорошего настроения не получалось. Я быстро поняла, что тревоги так просто не уйдут; возможно, это вовсе не тревоги, а дурные мысли, постепенно перетекавшие в мою кровь.

Не то чтобы Анджела и Ида соврали мне – они не умели врать, нас учили, что врать нехорошо. Указывая на связь между уродливостью и тревогами, они, вероятно, говорили о себе, о собственном опыте, повторяя слова, которыми Мариано – у нас в головах была куча слов, подслушанных в родительских разговорах, – когда-то их утешал. Но я не была ни Анджелой, ни Идой. В семье Анджелы и Иды не было тети Виттории, их отец не говорил, что они становятся на нее похожи. Как-то утром, в школе, я вдруг поняла, что никогда уже не буду такой, какой меня хотят видеть родители, что жестокий Мариано это заметил, что мои подружки найдут себе более подходящих друзей, а я останусь одна.

Я впала в тоску, и в следующие дни мой недуг только обострялся; единственное, что ненадолго приносило облегчение, – гладить себя между ног, пьянея от наслаждения. Но насколько же унизительно было это делать, забывая себя настоящую! Потом мне становилось еще хуже, так что порой я вызывала у себя отвращение. Я помнила, как здорово было играть с Анджелой на диване у меня дома, когда, прямо перед включенным телевизором, мы ложились лицом друг к другу, переплетали ноги и, ни о чем не договариваясь, ничего не обсуждая, молча засовывали куклу между ластовицами наших трусиков и начинали безо всякого стеснения тереться, извиваться, с силой сжимать куклу, которая словно плясала – живая и счастливая. Все это осталось в прошлом, теперь наслаждение не казалось мне веселой игрой. После я всегда была мокрая от пота и казалась себе еще нескладнее. Маниакальная потребность проверять, что происходит с моим лицом, с каждым днем росла, и я со все большим упорством часами торчала перед зеркалом.

История получила неожиданное продолжение: разглядывая то, что казалось мне несовершенным, мне захотелось за собой ухаживать. Я изучала свои черты и думала, поглаживая лицо: будь у меня такой-то нос, такие-то глаза, такие-то уши, я была бы прекрасна. Подправить нужно было всего чуть-чуть, самую малость, и от этого я то расстраивалась, то переполнялась нежностью к себе. Бедняжка, думала я, до чего же тебе не повезло. Внезапно меня начинало тянуть к собственному изображению в зеркале, однажды я даже поцеловала себя в губы, решив в отчаянье, что никто не захочет целовать меня по-настоящему. Так я постепенно перешла к действиям. Шажок за шажком я выходила из ступора, в котором проводила прежде целые дни, разглядывая себя в зеркале; я ощутила потребность привести себя в порядок, словно я – вещица из драгоценного материала, которую испортил неумелый ремесленник. Это я – какая уж ни на есть! – и мне придется заботиться об этом лице, об этом теле, о мыслях у меня в голове.

Как-то воскресным утром я попыталась улучшить свою внешность при помощи маминой косметики. Но мама, заглянув ко мне в комнату, сказала со смехом: «Ты похожа на карнавальную маску, краситься нужно уметь». Я не возражала, не настаивала на своем, а попросила как можно более послушным голосом:

– Научишь меня краситься, как красишься ты?

– Для каждого лица нужен свой макияж.

– Я хочу быть, как ты.

Маме было приятно, она сказала мне кучу комплиментов, а потом начала меня тщательно красить. Мы провели так не один чудесный час – сколько же мы шутили, сколько смеялись! Обычно мама была молчалива, сдержанна, но со мной – только со мной – охотно превращалась в девочку.

В какой-то момент к нам заглянул отец, в руках у него, как всегда, были газеты. Он увидел, что мы играем, и обрадовался.

– Какие вы обе красавицы! – сказал он.

– Правда? – спросила я.

– Правда. Никогда я не видел столь блистательных дам.

И он ушел к себе: по воскресеньям он читал газеты, а потом работал. Отцовский визит словно бы послужил сигналом. Когда мы остались вдвоем, мама спросила обычным своим усталым голосом, в котором не было ни раздражения, ни упрека:

– Зачем ты копалась в коробке с фотографиями?

Молчание. Значит, она заметила, что я рылась в ее вещах. Заметила, что я пыталась стереть фломастер. Как давно? Я не сумела сдержать слезы, хотя сопротивлялась плачу изо всех сил. «Мама, – сказала я, всхлипывая, – я хотела, я думала, мне казалось…» Но я так и не сумела толком объяснить, чего я хотела, о чем думала, что мне казалось. Я говорила, заливаясь слезами, а мама все никак не могла меня успокоить, наоборот, стоило ей сказать с понимающей улыбкой: «Не надо плакать, можешь просто попросить об этом меня или папу, да и вообще можешь разглядывать фотографии, когда захочется, ну что ты плачешь, успокойся…» – как я зарыдала еще сильнее. В конце концов она взяла меня за руки и тихо сказала:

– Что ты искала? Фотографию тети Виттории?

8

Тогда я поняла: родители догадались, что я услышала их разговор. Видимо, они долго это обсуждали, наверняка даже советовались с друзьями. Отец, конечно, расстроился, вероятно, он попросил маму объяснить мне, что вкладывал в сказанное совсем иной смысл, что не хотел меня ранить. Скорее всего, так оно и было, обычно маме прекрасно удавалось все сгладить. У нее никогда не бывало вспышек гнева, она даже не раздражалась. Например, когда Костанца посмеивалась над тем, сколько времени мама тратит впустую, готовясь к занятиям, вычитывая верстку дурацких романов, а порой и переписывая целые страницы, мама всегда отвечала ей тихо, спокойно, без малейшей горечи. И даже когда она говорила: «Костанца, у тебя куча денег, ты можешь делать, что хочешь, а мне приходится гнуть спину», - это звучало мягко, без явной досады. Кто же, как не она, мог исправить ошибку? Когда я успокоилась, мама сказала своим тихим голосом: «Мы тебя любим», - и еще повторила это раз или два. А потом завела разговор о том, чего раньше мы никогда не обсуждали. Мама сказала, что они с отцом многим пожертвовали, чтобы стать тем, кем они стали. Она тихо проговорила: «Я не жалуюсь, родители дали мне все, что могли, ты ведь помнишь, какие они были ласковые и заботливые, мы купили эту квартиру с их помощью. Но детство твоего отца, его отрочество и юность прошли тяжело, он был гол как сокол, ему пришлось самому карабкаться вверх. И все это не закончилось и никогда не закончится: налетает очередная буря и сбрасывает тебя вниз, так что приходится начинать все сначала». Потом мама наконец-то дошла до Виттории и объяснила свою метафору: бурей, которая пыталась столкнуть отца вниз, была она.

– Она?

– Да. Сестра твоего отца очень завистлива. Завистлива не в обычном смысле, а по-плохому.

– Что же такого она сделала?

– Чего она только не делала. Но главное – она так и не сумела смириться с тем, что у отца все получилось.

– Как это?

– Получилось в жизни. Что он хорошо учился в школе и университете. Что он умный. Что он многого добился. Что получил высшее образование. Что преподает, что мы поженились, что он много работает, что его уважают и у него есть друзья, есть ты.

– И я тоже?

– Да. Виттория воспринимает всякое событие, всякого человека как личное оскорбление. Но больше всего ее оскорбляет существование твоего папы.

– Кем она работает?

– Прислугой, кем еще она может работать, она ведь доучилась только до пятого класса начальной школы. В том, чтобы работать прислугой, нет ничего плохого, ты же знаешь, что Костанце помогает по дому замечательная женщина. Но, видишь ли, Виттория и в этом винит своего брата.

– Почему?

– Да не почему. Особенно если вспомнить, что он ее спас. Она могла кончить куда хуже. Влюбилась в женатого человека с тремя детьми, в настоящего негодяя. Твоему отцу пришлось вмешаться – как старшему брату. Но она и это внесла в список обид, которые никогда ему не простила.

– Может, папе лучше было заниматься своими делами?

– Нельзя заниматься своими делами, если рядом кто-то попал в беду.

– Ну да.

– Но даже помочь ей оказалось непросто, в отместку она причинила нам все зло, на какое была способна.

– Тетя Виттория мечтает, чтобы папа умер?

– Нехорошо так говорить, но да.

– А помириться никак нельзя?

– Нет. Для этого твой папа в глазах Виттории должен стать посредственностью, как все, кто ее окружает. Но поскольку это невозможно, она настроила против него всю семью. По ее вине после смерти бабушки и дедушки у нас не было настоящих отношений ни с кем из папиных родственников.

Я отвечала односложно или тщательно взвешенными короткими фразами. А тем временем думала с отвращением: значит, у меня проступают черты той, что желает смерти отцу, горя моей семье; на глаза опять навернулись слезы. Мама это заметила и быстро пресекла. Она обняла меня и прошептала: «Не расстраивайся, теперь ты поняла, что имел в виду папа?» Не поднимая глаз, я решительно замотала головой. Тогда она объяснила мне все еще раз – медленно и, что было неожиданно, почти весело: «Для нас уже долгое время тетя Виттория – не человек, а образ. Знаешь, когда твой папа ведет себя как-то не так, я в шутку его предупреждаю: осторожно, Андре, у тебя только что было лицо, как у Виттории». Потом мама нежно встряхнула меня и сказала: «Мы так шутим».

Я мрачно пробормотала:

– Не верю, я от вас такого никогда не слышала.

– Возможно, при тебе мы так не выражаемся, но наедине – да. Это как красный свет, тем самым мы говорим: осторожно, еще чуть-чуть – и мы потеряем все, к чему стремились всю жизнь.

– И меня тоже?

– Ну что ты, разве мы можем тебя потерять? Ты для нас самое дорогое, мы хотим, чтобы ты была очень счастлива. Поэтому мы с папой и настаиваем, чтобы ты хорошо училась. Сейчас тебе трудновато, но это пройдет. Вот увидишь, сколько всего с тобой случится хорошего.

Я шмыгнула носом, мама хотела вытереть мне его, как маленькой, наверное, я и была маленькой, но я отпрянула и сказала:

– А если я не буду больше учиться?

– Останешься невеждой.

– И что?

– А то, что невежественность – это препятствие. Но ведь ты уже стараешься, правда? Жалко не развивать собственный ум.

Я воскликнула:

– Я не хочу быть умной, мама, я хочу быть красивой, как вы с папой!

– Ты станешь еще красивее.

– Нет, если у меня проступают черты Виттории.

– Ты совсем другая, с тобой этого не произойдет.

– Откуда ты знаешь? С кем я могу себя сравнить, чтобы понять, происходит это или нет?

– Я рядом, я всегда буду рядом.

– Этого недостаточно.

– И что же ты предлагаешь?

Я сказала почти неслышно:

– Мне нужно увидеть тетю.

Мама на мгновение задумалась, а потом ответила:

– Обсуди это с отцом.

9

Я не восприняла ее слова буквально. Я считала само собой разумеющимся, что сначала с ним поговорит мама, а прямо на следующий день отец скажет мне голосом, который я любила больше всего: «Слушаю и повинуюсь! Если наша королевна решила, что нужно повидаться с тетей Витторией, то несчастный родитель сопроводит ее, хотя его и придется тащить на поводке». Затем он позвонит сестре и договорится о встрече или попросит об этом маму: отец никогда сам не занимался тем, что его раздражало, тяготило или расстраивало. А потом он отвезет меня на машине к тете.

Но все складывалось иначе. Проходили часы, дни, отца я видела редко – вечно запыхавшегося, вечно разрывавшегося между лицеем, репетиторством и важной статьей, которую он писал вместе с Мариано. Он уходил рано утром, а возвращался вечером, в те дни постоянно лил дождь, я боялась, что отец простудится, у него поднимется температура и он неизвестно сколько проваляется в постели. Разве такое возможно, думала я, чтобы настолько тихий, настолько деликатный человек всю жизнь сражался со злобной тетей Витторией? Мне казалось еще более неправдоподобным, что он сумел бросить вызов женатому негодяю, имевшему троих детей, и прогнать его, потому что тот намеревался погубить папину сестру. Я спросила у Анджелы:

– Если Ида влюбится в женатого негодяя с тремя детьми, ты, ее старшая сестра, как поступишь?

Анджела ответила, не раздумывая:

– Я все расскажу папе.

Иде такой ответ не понравился, она сказала сестре:

– Ты доносчица, а папа говорит, что доносить – самое отвратительное.

Анджела обиженно ответила:

– Я не доносчица, это ради твоего же блага.

Я осторожно спросила Иду:

– Значит, если Анджела влюбится в женатого негодяя с тремя детьми, ты папе ничего не расскажешь?

Ида, обожавшая читать романы, ответила, поразмыслив:

– Скажу, если негодяй будет уродливым и злобным.

Ну вот, подумала я, самое страшное – это уродливость и злоба. И однажды, когда отец ушел на какое-то собрание, я осторожно вернулась к важной для меня теме:

– Мам, ты сказала, что мы повидаемся с тетей Витторией.

– Я сказала, что тебе нужно обсудить это с отцом.

– А я думала, ты с ним уже говорила.

– Он сейчас очень занят.

– Давай сходим к ней вдвоем.

– Лучше, чтобы этим занялся он. К тому же скоро кончается учебный год, тебе надо много заниматься.

– Вы не хотите меня туда везти. Вы уже решили, что не станете этого делать.

Мама ответила голосом, каким еще несколько лет назад предлагала мне самой во что-нибудь поиграть, а ей дать отдохнуть:

– Вот как мы поступим: ты знаешь, где виа Миралья?

– Нет.

– А виа делла Стадера?

– Нет.

– А Пьянто?

– Нет.

– А Поджореале?

– Нет.

– А пьяцца Национале?

– Нет.

– А Ареначча?

– Нет.

– А то, что называют Промышленной зоной?

– Нет, мама, нет!

– Вот и узнаешь, это твой город. Сейчас я дам тебе справочник с картой, сделаешь уроки – посмотри, как туда добраться. Если это настолько срочно, можешь как-нибудь съездить к тете Виттории сама.

Последние слова меня обескуражили и почти ранили. Родители не посылали меня одну даже в булочную в двухстах метрах от дома. Когда мы встречались с Анджелой и Идой, кто-нибудь (отец или – чаще – мама) провожал меня к Мариано и Костанце на машине, а потом привозил домой. Теперь же они внезапно были готовы отправить меня в район, которого я не знала и куда сами они ездили весьма неохотно. Нет-нет, они просто устали от моих стенаний, посчитали блажью то, что мне было необходимо… словом, не воспринимали меня всерьез. Возможно, во мне что-то оборвалось, возможно, именно в тот день закончилось мое детство. Помню, мне показалось, будто хранившиеся внутри меня зернышки незаметно, через дырочку, просыпались на землю. Сомнений не было: мама уже посоветовалась с отцом и с его согласия начала отделять меня от них и их от меня, давая понять, что отныне мне самой придется справляться со своими капризами и причудами. Если вслушаться, за ее тихими и вежливыми словами ясно прозвучало: ты мне надоела, ты усложняешь мне жизнь, ты не хочешь заниматься, на тебя жалуются учителя, а теперь еще эти бесконечные разговоры о тете Виттории. Сколько можно! Джованна, как тебе объяснить, что отец произнес эти слова, потому что любит тебя? Хватит, иди поиграй с картой города, а ко мне больше не приставай.

Так это было на самом деле или нет, но для меня это стало первой потерей. Я остро почувствовала пустоту, которая обычно открывается, когда внезапно забирают что-то, что, как нам кажется, у нас никогда не отнимут. Я не произнесла ни слова. А поскольку мама прибавила: «Закрой, пожалуйста, дверь», - вышла из комнаты.

Некоторое время я стояла перед закрытой дверью – ошеломленная, ожидая, что мама и вправду выдаст мне справочник. Этого не произошло, и тогда я почти на цыпочках отправилась к себе делать уроки. Разумеется, книжки я даже не открывала, в голове звучали слова, которые еще мгновение назад я и вообразить не могла. Зачем маме давать мне справочник, я и сама его возьму, изучу и отправлюсь к тете Виттории пешком. Буду идти много дней и месяцев. Эта мысль меня грела. Солнце, жара, дождь, ветер, холод, а я все иду и иду, преодолевая бесконечные опасности, пока не встречаю свое будущее в облике уродливой и коварной женщины. Решено, так я и поступлю. Я запомнила почти все незнакомые улицы, которые перечислила мама, можно сразу поискать хотя бы одну из них. В мою память сильнее всего врезалось название Пьянто[2]. Наверняка это печальное место, значит, там, где живет тетя, страдают или причиняют страдания другим. Улица, где мучаются, лестница, кусты с царапающими ноги шипами, грязные бродячие собаки, из огромной пасти течет слюна… Я решила для начала поискать это место на карте и отправилась в коридор, где стоял телефон. Попробовала вытащить справочник, зажатый массивными телефонными книгами. И заметила сверху записную книжку со всеми номерами телефонов, которые были нужны родителям. Как же я не догадалась. Скорее всего, здесь есть номер тети Виттории, а если так, зачем ждать, пока ей позвонят родители? Могу и сама позвонить. Я взяла записную книжку, нашла нужную букву – никакой Виттории там не было. Тогда я подумала: у нее такая же фамилия, как у меня, как у отца – Трада. Я поискала на «Т», и она нашлась – Трада Виттория. Чуть выцветшие буквы, написанные отцовской рукой.

Сердце бешено колотилось, я ликовала, чувствуя, что словно стою в начале потайного хода, который непременно приведет меня к ней. Я подумала: позвоню. Прямо сейчас. Скажу: это твоя племянница Джованна, мне нужно с тобой повидаться. Может, она сама за мной зайдет. Назначим день и время, увидимся у моего дома или чуть ниже, на пьяцца Ванвителли. Я удостоверилась, что мамина дверь закрыта, вернулась к телефону, подняла трубку. Но как только я набрала номер и послышались длинные гудки, я испугалась. Если честно, после просмотра фотографий я впервые решилась на поступок. Что же я делаю?.. Надо обо всем рассказать – если не маме, то отцу, один из них должен дать разрешение. Осторожно, осторожно, осторожно! Но я колебалась слишком долго, низкий голос, как у курильщиков, которые приходили к нам домой на бесконечные собрания, произнес: «Слушаю». Произнес так решительно, так бесцеремонно, с такой агрессивной неаполитанской интонацией, что от одного этого меня охватил ужас и я бросила трубку. Я едва успела. Послышался звук ключа в замке – вернулся домой отец.

10

Я успела отойти от телефона на несколько шагов, пока он входил, оставив предварительно на лестничной клетке мокрый зонтик и тщательно вытерев ноги. Рассеянно поздоровался со мной – без привычного веселья в голосе, ругая почем зря скверную погоду. Лишь освободившись от плаща, отец по-настоящему обратил на меня внимание:

– Чем занимаешься?

– Ничем.

– А мама?

– Работает.

– Уроки сделала?

– Да.

– Все поняла? Объяснить ничего не надо?

Когда он остановился у телефона, чтобы, как обычно, прослушать сообщения на автоответчике, я заметила, что бросила записную книжку открытой на букве «Т». Отец тоже это заметил, он провел пальцем по странице, закрыл книжку, сообщения слушать не стал. Я надеялась, что он скажет что-нибудь смешное, это прибавило бы мне уверенности. Но он только погладил меня по голове кончиками пальцев и направился к маме. Отец тщательно закрыл за собой дверь – обычно он так не делал.

Я подождала: я слышала, как они негромко о чем-то беседуют, среди гуденья голосов внезапно раздавались громкие «ты», «нет», «но». Я вернулась к себе, оставив дверь открытой, надеясь, что родители не ссорятся. Прошло не менее десяти минут; наконец в коридоре вновь раздались отцовские шаги – но не в моем направлении. Он ушел к себе, там стоял второй телефон, я слышала, что он звонит, коротко и тихо говорит что-то – что именно, я не могла разобрать… долгие паузы. Я думала, я надеялась, что у них с Мариано серьезные трудности, что отец говорит об обычных, важных для него вещах, о том, что я слышала от него всю жизнь: политика, ценности, марксизм, кризис, государство. Когда разговор закончился, я снова услышала, как он идет по коридору, на этот раз ко мне. Обычно, прежде чем войти, он рассыпался в любезностях: «Разрешите? Где мне сесть? Я не помешаю? Прошу прощения!» – но на этот раз он уселся на постель и сразу сказал самым своим ледяным голосом:

– Мама объяснила тебе, что я говорил не всерьез? Я не хотел тебя обидеть, ты ничуть не похожа на мою сестру.

Я опять расплакалась и забормотала: «Папа, не в этом дело, я знаю, я тебе верю, но…» Слезы его не тронули, он перебил:

– Не надо оправдываться. Виноват я, а не ты, исправлять все тоже придется мне. Сейчас я позвонил твоей тете, в воскресенье я тебя к ней отвезу. Хорошо?

Я ответила, всхлипывая:

– Если тебе не хочется, мы не поедем.

– Конечно, мне не хочется, но хочется тебе, значит, мы поедем. Я довезу тебя до ее дома, пробудешь там, сколько потребуется, я буду ждать в машине внизу.

Я пыталась успокоиться, не плакать:

– Ты уверен?

– Да.

Мы недолго помолчали, а затем он улыбнулся через силу и вытер мне ладонью слезы. Вышло это у него довольно неловко; потом отец завел один из своих бесконечных взволнованных монологов, по обыкновению то повышая, то понижая голос: «Прошу тебя помнить одно, Джованна: твоей тете нравится причинять мне боль. Чего я только не делал, чтобы ее понять, я помогал ей, я ее защищал, я отдал ей все деньги, которые у меня были. Бесполезно, она воспринимала все мои слова как насилие, всякую помощь – как обиду. Она высокомерная, неблагодарная, бессердечная. Поэтому предупреждаю: она постарается сделать так, чтобы ты меня разлюбила, использует тебя, чтобы ранить меня. Она уже поступила так с нашими родителями, братьями, дядей, тетей, кузенами. Из-за нее в моей родной семье меня больше никто не любит. Вот увидишь, она и тебя постарается у меня отобрать. Мысль об этом, – сказал он с таким напряжением, которого я у него никогда не видела, – для меня невыносима». И отец принялся умолять меня – буквально умолять: он соединил руки, как в молитве, и раскачивал их взад и вперед, – чтобы я больше не тревожилась, потому что для тревоги нет оснований, и чтобы я не слушала тетю, а залепила себе уши воском, как Улисс.

Я обняла его так, как в последние два года, когда мне нравилось чувствовать себя взрослой, никогда не обнимала, – крепко-крепко. Но с удивлением и раздражением я уловила запах, не похожий на запах отца – тот, к которому я привыкла. Он показался мне чужим – это было больно, но одновременно приносило удовлетворение. Я ясно осознала: раньше я верила, что отец будет всю жизнь меня защищать, а теперь мысль о том, что мы чужие, была мне приятна. Меня охватила эйфория, словно возможность встречи со злом – с тем, что отец с мамой на своем языке называли Витторией, – меня внезапно возбудила.

11

Я прогнала это чувство, из-за него мне было мучительно стыдно. Я считала дни, отделявшие меня от воскресенья. Мама была заботлива, она помогла мне заранее сделать уроки на понедельник, чтобы я поехала в гости, не переживая из-за школы. Но этим дело не ограничилось. Как-то раз она зашла ко мне, держа в руках справочник с картой, села рядом, показала виа Сан-Джакомо-деи-Капри и, квартал за кварталом, весь путь до дома тети Виттории. Мама хотела доказать, что любит меня и что для нее, как и для отца, важнее всего мое спокойствие.

Но я не удовлетворилась ее уроком и все последующие дни тайно изучала карту города. Вместе с указательным пальцем я продвигалась по виа Сан-Джакомо-деи-Капри, доходила до пьяцца Медалье д’Оро, спускалась по виа Суарес и виа Сальватор Роза, добиралась до Музея, проходила всю виа Флорио до площади Карла Третьего, сворачивала на корсо Гарибальди, шла по виа Казанова, добиралась до пьяцца Национале, потом двигалась по виа Поджореале, по виа делла Стадера, соскальзывала у кладбища Пьянто на виа Миралья, виа дель Мачелло, виа дель Пасконе – и так далее, пока палец не утыкался в Промышленную зону цвета выжженной земли. В такие часы я, как одержимая, повторяла про себя названия этих и других улиц. Я выучила их наизусть, как учат урок, но на сей раз охотно, и с нараставшим возбуждением ждала воскресенья. Если отец не передумает, я наконец-то увижу тетю Витторию.

Но я не учла, что мои собственные чувства представляли собой спутанный клубок. Чем меньше оставалось дней, тем чаще я, неожиданно для самой себя, мечтала – особенно вечерами, в постели, – чтобы наш визит по какой-то причине не состоялся. Я спрашивала себя, зачем я вынудила родителей пойти на это, зачем я их рассердила, почему не учла, что они разволнуются. Поскольку все ответы были расплывчатыми, желание увидеть тетю Витторию постепенно ослабевало и я начинала думать, что мое требование и чрезмерно, и бессмысленно. Зачем мне знать заранее, каким может оказаться мой внешний и моральный облик? Стереть тетю с моего лица, убрать ее из моей груди я бы все равно уже не смогла, да, наверное, и не захотела бы – ведь это все равно буду я, немного печальная, немного невезучая, но все-таки я. Видимо, желание познакомиться с тетей следовало рассматривать как своего рода вызов. Что ж, значит, я просто в очередной раз решила испытать родительское терпение, как делаю, когда мы вместе с Мариано и Костанцей идем в ресторан и я непременно, с видом многоопытной женщины, мило улыбаясь (особенно Костанце), заказываю то, что мама просила ни в коем случае не заказывать: самые дорогие блюда. В общем, я еще больше на себя разозлилась; вероятно, на сей раз я зашла слишком далеко. В памяти всплывали слова, которые мама говорила про тетю, я опять слышала взволнованный голос отца. В темноте их неприязнь к этой женщине усиливала страх, который я испытала, услышав ее голос по телефону, ее яростное «Слушаю» с диалектной интонацией. Поэтому в субботу вечером я сказала маме: «Я больше не хочу туда ехать, сегодня мне задали кучу уроков на понедельник». Но она ответила: «Вы уже договорились, ты не представляешь, насколько тетя обидится, если ты не придешь, она скажет, что это из-за твоего отца». Поскольку я никак не соглашалась, мама заявила, что я слишком много фантазирую и что если я сейчас не поеду, а на следующий день передумаю, то придется начинать все сначала. В конце она сказала со смехом: «Съезди, посмотри, какая она, эта твоя тетя Виттория. Тогда уж ты точно будешь изо всех сил стараться не походить на нее».

После дождливых дней в воскресенье выдалась чудесная погода – голубое небо и совсем редкие, маленькие белые облачка. Отец пытался поддерживать обычный шутливый тон, но, заведя машину, сразу умолк. Окружную он терпеть не мог и быстро съехал с нее. Он сказал, что больше любит старые улицы. По мере того как мы углублялись в незнакомый город – ряды облезлых домов, некрашеные стены, промышленные корпуса, большие и маленькие бараки, редкие клочки зелени, глубокие ямы, полные воды и мусора, запах гнили, – отец все больше мрачнел. Решив, что нехорошо ехать в тишине, словно он забыл о моем присутствии, отец впервые заговорил о своей семье. «Я родился и вырос в этом районе, – сказал он, взмахом руки перед ветровым стеклом указывая на стены из туфа, на серые, желтые и розовые дома, на широкие улицы, пустынные, несмотря на выходной день, – у нас не было ни гроша». Потом он въехал в еще более убогий район, остановился, раздраженно вздохнул и кивнул на дом кирпичного цвета с обвалившейся штукатуркой. «Я жил здесь, – сказал он, – и здесь до сих пор живет тетя Виттория, вон тот подъезд, иди, я тебя подожду». Я глядела на него, вне себя от страха, и отец это заметил:

– Что такое?

– Не уезжай.

– Я и с места не сдвинусь.

– А если она не захочет меня отпустить?

– Когда устанешь, просто скажи: мне уже пора.

– А если она не позволит?

– Тогда я приду за тобой.

– Нет, не ходи, я сама справлюсь.

– Ладно.

Я вылезла из машины и зашла в подъезд. Воняло мусором вперемешку с соусом, который по воскресеньям готовят дома. Лифт я не нашла. Я поднялась по раздолбанной лестнице, стены были покрыты широкими белыми выбоинами, одна выглядела такой глубокой, будто ее специально проделали, чтобы что-то спрятать. Я старалась не обращать внимания на неприличные надписи и рисунки, надо было спешить. Значит, отец жил в этом доме, когда был маленьким и когда ходил в школу? Я считала этажи, на четвертом остановилась, здесь было три двери. Фамилия жильцов была написана только на двери справа: на нее наклеили бумажку с надписью от руки «Трада». Я позвонила и замерла, не дыша. Ничего. Я медленно досчитала до сорока, несколько лет назад отец сказал, что нужно так делать, когда ты в чем-либо не уверен. Дойдя до сорока одного, я опять позвонила, второй раз звонок прозвучал даже слишком громко. Я услышала возглас на диалекте, хриплые слова: «Какого хрена… чего трезвонить… иду, иду». Потом раздались решительные шаги, ключ целых четыре раза повернулся в замке. Дверь открылась, появилась женщина, одетая в голубое, – высокая, с заколотыми на затылке пышными черными волосами, стройная как тростинка, но с прямыми плечами и большой грудью. В руке она держала непотушенную сигарету. Откашлявшись, она сказала то ли на итальянском, то ли на диалекте:

– Что случилось? Тебе плохо? Ты сейчас описаешься?

– Нет.

– Тогда зачем звонишь второй раз?

Я пробормотала:

– Тетя, это я, Джованна.

– Я знаю, что ты Джованна, но если ты посмеешь еще раз назвать меня тетей – уйдешь, откуда пришла.

В ужасе я согласно кивнула. Несколько мгновений я разглядывала ее ненакрашенное лицо, а потом уставилась в пол. Виттория показалась мне невероятно красивой, вынести подобную красоту невозможно, вот и приходится считать ее уродиной.

Часть II

1

Я училась все ловчее врать родителям. Поначалу я не то чтобы врала по-настоящему: просто у меня не хватало сил противостоять их по-прежнему крепкому налаженному миру, вот я и делала вид, будто принимаю его, а сама тем временем прокладывала себе тропинку для бегства, которую, впрочем, быстро покидала, как только родители мрачнели. Особенно ужасно было поступать так с отцом: всякое его слово звучало настолько непререкаемо, что будто ослепляло меня и, пытаясь его обмануть, я нервничала и страдала.

Отец даже в большей степени, чем мама, вбил мне в голову, что врать нехорошо. Но после визита к Виттории вранье стало неизбежным. Выйдя из подъезда, я сделала вид, что чувствую облегчение, и помчалась к машине так, будто убегаю от опасности. Не успела я захлопнуть дверцу, как отец, мрачно поглядывая на дом, где он вырос, завел мотор и рывком тронулся с места; он инстинктивно протянул руку, чтобы я не стукнулась лбом о ветровое стекло. Он ждал, что я скажу что-то, что его успокоит, одна часть меня только этого и желала, мне было больно видеть, что он встревожен, но одновременно я не позволяла себе раскрывать рта из страха, что я что-нибудь ляпну и он разъярится. Спустя несколько минут, поглядывая то на дорогу, то на меня, отец поинтересовался, как все прошло. Я ответила, что тетя расспрашивала меня про школу, что предложила мне воды, поинтересовалась, есть ли у меня подружки, попросила рассказать об Анджеле и Иде…

– И все?

– Да.

– Обо мне она не спрашивала?

– Нет.

– Вообще?

– Вообще.

– А о маме?

– Тоже.

– Так вы целый час обсуждали твоих подружек?

– И школу.

– Что это была за музыка?

– Какая музыка?

– Очень громкая.

– Я не слышала никакой музыки.

– Она вела себя вежливо?

– Не очень.

– Она сказала тебе что-то нехорошее?

– Нет, но у нее неприятные манеры.

– Я тебя предупреждал.

– Да.

– Ну что, удовлетворила любопытство? Увидела, что ты совсем на нее не похожа?

– Да.

– Ну все, поцелуй меня, ты просто красавица. Прости, что я тогда сморозил глупость.

Я сказала, что никогда на него не сердилась, и дала поцеловать себя в щеку, хотя он и вел машину. Но сразу отпихнула его со смехом: ты меня поцарапал, у тебя колючая борода. Мне не хотелось начинать наши обычные игры, хотя я надеялась, что мы станем шутить и он забудет о Виттории. Но отец ответил: «Представь, как царапается тетя своими усищами», - и я сразу подумала о темном пушке над верхней губой – только не у Виттории, а у себя. Я тихо возразила:

– У нее нет усов.

– Есть.

– Нет.

– Ладно, нет; главное – чтобы тебе не захотелось непременно вернуться и проверить.

Я сказала серьезно:

– Я не хочу ее больше видеть.

2

Это тоже было не вполне ложью, мысль о новой встрече с Витторией меня пугала. Но, говоря это, я уже знала, в какой день и час, в каком месте снова ее увижу. Более того, я вовсе не рассталась с ней, я запомнила все ее слова, жесты, выражения лица – казалось, что это все еще происходит, что это еще не закончилось. Отец твердил, что он меня любит, а я видела и слышала его сестру, как вижу и слышу ее и сейчас. Вижу, как она появляется передо мной, одетая в голубое, вижу, как она резко командует на диалекте «Закрой дверь» и поворачивается ко мне спиной, словно зная, что я не могу за ней не пойти. В голосе Виттории, а, возможно, и во всем ее теле было разлито нетерпение, которое мгновенно обожгло меня, так бывает, когда зажигаешь спичкой газ и ладонью чувствуешь вырывающееся из прорезей горелки пламя. Я закрыла дверь и пошла за тетей, как будто на поводке.

Мы сделали несколько шагов по пропахшему табачным дымом помещению, где не было окон: свет лился из раскрытой двери. Тетина фигура исчезла в дверном проеме, я последовала за ней и оказалась на крохотной кухоньке, где меня сразу поразили и идеальный порядок, и вонь от окурков и мусора.

– Будешь апельсиновый сок?

– Не стоит беспокоиться.

– Так будешь или нет?

– Да, спасибо.

Она указала мне на стул, тут же передумала, сказав, что стул сломан, и кивнула на другой. Потом, к моему удивлению, она вовсе не вытащила из белого, но пожелтевшего от старости холодильника сок в бутылке, а взяла из корзины пару апельсинов, разрезала их и принялась выжимать сок в стакан прямо рукой, помогая себе вилкой. Сказала, не глядя на меня:

– Ты не надела браслет.

Я испугалась:

– Какой браслет?

– Который я подарила, когда ты родилась.

Насколько я помнила, браслетов у меня никогда не было. Я поняла, что для нее это важно: то, что я не надела браслет, воспринималось ею как оскорбление. Я сказала:

– Наверное, мама надевала мне его, когда я была совсем маленькой, грудной, а потом я выросла и он больше не налезал.

Она повернулась взглянуть на меня, я показала ей запястье – слишком толстое для браслета, какие дарят новорожденным, – и, к моему удивлению, она рассмеялась. У Виттории были крупный рот и крупные зубы, когда она смеялась, обнажались десны. Она проговорила:

– А ты сообразительная.

– Я сказала правду.

– Ты меня боишься.

– Чуть-чуть.

– Правильно, что боишься. Бояться надо, даже когда тебе ничего не угрожает, так тебя не застанут врасплох.

Она поставила передо мной стакан, по которому стекали капельки сока, на оранжевой глади плавали кусочки гущи и белые семечки. Я смотрела на тетины аккуратно причесанные волосы – я видела такие прически по телевизору в старых фильмах, а еще у одной маминой подруги на фотографии, снятой, когда мама была совсем юной. У Виттории были густые брови – черные, словно лакричные полоски между высоким лбом и глубоко посаженными глазами. «Пей», - велела она. Я сразу взяла стакан, чтобы она не сердилась, но пить было противно: я видела, как сок стекал у нее по ладони, и вообще я всегда просила маму процеживать гущу и семечки. «Пей, – повторила Виттория, – тебе полезно». Я отпила глоточек, пока она усаживалась на стул, который только что назвала сломанным. Тетя меня похвалила, но похвалила с той же презрительной интонацией: да, мол, ты сообразительная, сразу придумала отговорку, чтобы выгородить родителей, молодец. И объяснила, что меня не туда занесло: она подарила мне не браслет для малышки, а браслет для взрослой, которым весьма дорожила. «Потому что, – подчеркнула она, – я не такая, как твой отец, он любит деньги, любит вещи, а мне на вещи плевать, я люблю людей. Когда ты родилась, я подумала: отдам-ка я его девочке, будет носить, когда вырастет. Я так и написала в записке твоим родителям „Отдайте ей, когда вырастет“, а потом положила все в почтовый ящик. Разве я могла подняться в квартиру? Твои отец и мать просто звери, они бы меня выгнали».

Я сказала:

– Может, браслет украли воры, не стоило оставлять его в почтовом ящике.

Она покачала головой, темные глаза вспыхнули:

– Какие еще воры? О чем ты говоришь? Раз ничего не знаешь, пей лучше сок. Мама тебе такой выжимает?

Я кивнула, но Виттория словно не обратила на это внимания. Она принялась нахваливать апельсиновый сок, а я отметила, что у нее невероятно живое лицо. Складки между носом и ртом, придававшие ей кислый вид (именно кислый), вмиг исчезли, лицо, которое еще секунду назад казалось длинным, словно спадавшим вниз с высоких скул – серое полотно, натянутое между висками и челюстями, – обрело цвет, стало мягче. Покойная матушка, – рассказывала она, – на именины приносила мне в постель горячий шоколад, она так его готовила, что он становился нежным и пышным, с воздушными пузырьками. А тебе на именины дают горячий шоколад? Мне хотелось ответить «да», хотя у меня дома не праздновали именины и никто не приносил мне в постель горячий шоколад. Но я боялась, что она все поймет, и поэтому отрицательно помотала головой. Тетя недовольно проговорила:

– Твои отец и мать не чтут традиции, мнят себя невесть кем, не опускаются до того, чтобы приготовить горячий шоколад.

– Папа пьет кофе с молоком.

– Твой отец дурак, думаешь, он умеет готовить кофе с молоком? Вот твоя бабушка умела. Она добавляла в него две чайные ложки взбитого яйца. Он тебе рассказывал, как мы пили кофе, молоко и ели сабайон[3], когда были маленькие?

– Нет.

– Вот видишь! Твой отец так устроен. Он один все умеет, признать, что другие тоже на что-то годятся, он не хочет. А скажешь ему, что это неправда – он тебя вычеркнет из своей жизни.

Виттория недовольно покачала головой и заговорила отстраненно, но не холодно: «Так он вычеркнул моего Энцо, а он мне был милей всех на свете. Твой отец вычеркивает всех, кто может оказаться лучше него, он всегда так поступал, даже когда был совсем маленьким. Он считает себя умным, но он никогда не был умным: я – умная, а он просто хитрый. Он ловко умеет становиться незаменимым. Когда я была маленькая, мне казалось, что без него и солнце не будет светить. Я думала, что если поведу себя не так, как нужно ему, он меня бросит и я умру. Вот он и добивался от меня всего, чего хотел, сам решал, что для меня хорошо, а что плохо. К примеру, я с рождения была музыкальной, мечтала стать балериной. Я знала, что это моя судьба, только он один мог уговорить родителей разрешить мне учиться танцам. Но для твоего отца балерины были чем-то плохим, он не согласился. Он считает, что ты заслуживаешь жить на земле, только если все время ходишь с книжкой в руках, а если ты мало учился, ты для него пустое место. Он говорил мне: какой еще балериной, Витто, ты даже не знаешь, кто такая балерина, учись себе и помалкивай. В то время он уже зарабатывал частными уроками и вполне мог заплатить за балетную школу, вместо того чтобы покупать себе новые книжки. Но он этого не сделал, ему нравилось подчеркивать, что все остальные со всеми их делами не имеют значения, а важны только он и его книги. А уж как он обошелся с моим Энцо! – внезапно завершила рассказ тетя. – Сперва прикинулся другом, а потом вырвал у него сердце, разбил на кусочки и выбросил».

Вот так она и говорила – возможно, чуть грубее, – с обезоруживающей откровенностью. Ее лицо то становилось хмурым, то прояснялось, выражая самые разные чувства: сожаление, отвращение, гнев, печаль. Она говорила об отце такие грязные слова, каких я еще не слышала. Но когда упомянула своего Энцо, то от волнения осеклась и, театрально прикрыв ладошкой глаза, выбежала из кухни.

Я не шевелилась, я была очень взволнована. Воспользовавшись ее отсутствием, я выплюнула в стакан семечки апельсина, которые так и держала во рту. Прошла минута, другая, мне было стыдно, что я молчала, пока она оскорбляла отца. Надо сказать ей, что нехорошо говорить так о человеке, которого все уважают, подумала я. Тем временем заиграла музыка – сначала тихо, через несколько секунд – на полную громкость. Тетя крикнула мне: «Иди сюда, Джанни, ты что там, заснула?» Я вскочила и вышла из кухни в темный коридор.

Несколько шагов – и я оказалась в маленькой комнатке со старым креслом, брошенным в углу аккордеоном, столиком с телевизором на нем и табуреткой, на которой стоял проигрыватель. Виттория была у окна, смотрела наружу. Отсюда она наверняка видела машину, в которой ждал меня отец. Не поворачиваясь, она сказала, имея в виду музыку: «Пусть услышит эту песню, он ее вспомнит». Я заметила, что она ритмично двигается: еле заметные движения ног, бедер, плеч. Я в растерянности уставилась ей в спину.

– Впервые я встретила Энцо на танцах, мы танцевали под эту музыку, – сказала она.

– Это было давно?

– Двадцать третьего мая будет семнадцать лет.

– Много времени прошло.

– Не прошло и минуты.

– Ты его любила?

Она обернулась.

– Отец тебе ничего не рассказывал?

Я колебалась; она словно застыла. Виттория впервые показалась мне старше моих родителей, хотя я знала, что она несколькими годами моложе.

– Я знаю только, что он был женат и у него было трое детей.

– И все? Он не говорил тебе, что Энцо был плохим человеком?

Я помедлила:

– Ну, говорил, что не очень хорошим.

– А точнее?

– Что он был негодяем.

Она хмыкнула:

– Плохой человек – твой отец, вот кто настоящий негодяй. Энцо служил в полиции, он даже с преступниками был добрым, по воскресеньям всегда ходил в церковь. Знаешь, я ведь не верила в Бога, твой отец убедил меня, что Бога не существует. Но увидев Энцо, я поняла, что это не так. Не было на земле другого такого доброго, справедливого, отзывчивого человека. А какой у него был голос, как он пел! Это он научил меня играть на аккордеоне. До него меня от мужчин тошнило, а после него я с отвращением гнала всех, кто пытался за мной ухлестывать. Твои родители рассказали тебе одну неправду.

Растерянно глядя в пол, я молчала. Она спросила:

– Не веришь, да?

– Я не знаю.

– Не знаешь, потому что больше веришь вранью, чем правде… Джанни, тебя неправильно воспитывают. Взгляни, какая ты потешная: вся в розовом, туфельки розовые, куртка розовая, заколка розовая. Спорим, ты даже танцевать не умеешь.

– Когда я встречаюсь с подружками, мы всякий раз практикуемся.

– Как зовут твоих подружек?

– Анджела и Ида.

– Они такие же, как ты?

– Да.

Виттория неодобрительно скривилась, потом нагнулась, чтобы завести пластинку с начала.

– Знаешь этот танец?

– Он старый.

Она подскочила, схватила меня за талию и прижала к себе. От пышной груди пахло нагретой на солнце хвоей.

– Вставай мне на ноги.

– Тебе будет больно.

– Вставай.

Я послушалась, и она принялась кружить меня по комнате, двигаясь изящно и точно. Когда музыка доиграла, Виттория замерла, но не отпустила меня, а проговорила, прижимая к себе:

– Скажи отцу, что мы с тобой танцевали тот самый танец, который я в первый раз танцевала с Энцо. Так и скажи.

– Хорошо.

– Ну все, хватит.

Она с силой оттолкнула меня, и я, внезапно лишившись ее тепла, чуть не вскрикнула: меня словно пронзила боль, но я постеснялась выказать слабость. Мне очень понравилось, что после танца с Энцо она больше ни на кого не смотрела. Я подумала, что она помнит все подробности своей неповторимой любви и, танцуя со мной, мысленно переживает ее заново. Меня это привело в восторг, мне тоже хотелось так влюбиться – как можно скорее влюбиться без оглядки. Воспоминания об Энцо были настолько яркими, что от ее стройного тела, ее груди, ее дыхания моему телу словно передалось чувство любви. Я ошеломленно пробормотала:

– А какой был Энцо, у тебя осталась его фотография?

Ее глаза повеселели:

– Молодец, хорошо, что ты хочешь его увидеть. Давай встретимся двадцать третьего мая и сходим к нему на кладбище.

3

В следующие дни мама деликатно попыталась довести до конца дело, которое поручил ей отец: понять, заживила ли встреча с Витторией рану, которую они сами невольно мне нанесли. Поэтому я была постоянно настороже. Мне не хотелось признаваться ни ему, ни ей, что Виттория не показалась мне противной. Так что я, продолжая верить в их версию событий, немного верила и в версию тети. Я старалась не проговориться, что лицо Виттории, к моему огромному удивлению, показалось мне настолько живым и ярким, будто оно было одновременно очень красивым и очень уродливым, – я склонялась то к одному, то к другому определению и никак не могла выбрать. Но главное, мне не хотелось ничем – ни блеском глаз, ни румянцем – выдать, что мы договорились встретиться в мае. Однако врать я совсем не умела, я была благовоспитанной девочкой, поэтому двигалась на ощупь, то отвечая на мамины вопросы с чрезмерной осторожностью, то изображая непринужденность и из-за этого говоря лишнее.

Первую ошибку я совершила в то же воскресенье, вечером, когда мама спросила:

– Как тебе показалась тетя?

– Старая.

– Она моложе меня на пять лет.

– Ты выглядишь, как ее дочь.

– Не издевайся.

– Правда, мама! Вы совсем разные люди.

– В этом я не сомневаюсь. Мы с Витторией никогда не дружили, хотя я изо всех сил старалась ее полюбить. С ней трудно поддерживать добрые отношения.

– Я заметила.

– Она говорила тебе что-то плохое?

– Сперва она держалась холодно.

– А потом?

– А потом немного рассердилась из-за того, что я не надела браслет, который она подарила, когда я родилась.

Я сразу же пожалела о сказанном. Но это уже случилось, у меня вспыхнули щеки, я пыталась понять, расстроило ли маму упоминание о браслете. Но она повела себя как ни в чем не бывало.

– Браслет для новорожденной?

– Браслет для взрослой.

– Который она тебе подарила?

– Да.

– В первый раз слышу. Тетя Виттория нам никогда ничего не дарила, даже цветов. Но если тебе интересно, спрошу у папы.

Я заволновалась. Сейчас она все ему перескажет и он заявит: значит, неправда, что они говорили только о школе, Иде и Анджеле, они разговаривали и о другом, о многом другом – Джованна пытается это скрыть. Как же я сглупила! Я смущенно пробормотала, что до браслета мне нет дела, и прибавила, изображая отвращение: «Тетя Виттория не красится, не делает депиляцию, у нее очень густые брови, на ней не было ни сережек, ни бус, даже если она и подарила мне браслет, наверняка он был просто жутким». Но я понимала, что пытаться перечеркнуть сказанное бесполезно: что бы я сейчас ни говорила, мама непременно побеседует с отцом и передаст мне не его правдивый ответ, а ответ, который они сочтут уместным.

Спала я плохо и мало, в школе меня то и дело ругали за невнимательность. Браслет вновь всплыл, когда я уже решила, что родители о нем и думать забыли.

– Папа тоже ничего о нем не знает.

– О чем?

– О браслете, который, как говорит тетя Виттория, она тебе подарила.

– Наверняка она соврала.

– Безусловно. Но если тебе хочется носить браслет, можешь взять один из моих.

Я порылась в маминых украшениях, хотя знала их наперечет, я играла с ними с тех пор, как мне исполнилось три или четыре года. Особой ценности они не имели, а браслетов было всего два: один позолоченный с подвесками в виде ангелочков, второй серебряный с голубыми листочками и жемчужинками. В детстве я очень любила первый и не обращала внимания на второй. Но в последнее время мне очень нравился браслет с голубыми листочками, его даже Костанца как-то похвалила – мол, тонкая работа. Поэтому, чтобы показать маме, будто меня не интересует подарок Виттории, я начала носить серебряный браслет дома, в школе и встречаясь с Анджелой и Идой.

– Какой красивый! – воскликнула однажды Ида.

– Это мамин. Она сказала, что я могу надевать его, когда захочу.

– Наша мама не разрешает нам носить ее украшения, – вздохнула Анджела.

– А это что такое? – спросила я, указывая на золотую цепочку у нее на шее.

– Это подарок бабушки.

– А мне, – сказала Ида, – цепочку подарила папина двоюродная сестра.

Они то и дело упоминали щедрых родственников и некоторых из них очень любили. У меня же были только музейные бабушка и дедушка, но они умерли, я их почти не помнила и часто завидовала тому, что у Анджелы и Иды много родни. Но теперь, когда я была связана с тетей Витторией, у меня вырвалось:

– А мне одна моя тетя подарила браслет намного красивее этого.

– Почему ты его никогда не носишь?

– Он слишком дорогой, мама не велит.

– Покажи!

– Хорошо, только когда мамы не будет дома. А вам готовят горячий шоколад?

– Мне папа давал попробовать вино, – сказала Анджела.

– Мне тоже, – подхватила Ида.

Я с гордостью заявила:

– Мне горячий шоколад готовила бабушка, когда я была маленькой. Она приготовила мне его незадолго до смерти – не обычный шоколад, а нежный и пышный, вкусный-превкусный.

Я никогда не врала Анджеле и Иде, сейчас я сделала это в первый раз. И если вранье родителям меня тревожило, то врать подругам оказалось здорово. Их игрушки всегда были лучше, платья ярче, семейные истории интереснее. Их мама Костанца принадлежала к роду ювелиров из Толедо, так что ее шкатулки были набиты дорогими украшениями – множеством золотых и жемчужных ожерелий, сережками, широкими и узкими браслетами… некоторые она дочкам трогать не позволяла, одним браслетом очень дорожила и часто его надевала, но в остальном – в остальном она всегда разрешала дочкам, и мне тоже, играть с ними. Поэтому, как только Анджела забыла про горячий шоколад, то есть почти сразу же, и стала расспрашивать про драгоценный браслет тети Виттории, я описала его в мельчайших подробностях. Браслет из чистого золота с рубинами и изумрудами, сверкающий, сказала я, как украшения в кино и по телевизору. Описывая браслет, я не сдержалась и выдумала, что однажды смотрелась на себя в зеркало, совсем голая, на мне были только мамины сережки, бусы и чудесный браслет. Анджела глядела на меня, как зачарованная. Ида спросила, осталась ли я хотя бы в трусиках. Я сказала, что нет, и, соврав, почувствовала такое облегчение, что подумала: сделай я это на самом деле, я бы испытала невероятное счастье.

Тогда я решила попробовать и однажды днем превратила ложь в правду. Я разделась, надела мамины украшения и посмотрела на себя в зеркало. Зрелище было грустное: я казалась себе растением с тусклыми зелеными листочками – чахлым, сожженным солнцем. Хотя я тщательно накрасилась, у меня было невыразительное лицо, помада выглядела на нем, как уродливое красное пятно на сером дне сковородки. Поскольку я уже видела Витторию, я пыталась понять, есть ли у нас что-то общее, но чем больше я вглядывалась, тем больше сомневалась. Она была немолодой женщиной (по крайней мере, в глазах тринадцатилетнего подростка), а я – еще девочкой: наши тела были слишком не похожи, наши лица разделял слишком большой промежуток времени. Разве во мне жили ее энергия и то тепло, которым горели ее глаза? Если у меня и проступали черты Виттории, в них не хватало главного – ее силы. Думая об этом, сравнивая ее брови со своими, ее лоб со своим, я вдруг поняла, что очень хочу, чтобы она и на самом деле подарила мне браслет: если бы он сейчас был у меня, если бы я его надела, я бы почувствовала себя сильнее.

От этой мысли мне сразу стало тепло и легко, словно измученное тело неожиданно отыскало нужное снадобье. Я вновь вспомнила слова, которые произнесла Виттория, провожая меня до двери. «Отец, – сказала она гневно, – лишил тебя большой семьи, нас всех – дедушки, бабушки, тетушек, дядюшек, двоюродных братьев, – потому что мы не такие умные и образованные, как он сам: он словно отрубил нас топором, чтобы ты росла отдельно, чтобы мы тебя не испортили». В ее словах звучала ненависть, но сейчас они меня утешали, я повторяла их про себя. Они свидетельствовали о том, что между нами установилась крепкая, важная связь, воспринимались как ее требование ко мне. Тетя не сказала «у тебя мои черты» или «ты на меня немного похожа», она сказала «ты принадлежишь не только отцу и матери, ты и моя тоже, ты принадлежишь всей семье, из которой ушел отец; тот, кто на нашей стороне, никогда не останется один, за нами сила». Или все дело было в том, что, поколебавшись, я пообещала тете, что двадцать третьего мая не пойду в школу, а отправлюсь с ней на кладбище? И вот сейчас, вспомнив, что в девять утра она будет ждать меня на пьяцца Медалье д’Оро у своей темно-зеленой малолитражки, – как объявила мне на прощание Виттория голосом, не терпящим возражений, – я начала плакать, смеяться и строить зеркалу жуткие рожи.

4

Каждое утро мы втроем отправлялись в школу: родители – учить, я – учиться. Обычно первой вставала мама, ей нужно было успеть приготовить завтрак и привести себя в порядок. Папа поднимался, когда завтрак уже стоял на столе: открыв глаза, он сразу принимался читать, делать пометки в своих тетрадях, он занимался этим даже в ванной. Я вылезала из постели последней, хотя – с тех пор, как началась вся эта история, – и пыталась во всем быть похожей на маму: часто мыть голову, краситься, тщательно выбирать наряды. В итоге оба меня постоянно подгоняли: «Джованна, как ты там?», «Джованна, ты опоздаешь, и мы из-за тебя тоже». Одновременно они поторапливали друг друга. Папа настаивал: «Нелла, скорее, мне нужно в ванную». Мама отвечала спокойно: «Ванная уже полчаса свободна, разве ты еще не умылся?» Но я любила, когда утро проходило иначе. Мне нравилось, когда папа уходил к первому уроку, а мама ко второму или третьему, а еще больше, когда у нее бывал выходной. Тогда она готовила завтрак, периодически покрикивая «Джованна, скорее!», а потом спокойно занималась многочисленными домашними делами или романами, которые она редактировала, а нередко и переписывала. В такие дни мне было легче: мама умывалась последней, я могла дольше сидеть в ванной, а папа, который всегда опаздывал, хотя и шутил со мной, чтобы поднять настроение, в спешке высаживал меня у школы и уезжал, не удостоверившись, в отличие от мамы, что я вошла в здание, – словно я уже была большая и могла самостоятельно гулять по городу.

Я подсчитала и с облегчением обнаружила, что утром двадцать третьего мая в школу меня проводит папа, значит, все пройдет удачно. Накануне вечером я подготовила одежду на следующий день (ничего розового): мама всегда меня просила так делать, но я ее не слушала. Утром я проснулась ни свет ни заря, охваченная волнением. Помчалась в ванную, тщательно накрасилась, поколебавшись, надела браслет с голубыми листочками и жемчужинками и явилась в кухню, когда мама только что встала. «Что ты вскочила в такую рань?» – удивилась она. «Боюсь опоздать, – ответила я, – у меня контрольная по итальянскому». Видя, что я волнуюсь, мама стала поторапливать папу.

Завтрак прошел гладко, родители шутили и обсуждали меня так, словно я была где-то далеко. Они говорили, что если я не сплю и тороплюсь в школу, то наверняка влюбилась, а я лишь загадочно улыбалась. Потом отец исчез в ванной; на этот раз уже я кричала ему «поторапливайся». Надо сказать, что он очень старался – всего лишь не нашел чистые носки и забыл нужные книжки, так что ему пришлось бегом возвращаться в кабинет. Так или иначе, но я помню, что ровно в семь двадцать, когда папа вышел из дверей кабинета с набитой книгами сумкой, а я только что, как полагалось, на прощание поцеловала маму, яростно затрезвонил звонок.

Странно, что кто-то заявился в такой час. Мама спешила в ванную, она недовольно поморщилась и попросила меня: «Открой, посмотри, кто там». Я открыла и обнаружила перед собой Витторию.

– Привет! – сказала она. – Хорошо, что ты уже готова, пошли, а то опоздаем.

Сердце чуть не выскочило у меня из груди. Мама, увидев золовку в дверном проеме, крикнула – именно что крикнула: «Андре, тут твоя сестра». При виде Виттории у отца глаза полезли на лоб от удивления, рот раскрылся и он воскликнул: «А ты что здесь делаешь?» Боясь того, что вот-вот случится, я вся обмякла, покрылась потом, я не понимала, что ответить тете, как оправдаться перед родителями, я думала, что сейчас умру. Но все прояснилось и разрешилось неожиданно быстро.

Виттория ответила на диалекте:

– Я приехала за Джованной. Сегодня семнадцать лет, как я встретила Энцо.

Больше она ничего не сказала, словно родители должны были сразу понять, почему она явилась и почему им придется отпустить меня без всяких возражений. Однако мама все же произнесла по-итальянски:

– Джованне нужно в школу.

Отец, не обращаясь ни к жене, ни к сестре, спросил меня ледяным голосом:

– Так ты все знала?

Я стояла, опустив голову и глядя в пол, и отец повторил тем же голосом:

– Вы договорились? Ты хочешь пойти с тетей?

Мама медленно сказала:

– Андре, ну что за вопросы? Конечно, она хочет пойти, конечно, они договорились, иначе бы твоей сестры здесь не было.

Тогда отец сказал мне: «Раз так, иди!» и еле заметным жестом велел сестре отодвинуться. Виттория отодвинулась – бесстрастная маска над желтым пятном легкого платья, – и папа, не отрывая глаз от наручных часов и не попрощавшись ни с кем, даже со мной, помчался вниз по лестнице, а не поехал, как обычно, на лифте.

– Когда ты ее привезешь? – спросила мама золовку.

– Когда она устанет.

Они сухо обсудили время и договорились, что я буду дома в половине второго. Виттория протянула мне руку, я дала ей свою, как маленький ребенок: ладонь у нее была холодная. Она крепко сжала мои пальцы – наверное, боялась, что я убегу и вернусь в квартиру. Другой рукой она вызвала лифт на глазах у мамы, стоявшей на пороге и не решавшейся закрыть дверь.

Вот так примерно все и произошло.

5

Вторая встреча оставила во мне еще более глубокий след, чем первая. Для начала я обнаружила внутри себя пустоту, способную мгновенно заглотить любое чувство. Тяжесть раскрывшегося обмана, позор предательства, вся боль из-за той боли, которую я, очевидно, причинила родителям, давили на меня лишь несколько мгновений – пока из-за решетки и стеклянных дверей лифта я видела маму, закрывавшую дверь. Как только я очутилась на первом этаже, а затем в машине Виттории, как только села с ней рядом – Виттория сразу же закурила, руки у нее заметно дрожали, – со мной произошло то, что потом происходило очень часто, то принося облегчение, то лишая сил. Привязанность к знакомым местам, к надежным отношениям уступила место любопытству – что же будет дальше? Соседство с этой пугающей и словно заманивающей в свои сети женщиной действовало на меня, так что я уже ловила ее малейшее движение. Она вела грязную, провонявшую табаком машину не твердо и решительно, как водил отец, и не спокойно, как мама, а то рассеянно, то нервно, рывками, резко тормозя, с пугающим скрипом, трогаясь не на той скорости, – мотор почти всегда глох, раздавались оскорбительные выкрики нетерпеливых водителей, на которые она, держа сигарету во рту или в руке, отвечала словами, которых я от женщины прежде не слышала. В общем, родители были легко задвинуты в угол, и об обиде, которую я им нанесла, сговорившись с врагом, я и думать забыла. Спустя несколько минут я уже не чувствовала себя виноватой, меня даже не волновало, что я скажу им вечером, когда мы все трое вновь окажемся дома, на виа Сан-Джакомо-деи-Капри. Разумеется, где-то в глубине души тревога еще копошилась. Но и из-за уверенности в том, что родители, что бы ни случилось, никогда меня не разлюбят, и из-за рискованной езды на зеленой малолитражке, и из-за того, что мы мчались по все менее знакомому городу, и из-за несвязных речей Виттории я оставалась сосредоточенной и напряженной, а это действовало как анестезия.

Мы проехали через Доганеллу и наконец припарковались – после яростной ссоры с самозваным парковщиком, требовавшим с нас деньги. Тетя купила красные розы и белые маргаритки, поспорила с продавщицей из-за цены, но когда букет уже был готов, передумала и заставила разделить его на два. Она сказала: «Этот понесу я, а этот ты, он будет доволен». Разумеется, она имела в виду Энцо: с тех пор как мы сели в машину, она, то и дело отвлекаясь, рассказывала о нем с нежностью, совсем далекой от свирепости, которую проявляла за рулем. Она продолжала говорить о нем и на кладбище, пока мы пробирались между колумбариями и величественными надгробиями, старыми и новыми, по дорожкам и лесенкам, которые все время вели вниз, словно мы попали в населенный покойниками высокий район, откуда, чтобы отыскать могилу Энцо, нам приходится спускаться все ниже и ниже. Меня поразили тишина, серый цвет колумбариев с подтеками ржавчины, запах мокрой земли и темные прорези в форме креста, оставленные в мраморных плитах, – словно чтобы у тех, кто уже не дышал, была возможность дышать.

Раньше я никогда не бывала на кладбище. Папа с мамой меня туда не возили, ходили ли они туда без меня, я не знала, в день поминовения усопших – уж точно нет. Виттория это сразу поняла и не упустила случая обвинить моего отца. «Он боится, сказала она, он всегда боялся, боялся болезней и смерти: все высокомерные люди, Джанни, все, кто считает себя невесть кем, притворяются, будто смерти нет. Когда скончалась твоя бабушка, да покоится она с миром, твой отец даже не явился на похороны. С дедом он поступил так же – пробыл пару минут и сбежал, потому что он трус, он не хотел видеть их мертвыми, чтобы не думать о том, что и сам когда-нибудь умрет».

Я попыталась осторожно возразить, что отец очень смелый, чтобы защитить его, я повторила то, что он сказал мне однажды: мертвые – как сломанные вещи, как телевизор, радио или блендер, лучшее, что можно сделать, – помнить, какими они были, когда работали, единственный достойный могильный памятник – воспоминание. Виттории мой ответ не понравился, и поскольку она не считала меня маленькой девочкой, с которой нужно тщательно взвешивать слова, она меня отругала, сказав, что я повторяю за отцом как попугай всякие глупости и что так же делает и моя мать, да и она сама так делала, когда была молоденькой. Но когда она встретила Энцо, она выбросила брата из головы. «Вы-бро-си-ла», - проговорила она по слогам и наконец-то остановилась перед колумбарием, указав на нишу внизу, перед которой была отдельная огороженная клумба; в нише горела лампочка в форме свечи, а еще там были два портрета в овальных рамках. «Ну вот, – сказала она, – мы и пришли. Энцо слева, справа – его мать». Вместо того чтобы, как я ожидала, застыть с торжественным или сокрушенным видом, Виттория рассердилась из-за того, что рядом валялись какие-то бумажки и сухие цветы. Недовольно вздохнув, она всучила мне свой букет и сказала: «Жди меня тут, никуда не уходи, это такое отстойное место, что если не скандалить, порядка не будет». Потом она ушла.

Я осталась с двумя букетами разглядывать черно-белую фотографию Энцо. Он не показался мне красавцем, я была разочарована. У Энцо была круглая физиономия, он улыбался, скаля белые зубы. Крупный нос, живые глаза, низковатый лоб, обрамленный черными кудрями. Наверное, он был глупый, подумала я: у нас дома высокий лоб – как у мамы, папы и меня – считался верным признаком ума и благородных чувств, низкий лоб, говорил отец, это прерогатива идиотов. Впрочем, сказала я себе, глаза тоже важны (так считала мама): чем ярче они сияют, тем сообразительнее человек, а из глаз Энцо словно вылетали задорные искры, так что я окончательно запуталась, глаза явно не сочетались со лбом.

Тем временем в кладбищенской тишине раздался громкий голос Виттории, которая с кем-то ругалась; меня это напугало, я решила, что сейчас ее побьют или арестуют, а я одна не сумею выбраться из этого места, где все казалось одинаковым – шорохи, птицы, высохшие цветы. Но вскоре она вернулась с пожилым мужчиной, который со скучающим видом раскрыл для нее металлическую табуретку с сидением из ткани в полоску и принялся подметать аллею. Мрачно поглядывая на мужчину, Виттория спросила:

– Ну как тебе Энцо? Красивый, правда, красивый?

– Красивый, – солгала я.

– Очень красивый, – поправила она. Как только пожилой мужчина удалился, она вытащила из ваз старые цветы, бросила их в сторону, выплеснула туда же воду, а потом велела мне сходить набрать свежей воды в фонтанчике за углом. Я боялась потеряться и стала отнекиваться, но она прогнала меня, помахав рукой: иди-иди!

Я пошла и обнаружила фонтанчик, из которого текла слабая струйка. Хоть я и содрогалась при мысли, что призрак Энцо шепчет Виттории ласковые слова через прорези в форме креста, мне все-таки нравилось, что связь между ними не прервалась. Вода чуть слышно шипела, струйка медленно тянулась в металлическую вазу. Не страшно, что Энцо некрасивый, – я внезапно растрогалась, слово «некрасивый» утратило смысл, растворилось в журчанье воды. Главное, чтобы тебя любили, даже если ты некрасивый, злой или глупый. Это по-настоящему важно, и я надеялась, что, каким бы ни стало мое лицо, у меня тоже проявится способность любить, как у Энцо и у Виттории. Я вернулась с двумя вазами, наполненными водой, мне хотелось, чтобы тетя, продолжая разговаривать со мной, как со взрослой, подробно рассказала на своей не знающей стыда смеси итальянского с диалектом об их с Энцо огромной любви.

Но, свернув на аллею, я испугалась. Виттория сидела, широко расставив ноги, на складной табуретке, которую принес ей пожилой мужчина, – сидела согнувшись, закрыв лицо руками, опираясь локтями о колени. Она разговаривала – разговаривала с Энцо, я это не придумала, я слышала ее голос, хотя слов разобрать не могла. Она и правда поддерживала отношения с ним после смерти; их диалог меня взволновал. Я старалась идти как можно медленнее, громко топая, чтобы она услышала. Но она меня словно не замечала – пока я не оказалась совсем рядом. Тогда она неспешно, сверху вниз, провела руками по лицу: этим выражающим страдание движением она словно пыталась вытереть слезы и одновременно показать мне всю свою боль – не стесняясь ее, а, напротив, гордясь ею. Уголки красных блестящих глаз остались влажными. У нас дома было принято скрывать свои чувства, те, кто поступал иначе, считались людьми невоспитанными. А Виттория спустя долгих семнадцать лет – для меня целая вечность – все еще горевала и плакала на кладбище, разговаривала с мрамором, обращалась к невидимым останкам человека, которого больше не было. Она взяла одну вазу и сказала тихо: ты поставь свои цветы, а я свои. Я послушно опустила свою вазу на землю и развернула букет, пока она, шмыгая носом и доставая цветы, ворчала:

– Отец знает, что я рассказала тебе про Энцо? А сам он тебе про него говорил? Сказал тебе правду? Сказал, что поначалу прикидывался другом – хотел все разузнать про Энцо, все выведать, – а потом поступил дурно, погубил и его, и меня? Рассказывал, как мы чуть не убили друг друга из-за родительской квартиры – той самой убогой дыры, где сейчас живу я?

Я отрицательно помотала головой, мне хотелось сказать ей, что меня совершенно не интересуют их ссоры, пусть расскажет мне про любовь, никто из моих знакомых не мог бы рассказать об этом так, как она. Но Виттория в основном поливала грязью отца и требовала, чтобы я ее слушала, ей хотелось, чтобы я хорошенько поняла, почему она на него сердита. И Виттория – сидя на табуретке и ставя в вазу цветы, пока я, опустившись на корточки менее чем в метре от нее, проделывала то же самое, – принялась рассказывать, как они поссорились из-за квартиры – единственного, что ее родители оставили в наследство пятерым детям.

Рассказ оказался долгим и неприятным. Твой отец, сказала она, никак не уступал. Он упорствовал: «Квартира принадлежит нам всем, это квартира мамы и папы, они заработали ее своим трудом, я один им помог и вложил в нее свои деньги». Я отвечала: «Все так, Андре, но вы все устроены, у вас есть какая-никакая работа, а у меня нет ничего, наши сестры и брат согласны, что квартира достанется мне». Но он заявил, что квартиру нужно продать и поделить деньги на пятерых. Может, другие и не потребуют свою долю, это их дело, а он свою требует. Так продолжалось не один месяц: с одной стороны твой отец, с другой я и все остальные. Поскольку мы не могли прийти к согласию, вмешался Энцо – взгляни на него, на его лицо, на его глаза, на его улыбку. Тогда никто не знал, что мы с ним безумно влюблены, только твой отец – он был другом Энцо, моим братом, нашим советчиком. Энцо меня защитил, он сказал: «Андре, сестра не может отдать тебе деньги, где она их возьмет». А твой отец ответил ему: «Помалкивай, кто ты такой, ты и двух слов связать не можешь, не лезь в наши с сестрой дела». Энцо совсем расстроился и сказал: «Ладно, пусть оценят квартиру, я сам выплачу тебе ее долю». Но твой отец стал браниться, крикнул ему: «Что ты можешь мне дать, ты дурак, ты мелкий полицейский чин, откуда ты возьмешь деньги? А если они у тебя есть, значит, ты вор, вор в полицейской форме». И дальше все в таком духе, представляешь? Дошло до того, что он заявил… знаешь, девочка, твой отец только выглядит приличным человеком, а на самом деле он обыкновенный хам!.. заявил, что Энцо, дескать, хочет не только меня прибрать к рукам, но и прибрать к рукам квартиру наших родителей. А Энцо ответил, что коли так, то он достанет пистолет и пристрелит его. Прямо так и сказал: «Я тебя пристрелю» – да так уверенно, что твой отец побледнел от страха, заткнулся и сразу ушел. А теперь, Джанни, – тут тетя шмыгнула носом и вытерла сухие глаза, продолжая кривить рот, словно сдерживая слезы и гнев, – хорошенько послушай, что натворил твой отец. Он отправился прямиком к жене Энцо и в присутствии троих его детей заявил: «Маргери, твой муж трахает мою сестру». Вот что он наделал, вот в чем он виноват, вот как он испортил жизнь и мне, и Энцо, и Маргерите, и трем бедным деткам, которые тогда были совсем маленькие.

Теперь солнце освещало клумбу, цветы сияли в вазах куда ярче, чем лампочка в форме свечки: дневной свет придавал краскам такую живость, что свет мертвецов казался бесполезным, тусклым. Мне было грустно, грустно из-за Виттории, из-за Энцо, из-за его жены Маргериты, из-за троих детишек. Неужели отец и вправду повел себя так? Мне не верилось, ведь он всегда говорил: «Джованна, самое мерзкое – быть доносчиком». Но если Виттория не лжет, то он сам сделался доносчиком, и хотя у него были на то веские причины – в этом я не сомневалась, – все равно это было на него не похоже, да нет, это было просто невозможно. Но я не осмеливалась сказать об этом Виттории, мне казалось оскорбительным утверждать, что в семнадцатую годовщину их любви она врет перед могилой Энцо. Поэтому я молчала, хотя мне опять стало грустно: ведь я в очередной раз не защитила отца; я неуверенно глядела на Витторию, которая, словно пытаясь успокоиться, протирала мокрым от слез платком прикрывавшие фотографии овальные стеклышки. Молчание стало невыносимым, и я спросила:

– А как умер Энцо?

– От тяжелой болезни.

– Когда?

– Через несколько месяцев после того, как между нами было все кончено.

– Он умер от горя?

– Да, от горя. Он заболел из-за твоего отца, из-за него мы расстались. Твой отец его убил.

Я сказала:

– А почему же ты не заболела и не умерла? Ты не страдала от горя?

Она посмотрела мне прямо в глаза так, что я сразу их опустила.

– Джанни, я страдала и страдаю до сих пор. Но горе не убило меня по трем причинам: во-первых, чтобы я всегда помнила об Энцо; во-вторых, ради его детишек и Маргериты, потому что я добрая, я знала, что должна помочь их вырастить, ради них я работала и сейчас работаю прислугой в половине богатых домов Неаполя, с утра до ночи; в третьих, из-за ненависти, ненависти к твоему отцу – ненависть заставляет жить, даже когда жить больше не хочется.

Я все не унималась:

– Неужели Маргерита не рассердилась из-за того, что ты отняла ее мужа, а приняла помощь от женщины, которая его украла?

Она закурила, глубоко затянулась. Отец и мама, отвечая на мои вопросы, обычно и бровью не вели, а если им было неловко, уходили от ответа или долго советовались между собой, прежде чем заговорить. Виттория нервничала, становилась грубой, сразу выплескивала раздражение, но отвечала откровенно – раньше никто из взрослых со мной так не говорил.

– Ты же видишь, что я права, – сказала она, – ты умная девка, такая же умная, как я, только мерзавка, строишь из себя святошу, а самой нравится бередить рану. Украла мужа – да, ты права, я украла у нее мужа. Украла Энцо, отобрала его у Маргериты и у детей, и я бы скорее умерла, чем вернула его. Это нехорошо, – воскликнула она, – но с любовью не спорят, иногда приходится поступать плохо. Ты не выбираешь, ты знаешь, что без зла не будет добра, и поступаешь так, потому что иначе не можешь. А Маргерита, да, она рассердилась, она забрала мужа обратно с криками и дракой, но когда потом увидела, что Энцо плохо, плохо от болезни, которая развилась в нем за несколько недель скандалов, она погрустнела и сказала ему: ладно, возвращайся к Виттории, если бы я знала, что ты захвораешь, я бы сразу тебя к ней отправила. Но было уже поздно, так что мы обе оставались с ним рядом, пока он болел, я и она, до самой последней минуты. Маргерита такая хорошая, добрая, чуткая, надо тебя с ней познакомить. Когда она поняла, как сильно я люблю ее мужа, как сильно страдаю, она сказала: ладно, мы любили одного мужчину, я тебя понимаю, разве можно было не любить Энцо? Так что хватит. Этих детишек я родила от Энцо, если ты тоже станешь их любить, я не против. Понятно, Джанни? Ты поняла, какая она великодушная? Твой отец, твоя мама, все их друзья, все важные шишки – разве они способны на такое, разве могут быть настолько великодушными?

Не зная, что сказать в ответ, я пробормотала:

– Я испортила тебе годовщину знакомства, прости, не стоило мне ни о чем расспрашивать.

– Ничего ты не испортила, наоборот, мне приятно. Я рассказала об Энцо, а всякий раз, когда я о нем рассказываю, я вспоминаю не только о страданиях, но и о том, как мы были счастливы.

– Об этом мне узнать интереснее всего!

– О счастье?

– Да.

Ее глаза загорелись еще ярче.

– Знаешь, чем занимаются мужчины и женщины?

– Да.

– Говоришь «да», а сама ничегошеньки не знаешь. Трахаются. Слышала такое слово?

Я вздрогнула.

– Да.

– Мы с Энцо занимались этим всего одиннадцать раз. Потом он вернулся к жене, а я больше никогда ни с кем не была. Энцо всю меня целовал, гладил, лизал, а я гладила и целовала его – всего, до кончиков пальцев ног, гладила и лизала. А потом он входил в меня глубоко-глубоко, хватал меня за задницу обеими руками, одной здесь, другой вот здесь, и трахал с такой силой, что я начинала орать. Если ты за всю свою жизнь ни разу не сделаешь это так, как делала я, со всей страстью, которая была у меня, со всей любовью, которая была у меня, пусть не одиннадцать раз, а хотя бы разок, тебе незачем жить. Передай своему отцу: Виттория сказала, что если я не буду трахаться, как трахались они с Энцо, мне незачем жить. Так и скажи. Он думает, что своим поступком отнял у меня что-то важное. Ничего он не отнял, у меня было все, у меня и сейчас есть все. А у твоего отца нет ничего.

Эти ее слова я так и не сумела забыть. Они прозвучали неожиданно, я никогда не думала, что она мне скажет такое. Конечно, она обращалась со мной, как со взрослой, мне нравилось, что с самого начала она не разговаривала так, как обычно разговаривают с тринадцатилетней девчонкой. Но все равно это было настолько внезапно, что мне захотелось заткнуть уши. Я не сделала этого, я стояла неподвижно, я даже не сумела избежать ее взгляда, когда она попыталась прочесть на моем лице, какое впечатление произвели на меня ее слова. В общем, меня физически – да, физически! – потрясло, что она так со мной говорила, здесь, на кладбище, перед портретом Энцо, не заботясь, что ее могут услышать. Вот это история, вот бы и мне научиться так говорить, наплевав на правила, царившие у нас дома. Прежде никто не рассказывал мне – именно мне – об отчаянной плотской страсти, так что я была потрясена. Мой живот наполнился куда более сильным жаром, чем в ту минуту, когда Виттория танцевала со мной. Это не шло ни в какое сравнение с теплом тайных разговоров с Анджелой, с истомой, охватывавшей меня в последнее время, когда мы с ней обнимались, когда вместе запирались в ванной у нее или у меня дома. Слушая Витторию, я мечтала испытать наслаждение, о котором она говорила, но при этом мне казалось, что испытать его невозможно, если за ним не последует боль, какую она чувствовала до сих пор, и если не хранить верность, как хранит ее она. Поскольку я ничего не говорила, она поглядывала на меня с беспокойством, а потом буркнула:

– Пошли, уже поздно. Запомни то, что я тебе рассказала. Тебе понравилось?

– Да.

– Я так и знала, мы же с тобой одинаковые.

Повеселев, она встала, сложила табуретку, взглянула мельком на браслет с голубыми листочками:

– Тот, который я тебе подарила, был намного красивее.

6

Видеться с Витторией вскоре вошло у меня в привычку. К моему удивлению, родители – хотя, если задуматься, это соответствовало их жизненному выбору и данному мне воспитанию – не ругали меня за поездку на кладбище ни вместе, ни поодиночке. Они не говорили: нужно было предупредить нас, что ты должна встретиться с тетей Витторией. Не говорили: ты хотела прогулять школу и все от нас утаить, это нехорошо, ты повела себя глупо. Не говорили: в городе очень опасно, нельзя гулять просто так, с девочкой твоего возраста может произойти что угодно. А главное, они не говорили: забудь эту женщину, ты знаешь, что она нас ненавидит, ты не должна с ней больше встречаться. Они поступили наоборот, в особенности мама. Спросили, интересно ли я провела утро. Какое впечатление произвело на меня кладбище. Весело заулыбались, как только я принялась описывать, насколько плохо Виттория водит машину. Даже когда папа спросил – почти с рассеянным видом, – о чем мы разговаривали и я упомянула – почти ненароком – Энцо и ссору из-за квартиры, он не разнервничался, а коротко сказал: «Да, мы поссорились, я не одобрял ее выбор, было ясно, что этот Энцо намеревался забрать квартиру наших родителей. Хотя он и носил форму, он был преступником, он даже угрожал мне пистолетом, поэтому, чтобы Энцо окончательно не испортил жизнь сестре, мне пришлось все рассказать его жене». Мама же прибавила только, что Виттория, несмотря на скверный характер, очень наивна, так что не стоит на нее сердиться, лучше ее пожалеть, своей наивностью она испортила себе жизнь. В любом случае, сказала мне мама позже, когда мы с ней остались одни, мы с папой тебе доверяем, ты разумная девочка, постарайся нас не разочаровать. Поскольку я только что сказала ей, что хочу познакомиться и с дядей и тетями, о которых упоминала Виттория, а также с двоюродными братьями и сестрами, вероятно, моими ровесниками, мама усадила меня к себе на колени и сказала, что ей это очень приятно. В конце она заявила: если захочешь еще раз повидаться с Витторией – пожалуйста, главное, чтобы мы об этом знали.

Мы стали обсуждать следующие встречи, я напустила на себя строгий вид. Сказала, что мне нужно учиться, что зря я прогуляла школу, а если уж мне захочется опять повидать тетю, то я могу сделать это в воскресенье. Разумеется, я не упомянула о том, что Виттория рассказала мне о своей любви к Энцо. Я понимала, что как только повторю хоть что-то из ее слов, родители рассердятся.

Теперь мне было не столь тревожно, как прежде. В школе к концу учебного года дела пошли лучше, меня перевели в следующий класс с приличными оценками, скоро должны были начаться каникулы. По традиции в июле мы провели две недели на море в Калабрии вместе с Мариано, Костанцей, Анджелой и Идой. В той же компании мы отправились в первую декаду августа в Абруццо, в Виллетта-Барреа. Время пролетело быстро, начался новый учебный год, я пошла в четвертый класс гимназии – не в лицей, где преподавал папа, и не в мамин лицей, а в один из лицеев[4] в Вомеро. Отношения с Витторией не завяли, а, наоборот, окрепли. Еще до летних каникул я начала звонить ей, мне хотелось услышать ее грубоватый голос, мне нравилось, что она обращается со мной, как с ровесницей. Пока мы были на море и в горах, я, как только Анджела и Ида принимались хвастаться богатыми дедушкой и бабушкой и прочей состоятельной родней, немедленно заводила речь о Виттории. В сентябре с разрешения папы и мамы я пару раз с ней виделась. Потом, поскольку у меня дома никто особенно не возражал, мы стали встречаться регулярно.

Поначалу я надеялась, что благодаря мне отец и тетя сблизятся, я убедила себя, что мой долг – добиться их примирения. Но этого не случилось. У нас сложился особый, холодный ритуал. Мама довозила меня до тетиного дома и ждала в машине – читала или правила верстку. Иногда Виттория заезжала за мной на виа Сан-Джакомо-деи-Капри, но не звонила в нашу дверь без предупреждения, как в первый раз, – я сама спускалась к ней на улицу. Тетя никогда не предлагала: спроси у мамы, вдруг она хочет подняться, угощу ее кофе. И отец никогда не говорил: пусть зайдет, побудет с нами немного, поболтаем, а потом уже идите. Взаимная ненависть не ослабла, и вскоре я отказалась от попыток их помирить. Зато я все яснее понимала, что их ненависть была мне на руку: если бы отец помирился с сестрой, встречи с Витторией перестали бы быть чем-то особенным, меня бы наверняка перевели в разряд племянниц, я бы перестала быть подругой, доверенным лицом, сообщницей. Порой мне казалось, что если бы ненависть между отцом и Витторией угасла, я бы постаралась ее возродить.

7

Однажды, безо всякого предупреждения, тетя повезла меня знакомиться со своим братом и сестрами. Мы съездили к дяде Николе, работавшему на железной дороге. Виттория называла его старшим братом, словно моего отца, самого старшего из детей, вовсе не существовало. Съездили к тете Анне и тете Розетте, домохозяйкам. У первой муж работал в типографии, где печатали газету «Маттино», у второй на почте. Я словно исследовала мир родственников. Сама Виттория на диалекте так говорила о наших поездках: ты знакомишься с кровной родней. Мы передвигались по Неаполю на старой зеленой малолитражке: сначала поехали в Кавоне, где жила тетя Анна, потом на Флегрейские поля, где жил дядя Никола, а потом в Поццуоли, к тете Розетте.

Я понимала, что почти не помню этих родственников, – возможно, я никогда даже не слышала их имен. Я пробовала это скрыть, но тетя Виттория обо всем догадалась и сразу принялась поливать грязью отца, который лишил меня любви тех, у кого не было образования, не был хорошо подвешен язык, но зато было доброе сердце. Сердце для Виттории значило очень много, у нее оно совпадало с пышными грудями, по которым она ударяла широкой ладонью с узловатыми пальцами. Во время наших поездок она советовала: смотри внимательно, сравнивай, каковы мы и каковы твои родители, потом сама скажешь, что ты об этом думаешь. Она настаивала, чтобы я постоянно присматривалась. Говорила, что у меня шоры, как у лошади, что я, мол, смотрю, но не замечаю того, что должно было бы меня встревожить. Смотри, смотри, смотри – все время твердила она.

Я действительно смотрела во все глаза. Эти люди, их дети – чуть старше меня или мои ровесники – стали для меня приятным открытием. Виттория врывалась к ним в дом без предупреждения, однако дяди, тети и двоюродные братья встречали меня ласково, словно мы были хорошо знакомы, словно все эти годы они только и ждали моего появления. Квартирки у них были тесные, невзрачные, среди вещей я замечала те, что привыкла считать простоватыми и даже пошлыми. Книг не было, только дома у тети Анны валялось несколько детективов. Все говорили на смеси диалекта и итальянского, звучавшей очень сердечно, я пыталась им подражать; по крайней мере, в моем сверхправильном итальянском появилась неаполитанская мелодия. Никто не заводил речь о моем отце, никто не спрашивал, как у него дела, никто не просил передать ему привет – это ясно говорило о враждебном к нему отношении, однако мне всячески давали понять, что на меня никто обиды не таит. Они звали меня Джаннина, как звала Виттория и как никогда не называли родители. Я полюбила их всех, я никогда не была настолько готова привязываться к людям, как в те дни. Я вела себя так раскованно и весело, что решила, будто имя, которое придумала для меня Виттория – Джаннина, – чудесным образом вылепило из моего тела другого человека, более приятного и в любом случае не похожего на Джованну, которую знали мои родители, Анджела, Ида, одноклассники. Для меня это были счастливые поездки; полагаю, что и для Виттории тоже: во время наших визитов она всегда бывала добродушна и никакой агрессии не проявляла. А еще я заметила, что брат, сестры, их жены, мужья и дети обращались с ней нежно, как с человеком, которому очень не повезло и которого очень любят. Особенно заботлив с ней был дядя Никола; вспомнив, что ей нравится клубничное мороженое, и обнаружив, что я тоже его люблю, он послал одного из сыновей купить мороженого на всех. Когда мы прощались, он поцеловал меня в лоб и сказал:

– Слава богу, ты совсем не похожа на отца.

Я все лучше училась скрывать от родителей то, что со мной происходило. Вернее, я стала ловчее врать, говоря правду. Разумеется, мне было тяжело, я страдала. Когда я была дома и слышала их шаги, узнавала их походку, когда мы вместе завтракали, обедали, ужинали, любовь к родителям брала верх и мне все время хотелось крикнуть: папа, мама, вы правы, Виттория вас терпеть не может, она хочет отомстить, хочет отнять меня у вас, чтобы причинить вам боль! Удержите меня, запретите мне с ней встречаться. Но едва я слышала их идеально правильные фразы, сдержанную интонацию, из-за которой мне казалось, что за всяким словом скрываются другие, настоящие слова, которые мне знать не положено, я тайком звонила Виттории и договаривалась о встрече.

Теперь только мама ненавязчиво расспрашивала меня о том, что со мной происходит.

– Куда вы ездили?

– К дяде Николе, он передавал вам привет.

– Ну и как он тебе?

– Какой-то он придурковатый.

– Нельзя так говорить о дяде.

– Он все время смеялся без причины.

– Да, я помню эту его манеру.

– На папу он совсем не похож.

– Верно.

Вскоре состоялся другой ответственный визит. Тетя отвезла меня – как всегда, не предупредив, – к Маргерите, которая жила недалеко от нее. Весь этот район пробуждал во мне детские страхи. Меня пугали облупленные стены, низенькие, казавшиеся пустыми здания, серо-голубые или желтоватые краски, злые собаки, бросавшиеся с лаем за машиной, запах газа. Припарковавшись, Виттория направилась к просторному двору, окруженному бледно-голубыми домами, вошла в подъезд и, уже поднимаясь по лестнице, обернулась и сказала: «Здесь живут жена и дети Энцо».

Мы поднялись на четвертый этаж, и, вместо того чтобы позвонить (первый сюрприз!), Виттория открыла дверь своим ключом. Она громко объявила «Это мы», сразу раздался возглас на диалекте «Ой, как хорошо!» – и появилась маленькая кругленькая женщина, с головы до ног одетая в черное; ее красивое голубоглазое лицо словно утопало в розовой плоти. Она провела нас на темную кухню и познакомила меня с детьми, двумя сыновьями, которым было чуть за двадцать, – Тонино и Коррадо, и с дочкой Джулианой, выглядевшей лет на восемнадцать. Джулиана была стройная, очень красивая, темноволосая, с ярко накрашенными глазами, наверное, ее мать в молодости была такой же. Старший, Тонино, тоже был красивым, в нем чувствовалась сила, но он показался мне очень застенчивым, он покраснел, пожимая мне руку, а после со мной почти не разговаривал. Коррадо, единственный, кто держался свободно, был похож на человека, которого я видела на кладбищенской фотографии: такие же кудрявые волосы, такой же низкий лоб, такие же живые глаза, такая же улыбка. Увидев на стене кухни фотографию Энцо в полицейской форме, с пистолетом на боку, – снимок был больше, чем фото на кладбище, в богатой рамке, и перед ним горела красная лампадка, – я отметила, что у Энцо были длинное тело и короткие ноги; сын показался мне его ожившим, резвым призраком. Коррадо – спокойно, ласково – засыпал меня шутливыми, ироничными комплиментами, мне было смешно и приятно, что благодаря ему я оказалась в центре внимания. Но Маргерита решила, что он ведет себя невоспитанно, она несколько раз тихо сказала: «Корра, это невежливо, оставь девочку в покое», потом на диалекте велела ему прекратить. Коррадо замолчал, глядя на меня горящими глазами, пока его мать угощала меня сладостями, а Джулиана – яркая красавица с пышными формами – звонким голосом говорила мне всякие приятные вещи. Тонино молчал, но был очень приветлив.

Во время нашего визита Маргерита и Виттория часто поглядывали на фотографию. Столь же часто они вспоминали Энцо, говоря «Знаешь, как бы смеялся Энцо», «Ух, как бы он рассердился», «А ему бы понравилось». Вероятно, они вели себя так почти двадцать лет, две женщины, вспоминающие одного мужчину. Я смотрела на них и внимательно изучала. Я воображала Маргериту в молодости, похожую на Джулиану, и Энцо, похожего на Коррадо, и Витторию с моим лицом, и отца – моего отца, – каким он был на фотографии из железной коробки, на той, где они снялись рядом с магазином. Наверняка они часто там бывали и даже сфотографировались на его фоне – возможно, до того, как юная и хищная Виттория отняла у нежной Маргериты зубастого мужа, а, возможно, и после, когда у них уже был роман, но уж точно не когда отец повел себя как доносчик и когда все закончилось страданиями и ссорой. Сначала было так, потом все изменилось. Теперь обе они, моя тетя и Маргерита, беседовали спокойно, мирно, но я не могла отделаться от мысли, что мужчина с фотографии сжимал ягодицы Маргериты точно так же, как сжимал их моей тете, когда она его украла, с равной силой и ловкостью. Представив эту картину, я вспыхнула так, что Коррадо заметил: «Ты думаешь о чем-то приятном», а я в ответ почти крикнула «Нет», хотя никак не могла прогнать эти мысли и все воображала, как здесь, в этой темной кухне, две женщины не раз подробно пересказывали друг другу слова и поступки мужчины, которого они делили; наверняка им пришлось нелегко, прежде чем они сумели уравновесить хорошее и плохое.

Совместное воспитание детей тоже вряд ли проходило спокойно. Да и сейчас, вероятно, не все шло гладко. Вскоре я заметила, по крайней мере, три вещи: во-первых, Виттория предпочитала Коррадо, а его брата и сестру это обижало; во-вторых, Маргерита зависела от моей тети: она говорила и все поглядывала на Витторию – согласна та с ней или нет, если нет – Маргерита быстро отказывалась от своих слов; в-третьих, все трое детей любили свою мать и порой как будто защищали ее от Виттории, хотя и относились к моей тете с каким-то испуганным поклонением, уважали ее как хранящее их божество и одновременно боялись. Суть их отношений неожиданно стала ясна, когда, уж не помню как, всплыло, что у Тонино есть друг, Роберто, который тоже вырос в этом районе, в Пасконе, но в тринадцать лет перебрался с семьей в Милан. Роберто должен был приехать в тот вечер, и Тонино согласился, чтобы друг переночевал у них дома. Маргерита рассердилась:

– Что это тебе взбрело в голову, где мы его положим?

– Я не мог ему отказать.

– Почему? Ты ему чем-то обязан? Что такого хорошего он тебе сделал?

– Ничего.

– Тогда зачем?

Они стали спорить: Джулиана встала на сторону Тонино, Коррадо – на сторону матери. Я поняла, что все они давно знали этого парня, они с Тонино вместе учились в школе. Джулиана стала горячо говорить о том, какой он добрый, скромный и умный. Коррадо, однако, явно его не выносил. Он обратился ко мне, противореча сестре:

– Не верь ей, он уже у всех в печенках сидит.

– Придержи язык, ты как о нем говоришь?! – рассвирепела Джулиана, а Тонино сказал воинственно:

– Да уж получше твоих дружков!

– Мои дружки ему морду набьют, если он посмеет повторить то, что сказал в прошлый раз, – ответил Коррадо.

Повисло молчание. Маргерита, Тонино и Джулиана повернулись к Виттории. Коррадо тоже умолк, будто жалея о своих недавних словах. Тетя помолчала еще немного, а потом заговорила тоном, какого я у нее не слышала, – угрожающим и каким-то страдающим, точно у нее болел живот:

– Что это еще за дружки, ну-ка рассказывай!

– Да так, никто, – нервно усмехнулся Коррадо.

– Это сын адвоката Сардженте?

– Нет.

– Розарио Сардженте?

– Я же сказал – никто.

– Корра, ты знаешь, что я на тебе живого места не оставлю, если ты еще раз осмелишься приблизиться к этому «никто»!

Повисло такое молчание, что, как мне казалось, Маргерита, Тонино и Джулиана уже мечтали замять спор с Коррадо, лишь бы спасти его от гнева тети. Но Коррадо не унимался, он опять стал поливать грязью Роберто:

– Свалил в Милан, так какое у него право учить нас, как здесь жить…

Поскольку Коррадо не уступал, обижая в том числе и мою тетю, Джулиана снова накинулась на него:

– Ты бы лучше помалкивал, а я лично всегда буду слушать Роберто.

– Потому что ты дура.

– Хватит, Корра, – прикрикнула на него мать. – Роберто отличный парень. Но почему он должен ночевать у нас, Тони?

– Потому что я его пригласил, – ответил Тонино.

– И что? Скажи, что ты не подумал, квартира тесная, места нет.

– А еще скажи, – опять вмешался Коррадо, – что ему в наш район лучше не соваться, да, вот так и скажи.

Тут Тонино и Джулиана в отчаянии одновременно повернулись к Виттории, словно именно ей предстояло решить это дело. Меня поразило, что и Маргерита тоже посмотрела на нее, будто спрашивая: «Витто, как мне быть?» Виттория тихо сказала: «Ваша мать права, здесь тесно, пусть Коррадо переночует у меня». Несколько слов – и глаза Маргериты, Тонино и Джулианы вспыхнули благодарностью. Коррадо фыркнул, снова попытался что-то сказать против гостя, но тетя шикнула на него: «Тихо!» Тогда он нехотя поднял руки в знак того, что сдается. Потом, словно понимая, что нужно показать Виттории, какой он послушный, Коррадо подошел к ней сзади и несколько раз звонко поцеловал в шею и щеку. Виттория, сидевшая у кухонного стола, поморщилась и проговорила на диалекте: «Господи, Корра, ну чего пристал?» Вся эта троица приходилась Виттории в каком-то смысле кровной родней, а значит, они были родней и мне? Тонино, Джулиана и Коррадо мне понравились, Маргерита тоже. Жаль, что я появилась в их компании последней, жаль, что я не говорила на их языке, что мы не были по-настоящему близки.

8

Словно понимая, что я ощущаю себя чужой, Виттория иногда старалась помочь мне преодолеть это чувство, а иногда, наоборот, нарочно его усиливала. «Мадонна! – восклицала она, – Нет, ты только глянь, у нас одинаковые руки!» – и прижимала свои ладони к моим, так что ее большой палец утыкался в мой. Это прикосновение меня волновало, мне хотелось крепко ее обнять или лечь рядом с ней, положив ей голову на плечо, и слушать ее дыхание, грубоватый голос. Но чаще, когда я говорила что-то, что ей не нравилось, Виттория меня ругала, твердя «яблочко от яблони недалеко падает», или смеялась над тем, как мама меня одевает: «Ты уже взрослая, вон какие сиськи, разве можно выходить из дома одетой, как маленькая девочка? Пора взбунтоваться, Джанни, иначе они тебя погубят». А потом заводила обычную песню: «Смотри на своих родителей, смотри внимательно, не дай себя обмануть».

Для нее это было очень важно, всякий раз, когда мы встречались, она настойчиво требовала рассказать, чем занимаются мои родители. Поскольку я отделывалась общими фразами, она сердилась, издевалась надо мной или громко смеялась, широко разевая рот. Ее выводило из себя то, что я обычно рассказывала: отец все время работает, его уважают, у него вышла статья в известном журнале, мама его очень любит, потому что он красивый и умный, оба они многого добились, мама редактирует, а нередко и переписывает любовные истории, которые специально сочиняют для дам, она очень умная и очень милая. «Ты их любишь, – заключала Виттория, чернея от ненависти, – за то, что они твои родители, но раз ты не видишь, что как люди они полное говно, ты тоже станешь говном, и я не захочу больше с тобой знаться».

Чтобы ей угодить, однажды я сказала, что у папы несколько голосов и он меняет их в зависимости от обстоятельств. У него были нежный голос, властный голос, ледяной голос – ими он прекрасно говорил на итальянском, а еще у него был презрительный голос, которым он говорил на итальянском, а иногда на диалекте с теми, кто его раздражал, например с торговцами, пытавшимися его надуть, с неумелыми автомобилистами или со всякими грубиянами. О маме я рассказала, что она старается подражать своей подруге Костанце и что ее выводит из себя мерзкими шуточками муж Костанцы, Мариано, хотя моему отцу он как брат. Но и эти признания Виттория не оценила, сказала даже: все это чепуха. Оказалось, что она помнила Мариано: ха, тоже мне брат выискался, да он настоящий кретин!.. Она почти вышла из себя. «Андреа, – сказала она резко, – не знает, что такое быть братом». Помню, мы сидели у нее дома, на кухне, за окном, на грязной улице, лил дождь. Мне пришлось состроить грустную физиономию, даже слезы на глаза навернулись; к моему удивлению и к моей радости, это ее невероятно растрогало. Она улыбнулась мне, притянула к себе, усадила на колени и крепко поцеловала в щеку, а потом стала ее легонько покусывать. И прошептала на диалекте: «Прости, я сержусь не на тебя, а на твоего отца», а после засунула мне руку под юбку и легонько пошлепала по ляжке у самой попы. И еще раз шепнула на ухо: «Присматривайся к родителям, не то пропадешь».

9

Внезапные порывы нежности на фоне привычного недовольства случались все чаще, из-за этого я все сильнее скучала по Виттории. Пустота между нашими встречами тянулась невероятно долго; пока я ее не видела и не имела возможности ей позвонить, мне хотелось о ней рассказывать. Поэтому я была все откровеннее с Анджелой и Идой, взяв с них клятву, что это останется нашим секретом. Только с ними я могла похвастаться дружбой с тетей, хотя поначалу они меня почти не слушали, а принимались рассказывать смешные истории про своих чудаковатых родственников. Но вскоре им пришлось уступить: родственники, про которых они говорили, не шли ни в какое сравнение с Витторией, которая – по моим словам – была не похожа на всех, кого они знали. Их состоятельные тети, кузины и бабушки жили в Вомеро, Позиллипо, на виа Мандзони, на виа Тассо. Я же, используя фантазию, поселила папину сестру в район кладбищ, разлившихся рек, злых собак, вспышек газа, скелетов и заброшенных домов, я говорила: у нее была несчастная любовь, какой не было ни у кого, он умер от горя, но она будет любить его всю жизнь.

Однажды я шепотом призналась: когда тетя Виттория рассказывает, как они друг друга любили, она говорит «трахаться», она рассказала мне, как и сколько раз они с Энцо трахались. Анджелу это особенно потрясло, она выспросила у меня подробности; отвечая, я наверняка многое преувеличила, приписав Виттории то, о чем давно думала сама. Но я не чувствовала себя виноватой, по сути, все было правильно, тетя так со мной и говорила. Вы даже не представляете, – сказала я, разволновавшись, – как мы с ней замечательно дружим: мы очень близки, она меня обнимает, целует и часто повторяет, что мы похожи. Разумеется, я умолчала о ссорах между тетей и отцом, о спорах из-за убогой квартирки, о том, что отец все рассказал Маргерите, мне это казалось недостойным. Зато я рассказала, как Маргерита и Виттория жили после смерти Энцо, как замечательно помогали друг другу, как занимались детьми, словно рожали их по очереди – сначала одна, потом другая. Должна признаться, этот образ возник у меня случайно, но я отточила его в следующих рассказах, пока сама не поверила, что Маргерита и Виттория волшебным образом вместе произвели на свет Тонино, Джулиану и Коррадо. Особенно я давала волю фантазии, беседуя с Идой, я чуть было не наврала ей, будто Маргерита и Виттория ночью летают по небу и изобретают волшебные зелья, собирая заколдованные травы в лесу на Каподимонте. Зато я в лицах изобразила, как Виттория беседовала с Энцо на кладбище и как он давал ей советы.

– Они разговаривают, как сейчас мы с тобой? – спросила Ида.

– Да.

– Значит, это он пожелал, чтобы твоя тетя стала его детям второй мамой.

– Наверняка. Он был полицейским, делал все, что хотел, у него даже был пистолет.

– Как если бы моя и твоя мамы стали нашими общими мамами?

– Да.

На Иду все это произвело сильное впечатление, Анджела тоже была зачарована. Чем дольше я сочиняла и переделывала эти истории, добавляя в них новые подробности, тем чаще они восклицали «Как здорово, я сейчас расплачусь!» Особенно сестры заинтересовались моим рассказом о забавном Коррадо, красавице Джулиане и милом Тонино. Я сама поразилась тому, с каким жаром описала Тонино. Я не ожидала, что он настолько мне понравился, в тот день он не произвел на меня особого впечатления, наоборот, показался самым неярким. Но я так много о нем говорила, так здорово его придумала, что когда опытная читательница романов Ида сказала «Ты в него влюблена», я согласилась – в основном, чтобы увидеть реакцию Анджелы, – что да, это правда, я его люблю.

Подружки требовали все новые подробности о Виттории, Тонино, Коррадо, Джулиане и их маме, и я не заставляла себя упрашивать. Какое-то время все шло хорошо. Потом они стали просить меня познакомить их хотя бы с Витторией и Тонино. Я сразу сказала «нет», это было мое дело, мои фантазии, мне было от этого хорошо: я зашла слишком далеко, узнай они правду, это бы все испортило. Кроме того, я понимала, что благополучная жизнь родителей закончилась, нам было трудно сохранять прежнее равновесие. Один ложный шаг – «Мама, папа, можно мне взять Анджелу и Иду к тете Виттории?» – и все накопившиеся отрицательные эмоции мгновенно выплеснутся наружу. Однако Анджеле и Иде было любопытно, они настаивали. Я провела осень в метаниях, зажатая между настойчивыми подругами и настойчивой Витторией. Подружки хотели удостовериться, что мир, в который я заглядывала, куда интереснее нашего; Виттория собиралась прогнать меня из этого мира, отдалить от себя, если я не признаю, что поддерживаю ее, а не папу и маму. Я чувствовала, что поблекла в глазах родителей, поблекла в глазах Виттории, что подруги мне больше не верят. В этом состоянии, почти неосознанно, я всерьез начала шпионить за родителями.

10

Об отце я выяснила только то, что он оказался неожиданно жадным до денег. Я неоднократно слышала, как он негромко, но настойчиво упрекал маму в том, что она слишком много тратит, причем на всякую ерунду. В остальном он вел обычную жизнь: утром лицей, после обеда работа в кабинете, вечером собрания у нас дома или у кого-то еще. Что касается мамы, я часто слышала, как в спорах о деньгах она столь же негромко возражала: «Я сама их заработала, имею право потратить кое-что на себя». Новым было то, что мама, всегда беззлобно посмеивавшаяся над папиными собраниями, – подтрунивая прежде всего над Мариано, она называла их участников «заговорщиками, которые построят лучший мир», - внезапно сама начала в них участвовать, хотя папе это явно не нравилось. Причем не только когда собирались у нас, но и когда собирались у других; теперь я частенько проводила вечера, болтая по телефону с Анджелой или Витторией.

От Анджелы я узнала, что Костанца не разделяет маминого интереса к собраниям: когда они проходили у них дома, она исчезала, или садилась смотреть телевизор, или читала. В конце концов я рассказала Витттории – хотя и не без колебаний – о ссорах из-за денег и о внезапном интересе мамы к папиным вечерним занятиям. Неожиданно она меня похвалила:

– Наконец-то ты увидела, что твой отец любит деньги.

– Да.

– Из-за денег он испортил мне жизнь.

Я не ответила, я была рада, что наконец-то сообщила ей кое-что такое, что ей понравилось. Она стала расспрашивать:

– А что покупает себе твоя мама?

– Платья, белье. А еще много кремов.

– Вот дура! – довольно воскликнула Виттория.

Я поняла, что Виттории хочется знать о подробностях из жизни моих родителей, не просто подтверждающих, что она права, а мои папа и мама нет, но и доказывающих: я учусь видеть то, что не лежит на поверхности, и во всем разбираться.

Увидев, что ей хватает подобных доносов, я испытала облегчение. Как бы она этого ни ждала, я не собиралась порывать с родителями, связь с ними была крепкой, отцовское внимание к деньгам и мелкое транжирство мамы не могли заставить меня их разлюбить. Опасность заключалась в том, что, не зная, что рассказать Виттории, или рассказывая ей всякие глупости, я, чтобы укрепить наше взаимное доверие, незаметно для себя начну выдумывать. К счастью, рождавшиеся у меня в голове выдумки были слишком очевидными, я приписывала членам своей семьи такие злодеяния, какие бывают только в романах, и всякий раз останавливалась, опасаясь, что Виттория скажет: «Ты все врешь». Поэтому я старалась подмечать незначительные, но действительно имевшие место странности и немножко их раздувать. Однако мне все равно было неспокойно. Я не была ни по-настоящему любящей дочерью, ни по-настоящему хорошей шпионкой.

Однажды вечером мы отправились на ужин к Мариано и Костанце. Когда мы спускались по виа Чимароза, я обратила внимание на огромные черные тучи, тянувшие к нам рыхлые лапы: мне это показалось дурным предзнаменованием. В большой квартире, где жили мои подружки, я сразу замерзла, отопление еще не включили, поэтому я не стала снимать шерстяной пиджак, который мама находила весьма элегантным. Хотя у них дома всегда вкусно кормили – безмолвная служанка прекрасно готовила (глядя на нее, я думала о Виттории, работавшей прислугой в похожих домах), – из-за страха испачкать пиджак, который мама советовала снять, я почти не притронулась к еде. Иде, Анджеле и мне было скучно, мы ждали десерт целую вечность, заполненную разглагольствованиями Мариано. Наконец наступил момент, когда можно было попросить разрешения выйти из-за стола, – и Костанца разрешила. Мы пошли в коридор и уселись на пол. Ида принялась бросать красный резиновый мячик, мешая мне и Анджеле, которая приставала ко мне с вопросом, когда же я наконец познакомлю их с моей тетей. В тот вечер Анджела была невероятно назойлива, она сказала:

– Знаешь что?

– Что?

– Я думаю, никакой тети у тебя нет.

– Конечно, есть.

– А если и есть, она совсем не такая, как ты рассказываешь. Поэтому ты не хочешь нас с ней знакомить.

– Она даже лучше, чем я рассказываю.

– Тогда отведи нас к ней, – сказала Ида и с силой бросила мне мяч. Чтобы он в меня не попал, я резко отклонилась назад и растянулась на полу между стеной и раскрытой дверью столовой. Стол, вокруг которого до сих пор сидели наши родители, был прямоугольной формы, он стоял в самом центре. Мне было видно всех в профиль. Мама сидела напротив Мариано, Костанца напротив моего отца, они о чем-то беседовали. Отец что-то сказал, Костанца засмеялась, Мариано ответил. Я лежала на полу, откуда мне были лучше видны не их лица, а их ноги, их обувь. У Мариано ноги были вытянуты, он разговаривал с моим отцом и одновременно сжимал щиколотками мамину ногу.

Я быстро поднялась, испытывая смутный стыд, и с силой отбросила мяч Иде. Но меня хватило всего на пару минут, потом я опять улеглась на пол. Мариано продолжал держать ноги вытянутыми, но теперь мама отодвинула свои ноги и повернулась всем телом к отцу. Она говорила: «Ноябрь, а еще тепло».

– Что ты там делаешь, – спросила Анджела, осторожно ложась на меня сверху, – еще недавно мы с тобой были одинаковые, а теперь ты стала длинней, видишь?

11

Весь оставшийся вечер я следила за мамой и Мариано. Мама почти не участвовала в разговоре, не обменялась с Мариано даже взглядом, она смотрела на Костанцу и на отца, но так, словно была занята своими мыслями, – смотрела и никого не замечала. Мариано же не мог оторвать от нее глаз. Он глядел ей то на ноги, то на колени, то на уши хмурым, печальным взглядом, контрастировавшим с его привычной навязчивой болтовней. Считаные разы, когда они обращались друг к другу, мама отвечала односложно, а Мариано почему-то говорил тихим, ласковым голосом, какого я у него прежде не слышала. Вскоре Анджела стала уговаривать меня остаться у них ночевать, она всегда так поступала, когда мы приходили на ужин. Обычно мама, сказав несколько фраз о том, что я наверняка доставлю беспокойство, разрешала, отец молчал, но было понятно, что он с самого начала был «за». Однако в тот раз мама согласилась далеко не сразу, она колебалась. Тогда вмешался Мариано: напомнив, что завтра воскресенье, в школу идти не надо, он обещал сам отвезти меня до обеда домой на виа Сан-Джакомо-деи-Капри. Я слушала их бессмысленный разговор, было уже очевидно, что ночевать я останусь, и я подозревала, что, говоря вроде бы обо мне – мама слабо сопротивлялась, Мариано был настойчив, – они на самом деле ведут речь о том, что ясно лишь им двоим и чего остальные понять не могут. Когда мама наконец разрешила мне переночевать у Анджелы, Мариано принял серьезный, растроганный вид, можно было подумать, будто от моей ночевки зависело невесть что – его университетская карьера или решение серьезных вопросов, над которыми они с отцом бились десятилетиями.

Было уже почти одиннадцать, когда родители все же собрались уходить.

– У тебя нет пижамы, – сказала мама.

– Наденет мою, – ответила Анджела.

– А зубная щетка?

– У нее есть своя, она оставила в прошлый раз, и я ее убрала.

Костанца иронично прокомментировала неожиданное сопротивление мамы такому обычному делу, как ночевка у Анджелы. «Когда Анджела остается у вас, – сказала она, – разве она не надевает пижаму Джованны, разве у нее нет своей зубной щетки?» «Да, конечно, – нехотя сдалась мама и повернулась к отцу: – Андреа, пошли, уже поздно». Тот со скучающим видом встал с дивана и попросил меня поцеловать его, пожелав доброй ночи. Мама отвлеклась и забыла меня поцеловать, зато она расцеловала в обе щеки Костанцу, да так звонко, как никогда раньше не делала: мне показалось, нарочно, чтобы подчеркнуть, что они старинные подруги. У мамы горели глаза, и я подумала: что с ней такое? Наверное, неважно себя чувствует. Мама уже направилась к дверям, как вдруг, внезапно вспомнив, что за ней стоит Мариано, а она с ним даже не простилась, почти легла ему спиной на грудь, словно теряя сознание, и – пока отец прощался с Костанцей, в очередной раз нахваливая вкусный ужин, – повернула голову и подставила Мариано губы. Это длилось всего мгновение, мое сердце бешено колотилось, я уже представляла, что они поцелуются, как в кино. Но он только коснулся губами ее щеки, и она сделала то же самое.

Едва мои родители ушли, как Мариано и Костанца принялись убирать со стола, а нас отправили спать. Но я все не могла опомниться. Что же произошло у меня на глазах, что именно я видела: невинную шалость Мариано или нечто запретное, проделанное им нарочно, – либо же нечто запретное, нарочно проделанное ими обоими? Мама никогда не была скрытной, так как же она могла стерпеть подобное прикосновение под столом, да еще со стороны мужчины, куда менее привлекательного, чем отец? Мариано ей не нравился: «Какой же он дурак», - сказала она пару раз в моем присутствии, и даже с Костанцей она не сдерживалась, а частенько спрашивала в шутку, как это подруге удается выносить человека, который никогда не молчит. Что же означала ее нога между его лодыжками? Долго они так сидели? Несколько секунд, минуту, десять минут? Почему мама сразу не отдернула ногу? А почему после она была так рассеянна? Я ничего не понимала.

Я очень долго чистила зубы, Ида даже недовольно буркнула: «Хватит, все зубы сотрешь». Все было, как обычно: стоило нам закрыться в их комнате, как Ида начала злиться. На самом деле она боялась, что мы как старшие займемся своими делами, и потому заранее принималась капризничать. Она сразу же с вызовом заявила, что тоже хочет спать с Анджелой, а не одна в своей постели. Сестры некоторое время спорили – «Нам тесно, уходи, нет, нам удобно», - но Ида не уступала, она в таких случаях никогда не уступала. Тогда Анджела подмигнула мне и сказала Иде: «Ладно, но как только ты заснешь, я пойду и лягу в твою постель». «Хорошо», - обрадовалась Ида и, довольная не тем, что проспит рядом со мной всю ночь, а тем, что этого не сделает ее сестра, налетела на нас с подушкой. Мы с Анджелой лениво от нее отбивались. Наконец Ида прекратила, устроилась между нами и погасила свет. В темноте она весело заявила: «Дождь! Как здорово, что мы вместе! Спать совсем не хочется, давайте всю ночь болтать». Но Анджела велела ей замолчать, сказав, что хочет спать, мы еще немного похихикали, а потом стал слышен только стучавший в окно дождь.

Я сразу вспомнила мамину ногу, зажатую между лодыжек Мариано. Я пыталась стереть эту картину, убедить себя, что она ничего не значит, что это просто дружеская шутка. Ничего не получалось. Если это ничего не значит, расскажи об этом Виттории, сказала я себе. Тетя наверняка объяснит, нужно ли придавать значение этой сцене, разве она не просила меня следить за родителями? Смотри, смотри на них внимательно, призывала она. Ну вот, я и посмотрела – и кое-что увидела. И если я расскажу об увиденном тете, я сразу узнаю, в шутку это было или всерьез. Но я уже поняла, что никогда и ни за что на свете не открою ей то, что видела. Даже если в этом не было ничего плохого, Виттория все равно бы его нашла. «Ты увидела, – объяснила бы она, – тех, кто хочет потрахаться». Не так, как написано в книжках об устройстве человека, которые дарили мне родители – с яркими картинками и незамысловатыми, понятными объяснениями, – а как-то отвратительно и одновременно смешно: так, к примеру, как полощут горло, когда простужаются. Я бы этого не вынесла. Впрочем, достаточно мне было вспомнить тетю, как ее грубые, возбуждающие слова уже зазвучали у меня в голове, и я ясно увидела в темноте, как Мариано и моя мама занимаются тем, о чем говорила Виттория. Неужели они способны испытывать то же невероятное наслаждение, о котором рассказывала тетя и которое она пожелала испытать и мне, назвав его единственным подлинным даром, который сулит нам жизнь? Мысль о том, что, расскажи я ей все, она бы описала это теми же словами, которыми рассказывала о себе и об Энцо, только еще более грязными, чтобы запачкать маму, а через нее и отца, окончательно убедила меня, что самое лучшее – никогда не говорить ей об этой сцене.

– Она уснула, – прошептала Анджела.

– Давай тоже спать.

– Ладно, только пошли к ней в постель.

Я слышала, как она осторожно выбирается из-под одеяла, крадется в темноте… Анджела возникла рядом со мной, взяла меня за руку, и я тихо пошла за ней к другой кровати. Мы закутались, было холодно. Я думала о Мариано и о маме, думала, что будет с отцом, когда все откроется. Я ясно понимала, что скоро у нас дома все изменится к худшему. Я говорила себе: даже если я ничего ей не расскажу, Виттория вскоре сама все узнает, а может, она уже знает, может, она просто хотела, чтобы я увидела все своими глазами. Анджела прошептала:

– Расскажи о Тонино.

– Он высокий.

– А еще?

– У него темные, глубокие глаза.

– Он правда хочет стать твоим женихом?

– Да.

– А если вы станете женихом и невестой, вы будете целоваться?

– Да.

– И с языком тоже?

– Да.

Она крепко обняла меня, я обняла ее: мы всегда так делали, когда спали вместе. Так мы полежали некоторое время, стараясь как можно теснее прижаться друг к другу, я обхватила руками ее шею, она – мои бедра. До меня долетел ее запах – хорошо знакомый, сильный и в то же время нежный, я почувствовала ее тепло. «Ты слишком сильно меня сжимаешь», - пробормотала я, а она, хихикая и уткнувшись мне лицом в грудь, назвала меня «Тонино». Я вздохнула и сказала: «Анджела». Она повторила, на этот раз без смеха: «Тонино, Тонино, Тонино», а потом прибавила: «Клянись, что ты меня с ним познакомишь, иначе я не стану с тобой дружить». Я поклялась, и мы стали долго-долго целоваться и ласкать друг друга. Хотя мне хотелось спать, мы никак не могли остановиться. Наслаждение дарило нам покой, прогоняло тревогу, и нам казалось, что отказываться от него нет причин.

Часть III

1

Я целыми днями наблюдала за мамой. Если звонил телефон и она сразу же бежала отвечать – говоря сначала громко, а потом переходя на шепот, – я подозревала, что она разговаривает с Мариано. Если она подолгу простаивала перед зеркалом, отбраковывая то одно платье, то другое, то третье, а потом звала меня, чтобы я сказала, которое из них ей больше идет, я была уверена, что она собралась на тайное любовное свидание – подобные выражения я выучила, заглядывая в верстку любовных романов.

Так я узнала, что могу быть страшно ревнивой. Прежде я была уверена, что мама принадлежит мне одной, что мое право на нее даже не обсуждается. В разыгрывавшемся в моей голове представлении отец тоже был моим, а еще, по закону, маминым. Они спали вместе, целовались, зачали меня – как именно это произошло, мне объяснили, когда мне было лет шесть. Их отношения для меня были данностью, поэтому они никогда не вызывали особых переживаний. Однако вне их отношений я, непонятно почему, чувствовала, что маму нельзя отделить от меня, что я ее никому не отдам, что она принадлежит мне одной. Ее тело было моим, ее запах – моим, даже ее мысли – моими, я твердо знала – сколько себя помню, – что они сосредоточены на мне одной. Теперь же в мою голову внезапно закралось подозрение – я вновь думала языком любовных романов, которые редактировала мама, – что она, разрушая семейный союз, тайком, отдается другому мужчине. Другой мужчина полагал, что имеет право сжимать ей под столом ногу своими лодыжками, он неизвестно где наполнял ей рот своей слюной, посасывал ее грудь, которую сосала я, и – как говорила Виттория с диалектной интонацией, которой у меня не было, но которой мне от отчаянья хотелось научиться, – хватал ее обеими руками за задницу. Когда мама возвращалась домой запыхавшаяся, переделавшая кучу всяческих дел, я замечала, что у нее сияют глаза, я словно различала под ее одеждой следы рук Мариано, ловила исходивший от всего ее тела запах никотина – мама не курила, – запах его пожелтевших от табака пальцев. Вскоре мне стало противно до нее дотрагиваться, хотя и было невыносимо осознавать, что отныне я лишена удовольствия залезать к маме на колени, трепать ей мочки ушей до тех пор, пока она не рассердится и не велит прекратить («У меня уши уже красные, хватит!»), хохотать вместе с ней. Я упорно старалась понять, зачем она это делает. Я не находила ни одной веской причины, оправдывающей мамино предательство, и поэтому все думала, как поступить, чтобы вернуть маму в прежнее состояние, в то, что было до того дня, когда я увидела их ноги под столом, чтобы мама опять стала только моей – как тогда, когда я даже не догадывалась, насколько она мне дорога, когда мне казалось само собой разумеющимся, что она рядом, что она готова во всем мне помогать, что она всегда будет со мной.

2

В это время я старалась не звонить Виттории и не видеться с ней. В оправдание себе я думала: так мне легче соврать Анджеле и Иде, будто Виттория занята и ей некогда встречаться даже со мной. Но дело было в другом. Мне постоянно хотелось плакать, а я знала, что теперь могу свободно выплакаться только рядом с тетей – рыдая, не сдерживая крики. Да, мне нужно было все выплеснуть – без слов, без признаний, просто выплеснуть мою боль. Но кто мог гарантировать, что, расплакавшись, я не заявлю ей, что это она во всем виновата, не крикну со всей яростью, на какую способна, что я сделала так, как она просила, что я смотрела внимательно, как велела смотреть она, а теперь понимаю, что не надо было этого делать, ни за что, никогда, потому что я обнаружила, что лучший друг моего отца – отвратительный человек – за ужином сжал лодыжками ногу моей мамы, а она не вырвалась с возмущением, не воскликнула «Что ты себе позволяешь?!», не помешала ему? В общем, я боялась, что, если дать волю слезам, решимость молчать об увиденном ослабнет, а этого я никак не могла допустить. Я прекрасно понимала, что как только я признаюсь, Виттория подойдет к телефону, позвонит отцу и все ему выложит, радуясь, что может причинить боль.

Все – это что? Я задумалась и мало-помалу успокоилась. Я в сотый раз вспоминала, что конкретно я видела, гнала прочь фантазии, день за днем пыталась избавиться от ощущения, что с моей семьей вот-вот произойдет нечто ужасное. Мне нужна была компания, нужно было отвлечься. Поэтому я еще чаще виделась с Анджелой и Идой, а они еще настойчивее просили познакомить их с тетей. В конце концов я подумала: разве мне это трудно, что в этом дурного? И однажды после обеда я решилась спросить у мамы: а что если как-нибудь в воскресенье я возьму Анджелу и Иду к тете Виттории?

Мама, независимо от моих навязчивых идей, была в те дни действительно загружена работой. Она бежала в лицей, возвращалась домой, опять уходила, опять возвращалась и шла к себе – работать до поздней ночи. Я не сомневалась, что она рассеянно ответит: «Хорошо, возьми». Но мама совсем не обрадовалась.

– Какое отношение имеют Анджела и Ида к тете Виттории?

– Они мои подруги, им хочется с ней познакомиться.

– Ты же знаешь: тетя Виттория им не понравится.

– Почему?

– Потому что она не вполне презентабельная.

– Как это?

– Хватит, сейчас у меня нет времени на споры. Думаю, тебе тоже лучше перестать с ней общаться.

Я рассердилась и заявила, что поговорю об этом с отцом. У меня в голове, против моей воли, крутилось: это ты непрезентабельная, а не тетя Виттория, вот возьму и расскажу папе, чем ты занимаешься с Мариано, ты мне за все заплатишь! Поэтому, не дожидаясь, пока мама, как всегда, выступит между нами посредником, я помчалась в отцовский кабинет, чувствуя – я сама от себя такого не ждала, я была в ужасе, но остановиться не могла, – что сейчас я и впрямь способна вывалить на него все, что увидела, и вдобавок то, о чем догадалась. Но когда я ворвалась к отцу и почти выкрикнула, что хочу познакомить Анджелу и Иду с Витторией, словно это было делом жизни и смерти, он оторвал глаза от бумаг и ласково сказал: «Не надо так кричать, что случилось?»

Мне сразу полегчало. Я проглотила слова, вертевшиеся на кончике языка, крепко поцеловала отца в щеку, рассказала о просьбе Анджелы и Иды, пожаловалась на мамину строгость. Сохраняя примирительный тон, отец не стал мне ничего запрещать, но повторил, что относится к сестре плохо. Он сказал: «Виттория – это твоя проблема, это тебе было любопытно на нее посмотреть, я не хочу ничего говорить заранее, но вот увидишь – Анджеле и Иде она не понравится».

К моему удивлению, даже Костанца, которая никогда в жизни не видела тетю Витторию, отнеслась к этой идее враждебно, словно сговорившись с мамой. Ее дочкам долго пришлось добиваться разрешения, они рассказали мне, что Костанца предложила: «Пригласите ее сюда, к нам, или повидайтесь где-нибудь в другом месте, хоть в кафе на пьяцца Ванвителли, – так вы с ней познакомитесь и не огорчите Джованну». Мариано ее поддержал: «Зачем проводить с этой женщиной целое воскресенье да к тому же ехать черт знает куда, в жуткую дыру, где нет ничего интересного». Но, по моему мнению, Мариано вообще не имел права раскрывать рот, поэтому я соврала Анджеле, будто тетя сказала: или мы приедем к ней, к ней домой, или ничего не получится. В конце концов Костанца и Мариано сдались, но вместе с моими родителями тщательно продумали наше перемещение: Виттория заедет за мной в полдесятого, потом к десяти мы вместе отправимся за Анджелой и Идой, на обратном пути к двум часам доставим моих подруг домой, а я буду дома в полтретьего.

Только тогда я позвонила Виттории – признаюсь, не без волнения: я с ней заранее ничего не обсуждала. Она, как обычно, была резка, отругала меня за то, что я давно не звонила, но в целом была довольна тем, что я беру с собой подружек. Она сказала: «Раз тебе это приятно, значит, приятно и мне» и даже одобрила составленное родителями точное расписание, хотя и таким голосом, будто хотела сказать: «Ладно-ладно, я все равно сделаю по-своему».

3

И вот однажды в воскресенье, когда витрины уже украшали к Рождеству, Виттория в назначенный час заехала за мной. Я, страшно волнуясь, целых пятнадцать минут прождала ее у подъезда. Она выглядела веселой, мы спустились на ее малолитражке на умеренной скорости до виа Чимароза: Виттория что-то напевала и велела мне подпевать. Там нас ожидали Костанца и девочки – все красивые и нарядные, как в рекламе по телевизору. Заметив, что тетя, толком не припарковавшись, сжимая в руках сигарету, с вызовом уставилась на необычайно элегантную Костанцу, я проговорила с тревогой:

– Не надо выходить, сейчас я позову девочек и мы поедем.

Но Виттория, словно не слыша меня, засмеялась и ехидно сказала на диалекте:

– Она что, спит в таком виде? Или на прием какой собралась с утра пораньше?

Потом она вылезла из машины и поздоровалась с Костанцей с такой чрезмерной любезностью, что было понятно – все это неискренне. Я тоже попыталась вылезти, но ручка дверцы заедала, и, сражаясь с ней, я, вне себя от волнения, глядела на вежливо улыбающуюся Костанцу, которая стояла между Анджелой и Идой, и на Витторию, которая что-то говорила, широко размахивая руками. Я надеялась, что она обойдется без неприличных слов… наконец дверца поддалась. Выскочив наружу, я успела услышать, как тетя, мешая итальянский с диалектом, отвешивает комплименты моим подругам:

– Красавицы, какие красавицы! Вылитая мамочка!

– Спасибо, – сказала Костанца.

– А что это за сережки?

И она принялась расхваливать серьги Костанцы – предварительно их потрогав, – затем перешла к ее бусам, платью, щупая все так, словно перед ней стоял наряженный манекен. Я испугалась, что сейчас она задерет ей юбку, чтобы получше разглядеть чулки и трусики, – Виттория была на это способна. Но внезапно она угомонилась, словно ее шею сжал невидимый ошейник, приказывая вести себя сдержаннее. С чрезвычайно серьезным видом тетя уставилась на браслет на руке у Костанцы – я хорошо его знала, мама Анджелы и Иды им дорожила: браслет белого золота, с цветком, лепестки которого были из рубинов и бриллиантов, сиял, словно светясь изнутри. Я знала, что маме тоже хотелось такой.

– Какой красивый! – сказала Виттория, держа Костанцу за руку и поглаживая браслет кончиками пальцев; казалось, она была охвачена искренним изумлением.

– Да, мне он тоже нравится.

– Он вам очень дорог?

– Я люблю его, он у меня много лет.

– Тогда будьте с ним поосторожнее: браслет красивый, не дай бог проедет мимо какой-нибудь прохиндей и сорвет.

Потом Виттория отпустила ее руку – так, точно, произнеся хвалебные слова, внезапно почувствовала отвращение, и вновь заговорила об Анджеле и Иде. Сладким голоском тетя сказала, что дочери драгоценнее всех браслетов на свете, и усадила нас в машину под просьбы Костанцы: «Девочки, ведите себя хорошо, не заставляйте меня нервничать, я буду ждать вас здесь в два», - а я, видя, что тетя не отвечает, а с мрачной физиономией, не попрощавшись, уже заводит машину, прокричала в окошко, изображая веселье: «Да, Костанца, ровно в два, не волнуйся».

4

И мы поехали. Виттория, которая, как всегда, вела машину словно неопытный и в то же время лихой водитель, повезла нас по окружной, потом дальше, дальше, до самого Пасконе. С моими подругами она была не очень ласкова, всю дорогу ругая их за то, что они слишком громко разговаривают. Я тоже кричала, мотор ревел, мы невольно повышали голос, но Виттория злилась только на Анджелу с Идой. Мы старались говорить тише, но она все равно сердилась, сказала, что у нее болит голова, велела нам сидеть так, чтобы нас не было слышно. Я поняла, что что-то ей не понравилось – может, мои подружки, не разберешь. Мы долго ехали, не говоря ни слова, я сидела рядом с Витторией, Анджела с Идой на неудобном заднем сиденье. Потом тетя вдруг сама прервала молчание, ее голос прозвучал хрипло и зло, она спросила моих подруг:

– Вы тоже некрещеные?

– Да, – выпалила Ида.

– Но папа сказал, – прибавила Анджела, – что если нам захочется, мы можем креститься, когда вырастем.

– А если вы к тому времени умрете? Вы знаете, что попадете в первый круг ада?

– Ада не существует, – ответила Ида.

– А также рая и чистилища, – прибавила Анджела.

– Кто это вам сказал?

– Папа.

– Куда же, по его мнению, Господь посылает грешников и тех, кто не грешил?

– Бога тоже нет, – ответила Ида.

– И греха не существует, – объяснила Анджела.

– Это вам тоже папа сказал?

– Да.

– Ваш папа дурак.

– Нехорошо так грубить, – отозвалась Ида.

Я вмешалась, пока терпение Виттории не лопнуло окончательно:

– Грех существует: грех – это когда нет дружбы, любви, когда что-то хорошее пропадает зря.

– Вот видите? – сказала Виттория. – Джованна это понимает, а вы нет.

– Неправда, мы тоже понимаем, – занервничала Ида. – Грех – это когда ты о чем-то сожалеешь, когда тебе горько. Например, когда что-то красивое упало и разбилось, говорят «разбил, грешным делом».

Ида ждала, что ее похвалят, но тетя сказала только: «Сожалеешь, значит? Мда…» Мне показалось, что она несправедлива к моей подруге, Ида была самая маленькая, но очень сообразительная, она прочитала кучу умных книжек, ее замечание мне понравилось. Поэтому я пару раз повторила «грешным делом, грешным делом.», чтобы Виттория получше расслышала – «грешным делом, грешным делом». Мне было все тревожнее, сама не знаю, почему. Наверное, я думала о том, что внезапно все стало таким хрупким – не когда отец сказал обидные слова о моем лице, а еще раньше, когда у меня начались месячные, набухла грудь, а может, и того раньше, кто знает. Я придала слишком большое значение ранившим меня словам, слишком большое значение тете, вот бы опять стать маленькой, вот бы мне опять было шесть, семь или восемь лет, или еще меньше, вот бы стереть всю цепочку событий, которая привела меня к увиденной под столом картине, к этому драндулету, в котором мы мчались, то и дело рискуя столкнуться с другой машиной или съехать в кювет, – вдруг через несколько мгновений я умру или буду тяжело ранена, потеряю руку или ногу или на всю жизнь ослепну.

– Куда мы едем? – спросила я, понимая, что нарушаю правила: до этого я только однажды осмелилась задать подобный вопрос, и Виттория сердито буркнула: «Мне лучше знать». Однако на сей раз она охотно ответила. Глядя не на меня, а на Анджелу и Иду в зеркало заднего вида, она сказала:

– В церковь.

– Но мы не знаем молитв, – предупредила я.

– Плохо, придется выучить, пригодятся в жизни.

– Но сейчас-то мы их не знаем.

– То, что сейчас, – неважно. Мы сейчас не молиться едем, мы едем на приходскую ярмарку. Раз не умеете молиться, наверняка умеете торговать.

– Да! – воскликнула довольная Ида. – У меня хорошо получается.

Я почувствовала облегчение.

– Это ты все устроила? – спросила я Витторию.

– Все устроил приход, особенно мои дети.

Впервые в моем присутствии она назвала своими детей Маргериты и сделала это с гордостью.

– Коррадо тоже?

– Коррадо – редкий говнюк, но он будет делать то, что я говорю. Иначе я ему ноги переломаю.

– А Тонино?

– Тонино хороший парень.

Анджела не сдержалась и завизжала от восторга.

5

Я редко заходила в церкви, только когда отец показывал мне особенно красивые. Он говорил, что неаполитанские церкви изящные, в них много произведений искусства, плохо, что о них совсем не заботятся. Однажды – кажется, мы были в Сан-Лоренцо, я точно не помню – он отругал меня за то, что я бегала по нефам, а потом, потеряв его из виду, от страха начала громко кричать. Он объяснял, что те, кто не верит в Бога, как мы с ним, из уважения к верующим все равно должны вести себя воспитанно: можно не мочить пальцы в святой воде, не осенять себя крестным знамением, но нужно снимать головной убор даже в холодное время года и говорить негромко, а еще нельзя закуривать или входить в храм с сигаретой. Однако Виттория, не выпуская изо рта непотушенную сигарету, потащила нас в серо-белую снаружи и темную внутри церковь, громко приказав: «Перекреститесь!» Мы не послушались, и тогда, заметив это, она по очереди – Ида первая, я последняя – стала брать нас за правые руки и подносить их к нашим лбам, груди и плечам, сердито повторяя: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа». Затем, в еще более мрачном настроении, она поволокла нас по почти не освещенному центральному нефу, ворча: «Из-за вас я опоздала». Оказавшись перед дверью, ручка которой блестела неестественно ярко, она открыла ее, не постучавшись, а потом закрыла за собой, оставив нас в одиночестве.

– Твоя тетя вовсе не милая, а еще она некрасивая, – прошептала мне Ида.

– Неправда.

– Правда, – сурово подтвердила Анджела.

Я чувствовала, что сейчас разревусь, я с трудом сдерживала слезы.

– Она говорит, что мы очень похожи.

– Да ты что, – сказала Анджела, – разве можно сказать, что ты некрасивая или не милая?

Ида уточнила:

– Бываешь иногда, но недолго.

Виттория появилась в компании молодого человека – невысокого, с приветливым, добрым лицом. На нем был черный пуловер, серые брюки, на кожаном шнурке висел деревянный крест без фигуры Христа.

– Это Джаннина, а это ее подружки, – сказала тетя.

– Джакомо, – представился молодой человек; у него был приятный голос, без диалектных ноток.

– Дон Джакомо, – сердито поправила его Виттория.

– Ты священник? – спросила Ида.

– Да.

– А мы не знаем молитв.

– Ну и что. Молиться можно и без молитв.

Мне стало любопытно:

– Это как?

– Главное – быть искренним. Соединяешь ладони и говоришь: «Господи, прошу, защити меня, помоги мне» и так далее.

– А молятся только в церкви?

– Молятся везде.

– И Бог исполнит твое желание, даже если ты ничего о нем не знаешь, даже если ты не веришь, что он существует?

– Бог всех слышит, – ласково ответил священник.

– Не может быть, – возразила Ида, – в таком шуме он ничего не разберет.

Тетя легонько отвесила ей подзатыльник и отругала: нельзя говорить о Боге «не может быть», потому что Бог может все. Дон Джакомо прочел в глазах Иды, что она расстроена, и погладил то же самое место, по которому стукнула Виттория, сказав почти шепотом, что дети могут говорить и делать все, что захочется, они невинные создания. Потом, к моему удивлению, он завел речь о каком-то Роберто – вскоре я поняла, что это тот самый Роберто, которого обсуждали дома у Маргериты, паренек из этого района, который теперь жил и учился в Милане, приятель Тонино и Джулианы. Дон Джакомо называл его «наш Роберто» и говорил о нем с большой любовью, потому что не кто иной, как Роберто обратил его внимание на то, что взрослые часто ведут себя с детьми не по-доброму, так поступали даже Святые Апостолы, они не понимали: чтобы попасть в Царство Небесное, нужно уподобиться детям. Иисус тоже их упрекал: не прогоняйте детей, пустите их ко мне… – Дон Джакомо явно обращался к моей тете. – Наше недовольство не должно касаться детей, – сказал он, а я подумала: он наверняка заметил, что Виттория мрачнее обычного. Говоря все это, он продолжал держать руку на голове у Иды. Потом он сказал еще несколько печальных слов о детстве, невинности, молодости, об опасностях, которые ждут нас на улице.

– Ты не согласна? – примирительно спросил он у тети, а та залилась краской, словно священник догадался, что она его не слушала.

– С кем?

– С Роберто.

– Он говорит правильно, но о последствиях не задумывается.

– Чтобы говорить правильно, как раз не нужно задумываться о последствиях.

Анджела с любопытством прошептала:

– Кто такой Роберто?

О Роберто я совсем ничего не знала. Мне хотелось сказать: я хорошо с ним знакома, он большой молодец. Или выпалить, повторив за Коррадо: «Да он у всех в печенках сидит». Но я сделала ей знак молчать, занервничав, как всегда нервничала, когда обнаруживалось, что я лишь поверхностно знакома с миром тети. Анджела послушно умолкла, но Ида нет, она спросила священника:

– А какой он, Роберто?

Дон Джакомо засмеялся и сказал, что Роберто красивый и умный, как всякий истинно верующий человек. «Когда вы придете в следующий раз, – пообещал он, – я вас с ним познакомлю, а теперь пошли на ярмарку, скорее, а то посетители будут жаловаться». Через дверцу мы вышли во дворик, где под угловым портиком, украшенным золотыми гирляндами и разноцветными лампочками, были расставлены столы, заваленные всяким старьем; раскладывали и украшали тут все Маргерита, Джулиана, Коррадо, Тонино и другие, не знакомые мне, люди, с неподдельной радостью встречавшие посетителей благотворительной ярмарки – судя по их виду, чуть менее бедных, чем я представляла себе бедняков.

6

Маргерита принялась расхваливать моих подружек, назвала их красивыми синьоринами, познакомила со своими детьми, которые встретили их очень ласково. Джулиана выбрала в помощницы Иду, Тонино – Анджелу, а я осталась слушать болтовню Коррадо, который пытался шутить с Витторией, хотя она с ним обращалась просто ужасно. Выдержала я недолго, я все время отвлекалась и наконец, под предлогом, что хочу осмотреть прилавки, принялась расхаживать между столами, рассеянно трогая то одно, то другое: там было много всякой домашней стряпни, но в основном продавались очки, игральные карты, стаканы, чашки, подносы, книги, мне даже попались телефонный аппарат и кофейник – все очень старое, прошедшее за долгие годы через руки людей, которые наверняка уже умерли. Так нищие распродавали свое нищенское богатство.

Люди все подходили, я услышала, что некоторые говорили священнику о вдове: «Вдова тоже здесь», - произносили они. Поскольку при этом они смотрели на прилавки, которыми заведовали Маргерита, ее дети и моя тетя, поначалу я решила, что они имеют в виду Маргериту. Но постепенно я поняла, что они говорят о Виттории. «Вдова здесь, – говорили они, – значит, сегодня будут музыка и танцы». Я не понимала, что они вкладывают в это слово – презрение или уважение, для меня было удивительно, что тетя, так и не побывавшая замужем, была у них связана со вдовством и одновременно с весельем.

Я принялась издалека внимательно следить за ней. Виттория возвышалась за одним из прилавков – стройное пышногрудое тело словно вырастало из горы пыльных вещей. Она не казалась мне некрасивой, я не хотела видеть ее такой, но Анджела и Ида сказали именно так. Наверное, сегодня что-то пошло неправильно, подумала я. У Виттории бегали глаза, она бешено размахивала руками или неожиданно что-то выкрикивала, а потом принималась приплясывать под музыку, доносившуюся из старого проигрывателя. Я решила: да, она сердится из-за чего-то, чего я не знаю, или беспокоится из-за Коррадо. Так уж мы обе устроены: когда мы думаем о чем-то хорошем, мы и сами хорошеем, когда о плохом – наоборот; значит, нужно гнать из головы дурные мысли.

Я вяло слонялась по двору. Приехав сюда, я надеялась рассеять тревогу, но у меня ничего не получалось. Мысль о маме и Мариано давила слишком тяжелым грузом, все тело ломило, словно я подхватила грипп. Глядя на красивую и веселую Анджелу, я видела, как она смеется над чем-то с Тонино. В это мгновение все казались мне очень красивыми, добрыми, хорошими, особенно дон Джакомо: он сердечно приветствовал прихожан, пожимал им руки, не избегал объятий, он точно светился. Неужели только мы с Витторией были мрачными и напряженными? У меня защипало в глазах, во рту пересохло, я боялась, что Коррадо – я вернулась к нему, чтобы помочь продавать вещи и чтобы найти утешение, – заметит, что у меня изо рта плохо пахнет. А может, кислый и одновременно сладковатый запах шел вовсе не у меня изо рта, а от разложенных на прилавках товаров? Мне было очень грустно. Пока длилась рождественская ярмарка, я, как смотрятся в зеркало, с тоской смотрела на тетю, то с напускной веселостью встречавшую прихожан, то глядевшую широко раскрытыми глазами в пустоту. Да, ей было плохо – по крайней мере, не лучше, чем мне. Коррадо спросил: «Витто, что с тобой, приболела? У тебя такое лицо…», а она ответила: «Да, у меня сердце болит, грудь болит, живот болит, а лицо у меня такое, что просто жуть». Она попыталась улыбнуться своим широким ртом, но не смогла, а потом, побледнев, даже попросила его: «Поди, принеси мне воды».

Пока Коррадо ходил за водой, я подумала: у нее душа болит, я такая же, как она, она самый близкий мне человек. Утро заканчивалось, скоро я вернусь к родителям, сколько еще я смогу выдерживать то, что царит у нас дома. Поэтому я – как когда мама мне возразила и я побежала к отцу жаловаться – внезапно ощутила острую потребность с кем-то поделиться. Было невыносимо думать, что Мариано обнимает маму, сжимает ее, а на маме платье, которое я давно знаю, сережки и другие украшения, которыми я играла в детстве и которые иногда примеряла. Ревность усиливалась, в голове рождались отвратительные картины. Я не могла вынести вторжения этого мерзкого, чужого человека и в какой-то момент не выдержала; сама того не осознавая, я приняла решение и выпалила голосом, напоминавшим звук разбивающегося стекла: «Тетя, – хотя она не разрешила мне так себя называть, – тетя, мне нужно кое-что тебе рассказать, но это секрет, никому не говори, поклянись, что никому не расскажешь!» Она неохотно ответила, что никогда и ни в чем не клянется, единственное, в чем она поклялась, – всю жизнь любить Энцо, и эту клятву она сдержит до смерти. Я была в отчаянии и сказала, что если она не поклянется, я и рта не раскрою. «Ну и проваливай, – велела она, – все плохое, что ты никому не рассказываешь, остается у тебя в голове и ночью, пока ты спишь, грызет тебя, как собака». Тогда я, испугавшись нарисованной ею картины, отчаянно нуждаясь в утешении, уже через секунду отвела ее в сторону и рассказала о Мариано, о маме, о том, что я видела, и о том, что напридумывала. Потом я принялась умолять:

– Пожалуйста, не рассказывай папе!

Она долго смотрела на меня, а потом ответила на диалекте – со злостью, неожиданно презрительным тоном:

– Папе? Ты думаешь, ему не насрать на то, что Мариано и Нелла вытворяют под столом?

7

Время текло медленно, я то и дело поглядывала на часы. Ида веселилась с Джулианой, Тонино непринужденно болтал с Анджелой, я же казалась себе тортом, который не получился из-за того, что повар ошибся с ингредиентами. Что же я натворила… Что теперь будет… Коррадо вернулся, неся Виттории воду – неспешно, лениво. Он меня раздражал, но сейчас я была совсем потеряна и надеялась, что он побудет со мной. Но нет – даже не дождавшись, пока тетя допьет воду, Коррадо растворился в толпе. Виттория проводила его взглядом, она почти забыла, что я стою рядом и жду от нее объяснений, советов. Неужели она не придала значения серьезному происшествию, о котором я рассказала? Я следила за ней, она нервно торговалась с толстой дамой под пятьдесят, требуя явно завышенную цену за солнечные очки, а сама не теряла из виду Коррадо, в его поведении, решила я, было нечто, что казалось ей куда серьезнее, чем моя тайна. «Нет, ты только погляди на него, – сказала она мне, – слишком уж он общительный, весь в отца». Внезапно она окликнула: «Корра!» и, поскольку он не слышал или делал вид, что не слышал, бросила толстую даму с очками и, сжимая в правой руке ножницы, которыми она резала ленточку, завязывая пакетики и коробочки, схватила меня левой рукой и потащила за собой по двору.

Коррадо болтал с тремя-четырьмя парнями, один из которых был длинным, тощим, с выпирающими зубами – казалось, он смеется, даже когда не смеялся. Тетя, внешне спокойная, велела крестнику – сегодня это определение кажется мне наиболее подходящим – немедленно вернуться за прилавок. Он ответил ей игриво: «Потерпи минутку – и я приду», а парень с выпирающими зубами прямо-таки заржал. Тогда тетя резко повернулась к нему и сказала, что отрежет ему головастика – она так и сказала, спокойно поигрывая ножницами, – если тот не заткнется. Но парень продолжал ржать, я почувствовала, что Виттория закипает, вот-вот взорвется. Я испугалась, по-моему, она не понимала, что из-за выпирающих зубов парень просто не мог закрыть рот, не понимала, что он будет смеяться, даже если начнется землетрясение. Внезапно она крикнула ему:

– Что ты себе позволяешь, Розарио? Смеешься?

– Нет.

– Смеешься, потому что думаешь, что отец тебя защитит, но ты ошибаешься, от меня тебя никто не защитит! Оставь Коррадо в покое, понял?

– Да.

– Нет, ты не понял, ты уверен, что я тебе ничего не сделаю! Тогда смотри!

Она повернула к нему ножницы острыми кончиками и у меня на глазах, перед прихожанами, которые с любопытством оборачивались на крики, ткнула его в ногу – парень отскочил; застывшее в его глазах изумление не сочеталось с похожим на маску смеющимся лицом.

Тетя подошла к нему ближе, грозя пырнуть снова.

– Ты все понял, Розарио, – спросила она, – или мне продолжить? Мне насрать на то, что ты сынок адвоката Сардженте.

Парень, которого звали Розарио и который был сыном не известного мне адвоката, в знак капитуляции поднял руки, отступил назад и исчез вместе со своими дружками.

Возмущенный Коррадо хотел было последовать за ребятами, но Виттория встала перед ним и заявила:

– Ни шагу, иначе, если я разозлюсь, я и тебя порежу.

Я потянула ее за руку.

– Этот парень, – сказала я, – не в состоянии закрыть рот.

– Он смеялся мне в лицо, – ответила Виттория, тяжело дыша, – а это никому не позволено.

– Он не нарочно.

– Нарочно или нет, но он смеялся.

Коррадо фыркнул:

– Ладно, Джанни, с ней бесполезно разговаривать.

Тогда тетя проорала ему, почти задыхаясь:

– Заткнись, чтобы я от тебя и слова не слышала!

Она продолжала сжимать в руке ножницы, и я поняла, что она себя почти не контролирует. Запас любви у нее, видимо, давно исчерпался, – наверное, когда умер Энцо, но запас ненависти казался безграничным. Я только что видела, как она повела себя с бедным Розарио Сардженте, она бы и Коррадо поранила, представляю, что бы она сделала моей маме и особенно моему отцу после того, как я рассказала о Мариано. От этой мысли мне опять захотелось плакать. Я поступила опрометчиво, слова выплеснулись из меня против моей воли. А может, и нет, может, в глубине души я давно решила рассказать Виттории об увиденном, решила, уступив давлению подружек и устроив сегодняшнюю встречу. Я больше не могла оставаться невинной, за одними мыслями скрывались совсем другие, мое детство закончилось. Я пыталась вернуть невинность, но она ускользала, слезы, которые постоянно наворачивались мне на глаза, вовсе не доказывали, что я ни в чем не виновата. Хорошо, что появился дон Джакомо, который всех помирил, только из-за этого я не заплакала. «Ладно-ладно, – сказал он Коррадо, приобняв его за плечи, – не надо сердить Витторию, она сегодня неважно себя чувствует, лучше помоги ей принести пирожные». Тетя обиженно вздохнула, положила ножницы на край одного из прилавков, поглядела на улицу – должно быть, чтобы проверить, стоит ли там Розарио со своей компанией, а потом мрачно сказала: «Не надо мне помогать» – и исчезла за дверью, которая вела в церковь.

8

Скоро она вернулась с двумя большими подносами, на которых возвышались горы миндального печенья с голубыми и розовыми полосками; на каждом сверху лежало по серебряной конфетке. Прихожане стали их расхватывать, я съела одно печенье, и мне сразу стало дурно, в рот больше ничего не лезло, сердце бешено колотилось. Тем временем дон Джакомо принес аккордеон, держа его двумя руками, как бело-красного ребенка. Я решила, что он умеет играть, но он неловко передал его Виттории, которая, не возражая, – это был тот же аккордеон, который я видела в углу у нее дома? – с сердитым видом уселась на стул и заиграла, закрыв глаза и кривляясь от усердия.

Анджела подошла ко мне сзади и радостно сказала: вот видишь, твоя тетя совсем не красивая. Сейчас это было правдой: играя, Виттория корчила жуткие рожи; хотя играла она хорошо и прихожане аплодировали, зрелище было отталкивающее. Она поводила плечами, вытягивала губы, морщила лоб, отклонялась назад так, что тело казалось намного длиннее ног, которые она неприлично расставила. Хорошо, что потом какой-то седой мужчина сменил ее и заиграл сам. Но тетя не угомонилась, она подошла к Тонино, схватила его за руку и потащила танцевать, оторвав от Анджелы. Теперь она выглядела веселой, но, возможно, просто в ее теле накопилось столько ярости, что она решила выплеснуть ее в танце. Глядя на нее, другие тоже пошли танцевать – старые и молодые, даже дон Джакомо. Я закрыла глаза, чтобы не видеть этого зрелища. Я чувствовала себя брошенной и впервые в жизни, вопреки полученному воспитанию, попробовала молиться. «Господи, – сказала я, – Господи, пожалуйста, если ты на самом деле все можешь, сделай так, чтобы тетя ничего не сказала отцу!» – а потом я крепко зажмурилась, словно только так можно было вложить в молитву достаточную силу, словно только если я зажмурюсь, молитва сможет долететь до Бога, в Царство Небесное. И еще я стала молиться, чтобы тетя прекратила танцевать и отвезла нас к Костанце – эта просьба была чудесным образом исполнена. Удивительно, но, несмотря на печенье, музыку, песни и бесконечные танцы, мы выехали вовремя, чтобы оставить за спиной невзрачную Промышленную зону и прибыть в назначенный час в Вомеро, на виа Чимароза, к дому Анджелы и Иды.

Костанца тоже была пунктуальна, на ней было еще более красивое платье, чем утром. Виттория вышла из машины, вручила ей Анджелу и Иду и опять принялась их расхваливать, всем восхищаться. Она восхищалась платьем, прической, макияжем, сережками, бусами, браслетом, который она потрогала, почти погладила, спросив меня: «Нравится тебе, Джанни?»

Мне все время казалось, что она расхваливает Костанцу, чтобы еще злее поиздеваться над ней. Видимо, мы настолько хорошо друг друга чувствовали, что ее недобрый голос, ее грубые слова грохотали у меня в голове разрушительным ураганом: зачем ты так вырядилась, дура, все равно твой муж трахает маму моей племянницы Джаннины, ха-ха-ха! Поэтому я опять стала молиться Господу Богу, особенно когда Виттория села в машину и мы поехали дальше. Я молилась всю дорогу до Сан-Джакомо-деи-Капри – бесконечно долгое путешествие, за которое Виттория не произнесла ни слова, а я так и не осмелилась опять ее попросить: пожалуйста, не говори ничего отцу, если хочешь мне чем-то помочь, ругай маму, но отцу ничего не рассказывай! Вместо этого я умоляла Бога, пусть даже его и не было: Господи, сделай так, чтобы Виттория не заявила: «Я пойду с тобой, мне нужно поговорить с твоим отцом».

К моему огромному удивлению, эта просьба была вновь чудесным образом исполнена. Как здорово, когда происходят чудеса, насколько же они все упрощают: Виттория высадила меня у подъезда, не сказав ни слова о маме, Мариано и отце. Она только произнесла на диалекте: «Джанни, помни, что ты моя племянница, мы с тобой одинаковые, если ты меня позовешь, если скажешь „Виттория, приходи!“, я сразу примчусь, я ни за что не брошу тебя одну». После этих слов ее лицо будто прояснилось, я подумала, что Анджела, увидь она сейчас мою тетю, сочла бы ее столь же красивой, какой казалась она в это мгновение мне. Но как только я очутилась в одиночестве – закрывшись в комнате, я разглядывала себя в зеркало платяного шкафа и убеждалась, что никакое чудо не сотрет проступавшие у меня черты лица, – я не выдержала и наконец-то расплакалась. Я твердо пообещала себе больше не шпионить за родителями и не видеться с тетей.

9

Когда я пытаюсь выделить этапы в том беспрерывном потоке жизни, который проходил через меня до сегодняшнего дня, я понимаю, что окончательно стала другой, когда однажды после обеда Костанца пришла к нам в гости без дочек и прямо при маме, не первый уже день ходившей с распухшими глазами и покрасневшей физиономией – как она говорила, из-за ветра, ледяного ветра, который дул с моря и из-за которого дрожали оконные стекла и решетки балконов, – с суровым, пожелтевшим лицом вручила мне свой браслет из белого золота.

– Почему ты мне его даришь? – спросила я растерянно.

– Она его не дарит, – сказала мама, – она его тебе возвращает.

Костанца долго хватала воздух своим прекрасным ртом, прежде чем проговорить:

– Я думала, он мой, а на самом деле он твой.

Я не понимала, отказывалась понимать. Я предпочла поблагодарить и попыталась надеть браслет на руку, но не сумела. В полной тишине Костанца помогла мне дрожащими пальцами.

– Мне идет? – спросила я у мамы, напуская на себя легкомысленный вид.

– Да, – сказала она, даже не улыбнувшись, и вышла из комнаты, а вслед за ней вышла Костанца, которая с тех пор к нам больше не приходила.

Мариано тоже не показывался на виа Сан-Джакомо-деи-Капри, поэтому мы реже виделись с Анджелой и Идой. Поначалу мы перезванивались, ни одна из нас не понимала, что происходит. Дня за два до прихода Костанцы Анджела рассказала мне, что мой и ее отец поссорились у них дома. Поначалу все походило на обычный спор на их излюбленные темы – политика, марксизм, закат истории, экономика, государство, но потом они неожиданно вдрызг разругались. Мариано заорал: убирайся из моего дома, видеть тебя не хочу, а мой отец, внезапно скинув маску терпеливого друга, начал в ответ громко ругаться на диалекте. Анджела и Ида испугались, но никто не обращал на них внимания, даже Костанца, которая в какой-то момент заявила, что у нее больше нет сил слышать их вопли и она пойдет прогуляться. На что Мариано крикнул, тоже на диалекте: «Пошла вон, шлюха! Можешь не возвращаться!», а Костанца с такой силой хлопнула дверью, что та сразу распахнулась, – Мариано закрыл ее пинком, а отец снова открыл, побежав за Костанцей.

В следующие дни мы постоянно обсуждали по телефону эту ссору. Ни Анджела, ни Ида, ни я не понимали, почему марксизм и другие вопросы, которые наши родители увлеченно обсуждали еще до нашего рождения, внезапно создали такие проблемы. Вообще-то по разным причинам и они, и я знали об этой сцене куда больше, чем говорили друг другу. К примеру, мы догадывались, что дело было не столько в марксизме, сколько в сексе, но не в том сексе, который вызывал наше любопытство и неизменно нас занимал: мы чувствовали, что совершенно неожиданно в нашу жизнь ворвался секс некрасивый, отвратительный, – мы смутно догадывались, что речь идет не о наших телах, не о телах наших ровесников, актеров или певцов, а о телах наших родителей. Секс – воображала я – соединил их как что-то липкое, мерзкое, совсем не похожее на то, о чем они сами нам рассказывали, занимаясь половым воспитанием. Слова, которые кричали друг другу Мариано и мой отец, по мнению Иды, походили на судорожное харканье, на слизь, заляпывавшую все вокруг и, в особенности, наши сокровенные желания. Наверное, поэтому мои подруги – прежде охотно болтавшие о Тонино, Коррадо и о том, чем они им нравились, – погрустнели и стали уходить от разговоров о сексе. Я же, увы, знала куда больше о тайных связях между нашими семьями, чем Анджела и Ида, мне стоило невероятных усилий не думать о том, что происходит между отцом, мамой, Мариано и Костанцей; я страшно устала. Поэтому я первая замкнулась и отказалась от телефонных откровений. Наверное, я сильнее Анджелы и Иды чувствовала, что одно опрометчиво сказанное слово способно проложить путь опасным событиям, которые произойдут на самом деле.

На этом этапе вранье и молитвы стали частью моей повседневной жизни, они опять меня выручали. Врала я по большей части самой себе. Я была несчастлива, но в школе и дома изображала чрезмерную веселость. Утром я видела маму с таким лицом, словно ее черты скоро совсем размоются: кроме носа, все на нем было пунцовым, искаженным безутешным горем, – я же задорно говорила ей: «Ты сегодня чудесно выглядишь!» Что до отца – который, открыв глаза, уже не хватался за книги, а ни свет ни заря отправлялся на работу, чтобы вернуться вечером бледным, с потухшими глазами, – то я постоянно подсовывала ему школьные задания, хотя они вовсе не были трудными, делая вид, будто не замечаю, что мыслями он далеко и ему совсем не хочется мне помогать.

Одновременно, хотя я по-прежнему не верила в Бога, я молилась так, словно стала верующей. Господи, – просила я – сделай так, чтобы отец с Мариано и вправду поссорились из-за марксизма и конца истории, сделай так, чтобы это произошло не из-за того, что Виттория позвонила отцу и передала ему все, что я ей рассказала! Поначалу мне казалось, что Господь и на этот раз услышал меня. Насколько я знала, это Мариано набросился на отца, а не наоборот, как было бы, если бы Виттория повела себя как доносчица и пересказала все, что, в свою очередь, донесла ей я. Однако вскоре я сообразила, что здесь что-то не сходится. Почему отец ругал Мариано на диалекте, он ведь почти никогда на нем не говорил? Почему Костанца ушла из дома, хлопнув дверью? Почему за ней побежал мой отец, а не ее собственный муж?

Со своей безудержной ложью, со своими молитвами я жила в постоянном страхе. Наверняка Виттория обо всем рассказала отцу, и он помчался домой к Мариано выяснять отношения. Из-за этой ссоры Костанца обнаружила, что ее муж под столом стискивал лодыжками мамину ногу, и в свою очередь закатила сцену. Наверняка все так и было. Но почему Мариано крикнул жене, пока она в отчаянье уходила из квартиры на виа Чимароза: «Пошла вон, шлюха! Можешь не возвращаться!»? И почему за ней побежал мой отец?

Я чувствовала, что от меня что-то ускользает – что-то, во что я недолго всматриваюсь, чтобы разглядеть суть, а потом, как только суть выходит на поверхность, отступаю назад. В такие минуты я вновь и вновь возвращалась к самому непонятному: визит Костанцы после ссоры Мариано с отцом, мамино лицо – такое измученное, ее покрасневшие глаза, взгляд, которым мама словно приказывала старинной подруге – той, кому она всю жизнь смотрела в рот; раскаивающийся вид Костанцы и то, с какой грустью она подарила мне браслет, а мама уточнила – это не подарок, тебе возвращают то, что по праву тебе принадлежит; дрожащие руки мамы Анджелы и Иды, когда она помогала мне надеть браслет, которым так дорожила, сам браслет, который я теперь носила, не снимая. Увы, обо всех событиях, произошедших у меня в комнате, о плотной паутине взглядов, жестов и слов вокруг украшения, которое безо всяких объяснений мне вручили, объявив, что оно мое, – обо всем этом я знала намного больше, чем готова была признаться даже себе. Поэтому я молилась, особенно по ночам, просыпаясь в страхе из-за того, что, как мне казалось, уже происходит. Господи, шептала я, Господи, я знаю, это я во всем виновата, не надо было мне знакомиться с Витторией, не надо было идти против воли родителей, но раз это уже случилось, исправь все, пожалуйста. Я надеялась, что Господь так и сделает, потому что иначе все рухнет. Виа Сан-Джакомо-деи-Капри съедет вниз, в Вомеро, а Вомеро – на остальной город, и тогда весь Неаполь утонет в море.

В темноте я умирала от тревоги и страха. У меня так скручивало живот, что посреди ночи я шла в ванную, меня тошнило. Я нарочно шумела, в голове и груди теснились болезненно острые чувства, причинявшие мне глубокие страдания, я надеялась, что родители придут и помогут мне. Однако этого не происходило. Но ведь они не спали, напротив их спальни темноту прорезала полоска света. Я делала вывод, что они больше не хотят возиться со мной и потому никогда, ни за что не прервут свой тихий ночной разговор. Порой монотонный гул разбивался неожиданным всплеском – слог, короткое слово, произнесенное мамой, звучали, как скрип ножа по стеклу, голос отца раздавался отдаленным раскатом грома. Утром я видела, что они совершенно разбиты. Мы молча завтракали, не поднимая глаз, выносить это не было сил. Я молилась: «Господи, хватит, пусть что-нибудь произойдет, что угодно, хорошее или плохое – неважно. Например, я умру, это их встряхнет, они помирятся, а потом сделай так, чтобы я ожила в семье, где все снова счастливы».

Как-то в воскресенье, во время обеда, копившаяся во мне разрушительная энергия внезапно захлестнула мою голову, развязала мне язык. Я весело сказала, показывая браслет:

– Папа, ведь это мне тетя Виттория подарила, правда?

Мама глотнула вина, отец, не отрывая глаз от тарелки, сказал:

– В некотором смысле да.

– А зачем ты отдал его Костанце?

На этот раз отец поднял глаза, пристально и холодно взглянул на меня, но ничего не ответил.

– Говори! – велела мама, но он не послушался. Тогда она почти выкрикнула:

– У твоего отца уже пятнадцать лет есть другая жена!

Мамино лицо пошло красными пятнами, в глазах сквозило отчаянье. Я поняла, что сказанное кажется ей чем-то страшным, она уже жалеет о том, что раскрыла рот. Но я не удивилась, да и вина отца не показалась мне тяжкой, наоборот, у меня было чувство, будто я всегда это знала, на мгновение я даже подумала, что все еще можно уладить. Раз это продолжалось пятнадцать лет, значит, может продолжаться вечно, главное, чтобы мы трое сказали «ну и ладно» и в доме вновь воцарился покой: мама у себя в комнате, папа в кабинете, все те же собрания, те же книги. Поэтому, словно желая им помочь и сделать шаг к примирению, я сказала маме:

– Но ведь и у тебя есть другой муж.

Побледнев, мама пробормотала:

– Неправда, клянусь тебе, это неправда.

Она так отчаянно это отрицала, что я – видимо, оттого, что мне было слишком больно – принялась повторять тоненьким голоском «клянусь, клянусь», а потом прыснула от смеха. Прыснула, сама того не желая, – но увидела, как глаза отца вспыхнули возмущением, и испугалась, мне стало стыдно. Надо было ему объяснить: «Папа, я смеялась не по-настоящему, это вышло само, так бывает, недавно я видела такое у одного парня, Розарио Сардженте». Но смех не исчез, он только сменился ледяной улыбкой; я чувствовала, что улыбаюсь, и ничего не могла с этим поделать.

Отец медленно поднялся и вышел из-за стола.

– Куда ты? – встревожилась мама.

– Спать, – ответил он.

Было два часа дня, обычно в это время, особенно по воскресеньям или когда ему не нужно было в лицей, отец закрывался в кабинете и работал до самого ужина. Он громко зевнул, показывая, что на самом деле хочет спать. Мама сказала:

– Я тоже лягу.

Он покачал головой, и мы обе прочли у него на лице, что теперь ему неприятно, как прежде, лежать с ней в одной постели. Прежде чем выйти из кухни, он сказал мне таким тоном, будто сдается, – с отцом это случалось редко:

– Ничего не поделать, Джованна, ты просто копия моей сестры.

Часть IV

1

Родителям понадобилось почти два года на то, чтобы решиться начать развод, хотя на самом деле они больше почти не жили под одной крышей. Отец без предупреждения пропадал целыми неделями, я боялась, что он покончил с собой в какой-нибудь грязной и мрачной неаполитанской дыре. Лишь позже я узнала, что он замечательно проводил время в чудесной квартире в Позиллипо, которую родители Костанцы отдали дочери, так и не помирившейся с Мариано. Появляясь дома, отец вел себя ласково, вежливо, словно намеревался вернуться к нам с мамой. Но после нескольких дней примирения родители опять начинали ругаться из-за всего на свете, кроме одного – в этом они всегда были согласны друг с другом: ради моего блага мне больше не стоило встречаться с Витторией.

Я не возражала, я и сама так думала. С другой стороны, с тех пор, как начались скандалы, тетя больше не объявлялась. Я догадывалась, что она ждет, что я сделаю первый шаг: она, работавшая прислугой, считала, что я должна ей прислуживать. Но я пообещала себе больше ей не потакать. Я была обессилена: Виттория навалила на меня все свои проблемы, свою ненависть, жажду мести, свою грубую речь; испытывая к тете страх и одновременно будучи ею очарована, я надеялась, что хотя бы очарование скоро пройдет.

Но однажды Виттория вновь принялась меня искушать. Зазвонил телефон, я ответила и услышала на другом конце ее голос: «Алло, Джаннина дома? Можно поговорить с Джанниной?» Не дыша, я бросила трубку. Но она звонила снова и снова, каждый день, в одно и то же время, кроме воскресенья. Я решила, что не буду отвечать ей. Телефон звонил; если мама была дома и шла к нему, я вопила: «Меня ни для кого нет!» тем же приказным тоном, каким мама иногда кричала мне эту фразу из своей комнаты.

В таких случаях я, затаив дыхание и зажмурившись, молилась, чтобы это была не Виттория. Слава богу, звонила не она, а если и она, мама мне этого не говорила. Постепенно звонки стали раздаваться реже, я решила, что Виттория, наверное, сдалась, и начала спокойно подходить к телефону. Но она неожиданно опять усилила напор, она кричала на другом конце провода: «Алло, это Джаннина? Мне надо поговорить с Джанниной!» Я больше не хотела, чтобы меня называли Джанниной, я бросала трубку. Порой в ее взволнованном голосе звучало страдание, мне становилось ее жалко, хотелось с ней повидаться, расспросить, подтолкнуть к откровенности. Порой мне было особенно обидно, хотелось крикнуть: «Да, это я, объясни мне, что произошло, что ты сотворила с моими родителями?» Но я только молчала и вешала трубку; со временем я привыкла не вспоминать Витторию, не думать о ней.

Потом я решила расстаться с ее браслетом. Я перестала его носить и спрятала в ящике комода. Но всякий раз, когда я о нем вспоминала, у меня болел живот, я покрывалась потом, в голову лезли назойливые мысли. Неужели отец и Костанца любили друг друга столько лет – еще до моего рождения, а мама и Мариано ни о чем не догадывались? Как так вышло, что отец влюбился в жену лучшего друга и это оказалось не мимолетным увлечением, а – как я себя убеждала – глубоким чувством, ведь он любит ее до сих пор? А Костанца, такая утонченная, воспитанная, милая, бывавшая у нас дома, сколько я себя помню, как могла она удерживать маминого мужа у нее на глазах? И почему Мариано, знавший маму всю жизнь, лишь недавно сжал ей ногу под столом своими лодыжками, к тому же – как теперь окончательно выяснилось, ведь мама не раз мне в этом клялась! – без ее согласия? Что вообще происходило в мире взрослых, в головах весьма разумных людей, в их многоопытных телах? Что низводило их до животных, которым нельзя доверять, которые хуже рептилий?

Мне было настолько больно, что я даже не пыталась найти настоящие ответы на эти и другие вопросы. Я гнала их, как только они возникали, да и сегодня мне нелегко к ним возвращаться. Все дело, подозревала я, в браслете. Он словно впитал в себя все переживания, связанные с этой историей, и хотя я старалась не открывать ящик, в который его убрала, он все равно возникал у меня перед глазами – сверкание его драгоценных камней и металла наполняло страданием все вокруг. Как же так вышло, что отец, который, как я полагала, безумно меня любил, отнял у меня тетин подарок и отдал его Костанце? Если изначально браслет принадлежал Виттории, если он отражал ее вкус, ее представления о красоте и элегантности, как он мог настолько понравиться Костанце, что она хранила и носила его тринадцать лет? Как так вышло, что отец, – размышляла я, – настолько враждебный к сестре, во всем от нее далекий, решил, будто принадлежавшая ей драгоценность, предназначавшееся мне украшение, подойдет, к примеру, не моей маме, а его второй чрезвычайно элегантной жене из рода ювелиров, такой богатой, что украшения ей вообще не нужны? Виттория и Костанца были совсем не похожи, у них не было ничего общего. Одна так и не окончила школу, другая была исключительно образованной, одна была грубой, другая утонченной, одна бедной, другая богатой. Но браслет словно соединял их воедино и перепутывал, путая и меня.

Сегодня я думаю, что эти навязчивые мысли помогли мне постепенно дистанцироваться от страданий родителей и даже убедить себя в том, что их взаимные упреки, обвинения и презрение меня не касаются. Однако на это ушли месяцы. Поначалу я задыхалась, словно тонула, и в ужасе пыталась за что-нибудь уцепиться. Порой, особенно по ночам, просыпаясь в тревоге, я думала, что отец, вроде бы не признававший колдовство, все же боялся, что этот браслет (учитывая его происхождение) мог волшебным образом причинить мне зло, и потому ради моего же блага убрал его из нашего дома. Эта мысль меня успокаивала, возвращала мне любящего отца, который с первых месяцев жизни старался отдалить от меня злую силу Виттории, воспрепятствовать желанию тети-ведьмы завладеть мной и уподобить себе. Но это длилось недолго, рано или поздно я задавалась вопросом: если он до того любит Костанцу, что предал маму, решил уйти от нее и от меня, зачем же он отдал ей заколдованный браслет? Наверное, – фантазировала я в полусне, – потому что браслет ему очень нравился и он не мог просто взять и выбросить его в море. Или потому, что он тоже подпал под чары браслета и, прежде чем избавиться от него, захотел хоть раз увидеть его на руке у Костанцы – это желание его и погубило. Костанца показалась ему еще краше, заколдованный браслет навеки привязал его к ней, он больше не мог любить только маму. В общем, чтобы меня защитить, отец сам подвергся воздействию исходящих от сестры злых сил (Виттория предвидела: отец обязательно сделает неверный шаг), и это погубило всю нашу семью.

Возвращение в мир детских сказок теперь, когда я чувствовала, что окончательно с ним рассталась, какое-то время помогало не преувеличивать ответственность отца и мою. Если все дело было в колдовском искусстве Виттории, значит, нынешняя драма началась, как только я появилась на свет: я ни в чем не виновата, темная сила, толкавшая меня познакомиться с тетей, действовала уже давно, я была ни при чем, я, как стремившиеся к Иисусу дети, невинна. Но и эта картина рано или поздно бледнела. В колдовстве было дело или нет, но тринадцать лет назад мой отец счел красивым предмет, который подарила мне его сестра, и эту красоту окончательно подтвердила такая женщина, как Костанца. Вот почему главным для меня – пусть даже в придуманном сказочном мире – становилось странное перетекание друг в друга вульгарного и утонченного, а отсутствие между ними точных границ теперь, когда я потеряла прежние ориентиры, еще больше сбивало меня с толку. Тетя из пошлой превращалась в женщину с хорошим вкусом. Отец и Костанца, наоборот, из людей со вкусом превращались – как доказывало их недостойное поведение в отношении мамы и даже ненавистного мне Мариано – в пошляков. Порой, прежде чем уснуть, я воображала подземный ход, соединявший отца, Костанцу и Витторию, пусть даже против их воли. Хотя они и старались выглядеть непохожими, я все больше убеждалась, что они сделаны из одного теста. В моих фантазиях отец хватал Костанцу за задницу и прижимал к себе, как Энцо когда-то прижимал Витторию и Маргериту. Тем самым он причинял боль маме, которая плакала, как в сказках, – она наполняла слезами многочисленные кувшины, а потом сходила с ума. Значит я, оставшись с мамой, проживу бесцветную жизнь – в ней не будет веселья, которое дарил отец, не будет его знаний обо всем на свете, теперь этим станут наслаждаться Костанца, Ида и Анджела.

В таком настроении я пребывала, когда, вернувшись однажды из лицея, обнаружила, что браслет имеет трагический смысл не для меня одной. Я открыла дверь своим ключом и, войдя к себе в комнату, увидела, что мама с задумчивым лицом стоит перед комодом. Она достала браслет из ящика и держала его в руке, разглядывая так, будто это ожерелье Гармонии[5] и она хочет проникнуть в него, чтобы добраться до заключенной в нем волшебной злой силы. Я впервые заметила, что мама стала сильно сутулиться, она выглядела исхудавшей и сгорбившейся.

– Ты больше его не носишь? – спросила она, заметив мое присутствие, но не обернувшись.

– Он мне не нравится.

– Ты знаешь, что он принадлежал не Виттории, а твоей бабушке?

– Кто тебе сказал?

Мама объяснила, что сама позвонила Виттории и узнала, что бабушка, умирая, оставила ей этот браслет. Я глядела на маму растерянно: я считала, что с Витторией больше не следует разговаривать, потому что она опасна и ей нельзя доверять, но запрет, судя по всему, касался меня одной.

– Это правда? – спросила я недоверчиво.

– Кто знает: всему, что связано с семьей твоего отца, включая его самого, верить нельзя.

– Ты с ним говорила?

– Да.

Чтобы окончательно разобраться в этом вопросе, она долго расспрашивала отца – правда ли, что браслет принадлежал вашей матери, правда ли, что она оставила его твоей сестре? – но он стал говорить, что очень дорожит браслетом, помнит, как браслет носила его мама. Узнав, что Виттория собирается продать украшение, он ей заплатил и забрал браслет.

– Когда умерла бабушка? – спросила я.

– До твоего рождения.

– Значит, тетя Виттория соврала, она не дарила мне никакого браслета.

– Так говорит твой отец.

Я почувствовала, что она ему не верит, и, поскольку я поверила и все еще, хотя и нехотя, верила Виттории, я тоже не поверила отцу. Так, против моей воли, браслет уже прокладывал дорогу новой истории, сулившей немало последствий. В моей голове он за считанные секунды стал важной частью ссор между братом и сестрой, еще одним поводом для взаимной ненависти. Я воображала, как бабушка лежит и еле дышит, глаза у нее распахнуты, рот широко раскрыт, а отец и Виттория, наблюдая ее агонию, ссорятся из-за браслета. Отец срывает его с руки Виттории и уносит прочь, под оскорбления и проклятия, швырнув в воздух пачку банкнот. Я спросила:

– По-твоему, по крайней мере вначале, папа забрал браслет у Виттории, чтобы подарить мне, когда я вырасту?

– Нет.

Резкий односложный ответ уколол меня. Я сказала:

– Но ведь он не собирался отдавать его тебе.

Мама кивнула, убрала браслет в ящик и, словно лишившись сил, упала ко мне на постель и зарыдала. Мне было неловко, мама, которая раньше никогда не плакала, в последние месяцы лила слезы по малейшему поводу. Мне тоже хотелось плакать, но я сдерживалась, так почему же и она не могла? Я погладила ее по плечу, поцеловала в голову. Теперь было очевидно, что каким бы путем отец ни завладел браслетом, он преследовал единственную цель – надеть его на тонкое запястье Костанцы. С какой стороны ни рассматривай браслет, какую ни сочиняй про него историю – либо сказку, либо захватывающую, а может, наоборот, ничем не примечательную повесть, – ясно одно: наше тело, движимое жизнью, которая бьется в нем и сгорает, делает глупости, которые делать не должно. Если в целом мне удавалось смириться с этой мыслью – например, применительно к Мариано, да даже ко мне и к маме, – я и представить себе не могла, что глупость способна испортить и таких превосходящих нас людей, как Костанца и мой отец. Я долго переваривала эту историю, фантазировала – в лицее, шагая по улице, за обедом, за ужином, ночью. Мне хотелось найти в ней смысл, чтобы избавиться от впечатления, будто люди, наделенные большим умом, повели себя крайне неумно.

2

За эту пару лет произошло немало важного. Когда отец, объявивший, что я как две капли воды похожа на его сестру, впервые исчез из дома, я подумала, что он начал испытывать ко мне отвращение. Расстроившись и обидевшись, я решила бросить учебу. Учебники я не открывала, уроки не делала; пока я старалась стать другим человеком, прошла зима. Я отказалась от некоторых навязанных отцом привычек: читать газеты, смотреть новости по телевизору. Я сменила белый и розовый цвета на черный: черные глаза, черные губы, вся одежда черная. Я была рассеянна, глуха к упрекам учителей, равнодушна к маминым слезным жалобам. Вместо того чтобы учиться, я глотала романы, смотрела фильмы по телевизору, оглушала себя музыкой. Но главное – я жила в молчании, несколько слов – и все. У меня и до этого не было приятелей, кроме давней дружбы с Анджелой и Идой. Но поскольку их тоже поглотила трагедия наших семейств, я осталась совсем одна и слышала только метавшийся в моей голове собственный голос. Я смеялась сама с собой, сама себе строила рожи, проводила много времени или на лестнице за лицеем, или на вилле Флоридиана, гуляя по дорожкам, обрамленным деревьями и кустарниками, – раньше я гуляла там с мамой, Костанцей, Анджелой и Идой, которую тогда еще возили в коляске. Мне нравилось, забыв обо всем, возвращаться в счастливое прошлое, словно я уже состарилась; невидящим взглядом я смотрела на ограду, на сады Сантареллы[6], или, усевшись в парке виллы Флоридиана на лавочку, глядела на море и на город внизу.

Анджела и Ида появились очень нескоро, все ограничилось телефонными разговорами. Мне позвонила веселая Анджела и сказала, что хочет как можно скорее показать мне новую квартиру в Позиллипо.

– Когда ты приедешь? – спросила она.

– Я не знаю.

– Твой отец сказал, что ты будешь часто у нас бывать.

– Я не могу оставить маму.

– Ты на меня сердишься?

– Нет.

Удостоверившись в том, что я по-прежнему ее люблю, Анджела сменила тон и встревоженным голосом поведала мне несколько секретов, хотя и могла догадаться, что у меня не было ни малейшего желания ее слушать. Она сказала, что мой отец станет и для них чем-то вроде отца, потому что после развода женится на Костанце. Сказала, что Мариано не желает больше видеть не только Костанцу, но и их с сестрой, потому что – крикнул он однажды вечером, а Анджела с Идой услышали – он не сомневается, что их настоящий отец – мой папа. Наконец, Анджела рассказала, что теперь у нее есть жених, но я о нем никому не должна говорить: жених – Тонино, он часто ей звонит, они видятся в Позиллипо, гуляют по Мерджеллине[7], а меньше недели назад признались друг другу в любви.

Хотя мы разговаривали долго, я почти все время молчала. Я не раскрыла рта, даже когда Анджела с иронией прошептала мне, что, поскольку мы, возможно, сестры, я стану Тонино свояченицей. Только когда Ида, находившаяся неподалеку, в отчаянье крикнула мне: «Неправда, что мы сестры, твой отец хороший, но я хочу к своему папе», я тихо сказала: «Я согласна с Идой, даже если ваша мама и мой папа поженятся, вы останетесь дочками Мариано, а я дочкой Андреа». То, что мне было неприятно узнать об их отношениях с Тонино, я скрыла. Я только пробормотала:

– Я пошутила, сказав, что нравлюсь Тонино, я ему никогда не нравилась.

– Я знаю, я спросила его об этом прежде чем ответить «да», и он поклялся, что никогда не испытывал к тебе особой симпатии. Он полюбил меня, как только увидел, он думает обо мне одной.

Потом, словно боль, скрывавшаяся за нашими разговорами, прорвала плотину и выплеснулась, Анджела заплакала, попросила прощения и положила трубку.

Сколько же мы все плакали, я не могла больше видеть слезы! В июне мама отправилась узнать, как у меня дела в лицее, и обнаружила, что я оставлена на второй год. Разумеется, она знала, что с учебой все плохо, однако наказание показалось ей чересчур строгим. Она решила поговорить с учителями, с директором, потащила меня с собой, словно я была доказательством их неправоты. Для нас обеих это обернулось настоящей пыткой. Учителя с трудом меня вспоминали, показывали журналы с плохими оценками, объясняли маме, что я пропустила слишком много занятий. Мама расстроилась, особенно из-за пропусков. Она прошептала: «Где же ты была, чем занималась?» Я сказала: «Ходила на виллу Флоридиана». «Вашей дочери, – заметил учитель литературы, – неинтересно учиться в классическом лицее. Правда?» – спросил он меня. Я не ответила, мне хотелось крикнуть, что теперь, когда я уже выросла, когда я уже не была маленькой, у меня вообще не было интересов: я не была умной, не испытывала добрых чувств, не была красавицей и даже не вызывала симпатии. Мама – старательно накрасившая глаза, старательно напудрившая щеки, с лицом, напоминавшим надутый парус, – ответила за меня: «Ей интересно, очень интересно, просто в этом году она была несобранной».

Еще по дороге домой она начала ругать отца: это он виноват, он ушел, он должен был заниматься тобой, помогать, поддерживать. Весь день она не унималась и, не зная, где отыскать виновного мужа, на следующий день отправилась к нему в лицей. Я понятия не имею, что там у них произошло, но вечером мама заявила:

– Мы об этом никому не расскажем.

– О чем?

– Что тебя оставили на второй год.

Я почувствовала еще большее унижение. На самом деле мне хотелось, чтобы все об этом знали: в конце концов, проваленные экзамены были единственным, что выделяло меня среди других. Я надеялась, что мама расскажет об этом коллегам по работе и тем, для кого она правила гранки и переписывала романы, что мой отец – главное, чтобы это сделал отец, – сообщил всем, кто его уважал и любил: Джованна не похожа на мать, она плохо учится, не старается, внешне и внутренне она некрасивая, как ее тетя, наверное, она переедет жить к ней в район бывшей скотобойни, в Промышленную зону.

– Почему? – спросила я.

– Потому что не стоит превращать это в трагедию, это лишь незначительное поражение. Отучишься еще год, будешь заниматься и станешь лучшей в классе. Договорились?

– Да, – ответила я неохотно и собралась было уйти к себе, но мама меня остановила:

– Погоди. Главное – не говори об этом даже Анджеле и Иде.

– Они перешли в следующий класс?

– Да.

– Это папа просил тебя им не говорить?

Она не ответила, а только склонилась над работой – мама показалась мне совсем исхудавшей. Я поняла, что родители стыдятся моего поражения и, возможно, это единственное чувство, которое их до сих пор объединяет.

3

Тем летом мы не ездили в отпуск, мама его не брала, про отца не знаю, мы увиделись с ним только на следующий год, в середине зимы, когда мама пригласила его, чтобы предложить официально оформить развод. Но я не страдала из-за того, что мы провели лето в городе, я все время делала вид, будто не замечаю, что мама в полном отчаянье. Мне было все равно, даже когда они с отцом начали обсуждать, как поделят имущество, и жутко разругались после того, как он заявил: «Нелла, мне срочно нужны заметки, лежавшие в верхнем ящике стола», а мама крикнула, что ни в коем случае не разрешит забрать из дома ни единой книги, ни единой тетрадки, ни пишущую машинку, ни даже ручку, которой он обычно писал. Зато меня огорчил и унизил запрет родителей: «Не говори никому, что тебя оставили на второй год». Впервые они показались мне ничтожными, какими мне их и рисовала Виттория; я всячески избегала разговоров и встреч с Анджелой и Идой: я опасалась, что они спросят меня об успехах в учебе или, к примеру, что мы проходим в пятом классе гимназии – ведь на самом деле я снова училась в четвертом. Мне все меньше нравилось нести всякую ерунду, я чувствовала, что молитвы и вранье приносят равное облегчение. Но необходимость врать, чтобы моих родителей не уличили во лжи, чтобы никто не догадался, что я не унаследовала их способности, ранила меня и повергала в тоску.

Однажды, когда позвонила Ида, я попросила маму сказать, что меня нет дома, хотя в то время я много читала и смотрела много фильмов и с удовольствием поболтала бы как раз с Идой, а не с Анджелой. Я предпочитала полное одиночество; если бы это было возможно, я вообще бы ни с кем не разговаривала, даже с мамой. В лицей я одевалась и красилась так, что казалась много повидавшей женщиной среди ребят из приличных семей, я никого к себе не подпускала, даже учителей, которые терпели мою дерзость только потому, что мама дала им понять, что сама преподает в лицее. Дома, когда ее не было, я заводила громкую музыку и иногда танцевала, впадая в неистовство. В таких случаях нередко заявлялись соседи – ругались, звонили в дверь, я не открывала.

Однажды, когда я была одна и отрывалась по полной, в дверь позвонили. Я посмотрела в глазок, уверенная, что это опять рассерженные соседи, и увидела перед дверью Коррадо. Я решила и ему не открывать, но поняла, что он наверняка услышал мои шаги в коридоре. Он пристально смотрел в глазок с обычным своим наглым выражением; возможно, он даже слышал за дверью мое дыхание: серьезное лицо расплылось в широкой, ободряющей улыбке. Я вспомнила фотографию его отца – ту, что видела на кладбище, на которой любовник Виттории довольно смеялся, – и подумала, что не стоит, пожалуй, помещать на могилах фотографии смеющихся покойников; слава богу, улыбка Коррадо принадлежала живому человеку. Я впустила его прежде всего потому, что родители строго запрещали кого-либо впускать в их отсутствие, и не пожалела. Он пробыл у меня час, и впервые с тех пор, как началась эта долгая история, меня охватило такое веселье, на которое, как мне казалось, я уже не способна.

Познакомившись с детьми Маргериты, я оценила сдержанность Тонино, живость красавицы Джулианы, но мне не понравились нагловатая манера Коррадо, его стремление над всеми подтрунивать, даже над тетей Витторией, да и шутки у него были несмешные. Однако в тот день все, что он ни говорил – по большей части полную ерунду, – заставляло меня корчиться от смеха, хохотать до слез. Это было нечто новое, ставшее позднее моей отличительной особенностью: начав смеяться, я никак не могу остановиться, все хохочу и хохочу. В тот вечер меня больше всего насмешило выражение «крыша поехала». Раньше я его никогда не слышала, и когда его произнес Коррадо, оно показалось мне настолько потешным, что я рассмеялась. Коррадо заметил это и начал на своей смеси итальянского и диалекта постоянно повторять – «у него крыша поехала», «у нее крыша поехала», высмеивая Тонино и Джулиану, – мой смех его подзадоривал. Он считал, что у Тонино поехала крыша, потому что он связался с моей подружкой Анджелой, у которой тоже крыша поехала. Он спрашивал брата: «Ты с ней целуешься? – Иногда. – А руки ей на грудь кладешь? – Нет, потому что я ее уважаю. – Уважаешь? – Значит, у тебя крыша поехала, только те, у кого крыша поехала, находят себе невесту, а потом ее уважают. Зачем тебе невеста? Чтобы ее уважать? Вот увидишь: Анджела, у которой крыша поехала еще сильнее, чем у тебя, заявит: „Тони, умоляю, не надо меня уважать, не то я тебя брошу. Ха-ха-ха!“».

Как же я хохотала в тот день! Мне нравилась свобода, с которой Коррадо говорил о сексе, нравилось, что он потешается над своим братом и Анджелой. Создавалось впечатление, будто он по собственному опыту немало знает о том, чем занимаются парни с девушками: он то и дело называл на диалекте нечто, имеющее отношение к сексу, а потом на диалекте же объяснял, о чем идет речь. Хотя я и не все понимала из-за того, что не знала многих слов, я тихо, сдавленно хихикала, а по-настоящему хохотала, только когда он снова повторял «крыша поехала».

Коррадо не разделял серьезное и забавное, секс вообще представлялся ему чем-то комичным. Ему – как я поняла – казалось одинаково комичным целоваться и не целоваться, обниматься и не обниматься. Но комичнее всех, по его мнению, выглядели его сестра Джулиана и Роберто, тот самый умненький приятель Тонино. Они любили друг друга с детства, но не признавались в этом, а теперь наконец-то стали парой. Джулиана совсем потеряла голову, она считала Роберто самым красивым, самым умным, самым храбрым, самым справедливым – а еще он верил в Бога больше самого Иисуса Христа, хотя тот и был Сыном Божьим. Все святоши в Пасконе, а также в Милане, где учился Роберто, думали так же, как и Джулиана, но, как сказал мне Коррадо, многие люди с головой на плечах не разделяли всеобщего восхищения Роберто. Среди них сам Коррадо и его друзья, например, тот самый парень с выпирающими зубами – Розарио.

– А может, вы ошибаетесь, может, Джулиана права? – спросила я.

Коррадо принял серьезный вид, но я сразу догадалась, что он притворяется.

– Ты не знаешь Роберто, но знаешь Джулиану. Ты была у нас в церкви и видела, как у нас танцуют, как Виттория играет на аккордеоне, какие там собираются люди. А теперь скажи: чьему мнению ты доверяешь – их или моему?

Уже смеясь, я ответила:

– Твоему.

– Тогда ответь, что мы с тобой можем сказать о Роберто?

– Что у него крыша поехала, – почти выкрикнула я и опять расхохоталась: я так смеялась, что у меня чуть не свело челюсть.

Чем дольше мы болтали, тем с большим удовольствием я думала о том, что нарушила правила. Я впустила в квартиру парня старше меня лет на шесть или семь, если не больше, и согласилась почти целый час весело болтать с ним о сексе. Постепенно я почувствовала, что готова и дальше нарушать правила. Коррадо это заметил, сверкнул глазами и сказал: «Хочешь, кое-что покажу?» Я отрицательно помотала головой, не прекращая смеяться. Коррадо тоже усмехнулся, расстегнул молнию и пробормотал: «Дай руку, хоть потрогаешь его». Поскольку я смеялась, а руку не давала, он сам бережно взял ее. «Сожми, – велел он, – нет, так слишком сильно, вот, умница. Ты что, никогда не гладила того, у кого крыша поехала?» Он сказал так нарочно, чтобы я засмеялась, и я засмеялась, а потом прошептала: «Хватит, сейчас мама вернется», а он ответил: «А мы ей тоже дадим потрогать того, у кого крыша поехала». Как же мы хохотали, мне было до того смешно держать в руке эту короткую и твердую штуковину, что я сама вытащила ее наружу, подумав, что Коррадо меня даже не поцеловал. Я еще думала об этом, когда он попросил: «Возьми его в рот», и я бы сделала это, в это мгновение я бы сделала все что угодно, лишь бы продолжать смеяться, но у него из штанов так пахнуло сортиром, что мне стало противно, к тому же он вдруг сам сказал: «Хватит», забрал его у меня и засунул в трусы, застонав так, что мне стало страшно. Я смотрела, как Коррадо, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла, просидел так несколько секунд, а потом словно очнулся, застегнул молнию, вскочил на ноги, глянул на часы и сказал:

– Мне пора бежать, Джанни, но мы с тобой так повеселились, что нам обязательно нужно увидеться снова.

– Мама меня никуда не пускает, мне надо учиться.

– Зачем тебе учиться, ты и так умная.

– Я не умная, меня завалили на экзаменах, оставили на второй год.

Он недоверчиво взглянул на меня.

– Да ты чего, быть такого не может! Меня ни разу не завалили, а тебя да? Это несправедливо, зачем такое терпеть? Знаешь, у меня с учебой вообще было никак. Диплом техника мне просто подарили, потому что я им понравился.

– Понравился? Ну ты и дурак.

– Значит, ты весело провела время с дураком?

– Да.

– Значит, ты и сама дурочка?

– Да.

Выйдя на лестничную площадку, Коррадо стукнул себя по лбу и воскликнул: «Чуть не забыл!» Потом он вытащил из кармана штанов мятый конверт и сказал, что явился, чтобы его доставить; конверт был от Виттории. Слава богу, он о нем вспомнил, а то тетя бы раскудахталась, как курица. Он специально сказал «курица», чтоб насмешить меня забавным сравнением, но на этот раз я не засмеялась. Как только он вручил мне конверт и убежал вниз по лестнице, меня вновь охватила тоска.

Заклеенный конверт был помятым и грязным. Я быстро его открыла, пока не вернулась мама. Несколько строк, куча орфографических ошибок. Виттория написала, что поскольку я больше не звоню и не подхожу к телефону, я доказала, что не способна любить родных, что я такая же, как мои отец и мать, поэтому я должна вернуть ей браслет. Она пришлет за ним Коррадо.

4

Я опять стала носить браслет по двум причинам: во-первых, поскольку Виттория хотела его забрать, я решила хоть недолго похвастаться им в классе, дать понять, что мое положение второгодницы еще ничего не говорит о том, кто я на самом деле; во-вторых, поскольку отец, несмотря на развод, пытался возобновить со мной отношения, мне хотелось, чтобы всякий раз, когда он появлялся у лицея, он видел у меня на руке браслет и знал, что если он вдруг пригласит меня домой к Костанце, я явлюсь в браслете. Но ни одноклассницы, ни отец словно не обращали на браслет никакого внимания: девчонки из зависти, отец, вероятно, потому, что ему было неловко заводить о нем речь.

Обычно отец, в хорошем настроении, ждал меня у дверей лицея, а потом мы вместе отправлялись в закусочную неподалеку от фуникулера – есть панцаротти и пастакрешута[8]. Отец расспрашивал про учителей, уроки, оценки, но у меня создавалось впечатление, что мои рассказы ему не интересны, что он притворяется. Впрочем, школьная тема быстро исчерпывалась, ни о чем другом отец не заговаривал, я не осмеливалась спрашивать его о новой жизни, так что мы просто молчали.

Молчание меня расстраивало и злило, я чувствовала, что отец постепенно перестает быть мне отцом. Он посматривал на меня, когда думал, что я отвлеклась и не чувствую его взгляда, но я все чувствовала, взгляд у него был растерянный, он словно с трудом меня узнавал – всю, с головы до ног, в черном, ярко накрашенную. А может, он теперь слишком хорошо меня знал и лучше, чем когда я была его любимейшей дочерью, понимал, до чего я двуличная и коварная. Проводив меня до дома, он вновь становился ласковым, целовал меня в лоб, говорил: «Маме привет». Я прощалась с ним и, как только дверь подъезда захлопывалась у меня за спиной, с грустью воображала, как он с облегчением уезжает, давя на газ.

Нередко, поднимаясь по лестнице или в лифте, я напевала неаполитанские песни, которые вообще-то терпеть не могла. Я строила из себя певицу, немного обнажала грудь и вполголоса издавала звуки, которые казались мне невероятно смешными. На лестничной площадке я поправляла одежду, открывала дверь своим ключом и обнаруживала маму, которая к этому времени возвращалась из лицея.

– Тебе привет от папы.

– Спасибо. Ты пообедала?

– Да.

– Что ты ела?

– Панцаротти и пастакрешута.

– Скажи ему, пожалуйста, что нельзя питаться только этим. Кстати, ему это тоже вредно.

Я удивлялась искреннему тону последней фразы, как и многих других фраз, которые иногда вырывались у мамы. После бесконечного отчаянья что-то в ней начало меняться – возможно, отчаянье становилось другим. Мама была совсем тощая, кожа да кости, она курила больше Виттории, сильно горбилась, а когда сидела за работой, ее фигура напоминала крючок, заброшенный, чтобы выловить неведомую рыбу. Тем не менее в последнее время она переживала не столько из-за себя, сколько из-за бывшего мужа. Иногда мне казалось, что она думает, будто он при смерти или уже умер, просто никто этого пока никто не заметил. Не то чтобы мама перестала винить отца во всех грехах, но обида смешивалась с беспокойством за него, она испытывала к отцу отвращение и одновременно опасалась, что без ее заботы он вскоре потеряет здоровье и даже жизнь. Я не знала, что делать. Мамин внешний вид внушал мне тревогу, но постепенная утрата интереса ко всему, кроме лет, прожитых с мужем, меня злила. Заглядывая в романы, которые она сейчас редактировала, а нередко и переписывала, я всегда обнаруживала талантливого мужчину, который по той или иной причине исчезал неведомо куда. А если у нас дома появлялась какая-нибудь из маминых подружек – обычно преподавательница лицея, где работала мама, – я часто слышала, как мама говорит: «У моего бывшего мужа множество недостатков, но в этом он совершенно прав, он говорит, что, он считает, что…». Мама часто ссылалась на мнение папы и отзывалась о нем уважительно. Мало того: обнаружив, что отец теперь периодически печатается в «Унита», мама, обычно покупавшая «Репубблика», стала брать обе газеты; она показывала мне папину фамилию, подчеркивала отдельные фразы, вырезала его статьи. Про себя я думала, что если бы мужчина поступил со мной так, как отец поступил с мамой, я бы переломала ему ребра и вырвала сердце, я не сомневалась, что все это время мама мечтала сотворить с ним нечто похожее. Но теперь желчный сарказм постепенно уступал место культу памяти. Однажды вечером я увидела, как мама наводит порядок в семейных фотографиях, включая фотографии из железной коробки. Она сказала:

– Иди, взгляни, какой красивый здесь твой отец.

Она показала мне черно-белый снимок, который я раньше никогда не видела, хотя не раз перерывала все фотографии. Мама вытащила его из словаря итальянского языка, который был у нее еще с лицейских времен, мне бы и в голову не пришло искать в нем фотографии. Наверняка и отец не догадывался об этом снимке, поскольку на нем присутствовали не замазанная фломастером Виттория и даже Энцо – я его сразу узнала. И не только: между отцом и тетей с одной стороны и Энцо с другой в кресле сидела миниатюрная женщина – еще не старая, но уже и не молодая; ее лицо показалось мне свирепым. Я пробормотала:

– Здесь папа и тетя Виттория выглядят довольными, смотри, как она ему улыбается.

– Да.

– А это Энцо, негодяй-полицейский.

– Да.

– Они с папой здесь тоже не сердятся.

– Нет, поначалу они дружили. Энцо бывал у них дома.

– А кто эта синьора?

– Твоя бабушка.

– Какая она была?

– Очень тяжелый человек.

– Почему?

– Она не любила ни отца, ни меня. Она ни разу не захотела со мной поговорить, увидеться, я всегда оставалась чужой, не членом семьи. Только представь: твоему отцу она предпочитала Энцо.

Я внимательно разглядывала фотографию – вдруг сердце у меня екнуло. Взяв со стола лупу, я навела ее на правую руку матери моего отца и Виттории.

– Гляди, – сказала я, – у бабушки мой браслет.

Мама не стала брать лупу, а скрючилась над фотографией. Потом она покачала головой и пробормотала:

– Надо же, никогда не обращала внимания.

– Я сразу его заметила.

Мама раздраженно скривилась.

– Да, ты сразу его увидела. Но я хотела показать тебе отца, а ты на него даже не взглянула.

– Взглянула, он не кажется мне таким уж красавцем.

– Он очень красивый, ты еще маленькая и не понимаешь, насколько красив может быть умный мужчина.

– Да нет, я все понимаю. Но здесь он как две капли воды похож на Витторию.

Мама сказала чуть громче:

– Помни, он бросил меня, а не тебя.

– Он бросил нас обеих, я его ненавижу.

Она покачала головой.

– Это я должна его ненавидеть.

– Я тоже.

– Нет, ты сейчас сердишься и говоришь вовсе не то, что думаешь. В глубине души он хороший. Он кажется лгуном и предателем, но на самом деле он честный и в некотором смысле даже верный. Его настоящая большая любовь – Костанца, он был с ней все эти годы и останется с ней до смерти. Но главное, именно ей он решил отдать браслет своей матери.

5

Мое открытие причинило боль нам обеим, но реагировали мы по-разному. Кто знает, сколько раз мама раскрывала словарь, сколько раз рассматривала фотографию, не замечая, что браслет, который жена Мариано гордо носила много лет, который мама находила невероятно изящным и о котором мечтала, – это тот же браслет, что и на руке у ее свекрови. Она всегда видела на черно-белой фотографии только моего отца – такого, каким он был в юности. Глядя на него, она понимала, за что его любит, и поэтому хранила фотографию в словаре, как цветок, который высох, но все равно связан с мгновением, когда его подарили. На все остальное мама не обращала внимания, поэтому, когда я заметила браслет, ей, наверное, было очень больно. Но она этого не показала, она сдержалась и постаралась отвлечь мое неуместное внимание нелепыми, ностальгическими рассказами о прошлом. Это мой-то отец – хороший, честный и верный? А Костанца, значит, – его большая любовь, настоящая жена? И бабушка предпочитала собственному сыну Энцо, который соблазнил Витторию? Мама рассказала мне еще несколько подобных историй и, переходя от одной к другой, опять укрылась в своем убежище – в культе бывшего мужа. Конечно, сегодня я могу сказать, что если бы мама чем-то не заполнила оставшуюся после отца пустоту, она бы оказалась заперта в ней и умерла. Но в моих глазах выбранный ею путь был самым отвратительным.

Мне же фотография придала смелости думать, что я никогда и ни за что не верну браслет Виттории. На это я придумала кучу разных причин. Он мой, говорила я себе, потому что принадлежал моей бабушке. Мой, говорила я себе, потому что Виттория завладела им против воли моего отца, а отец завладел им против воли Виттории. Он мой, твердила я, потому что он должен принадлежать мне, и не важно, подарила ли мне его Виттория на самом деле или соврала и отец забрал у нее браслет, чтобы отдать чужой женщине. Он мой, уверяла я себя, потому что эта чужая женщина, Костанца, вернула его мне, значит, тетя больше не может на него претендовать. Он мой, заключала я, потому что я узнала его на фотографии, а мама нет, потому что я умею глядеть в лицо боли и терпеть ее, а еще я умею причинять боль, а мама нет, мне ее жалко, она даже не сумела стать любовницей Мариано, она не умеет радоваться, она высохла, сгорбилась и тратит все силы на глупые россказни про людей, похожих на нее саму.

Я пошла не в маму. Я пошла в Витторию и в отца, которые на той фотографии физически были очень похожи. Поэтому я написала тете письмо. Оно получилось куда длиннее, чем то, что написала она: я перечислила все разнообразные причины, по которым решила оставить браслет себе. Потом я положила письмо в школьный рюкзак и стала ждать дня, когда объявятся Коррадо или Виттория.

6

Вместо них у лицея неожиданно появилась Костанца. Я не видела ее с того утра, когда под давлением мамы она принесла мне браслет. Костанца стала еще красивее, чем прежде, еще элегантнее, и от нее пахло легкими духами, которые много лет любила мама, но которыми теперь не пользовалась. Единственное, что мне не понравилось, – у Костанцы были припухшие глаза. Она сказала своим соблазнительным звонким голосом, что хочет отвезти меня на семейный праздник, там будем я и ее дочки: в тот день отец был почти до вечера занят, но Костанца уже позвонила моей маме, она разрешила.

– Куда мы поедем? – спросила я.

– Ко мне домой.

– Зачем?

– Ты разве не помнишь? Сегодня у Иды день рождения.

– У меня много уроков.

– Завтра воскресенье.

– Ненавижу заниматься по воскресеньям.

– Может, ты все-таки согласишься на небольшую жертву? Ида все время тебя вспоминает, она тебя очень любит.

Я уступила, села к ней в машину, в которой тоже пахло духами, и мы отправились в Позиллипо. Она расспрашивала про школу, я старалась не проговориться, что опять учусь в четвертом классе гимназии, хотя я понятия не имела, что проходят в пятом и, поскольку Костанца работала учительницей, всякий раз боялась ошибиться с ответом. Чтобы как-то выкрутиться, я принялась расспрашивать ее про Анджелу. Костанца сразу заявила, что ее дочки очень переживают из-за того, что мы больше не встречаемся. Она рассказала, что Анджела недавно видела меня во сне: она потеряла туфельку, а я ее нашла, или что-то в этом духе. Пока она рассказывала, я поигрывала с браслетом, чтобы Костанца заметила, что он на мне. Потом я сказала: «Не наша вина, что мы больше не видимся». Как только я это произнесла, у Костанцы изменился голос, она пробормотала: «Да, ты права, это не ваша вина», - и замолчала, словно решив, что из-за большого количества машин ей лучше сосредоточиться на дороге. Но все-таки не сдержалась и прибавила: «Не думай, что во всем виноват только твой отец, в том, что произошло, не виноват никто, люди причиняют друг другу боль, сами того не желая». Притормозив, она припарковалась, сказала: «Прости!» и – господи, я больше не могла видеть слезы – разрыдалась.

– Ты даже не представляешь, – всхлипывая, сказала она, – как страдает твой отец, как он за тебя переживает, он ночами не спит, скучает по тебе, и мы все скучаем – Анджела, Ида, я.

– Я тоже по нему скучаю, – растерянно ответила я, – скучаю по всем вам, даже по Мариано. Я знаю, что никто не виноват, так вышло, теперь уже ничего не поделать.

Она вытерла глаза кончиками пальцем, движения у нее были изящные, сдержанные.

– Какая ты мудрая, – сказала она, – ты всегда прекрасно влияла на моих дочерей.

– Я не мудрая, просто я читаю много романов.

– Молодец, ты растешь, научилась отвечать остроумно.

– Нет, я серьезно: вместо собственных слов мне приходят в голову фразы из книг.

– Анджела больше совсем не читает. Ты знаешь, что у нее есть парень?

– Да.

– А у тебя?

– Нет.

– Любовь – сложная штука, у Анджелы это началось слишком рано.

Костанца подкрасила покрасневшие глаза, спросила, нормально ли она выглядит, потом поехала дальше. Она все время пыталась окольными путями разузнать о дочке: ей хотелось понять, не спрашивая меня в лоб, не знаю ли я больше, чем она. Я занервничала, не хотелось сморозить что-то не то. Вскоре я поняла, что ей ничего не известно о Тонино – ни сколько ему лет, ни чем он занимается, ни даже как его зовут. Я не стала объяснять, что он связан с Витторией, Маргеритой, Энцо, не сказала, что он почти на десять лет старше Анджелы. Я только пробормотала, что он очень серьезный парень, чтобы больше ничего не рассказывать, я даже решила соврать, что плохо себя чувствую и хочу вернуться домой. Но мы уже приехали, машина катила по обрамленной высокими деревьями аллее. Костанца припарковалась. Меня поразил свет, словно лившийся из моря и из прекрасного сада; отсюда были хорошо видны Неаполь, небо, рыжая громада Везувия. Значит, вот где жил мой отец. Уехав с виа Сан-Джакомо-деи-Капри, он остался почти на той же высоте, зато был окружен куда большей красотой. Костанца спросила:

– Сделаешь мне маленькое одолжение?

– Да.

– Можешь снять браслет? Девочкам не известно, что я отдала его тебе.

– А не проще рассказать им всю правду?

Она ответила страдальческим голосом:

– Правда – сложная штука, когда вырастешь, ты это поймешь, одних романов для этого недостаточно. Ну, так сделаешь мне одолжение?

Вранье, опять вранье, взрослые запрещают врать, а сами беспрестанно врут. Я кивнула, расстегнула браслет и засунула его в карман. Костанца поблагодарила, мы вошли в дом. После долгого перерыва я вновь увидела Анджелу, увидела Иду, и вскоре мы вроде бы опять стали друзьями, хотя все три очень изменились. «Как ты похудела, – сказала Ида, – как у тебя выросли ноги, да и грудь выросла, точно, вон какая большая. А почему ты вся в черном?»

Мы ели в залитой солнцем кухне, мебель и кухонная техника сверкали. Мы втроем начали шутить, на меня напал смех, Костанца глядела на нас с облегчением. Следы слез на ее лице исчезли, она была настолько любезна, что больше ухаживала за мной, чем за дочерьми. Потом она стала корить их за то, что, увлекшись, они слишком подробно рассказывали о своем путешествии в Лондон с дедушкой и бабушкой и не давали мне вставить ни слова. Она все время тепло смотрела на меня, пару раз шепнула мне на ухо: «Как я рада, что ты здесь, у нас, какая ты стала хорошенькая». Что ей нужно? – думала я. Вдруг она хочет отнять у мамы и меня, хочет, чтобы я переехала в этот дом? Я буду против? Нет, наверное, нет. Дом просторный, светлый, удобный. Наверняка мне было бы здесь хорошо, если бы только отец не спал, не ел, не ходил в ванную в этом доме так же, как он проделывал это, когда жил с нами на виа Сан-Джакомо-деи-Капри. Это и было главным препятствием. Он жил здесь, его присутствие исключало для меня возможность поселиться тут, восстановить отношения с Анджелой и Идой, есть то, что готовила молчаливая, прилежная служанка Костанцы. Больше всего я боялась – неожиданно я это поняла, – что отец вернется неизвестно откуда с набитой книжками сумкой, поцелует в губы новую жену, как всегда целовал прежнюю, признается, что очень устал, но все равно начнет шутить с нами, притворится, что любит нас, усадит Иду себе на колени и поможет ей задуть свечки, споет «С днем рождения тебя!», а потом, внезапно став холодным, уйдет в другую комнату, в свой новый кабинет – такой же, какой был у него на виа Сан-Джакомо-деи-Капри, и закроется там, а Костанца объявит, как всегда объявляла мама: говорите тише, пожалуйста, не мешайте Андреа, он работает.

– Что с тобой? – спросила Костанца. – Ты побледнела. Что-то не так?

– Мама, – недовольно сказала Анджела, – может, ты оставишь нас в покое?

7

Мы провели день втроем; Анджела почти все время рассказывала о Тонино. Она старалась меня убедить, что очень им дорожит. Тонино, по ее словам, говорил мало и не слишком живо, но зато всегда о важных вещах. Он выполнял все ее желания, потому что любил, но никому не позволял собой командовать. Тонино каждый день заезжал за ней в лицей – высокий, кудрявый, она сразу его замечала, потому что он был невероятно красивый, широкоплечий, мускулы угадывались даже под курткой. У Тонино был диплом техника-землемера, он уже подрабатывал и строил большие планы: тайно, не говоря даже матери, сестре и брату, он изучал архитектуру. Тонино был очень дружен с Роберто, женихом Джулианы, хотя они были совсем разными: Анджела познакомилась с ним, когда они все вместе отправились в пиццерию, и – какое разочарование! – Роберто оказался самым обыкновенным, даже скучным, непонятно, за что такая красавица, как Джулиана, так его любит и за что Тонино, который был куда красивее и умнее Роберто, так его уважает.

Я сидела и слушала, но Анджела не убедила меня; наоборот, мне показалось, что разговор о женихе – всего лишь предлог, что она пытается доказать, будто, несмотря на расставание родителей, вполне счастлива. Я поинтересовалась:

– Почему ты не рассказала об этом своей маме?

– Причем тут мама?

– Она меня расспрашивала.

Анджела напряглась:

– Ты сказала ей, кто он, сказала, где мы познакомились?

– Нет.

– Ей ничего знать не надо.

– А Мариано?

– Тем более.

– Ты знаешь, что если мой отец увидит Тонино, он немедленно велит тебе его бросить?

– Твой отец мне никто, пусть лучше молчит, у него нет права указывать мне, что делать.

Ида энергично кивала головой, а потом решительно заявила:

– Наш отец Мариано, это точно известно. Но мы с сестрой решили, что теперь мы ничьи: мы даже нашу маму больше не считаем своей мамой.

Анджела понизила голос – мы всегда так делали, когда говорили о сексе и употребляли неприличные слова:

– Она шлюха, шлюха твоего отца.

Я сказала:

– Я сейчас читаю книжку про девочку, которая плюнула на фотографию отца, а потом ее подруга сделала то же самое.

Анджела спросила:

– Ты бы плюнула на фотографию своего отца?

– А ты? – спросила я в ответ.

– Я бы плюнула на мамину.

– А я нет, – заявила Ида.

Подумав, я сказала:

– Я бы на фотографию отца нассала.

У Анджелы это вызвало энтузиазм.

– Давай вместе.

– Если вы это сделаете, – сказала Ида, – я буду на вас смотреть, а потом про вас напишу.

– Что значит «напишешь про нас»? – поинтересовалась я.

– Напишу, как вы нассали на фотографию Андреа.

– Рассказ?

– Да.

Мне было приятно. То, что сестры жили у себя дома, как чужие, что они рвали родственную связь, как мечтала порвать ее я, мне очень понравилось, как понравилось и то, что они за словом в карман не лезли.

– Если тебе нравится сочинять такие истории, могу рассказать, что со мной случилось на самом деле, – предложила я.

– Это о чем? – спросила Анджела.

Я опять заговорила тише:

– Я еще худшая шлюха, чем ваша мама.

Мое откровение вызвало огромный интерес, Анджела и Ида стали настаивать, чтобы я все рассказала.

– У тебя есть парень? – спросила Ида.

– Чтобы быть шлюхой, парень не нужен. Шлюха занимается этим с кем попало.

– И ты занимаешься этим с кем попало? – спросила Анджела.

Я сказала, что да. Что я разговариваю о сексе с парнями, что мы произносим грубые слова на диалекте, что мы много, очень много смеемся, а когда насмеемся вволю, парни расстегивают штаны и просят, чтобы я держала его в руке или засунула в рот.

– Какая гадость, – сказала Ида.

– Точно, – согласилась я, – все это довольно мерзко.

– Что все? – поинтересовалась Анджела.

– От мужчин воняет, как из сортира в поезде.

– Зато целоваться здорово, – сказала Ида.

Я решительно замотала головой.

– Поцелуи им быстро надоедают, они до тебя даже не дотрагиваются, сразу расстегивают молнию на штанах, для них главное – чтобы ты их потрогала.

– Неправда, – сказала Анджела, – Тонино меня целует.

Меня обидело то, что она усомнилась в моем рассказе.

– Да, Тонино тебя целует, но больше он с тобой ничего не делает.

– Неправда.

– Ну-ка, ну-ка, так чем ты там занимаешься с Тонино?

Анджела пробормотала:

– Он верующий, он меня уважает.

– Вот видишь? Зачем тебе парень, если он тебя уважает?

Анджела умолкла, покачала головой, раздраженно передернула плечами:

– Он мне нужен, потому что он меня любит. Тебя, наверное, просто никто не любит. Тебя даже оставили на второй год.

– Правда? – спросила Ида.

– Кто вам сказал?

Анджела колебалась, она уже жалела, что не сдержалась и унизила меня. Она тихо проговорила:

– Ты сказала Коррадо, а Коррадо все рассказал Тонино.

Ида решила меня утешить:

– Но мы никому не говорили, – заявила она и попыталась погладить меня по щеке. Я вырвалась и прошипела:

– Только такие дуры, как вы, все зубрят наизусть, сдают все экзамены и требуют уважения от женихов. Я не учусь, меня оставили на второй год, и вообще я шлюха.

8

Отец вернулся, когда уже стемнело. Костанца заметно нервничала, она спросила: «Почему ты так поздно, ты ведь знал, что к нам приедет Джованна?» Мы поужинали, отец делал вид, будто радуется. Я хорошо его знала: он притворялся, в действительности он радости не испытывал. Я подумала: надеюсь, что раньше, когда он жил с мамой и со мной, он никогда не притворялся так, как неумело притворяется в этот вечер.

Со своей стороны, я не пыталась скрыть, что рассержена: подчеркнутая забота Костанцы меня раздражала, Анджела меня обидела, я не хотела ее больше знать, мне были неприятны бесконечные проявления дружбы, которыми Ида пыталась меня задобрить. Внутри меня закипала злость, которой непременно нужно было выплеснуться. Боясь самой себя, я думала, что наверняка злость читается у меня в глазах и на лице. Я дошла до того, что шепнула на ухо Иде: «Сегодня у тебя день рождения, а Мариано нет, он не просто так не пришел: наверняка ты все время ноешь, все время к нему пристаешь». Ида перестала со мной разговаривать, нижняя губа у нее задрожала, я словно дала ей пощечину.

Это не прошло незамеченным. Отец понял, что я сказала Иде что-то обидное, и, прервав вежливый разговор с Анджелой, резко повернулся ко мне и попросил: «Джованна, пожалуйста, веди себя хорошо, хватит». Я ничего не ответила; на моем лице появилось нечто вроде улыбки, которая еще больше его рассердила, и он строго прибавил: «Ты меня поняла?» Я кивнула, стараясь не засмеяться, подождала немного и сказала, покраснев: «Мне нужно в туалет».

Я заперлась на ключ и умылась, стараясь остудить горевшее от злости лицо. Он думает, что может причинить мне боль, но я тоже на это способна. Прежде чем пойти обратно в столовую, я подкрасила глаза, как Костанца, когда она плакала в машине, достала из кармана браслет, надела его на руку, потом вернулась за стол. Анджела, распахнув от удивления глаза, спросила:

– Откуда у тебя мамин браслет?

– Она сама мне его дала.

Анджела обратилась к Костанце:

– Зачем ты его ей отдала, он мне нравился.

– Мне тоже, – буркнула Ида.

Отец – с посеревшим лицом – вмешался:

– Джованна, верни браслет.

Костанца покачала головой, она тоже внезапно показалась мне обессиленной.

– Ни в коем случае, браслет принадлежит Джованне, я его ей подарила.

– Почему? – удивилась Ида.

– Потому что она хорошая, прилежная девочка.

Я взглянула на Анджелу и Иду; обе явно расстроились. Радость мести прошла, глядя на них, я и сама огорчилась. Все было мерзким и жалким, ничто теперь не дарило мне радость, которую я испытывала, когда была маленькой и когда они были маленькими. А сейчас, вздрогнула я, они настолько обижены, настолько ранены, что возьмут и объявят, что им известна моя тайна, расскажут, что меня оставили на второй год, что я не способна учиться, что я глупая от природы, что во мне нет ничего хорошего, что такого браслета я не заслуживаю. И я в бешенстве сказала Костанце:

– Я не хорошая и не прилежная. Я не сдала экзамены, и меня оставили на второй год.

Костанца неуверенно взглянула на отца, он закашлялся и произнес неохотно, с таким видом, будто я делаю из мухи слона:

– Это правда, но теперь она учится хорошо и наверняка пройдет два класса за год. Ладно, Джованна, отдай браслет Анджеле и Иде.

Я сказала:

– Это браслет моей бабушки, чужим я его отдать не могу.

И тут отец произнес самым своим страшным – ледяным, полным презрения – голосом:

– Я сам знаю, чей это браслет, сними его немедленно!

Я сорвала браслет с руки и запустила им в шкаф.

9

Отец отвез меня на машине. Из Позиллипо я возвращалась домой победительницей, но мне было совсем скверно. В рюкзаке у меня лежали браслет и кусок торта для мамы. Костанца рассердилась на отца, она сама встала и подняла браслет с пола. Проверив, что он не сломан, она громко, не сводя глаз со своего сожителя, заявила, что браслет раз и навсегда отдан мне и что на этом тема закрыта. Потом, в атмосфере, где даже изображать веселье было бессмысленно, Ида задула свечки, и праздник окончился. Костанца велела мне отвезти угощение бывшей подруге – «Это для Неллы»; Анджела с мрачным видом отрезала большой кусок и аккуратно его упаковала. Теперь отец вез меня в Вомеро; он был явно не в себе, я никогда не видела его таким: глаза у него горели, лицо вдруг осунулось; вдобавок он бормотал что-то нечленораздельное, кривя рот так, будто говорить стоило ему огромных усилий.

Начал он с фраз типа: «Я тебя понимаю, ты думаешь, что я испортил жизнь твоей матери, и теперь хочешь мне отомстить, испортив жизнь мне, Костанце, Анджеле, Иде». Его голос казался добрым, но я почувствовала невероятное напряжение и испугалась. Мне было страшно, что он того и гляди меня ударит, что мы врежемся в стену или в другую машину. Он это заметил и сказал тихо: «Ты меня боишься». Я соврала, что нет, крикнула, что это неправда, я не хотела портить ему жизнь, я его люблю. Но он не унимался, он обрушил на меня поток слов. «Ты боишься меня, – опять сказал он, – ты меня не узнаешь, наверное, ты права, наверное, периодически я становлюсь тем, кем никогда не хотел быть, прости, если я тебя напугал, дай мне время, вот увидишь – я стану прежним, таким, каким ты меня знаешь. Мне сейчас нелегко, все рушится, я так и думал, что все этим кончится. И не надо оправдываться из-за того, что тебя переполняют плохие чувства, это нормально, не забывай только, что ты моя единственная дочь, и всегда останешься моей единственной дочерью, и твою маму я всегда буду любить. Сейчас ты этого не понимаешь, но потом поймешь, это не просто. Знаешь, я долго хранил верность твоей маме, но я любил Костанцу еще до того, как ты родилась, хотя между нами никогда ничего не было, мне она была как сестра, о которой я мечтал, полная противоположность твоей тете, просто полная противоположность – умная, образованная, отзывчивая. Мне она была как сестра, а Мариано как брат, брат, с которым я вместе учился, спорил, которому доверял. Я всегда все знал про Мариано, он всю жизнь изменял Костанце, ты уже большая, теперь я могу тебе об этом рассказать. У Мариано были другие женщины, он похвалялся передо мной своими романами, а я думал – бедная Костанца! Мне было ее жалко, хотелось защитить сначала от жениха, потом от мужа. Я думал, что так переживаю, потому что мы с ней словно брат и сестра, но однажды так вышло, да, просто так вышло, что мы поехали вместе в командировку, по работе, как преподаватели. Ей очень хотелось поехать, и мне тоже, без задних мыслей, клянусь, я никогда не изменял твоей маме – твою маму я любил со школы и сейчас люблю, люблю тебя и ее, а потом мы вместе пошли на ужин – я, Костанца и еще куча народу – и все время разговаривали, разговаривали в ресторане, потом на улице, потом всю ночь у меня в номере, лежа на кровати, как мы лежали, когда рядом были Мариано и твоя мама – нас было четверо, мы были молоды, мы часто укладывались рядом и спорили, ты же понимаешь, да? Как ты, Ида и Анджела, когда вы обо всем разговариваете. Но теперь мы были вдвоем с Костанцей, и мы обнаружили, что любим друг друга не как брат и сестра, что это совсем другая любовь… мы сами себе удивлялись. Кто знает, как и почему это случается, какие на то есть скрытые и явные причины. Но ты не думай, что потом все продолжилось, нет, просто это сильное чувство, от которого невозможно избавиться. Мне так жаль, Джованна, прости меня, и за браслет тоже прости, я всегда считал, что он принадлежит Костанце, я смотрел на него и думал: он бы ей очень понравился, очень пошел. Поэтому, когда умерла моя мама, я был на все готов, чтобы его заполучить, я влепил пощечину Виттории, потому что она хотела забрать его себе, а когда родилась ты, я сказал ей: подари его малышке. И она в кои-то веки меня послушала, а я… да, я сразу же подарил его Костанце, браслет моей матери, которая меня не любила, никогда не любила, может, ей было плохо от того, что сам-то я ее очень любил, не знаю. Иногда совершаешь поступки, которые вроде бы ничего не значат, а на самом деле они символические, ты ведь знаешь, что такое символы? Вот что мне нужно тебе объяснить: порой добро превращается в зло, а ты этого даже не замечаешь. Постарайся понять, я тебя ничем не обидел, ты тогда только что родилась, я думал, что обижу Костанцу, в своем воображении я уже давно отдал браслет ей».

Он продолжал так всю дорогу, на самом деле он говорил еще сумбурнее, чем я пересказала. Я так и не поняла, почему человек, преданный своим занятиям и науке, умевший выступать ясно и четко, говорил настолько бессвязно, когда оказывался во власти эмоций. Я пыталась его перебивать. Сказала ему: «Папа, я тебя понимаю». Сказала: «Это меня не касается, это ваши с мамой дела, ваши с Костанцей дела, я об этом знать не хочу». Сказала: «Мне жаль, что тебе так плохо, мне тоже плохо, и маме, но тебе не кажется, что это как-то смешно – говорить, что всем плохо из-за того, что ты нас всех любишь?»

Мне не хотелось, чтобы это прозвучало как сарказм. Одна часть меня на самом деле желала поговорить с ним о том, как зло, которое мы принимаем за добро, постепенно или внезапно заполняет голову, живот, все тело. «Папа, откуда берется это зло, – хотелось спросить мне у него, – как с ним справляться, почему оно не вытесняет добро, а живет рядом с ним?» В ту секунду мне казалось, что отцу, хотя он в основном говорил о любви, известно о зле больше, чем тете Виттории, и поскольку я тоже ощущала внутри себя зло и чувствовала, как оно разливается все шире и шире, мне нужно было это обсудить. Но у меня ничего не вышло. Он уловил в моих словах только сарказм и опять стал судорожно сыпать оправданиями, обвинениями, с маниакальным упорством очерняя себя и с тем же маниакальным упорством объясняя, почему он прав и как он страдает. Когда мы приехали, я чмокнула его в щеку, почти у самых губ, и убежала, от отца несло кислым, мне было противно.

Мама спросила без особого любопытства:

– Как все прошло?

– Хорошо. Костанца прислала тебе кусочек торта.

– Съешь сама.

– Мне не хочется.

– Может, на завтрак?

– Нет.

– Тогда выброси.

10

Прошло немного времени, опять появился Коррадо. Я уже заходила в лицей, когда меня окликнули: еще до того, как я услышала его голос, до того, как я повернулась и различила его в толпе учеников, я уже знала, что встречу его тем утром. Я обрадовалась, мне это показалось добрым знаком, хотя, должна признаться, я давно думала о Коррадо, особенно когда делала уроки и скучала, – мама уходила, я оставалась дома одна и надеялась, что он явится неожиданно, как в прошлый раз. Я никогда не считала, что люблю его, мои мысли были заняты другим. Скорее я беспокоилась, что если Коррадо не придет, это будет означать, что скоро заявится тетя собственной персоной, потребует браслет и приготовленное мною письмо не понадобится, придется иметь дело с самой тетей – одна мысль об этом повергала меня в ужас.

Но дело было еще и в том, что внутри меня зрела острая потребность падать все ниже и ниже – словно проявляя отвагу, героически осознавая собственную гнусность; мне казалось, что Коррадо уловил эту мою потребность и без лишних разговоров готов ее удовлетворить. Поэтому я ждала его, мечтала о его появлении, и вот, наконец, он пришел. Он предложил мне – как всегда то ли серьезно, то ли подкалывая, – прогулять уроки. Я сразу же согласилась и потащила его подальше от входа в лицей, чтобы преподаватели его не увидели, я сама предложила ему пойти на виллу Флоридиана и повела его туда с превеликим удовольствием.

Он стал шутить, чтобы рассмешить меня, но я остановила его и достала письмо.

– Отдашь Виттории?

– А браслет?

– Браслет мой, я ей его не верну.

– Слушай, она рассердится, она давно на меня наседает, ты не представляешь, насколько она им дорожит.

– А ты не представляешь, насколько им дорожу я.

– У тебя сейчас были такие злые глаза. Красивые, мне понравилось.

– Дело не только в глазах, я вообще вся злая.

– Вся-вся?

Мы отошли подальше от аллей и спрятались среди деревьев и кустарников, от которых пахло зеленой листвой. На этот раз он меня поцеловал, но у него был противный язык – толстый, шершавый, пытавшийся затолкнуть мой язык вглубь горла. Он поцеловал меня и погладил мне грудь, но как-то неловко, сжав ее слишком сильно. Сначала положил руку на джемпер, потом попытался просунуть ее в чашку лифчика, но без особого интереса – очень быстро устал. Продолжая меня целовать, он оставил в покое грудь, задрал мне юбку, с силой прижал ладонь к моей промежности и принялся ее тереть. Я пробормотала со смехом: «Прекрати», повторять не пришлось, мне даже показалось, что Коррадо доволен тем, что его обязанности уже выполнены. Он оглянулся, расстегнул молнию и засунул мою руку к себе в штаны. Я попыталась оценить свои ощущения. Когда он трогал меня, мне было больно, неприятно, хотелось вернуться домой и лечь спать. Я решила, что лучше сделаю все сама: так можно было надеяться, что Коррадо ничего делать не станет. Я осторожно вытащила то, что уже держала в руке, и спросила Коррадо на ухо: «Хочешь, сделаю тебе минет?» Я знала только само слово и плохо себе представляла, что оно значит; прозвучало оно, во всяком случае, очень неестественно. Я воображала, что нужно с силой сосать, как сосет молоко голодный детеныш, или лизать. Я надеялась, что Коррадо объяснит мне, что делать; с другой стороны, это было лучше, чем ощущать во рту его шероховатый язык. Я была растеряна и не понимала, зачем я здесь, зачем собираюсь этим заниматься. Я не испытывала возбуждения, это не казалось занятной игрой, мне даже не было любопытно; от его раздувшейся и напряженной, словно затвердевшей, плоти противно пахло. В тревоге я оглянулась, надеясь, что с аллеи нас увидят – например, какая-нибудь мамаша, выведшая детей подышать воздухом, – и поднимут крик, начнут ругаться. Но этого не произошло, и, поскольку Коррадо молчал, более того – как мне показалось, – был несколько не в себе, я решилась не легкий поцелуй, легчайшее прикосновение губами. К счастью, этого хватило. Он немедленно спрятал свой член в штаны и захрипел. Потом мы гуляли по вилле Флоридиана, но мне было скучно. Коррадо уже не пытался меня смешить, теперь он рассуждал серьезно, сосредоточенно, стараясь говорить на итальянском, хотя мне больше нравился диалект. Прежде чем мы расстались, он сказал:

– Помнишь моего друга Розарио?

– Это у которого выпирают зубы?

– Да, с виду он страшный, но вообще-то парень он неплохой.

– Ну, не то чтобы страшный, в общем, так себе…

– В общем, я куда красивее.

– Ну.

– У него есть машина. Хочешь с нами прокатиться?

– Не знаю.

– Почему не знаешь?

– Если будет весело, то да.

– Тебе точно будет весело.

– Посмотрим, – сказала я.

11

Спустя несколько дней Коррадо позвонил мне, чтобы рассказать про тетю. Виттория велела передать мне слово в слово, что если я еще раз позволю себе ее поучать, как поучала в письме, она явится к нам домой и отхлещет меня по щекам в присутствии этой дуры, моей матери. Так что – посоветовал Коррадо – пожалуйста, отнеси ей браслет, она хочет его получить до воскресенья. Он ей нужен, она собирается его надеть на какой-то праздник в церкви.

Коррадо не только кратко передал мне послание Виттории, но и объяснил, как мы все устроим. Они с приятелем заедут за мной на машине и доставят в Пасконе. Я отдам тете браслет – «Мы остановимся на площади, Виттория не должна знать, что я заехал за тобой вместе с другом на его машине. Помнишь, как она рассвирепела? Скажешь ей, что приехала на автобусе. А потом мы отправимся развлекаться. Идет?»

В те дни я была особенно нервной, плохо себя чувствовала, кашляла. Я казалась себе ужасной и хотела стать еще ужаснее. Уже довольно давно перед тем, как отправиться в лицей, я подолгу торчала перед зеркалом, одеваясь и причесываясь так, будто я чокнутая. Мне хотелось, чтобы люди от меня шарахались, да и сама я всячески демонстрировала, что мне хочется от них шарахаться. Все меня бесили – соседи, прохожие, одноклассники, учителя. Но больше всех бесила мама, которая не выпускала из рук сигарету, пила на ночь джин, ныла по поводу и без повода, и на лице у которой, как только я сообщала, что мне нужна какая-нибудь книжка или тетрадка, появлялось то ли встревоженное, то ли презрительное выражение. Но главное, меня бесило ее растущее преклонение перед всем, что говорил или делал отец, словно он и не обманывал ее пятнадцать лет, если не больше, с женщиной, которая была ее подругой и женой лучшего друга отца. В общем, мама выводила меня из себя. В последнее время я перестала прикидываться равнодушной и начала орать ей в лицо, нарочно смешивая итальянский с неаполитанским, что ей пора прекратить, пора наплевать на него: «Мам, сходи в кино, на танцы, он больше тебе не муж, считай, что он умер, теперь он живет у Костанцы, разве можно до сих пор заботиться о нем одном, думать только о нем?!» Я хотела показать маме, что презираю ее, что я не такая, как она, и никогда не стану такой. Поэтому однажды, когда позвонил отец и она опять послушно заблеяла «не беспокойся», «я все сама сделаю», я начала громко кричать, повторяя эти ее дурацкие фразочки и мешая их с ругательствами и непристойностями на диалекте, которые я толком не знала и потому выговаривала неправильно. Мама немедленно повесила трубку, чтобы бывший муж не услышал мои грубые вопли, пристально посмотрела на меня и ушла к себе, вероятно, заплакав. Так что сил у меня больше не было и я приняла приглашение Коррадо. Лучше встретиться с тетей и сделать минет Коррадо и его дружку, чем сидеть взаперти на виа Сан-Джакомо-деи-Капри и чувствовать себя в сумасшедшем доме.

Маме я сказала, что уезжаю с одноклассниками на экскурсию в Казерту. Я накрасилась, надела самую короткую юбку, облегающую кофточку с глубоким вырезом, засунула браслет в сумку – вдруг меня все же заставят его отдать – и ровно в девять утра помчалась вниз: у подъезда меня должен был встретить Коррадо. К огромному удивлению, я увидела, что меня ожидает желтый автомобиль неизвестной марки – отец не увлекался машинами, поэтому я в них не разбиралась; с виду он казался таким шикарным, что я пожалела о том, что поругалась с Анджелой и Идой, вот было бы здорово перед ними повыпендриваться. За рулем сидел Розарио, на заднем сиденье – Коррадо; обоих грело солнышко и обдувал ветерок – машина была без крыши, с открытым верхом.

Увидев, что я выхожу из подъезда, Коррадо радостно, как сумасшедший, замахал руками, но когда я попыталась сесть рядом с Розарио, заявил решительно:

– Ну нет, красавица, ты сядешь тут, со мной.

Я обиделась, я мечтала покрасоваться рядом с водителем, на котором были синий пиджак с золотыми пуговицами, голубая рубашка и красный галстук. Из-за одежды и гладко зачесанных назад волос он выглядел как сильный и опасный мужчина, да к тому же клыкастый. Я стала настаивать, примирительно улыбаясь:

– Спасибо, я сяду здесь.

Но Коррадо вдруг злобно произнес:

– Джанни, ты что, оглохла? Я сказал: немедленно садись сюда.

Я не привыкла к подобному тону, мне было страшно, но я все равно возразила:

– Составлю компанию Розарио, он ведь не твой водитель.

– Причем тут водитель или не водитель? Ты моя, значит, будешь сидеть рядом со мной.

– Я ничья, Корра, и вообще – хозяин машины – Розарио, где он скажет, там я и сяду.

Но Розарио не стал ничего говорить: он повернулся ко мне с лицом человека, который все время смеется, поразглядывал мою грудь, а потом постучал костяшками пальцев по соседнему сидению. Я быстро уселась, захлопнула дверцу; он рванул с места, нарочно взвизгнув колесами. Ура, у меня получилось – волосы развевались на ветру, солнце в этот прекрасный воскресный день светило прямо в лицо; я расслабилась. Розарио отлично водил, он легко брал то левее, то правее, будто чемпион по гонкам, мне было совсем не страшно.

– Эта машина твоя?

– Да.

– Ты богатый?

– Да.

– Поехали потом в Парк памяти[9]?

– Куда захочешь, туда и поедем.

Коррадо сразу вмешался, вытянув руку и сжав мне плечо:

– Только делай так, как я говорю.

Розарио посмотрел в зеркальце заднего вида:

– Корра, успокойся. Джаннина поступит так, как захочет.

– Сам успокойся, это я ее пригласил.

– Ну и что? – вмешалась я, сбрасывая его руку.

– Не лезь, я с Розарио разговариваю.

Я ответила, что говорю, с кем хочу и когда хочу, и дальше уделяла внимание только Розарио. Я поняла, что он гордится своей машиной, и сказала, что он водит намного лучше моего отца. Он начал хвастаться, я стала расспрашивать его про автомобили, даже попросила поскорее научить меня водить, как он. Наконец, воспользовавшись тем, что он почти не снимал ладонь с рукоятки передачи, я положила сверху свою и сказала: «Помогу тебе переключать скорости», а потом засмеялась, я все смеялась и не могла успокоиться, и он тоже смеялся в ответ. Прикосновение моей руки его взволновало, я это заметила. Неужели, подумала я, мужчины настолько глупы, что эти два парня, стоит мне к ним прикоснуться или разрешить прикоснуться к себе, сразу слепнут и не замечают, что я сама себе отвратительна? Коррадо страдает из-за того, что я не села к нему, Розарио страшно доволен тем, что я сижу рядом, положив свою руку на его. Немного хитрости – и я добьюсь от них, чего угодно? Достаточно показать им ляжки или голую грудь? Достаточно их погладить? Так вот значит как моя мама завоевала отца, когда они были юными? И так его отняла у нее Костанца? И так действовала Виттория, отрывая Энцо от Маргериты? Когда несчастный Коррадо погладил меня по шее и потрогал край кофточки, под которой волной высилась моя грудь, я не стала возражать. Я только на несколько секунд посильнее сжала руку Розарио. «А ведь я совсем не красавица», - думала я с удивлением, пока – между ласками, смехом, почти непристойными намеками, ветром и небом с белыми облачками – наша машина летела, и летело время, и вот уже появились заборы из туфа с колючей проволокой, заброшенные ангары, голубоватые дома – мы приехали в Пасконе.

Когда я узнала район, у меня прихватило живот, ощущение всемогущества пропало: мне предстояло увидеться с тетей. Коррадо сказал – в основном, чтобы убедить себя самого, что я его слушаюсь:

– Мы высадим тебя здесь.

– Хорошо.

– Встанем на площади, ты там не задерживайся. И помни, что приехала на городском транспорте.

– На каком еще транспорте?

– На автобусе, фуникулере, метро. Главное – не говори, что это мы тебя привезли.

– Хорошо.

– И давай там поскорее.

Я кивнула и вышла из машины.

12

Я с бьющимся сердцем прошагала по улице, добралась до дома Виттории, позвонила, она открыла. Поначалу я просто опешила. Я приготовила короткую речь, которую собиралась решительно произнести, – главным образом о чувствах, которые были связаны у меня с браслетом и которые делали его моим и только моим. Но я не успела и рта раскрыть. Увидев меня, Виттория начала длинный, скорбный, воинственный, пафосный монолог, который сбил меня с толку и напугал. Чем дольше она говорила, тем яснее я понимала, что браслет послужил просто предлогом. Виттория привязалась ко мне, она решила, что я тоже ее люблю, ей нужно было, чтобы я пришла, – только так она могла высказать мне, насколько я ее разочаровала.

– Я надеялась, – сказала она очень громко, на диалекте, который я понимала с трудом, хотя в последнее время и пыталась выучить, – что ты перешла на мою сторону, что ты увидишь, кто такие на самом деле твои отец и мать, и сразу поймешь, какая я, как мне жилось из-за твоего отца. Но нет, зря я ждала тебя каждое воскресенье. Ты могла хотя бы позвонить, но нет, ты ничего не поняла, наоборот, ты решила, что это я виновата в том, что твоя семья оказалась никудышной. И что ты в конце концов сделала? Вот оно, письмо, которое ты мне написала – мне! и такое письмо! – чтобы я устыдилась того, что я неученая, что ты умеешь складно писать, а я нет. Нет, ты совсем как твой отец, даже хуже, ты меня не уважаешь, ты не сумела понять, что я за человек, ты просто бесчувственная. Так что отдавай браслет, он принадлежал моей покойной матушке, ты его не заслуживаешь. Я ошиблась, в тебе течет не моя кровь, ты чужая.

В общем, я поняла, что если бы в нескончаемой семейной ссоре я заняла нужную сторону, если бы я воспринимала Витторию как единственную оставшуюся у меня опору, единственную наставницу, если бы я воспринимала церковный приход, Маргериту и ее детей как убежище, где меня ждут каждое воскресенье, возвращать браслет было бы не обязательно. Виттория кричала, а я смотрела в ее гневные и одновременно скорбные глаза и видела, как белесая слюна закипает у нее во рту, то и дело выплескиваясь на губы. На самом деле Виттории хотелось, чтобы я сказала, что люблю ее, что благодарна ей за то, что она раскрыла мне глаза на отца, показала, какое он ничтожество, что за это я всегда буду ее любить, что в благодарность я стану ей опорой в старости – и прочее в том же духе. Я мгновенно решила, что именно так ей и скажу. Я наскоро выдумала, будто родители запретили мне ей звонить, затем прибавила, что в письме все было правдой: браслет был мне дорог, ведь он напоминал о том, что Виттория мне помогла, спасла меня, направила в нужную сторону. Я сказала это жалобным голосом, сама удивляясь тому, насколько ловко изображаю огорчение, насколько тщательно выбираю задевающие душу слова, – короче, я повела себя не как Виттория, а намного хуже.

Постепенно она успокоилась, и я почувствовала облегчение. Теперь оставалось только найти способ спокойно уйти, вернуться к ожидавшим меня кавалерам; я надеялась, что Виттория не вспомнит про браслет.

Она действительно больше о нем не говорила, но стала настаивать, чтобы мы вместе пошли в церковь послушать выступление Роберто. Проклятье! От нее было невозможно отделаться. Она принялась расхваливать друга Тонино – видимо, после обручения с Джулианой он стал ее любимчиком. «Ты даже не представляешь, – сказала она, – какой он славный парень – умный, сдержанный. Потом мы пойдем на обед к Маргерите, и ты тоже». Я вежливо ответила, что никак не могу, что мне надо домой – и обняла ее так, словно на самом деле любила… кто знает, может, это было правдой, я сама уже запуталась в своих чувствах. Я тихо проговорила:

– Мне пора, мама ждет, но я скоро вернусь к тебе.

Виттория сдалась:

– Ладно, я тебя провожу.

– Нет-нет, не надо.

– Провожу до остановки автобуса.

– Не надо, я знаю, где остановка.

Бесполезно, она решила идти со мной. Я понятия не имела, где находится остановка, я только надеялась, что она далеко от того места, где меня ждали Розарио и Коррадо. Однако мне показалось, что именно туда мы и направляемся, всю дорогу я твердила с тревогой: «Ладно, спасибо, дальше я сама». Но тетя не отступалась, наоборот, чем больше я старалась от нее отделаться, тем яснее читалось у нее на лице, что она что-то подозревает. Наконец мы завернули за угол; как я и опасалась, автобусная остановка находилась на площади, где меня ждали Коррадо и Розарио – в машине с опущенным верхом их было прекрасно видно.

Виттория сразу заметила автомобиль: крашенный желтым металл сверкал на солнце.

– Ты приехала с Коррадо и с этим придурком?

– Нет.

– Поклянись.

– Клянусь.

Она оттолкнула меня, ударив в грудь, и направилась к машине, громко ругаясь на диалекте. Розарио мгновенно рванул с места. Виттория немного пробежала за ним, в бешенстве выкрикивая оскорбления, затем сняла туфлю и швырнула ее вслед автомобилю. Тот умчался, оставив Витторию, которая, вне себя от ярости, устало согнулась на обочине дороги.

– Ты врунья, – сказала она, когда, подняв туфлю, вернулась ко мне, все еще тяжело дыша.

– Нет, я клянусь.

– Сейчас я позвоню твоей матери и мы все узнаем.

– Не надо, пожалуйста! Я приехала не с ними, но маме звонить не надо.

Я рассказала ей, что поскольку мама запрещала мне с ней видеться, а мне этого очень хотелось, я наврала дома, будто еду с одноклассниками на экскурсию в Казерту. Я звучала вполне убедительно: узнав, что я обманула маму ради встречи с ней, Виттория смягчилась.

– На целый день?

– После обеда мне надо вернуться домой.

Она растерянно заглянула мне в глаза.

– Значит, отправишься со мной слушать Роберто, а потом уйдешь.

– Я боюсь опоздать.

– А я боюсь, что дам тебе по роже, если обнаружу, что ты меня обманываешь и куда-то намылилась с этой парочкой.

Я поплелась с ней, умоляя про себя: «Господи, пожалуйста, мне так не хочется идти в церковь, сделай так, чтобы Коррадо и Розарио не уехали, чтобы они меня где-нибудь подождали, избавь меня от тети, в церкви я умру со скуки». Дорогу я уже знала: пустынные улицы, сорняки, мусор, исписанные и разрисованные стены, дома-развалюхи. Виттория обнимала меня за плечи и периодически с силой прижимала к себе. Она в основном говорила о Джулиане – Коррадо вызывал у нее беспокойство, а Джулиану и Тонино она уважала: Джулиана, мол, стала очень рассудительной. «Любовь, – сказала Виттория с трепетом, повторяя чужие слова, которые смутили и рассердили меня, – похожа на греющий душу луч света». Я была разочарована. Наверное, мне следовало и в тетю всматриваться с тем же вниманием, с которым она просила меня вглядываться в родителей. Наверное, я бы тогда обнаружила, что за очаровавшей меня суровостью скрывалась слабая женщина, которую было легко обмануть, – внешне непробиваемая, а на самом деле беззащитная. Если Виттория на самом деле такая, подумала я разочарованно, тогда она некрасивая, как некрасиво все обыкновенное.

Всякий раз, заслышав шум автомобиля, я косилась в сторону, надеясь, что сейчас появятся Розарио и Коррадо и похитят меня, но в то же время я боялась, что тетя опять начнет орать и рассердится. Мы пришли в церковь, где было на удивление многолюдно. Я сразу подошла к кропильнице, помочила пальцы в святой воде и перекрестилась, прежде чем Виттория принудила меня это сделать. Пахло цветами и человеческим дыханием, раздавался негромкий гул; как только кто-то из детишек заговаривал громко, его шепотом успокаивали. За столом, поставленным в глубине центрального нефа, я увидела стоящего спиной к алтарю дона Джакомо: он эмоционально завершал свою речь. Казалось, он обрадовался нашему появлению и, не прерываясь, помахал нам. Я бы охотно села сзади, где никого не было, но тетя схватила меня за руку и потащила по правому нефу. Мы уселись впереди, рядом с Маргеритой, которая заняла Виттории место и которая, увидев меня, порозовела от радости. Я втиснулась между ней и Витторией: одна была полная, мягкая, другая напряженная, худая. Дон Джакомо умолк, гул усилился. В первом ряду я увидела неподвижно замершую Джулиану и – справа от нее – Тонино: широкие плечи, прямая спина. Потом священник сказал: «Иди сюда, Роберто, что ты там делаешь, садись рядом со мной» – и в церкви воцарилось странное молчание, словно у всех присутствующих одновременно перехватило дыхание.

А может, все было совсем не так, может, когда поднялся высокий и сутулый молодой человек, худой, похожий на тень, это я перестала что-либо слышать. Мне казалось, что он словно подвешен к куполу на длинной золотой цепи, которую вижу я одна и которая поддерживает его, так что он легонько покачивается, едва касаясь ботинками пола. Когда он подошел к столу и повернулся, мне почудилось, будто почти все его лицо занимают глаза – голубые-преголубые глаза на смуглом, костлявом, некрасивом лице, точно зажатом между копной непослушных волос и густой, казавшейся синей, бородой.

Мне было почти пятнадцать лет, и до этого дня никто из парней по-настоящему мне не нравился – уж точно не Коррадо и не Розарио. Но стоило мне увидеть Роберто – прежде чем он открыл рот, прежде чем его лицо вспыхнуло затаенным чувством, прежде чем он произнес хоть одно слово, – как мою грудь пронзила страшная боль и я поняла, что жизнь у меня теперь изменится, что он мне нужен, что я без него никак не смогу, что, даже не веря в Бога, я бы молилась день и ночь напролет о том, чтобы быть с ним, и что только это желание, эта надежда, эта молитва не позволили мне сейчас, тут же, упасть замертво.

Часть V

1

Дон Джакомо, усевшийся за скромный стол, не отрывал глаз от Роберто, слушал его очень внимательно, опершись щекой о ладонь. Роберто выступал стоя, повернувшись спиной к алтарю и к большому темному распятию с желтой фигурой Христа; хотя порой его слова звучали жестко, они увлекали. Я почти ничего не запомнила из того, что он сказал, возможно, потому, что в своем выступлении он опирался на культуру, которая была мне чужда, а возможно, потому, что из-за волнения я его не слышала. В голове у меня крутится немало фраз, определенно принадлежащих ему, но я не помню, когда в точности они прозвучали, путаю то, что он говорил в тот день, с тем, что он говорил позже. Впрочем, некоторые фразы наверняка были произнесены именно в то воскресенье. Например, иногда мне кажется, что в тот день в церкви он вспомнил притчу о хороших деревьях, приносящих хорошие плоды, и о плохих деревьях, которые приносят плохие плоды и которые поэтому пускают на дрова. Но чаще мне кажется, что он рассуждал о необходимости рассчитывать силы, прежде чем приступать к важному делу: к примеру, не стоит браться за строительство башни, если у тебя нет средств, чтобы сложить ее до последнего камня. А еще мне кажется, что он призывал всех быть смелыми, напомнив, что единственный способ прожить жизнь не зря – пожертвовать ею ради спасения других. Или я просто воображаю, будто он рассуждал о том, что нужно быть по-настоящему справедливыми, милосердными, верными и не оправдывать собственную несправедливость, жестокосердие и неверность, прикрываясь соблюдением правил. В общем, я и сама в точности не знаю, с тех прошло немало времени, а я все не могу разобраться. Для меня его выступление с начала и до конца было потоком чарующих звуков, лившихся из его прекрасных уст, из горла. Я глядела на его торчащий кадык так, словно за этим выступом на шее трепетало дыхание самого первого существа мужского пола, которое появилось на земле, а не одного из его бесконечных повторений, со временем наводнивших планету. Как прекрасны и страшны были его светлые глаза, выделявшиеся на смуглом лице, его длинные пальцы, блестящие губы. Лишь в одном его слове я не сомневаюсь – в тот день он часто его повторял, будто вертя в руке цветок маргаритки. Это было слово «смирение», и я поняла, что он употребляет его в необычном значении. Роберто объяснил, что оно стерлось из-за неправильного использования, что его нужно очистить, он описывал его как иголку, которой предстоит скрепить нитью разрозненные слои нашего существования. Он говорил, что смирение означает чрезвычайную бдительность в отношении самих себя, что это нож, который постоянно ранит совесть, чтобы она не уснула.

2

Как только Роберто умолк, тетя потащила меня к Джулиане. Меня поразило то, насколько она изменилась: теперь ее красота показалась мне детской. Она совсем не накрашена, отметила я, цвета одежды абсолютно не женские; мне стало неловко за свою короткую юбчонку, густо накрашенные глаза и губы, глубокий вырез. Мне здесь не место, подумала я… а Джулиана тем временем шептала: «Как же я рада тебя видеть, тебе понравилось?» Я забормотала что-то приятное в ее адрес, восторженно отозвалась о выступлении ее жениха. «Давайте мы вас познакомим», - вмешалась Виттория, и Джулиана повела нас к Роберто.

– Это моя племянница, – гордо заявила тетя (и мне стало совсем неловко), – очень умная барышня.

– Я не умная! – почти крикнула я и протянула ему руку: мне хотелось, чтобы он хотя бы легонько коснулся ее.

Он, не пожимая, подержал мою ладонь в своих и, ласково взглянув на меня, сказал: «Очень приятно». А тетя все ворчала: «Она слишком скромная, не то что мой брат, который всегда был зазнайкой». Роберто спросил меня про учебу – что мы проходим, что я читаю. Длилось это несколько мгновений, но мне показалось, что он спрашивает не из простой вежливости, и я вся похолодела. Я пробормотала что-то про скучные уроки, про трудную книжку, которую читаю уже несколько месяцев, а она все не кончается – в ней говорится о поисках утраченного времени. Джулиана еле слышно сказала Роберто: «Тебя зовут», но он не отрывал своих глаз от моих, он явно удивился, что я читаю такую прекрасную и такую сложную книгу, и обратился к невесте: «Ты говорила, что она способная, но она не просто способная». Тетя приняла гордый вид, повторила, что я ее племянница; тем временем несколько прихожан, улыбаясь Роберто, кивали в сторону священника. Мне хотелось сказать что-то, что ему бы запомнилось, но в голове было пусто, я ничего не придумала. Его уже куда-то тащили – он был всем нужен, – так что он попрощался, огорченно взмахнув рукой, и сразу оказался в плотной группке, где стоял и дон Джакомо.

Я не решилась проводить его даже взглядом, а осталась рядом с Джулианой – она вся светилась. Я вспомнила фотографию ее отца на кухне у Маргериты, вспомнила пляшущий огонек лампадки, из-за которого глаза Энцо будто сверкали, и мне показалось странным, что его дочь, унаследовав отцовские черты, все же выросла настоящей красавицей. Я поняла, что завидую ей, ее изящная фигура в бежевом платьице, ее чистое личико наполняли все вокруг радостной силой. Когда я с ней познакомилась, ее энергия проявлялась в слишком громком голосе и бурной жестикуляции, теперь же Джулиана вела себя сдержанно, словно гордость за то, что она любит и любима, невидимыми нитями укротила излишнюю живость манер. Она неловко сказала по-итальянски: «Я знаю, что с тобой приключилось, мне очень жаль, как я тебя понимаю!» Она даже взяла мою ладонь, как только что сделал ее жених. Мне не было неприятно, и я честно рассказала ей о страданиях мамы, хотя краем глаза все время следила за Роберто, надеясь, что он ищет меня взглядом. Этого не было – наоборот, я заметила, что он со всеми разговаривает с тем же сердечным вниманием, которое проявил ко мне. Он не торопился, не отпускал своих собеседников и делал так, чтобы те, кто толпился вокруг, чтобы поговорить с ним, согреться в лучах его теплой улыбки, полюбоваться его лицом, в котором все казалось неправильным, постепенно начинали беседовать друг с другом. Если я подойду, подумала я, он наверняка уделит мне внимание, втянет в спор. Но тогда мне придется выражать свои мысли яснее, и он сразу же догадается, что все это неправда, что я вовсе не умная, что мне ничего не известно о вещах, которые для него важнее всего. Меня охватило отчаяние, настаивать на разговоре с ним было бы унизительно, он бы подумал: вот это невежда! Поэтому, хотя Джулиана меня удерживала, я объявила, что мне пора уходить. Она стала настаивать, чтобы я пообедала с ними: «Роберто тоже пойдет», - сказала она. Но я уже была напугана, мне буквально хотелось сбежать. Я быстро вышла из церкви.

Когда я оказалась на улице, от свежего воздуха у меня закружилась голова. Я оглядывалась по сторонам, словно только что вышла из кино, где смотрела захватывающий фильм. Я не просто не имела ни малейшего представления, как вернуться домой, но меня это и не волновало. Я бы осталась здесь навсегда: спала под портиком, не пила и не ела, довела бы себя до смерти, думая о Роберто. Прочие чувства и желания не имели для меня в тот миг никакого значения.

Я услышала, что меня зовут: это была Виттория. Она принялась назойливо меня удерживать, но потом сдалась и объяснила, как вернуться на виа Сан-Джакомо-деи-Капри: на метро доедешь до пьяцца Амедео, там сядешь на фуникулер, потом от пьяцца Ванвителли дорога тебе известна. Увидев, что я словно оторопела («Что такое? Ты не поняла?»), она предложила отвезти меня домой на машине, хотя и собиралась на обед к Маргерите. Я вежливо отказалась; тогда она снова принялась сюсюкать со мной на диалекте, гладить по голове, хватать за руку, пару раз она даже чмокнула меня в щеку влажными губами, и я вновь убедилась, что передо мной не мстительная фурия, а несчастная одинокая женщина, которой хочется, чтобы ее любили, и которая была ко мне сейчас особенно расположена, потому что благодаря мне предстала в выгодном свете перед Роберто. «Ты молодец, – сказала она. – Я изучаю это, читаю то, молодец-молодец». Я чувствовала себя виноватой перед ней не меньше, чем был виноват мой отец, и захотела исправиться: порывшись в кармане, я достала браслет и протянула ей.

– Я не хотела тебе его отдавать, – объяснила я, – мне казалось, что он мой, но на самом деле он твой, он должен быть у тебя и больше ни у кого.

Виттория подобного не ожидала, она взглянула на браслет с заметной неприязнью, словно это змея или дурной знак.

– Нет, я его тебе подарила, главное, что ты меня любишь.

– Возьми.

В конце концов она неохотно взяла браслет, но на руку не надела. Она положила его в сумочку и стояла рядом со мной, тиская меня, смеясь и напевая, пока не приехал автобус. Я села в него с таким чувством, будто каждым своим шагом ставлю точку, будто я неожиданно оказалась в своей новой истории, в своей новой жизни.

Я проехала несколько минут, сидя у окошка, когда услышала настойчивые гудки. На полосе обгона я увидела спортивный автомобиль Розарио. Коррадо бешено махал руками и кричал: «Выходи, Джанни, иди сюда». Значит, они где-то прятались и терпеливо ждали меня, воображая, что я готова исполнить любое их желание. Я глядела на них с симпатией, сейчас, когда они мчались, подставляя лица ветру, они казались мне милыми и совершенно обыкновенными. Розарио вел машину и одновременно помахивал рукой, показывая, чтобы я выходила. Коррадо орал: «Мы будем ждать тебя на следующей остановке, поехали развлекаться». Он глядел на меня так, словно приказывал, надеясь, что я послушаюсь. Поскольку я улыбалась с отсутствующим видом и не отвечала, Розарио тоже поднял глаза, чтобы понять, как я намерена поступить. Глядя на него, я помотала головой и беззвучно сказала: «Я уже не могу».

Тогда автомобиль рванулся вперед и быстро обогнал мой автобус.

3

Мама удивилась, что поездка в Казерту оказалась такой короткой. «Как же так, ты уже вернулась? – проговорила она вяло. – Случилось что-то плохое? Ты с кем-то повздорила?» Я могла промолчать, запереться, как обычно, у себя в комнате, врубить музыку на полную громкость, читать и читать об утраченном времени, да о чем угодно, но я этого не сделала. Без лишних слов я призналась ей, что ездила не в Казерту, а к Виттории. Увидев, что мама побледнела от разочарования, я сделала то, что не делала уже несколько лет: села к ней на колени, обвила руками шею и стала тихонько целовать ее в глаза. Мама сопротивлялась. Она сказала, что я уже большая и тяжелая, стала бранить меня за то, что я ей соврала, что я так оделась, так вульгарно накрасилась, но при этом своими худыми руками она обнимала меня за талию. Потом мама спросила про Витторию:

– Она сделала что-то, что тебя напугало?

– Нет.

– Ты нервничаешь.

– Все нормально.

– У тебя холодные руки, ты вспотела. Точно ничего не случилось?

– Точно-точно.

Мама удивилась; она тревожилась и в то же время была довольна – или я просто плохо разобралась в маминых чувствах (радость, удивление, беспокойство) и додумала ее реакцию. О Роберто я не упомянула, я чувствовала, что не найду правильных слов и буду сама себе противна. Но я объяснила маме, что мне понравились беседы в церкви.

– Каждое воскресенье, – сказала я, – священник приглашает своих друзей, которые рассказывают что-нибудь интересное, в глубине центрального нефа ставят стол, потом устраивают обсуждение.

– И что же они обсуждают?

– Сейчас я не смогу тебе пересказать.

– Вот видишь, ты нервничаешь.

Я не нервничала, а, скорее, пребывала в приятном возбуждении, которое не прошло, даже когда мама, смущаясь, сказала мне, что несколько дней назад совершенно случайно встретила Мариано и, зная, что я уезжаю в Казерту, пригласила его зайти после обеда выпить кофе.

Но и эта новость не испортила мне настроение. Я спросила:

– Ты хочешь попробовать с Мариано?

– Да ты что!

– Неужели у вас совсем не получается говорить правду?

– Джованна, клянусь, это и есть правда: между нами ничего нет и никогда не было. Но поскольку твой отец опять с ним общается, почему бы и мне его не повидать?

Известие об отце мне не понравилось. Мама спокойно объяснила, что это случилось недавно, бывшие друзья встретились, когда Мариано заехал навестить дочерей, и ради девочек они с моим отцом вежливо побеседовали. Я фыркнула:

– Раз отец возобновил отношения с другом, которого предал, почему бы ему не прислушаться к голосу совести и не возобновить отношения с родной сестрой?

– Потому что Мариано воспитанный человек, а Виттория нет.

– Глупости. Просто Мариано преподает в университете, отцу рядом с ним приятно, он чувствует себя важным, а с Витторией он чувствует себя тем, кто он на самом деле.

– Ты хоть понимаешь, что говоришь о своем отце?

– Да.

– Тогда прекрати.

– Я говорю то, что думаю.

Я ушла в свою комнату и стала размышлять о Роберто. С ним меня познакомила Виттория. Он принадлежал к миру тети, а не к миру моих родителей. Виттория общалась с ним, ценила его, она одобрила – а то и устроила! – их союз с Джулианой. Это делало ее в моих глазах более отзывчивой и умной, чем люди, с которыми всю жизнь общались родители – прежде всего Мариано и Костанца. Нервничая, я закрылась в ванной, тщательно смыла косметику, надела джинсы и белую блузку. Что бы сказал Роберто, если бы я поведала ему о наших семейных делах, о поступках родителей, о восстановлении старой, разрушенной дружбы? Громко зазвонил домофон – я даже вздрогнула. Несколько минут – и до меня долетел голос Мариано, потом – голос мамы; я надеялась, что она не заставит меня к ним присоединиться. Она этого не сделала, я села за уроки, но избежать встречи было невозможно: вдруг я услышала, как она зовет: «Джованна, выйди поздороваться с Мариано». Я вздохнула, захлопнула книгу и пошла.

Меня поразило, насколько исхудал отец Анджелы и Иды, в этом он мог поспорить с моей мамой. Сначала мне стало его жалко, но жалость быстро испарилась. Мне не нравился его веселый взгляд, немедленно остановившийся на моей груди, подобно взглядам Коррадо и Розарио, хотя на этот раз грудь была прикрыта рубашкой.

– Как ты выросла! – воскликнул он радостно, а потом обнял и расцеловал меня в обе щеки.

– Хочешь конфетку? Это Мариано принес.

Я отказалась, сославшись на то, что мне надо заниматься.

– Я знаю, тебе надо догонять свой класс, – сказал Мариано.

Я кивнула и тихо проговорила: «Ну, я пошла». Прежде чем выйти из комнаты, я снова почувствовала на себе его взгляд, мне стало стыдно. Я подумала, что Роберто глядел мне только в глаза.

4

Я скоро поняла, что со мной произошло: я влюбилась с первого взгляда. Я много читала о подобной любви, но – не знаю почему – сама не называла так свое чувство. Я предпочитала считать, что Роберто – его лицо, его голос, его ладони, сжимающие мою ладонь, – это чудесное утешение после полных переживаний дней и ночей. Конечно, мне хотелось снова с ним встретиться, но после первого потрясения – незабываемого мгновения, когда, увидев его, я поняла, что он мне очень, очень нужен, – я обрела спокойный, трезвый взгляд. Роберто был взрослым, а я еще девочкой. Роберто любил другую – очень красивую и очень хорошую. Роберто был недоступен, он жил в Милане, я ничего не знала о его интересах. Единственной, кто нас связывал, была Виттория, но с Витторией было непросто, не говоря уж о том, что любая попытка встретиться с тетей причинила бы боль моей маме. В общем, дни шли, а я так и не понимала, что делать. Потом я решила, что все же имею право жить своей жизнью, не беспокоясь ежесекундно о реакции родителей: ведь они-то о моей ничуть не беспокоились. Я не выдержала и как-то раз, оставшись дома одна, позвонила тете. Я жалела, что отказалась от приглашения на обед, что не воспользовалась удачным случаем, и хотела осторожно выведать, когда мне можно снова навестить тетю, но так, чтобы непременно встретиться с Роберто. Я не сомневалась, что Виттория обрадуется мне после того, как я вернула браслет, но она не дала мне и слова сказать. От нее я узнала, что на следующий день после истории с поездкой в Казерту мама позвонила ей и своим тихим голосом сказала, что Виттории следует оставить меня в покое, что мы с ней вообще не должны были больше видеться. Из-за этого Виттория была сама не своя. Она принялась оскорблять мою маму, крикнула, что подкараулит ее у дома и зарежет, проорала: «Почему она позволяет себе говорить, что я делаю все, чтобы украсть тебя у нее? Ведь это вы сделали мою жизнь бессмысленной, вы, твой отец, твоя мать и ты, раз решила, что достаточно вернуть мне браслет – и все станет, как прежде!» Она крикнула еще: «Если ты за родителей, больше мне не звони, понятно?!» Наговорила напоследок кучу гадостей про брата и невестку и бросила трубку.

Я попыталась перезвонить, чтобы объяснить, что я на ее стороне, что я очень сердита на маму из-за того звонка, но она не отвечала. Мне стало грустно, в это мгновение я нуждалась в ее поддержке, я испугалась, что без нее никогда больше не увижу Роберто. Однако время шло: сначала я была страшно огорчена, потом принялась упорно размышлять. Роберто казался мне похожим на далекую гору – голубое пятно, ограниченное четкими линиями. Вероятно, говорила я себе, никто в Пасконе не видел его в тот день так ясно, как я. Он родился в этом районе, вырос там, они с Тонино дружили с детства. Все ценили его как необыкновенный, сияющий фрагмент унылой общей мозаики, да и Джулиана, вероятно, влюбилась не в того, кем он являлся на самом деле: у них были общие корни, но он выделялся как человек, который, появившись на свет в вонючей Промышленной зоне, получил образование в Милане и сумел отличиться. Вот только, убеждала я саму себя, качества, за которые в Пасконе все его любят, мешают увидеть его по-настоящему, понять, насколько он не похож на других. С Роберто нельзя обращаться как с обычным способным человеком, Роберто нужно беречь. Например, на месте Джулианы я бы сделала что угодно, чтобы он не пришел на обед к ней домой, я бы не позволила Виттории, Маргерите и Коррадо навредить ему, повлиять на то, почему он ее выбрал. Я бы не пускала его в этот мирок, я бы сказала: «Давай убежим, я перееду к тебе в Милан». Но Джулиана, по-моему, не понимала, насколько ей повезло. А вот я, если у меня получится хоть немножко с ним подружиться, не заставлю его терять время с моей мамой, хотя она куда более презентабельный человек, чем Виттория или Маргерита. А главное – я постараюсь, чтобы он никогда не встретился с моим отцом. Исходящая от Роберто сила требует бережного отношения, иначе она быстро иссякнет, и я чувствую, что сумею о нем позаботиться. Да, стать ему подругой, не более, доказать, что где-то во мне скрыты нужные ему качества, пусть даже сама я о них не подозреваю.

5

В то время я начала думать, что раз внешне я некрасива, я могу стать красивой внутренне. Но как? Я уже поняла, что характер у меня не сахар, что я делаю и говорю гадости. Если у меня и были хорошие качества, я их намеренно подавляла, чтобы не чувствовать себя кисейной барышней из хорошей семьи. Мне казалось, что я нащупала путь к спасению, но у меня не получалось по нему идти, а может, я и вовсе не заслуживала спасения.

И вот как-то днем, совершенно случайно, как раз когда я пребывала в подобном настроении, я встретила дона Джакомо, настоятеля церкви в Пасконе. Не помню, почему я оказалась на пьяцца Ванвителли, я шла, думая о своем, и почти налетела на него. «Джаннина!» – воскликнул он. Когда я его увидела, площадь и дома вокруг исчезли, я вновь оказалась в церкви, я сидела рядом с Витторией, а Роберто стоял у стола. Когда все вернулось на свои места, я обрадовалась, что священник меня узнал, вспомнил, как меня зовут. Я была так счастлива, что обняла его, словно ровесника, с которым ходила еще в начальную школу. Но потом смутилась, стала обращаться к нему на «вы», он попросил говорить «ты». Он шел на фуникулер в Монтесанто и предложил его проводить; я с места в карьер, слишком бурно, принялась восхищаться тем, что видела в церкви.

– А когда Роберто будет снова у вас выступать? – спросила я.

– Тебе понравилось?

– Да.

– Видела, что ему удается отыскивать в Евангелии?

Я ничего такого не заметила – да и что я знала о Евангелии? – у меня в памяти отпечатался только Роберто. Но я все равно закивала и тихо сказала: – Никто из учителей не умеет так увлекательно рассказывать, я снова приду его послушать.

Он помрачнел, только теперь я заметила, что, хотя это был прежний дон Джакомо, что-то в нем изменилось: цвет лица у него был нездоровый, глаза покраснели.

– Роберто больше не придет, – сказал он, – и мы больше не будем устраивать в церкви подобные встречи.

Я очень расстроилась.

– Кому-то не понравилось?

– Моему начальству и некоторым прихожанам.

Я была разочарована и сказала с раздражением:

– Но разве твой начальник не Господь Бог?

– Да, но погоду определяют его подчиненные.

– А ты обратись прямо к нему.

Дон Джакомо взмахнул рукой, словно отмеряя огромное расстояние, и я заметила у него на пальцах, на тыльной стороне ладони и даже на запястье лиловые пятна.

– Господь очень далеко, – сказал он с улыбкой.

– А как же молитва?

– Я слаб; вероятно, я молюсь, потому что это моя профессия. А ты? Ты молишься, даже если не веришь в Него?

– Да.

– Помогает?

– Нет. Это как магия, которая в конце концов перестает работать.

Дон Джакомо замолчал. Я поняла, что ляпнула что-то не то, мне захотелось извиниться.

– Иногда единственное, что мне приходит в голову, – пробормотала я, – это попросить прощения.

– За что? С тобой этот день стал поистине чудесным, хорошо, что я тебя встретил.

Он снова взглянул на правую руку, словно там скрывался секрет.

– Тебе нездоровится? – спросила я.

– Я иду от своего приятеля, врача, который принимает здесь, на виа Кербакер. Я просто не выдержал.

– Не выдержал чего?

– Когда тебя заставляют делать то, чего тебе делать не хочется, но ты повинуешься, с головой становится плохо, да и со всем остальным тоже.

– Разве повиновение – это такая кожная болезнь?

Он растерянно взглянул на меня, улыбнулся:

– Пожалуй, так и есть, это такая кожная болезнь. А ты – отличное лекарство. Не меняйся, всегда говори то, что приходит в голову. Вот поболтаю с тобой еще пару раз – и мне полегчает.

Я выпалила:

– А мне что делать, чтобы полегчало?

Священник ответил:

– Избавься от гордыни, она нас все время подстерегает.

– А еще?

– Будь добра и справедлива к другим.

– А еще?

– А еще то, что в твоем возрасте дается труднее всего: почитай своих отца и мать. Хотя бы попробуй, Джанни, это важно.

– Я больше не понимаю ни отца, ни маму.

– Вырастешь – поймешь.

Что они все заладили, что я пойму, когда вырасту?! Я ответила:

– Тогда я лучше никогда не вырасту.

Мы попрощались у фуникулера; с тех пор я его больше не видела. Я не осмелилась спросить его о Роберто, не поинтересовалась, говорила ли ему Виттория обо мне, рассказывала ли она, что происходит у нас дома. Я только сказала, сгорая от стыда:

– Мне кажется, что я некрасивая, у меня скверный характер, но мне все равно хочется, чтобы меня любили.

Но я произнесла это слишком поздно, на одном дыхании, когда он уже повернулся ко мне спиной.

6

Наша встреча мне очень помогла, и в первую очередь я постаралась изменить отношения с родителями. О почтении к ним, разумеется, речи не шло, но можно было попробовать хотя бы немного снова сблизиться.

С мамой все пошло неплохо, хотя было непросто научиться не нападать на нее. Я не обсуждала с ней ее телефонный разговор с Витторией, но периодически меня так и подмывало прикрикнуть на маму – что-нибудь приказать, упрекнуть, обвинить, сказать гадость. Обычно мама не реагировала, она сохраняла бесстрастие, словно умела по команде становиться глухой. Но постепенно я научилась вести себя иначе. Я поглядывала на маму из коридора – аккуратно одетую и причесанную, даже если она не собиралась выходить из дому или принимать гостей, – и при виде сгорбленной спины женщины, которая измучена горем и которая часами просиживает над работой, испытывала нежность. Однажды вечером, смотря на маму, я неожиданно представила рядом с ней тетю. Конечно, они были врагами, конечно, мамино образование и утонченность делали их бесконечно далекими. Но разве Виттория не хранила верность Энцо, хотя он давно уже умер? Разве я не восприняла это как проявление великодушия? Внезапно я с удивлением поняла, что мама вела себя еще благороднее… потом я долго над этим раздумывала.

Любовь Виттории была взаимной, ее возлюбленный всегда отвечал на ее чувства. Маму же предали самым гнусным образом, но тем не менее ей удалось сохранить свою любовь. Мама не умела и не желала представлять свою жизнь без бывшего мужа, напротив, ей казалось, что ее существование наполнялось смыслом, когда отец удостаивал ее разговора по телефону. Ее уступчивость внезапно стала мне нравиться. Как я могла нападать на нее, оскорблять за привязанность к отцу? Неужели я приняла силу за слабость – да-да, силу, мамино безграничное умение любить?

Однажды я заявила маме спокойно, словно констатируя факт:

– Раз тебе нравится Мариано, забирай его.

– Сколько раз тебе говорить? Мариано мне отвратителен.

– А папа?

– Папа это папа.

– Почему ты никогда не отзываешься о нем плохо?

– Одно дело то, что я говорю, другое – то, что я думаю.

– Значит, в мыслях ты позволяешь себе сердиться?

– Немножко, но потом я вспоминаю, сколько лет мы счастливо прожили вместе, и забываю, что должна его ненавидеть.

Мне показалось, что в этих словах – «забываю, что должна его ненавидеть» – была правда, было что-то живое, и я решила пойти той же дорогой, думая об отце. Теперь я видела его очень редко: к ним домой в Позиллипо я больше не ездила и выбросила из своей жизни Анджелу и Иду. Но сколько бы я ни пыталась понять, почему он оставил нас с мамой и переехал к Костанце и ее дочерям, у меня ничего не выходило. Раньше я считала, что отец намного превосходит маму, но теперь я видела, что он не способен на широкие жесты, даже когда ему плохо. Редкие разы, когда он заезжал за мной в лицей, я внимательно выслушивала его жалобы, но только чтобы убедить себя, что все это ложь. Он пытался мне внушить, что несчастлив или не так счастлив, как когда он жил на виа Сан-Джакомо-деи-Капри. Естественно, я ему не верила, однако тем временем я изучала его и думала: надо забыть о том, что я сейчас чувствую, надо думать о том, что в детстве я его обожала; если мама, несмотря ни на что, им дорожит, если она забывает о том, что должна его ненавидеть, наверное, он казался мне выдающимся человеком не только потому, что я тогда была маленькой. В общем, я прилагала большие усилия, чтобы вновь обнаружить у отца редкие качества. Не потому, что я его любила: теперь мне казалось, что я к нему ничего не чувствую – я только пыталась убедить себя, что мама любила неординарного человека, поэтому, видясь с отцом, я старалась вести себя любезно. Я рассказывала ему про учебу, про глупости, которые делали преподаватели, я даже хвалила его за то, как он объяснял мне трудное место у какого-нибудь латинского автора, или за новую стрижку.

– Слава богу, на этот раз подстригли не очень коротко. Ты сменил мастера?

– Нет, парикмахерская рядом с домом, зачем идти куда-то еще. Да и какая разница, голова уже седая, это у тебя молодые красивые волосы.

Я сделала вид, что пропустила мимо ушей комплимент моим волосам, он показался мне неуместным. Потом сказала:

– Они не седые, разве что чуть-чуть, на висках.

– Я старею.

– Когда я была маленькая, ты был намного старше, а теперь помолодел.

– От горя не молодеют.

– Значит, горе не очень сильное. Я знаю, что ты стал видеться с Мариано.

– Кто тебе рассказал?

– Мама.

– Неправда, просто иногда, когда он приезжает навестить дочерей, мы общаемся.

– И ссоритесь?

– Нет.

– Так в чем же дело?

Дело было ни в чем – отец просто пытался продемонстрировать, будто скучает по мне и будто ему больно меня не видеть. Порой он так ловко разыгрывал спектакль, что я забывала о том, что верить ему нельзя. Он был по-прежнему красив, он не исхудал, как мама, даже кожа осталась прежней: поддаться очарованию его ласкового голоса, снова вернуться в детство, довериться отцу было очень легко. Однажды, когда мы по традиции закусывали панцаротти и пастакрешута, я вдруг заявила, что хочу прочитать Евангелие.

– С чего это вдруг?

– Это плохо?

– Это очень хорошо.

– А если я стану христианкой?

– Не вижу в этом ничего дурного.

– А если я крещусь?

– Главное чтобы это не было капризом. Если у тебя есть вера, то все в порядке.

Итак, он ничуть не возражал; но я сразу пожалела о том, что поделилась с ним своим намерением. Теперь, после Роберто, воспринимать отца как авторитет, как человека, достойного любви, было невыносимо. Какое он имел отношение к моей жизни? Я ни в коем случае не собиралась опять уважать его и любить. Если я когда-нибудь прочитаю Евангелие, я сделаю это ради молодого человека, которого слышала в церкви.

7

Попытка сблизиться с отцом, заранее обреченная на провал, лишь усилила желание увидеть Роберто. Я не выдержала и решилась опять позвонить Виттории. Она ответила грустным голосом, хриплым от курения. На этот раз она на меня не накинулась, не стала оскорблять, но и нежности не проявляла.

– Что тебе нужно?

– Хотела узнать, как ты.

– Нормально.

– Можно заехать к тебе в воскресенье?

– Зачем?

– Повидаемся. К тому же мне было приятно познакомиться с женихом Джулианы: если он снова приедет, я с удовольствием с ним встречусь.

– В церкви больше ничего не устраивают. Нашего священника собираются выгонять.

Она не дала мне времени рассказать, что я встретила дона Джакомо и обо всем знала. Виттория перешла на диалект: она была зла на всех – на прихожан, епископов, кардиналов, папу, а еще на дона Джакомо и даже на Роберто.

– Священник зашел слишком далеко, – сказала она, – это как таблетки: сначала они лечат, потом проявляется побочное действие. Так что теперь нам еще хуже, чем раньше.

– А Роберто?

– Роберто не думает о последствиях. Приезжает, устраивает невесть что, потом уезжает, мы его месяцами не видим. То он в Милане, то здесь, Джулиане от этого тоже не очень здорово.

– Но от любви-то ей хорошо, – сказала я, – разве любовь может причинить вред?

– Что ты в этом понимаешь.

– Любовь добра, ей не страшно долгое расставание, она все выдержит.

– Ничего ты не знаешь, Джанни, складно болтаешь по-итальянски, а сама ничегошеньки не знаешь. Любовь не очень-то прозрачная штука, она как окно в сортире.

Этот образ произвел на меня впечатление, я сразу подумала, что он противоречит ее рассказу об их с Энцо любви. Я похвалила Витторию, сказала, что мне хотелось бы чаще с ней разговаривать, попросила:

– Когда вы все вместе соберетесь на обед – ты, Маргерита, Джулиана, Коррадо, Тонино, Роберто, – можно мне тоже прийти?

Она рассердилась, голос зазвучал агрессивно.

– Сиди-ка ты лучше дома: твоя мать считает, что здесь тебе не место.

– Но я буду рада вас повидать. А Джулиана с тобой? Хочу с ней поговорить.

– Джулиана у себя дома.

– А Тонино?

– По-твоему, Тонино ест, спит и срет у меня?

Она резко оборвала наш разговор – грубо и, как всегда, вульгарно. Мне хотелось получить приглашение, узнать точную дату, быть уверенной, что через полгода или через год я снова увижу Роберто. Этого не произошло, но я все равно чувствовала приятное возбуждение. Виттория толком ничего не сказала про отношения Джулианы и Роберто, но я поняла: что-то пошло не так. Конечно, мнению тети нельзя было доверять, скорее всего, ее раздражало как раз то, что нравилось Джулиане и Роберто. Но я принялась фантазировать, что – проявив упорство, терпение и ради их же блага! – я стану посредником между ними и тетей, ведь я говорила так, что все меня понимали. Я решила найти Евангелие.

8

Дома Евангелия не оказалось, но я не учла, что как только я упоминала о какой-нибудь книге, отец сразу же ее доставал. Спустя несколько дней после нашего разговора он появился у лицея с комментированным изданием Евангелия.

– Просто прочитать – этого мало, – сказал он, – подобные тексты нужно изучать.

У него загорелись глаза, когда он произнес эту фразу. Подлинное призвание отца обнаруживалось, когда он обсуждал что-то возвышенное – книги, идеи… В такие мгновения мне становилось ясно, что он несчастлив, когда его голова ничем не занята, потому что тогда он не в состоянии скрыть от себя самого, насколько дурно обошелся со мной и с мамой. Занимаясь же важными проблемами, значение которых подтверждали книги с аккуратными пометками, отец был счастлив и ни по кому не скучал. Он перенес свою жизнь в дом Костанцы, там ему было удобно. Новый кабинет представлял собой большую светлую комнату, из окна было видно море. Отец снова стал устраивать собрания со всеми, кого я помнила с детства, – разумеется, за исключением Мариано, но всем уже казалось, что скоро все вернется на свои места и к их спорам вот-вот присоединится и Мариано. Портили жизнь отцу только мгновения, когда он не был занят и вновь оказывался лицом к лицу с тем, что натворил. Однако он легко ускользал от этих мыслей, моя просьба показалась ему отличной возможностью, убедила его, что и со мной все постепенно налаживается.

Вскоре за изданием с комментариями последовал старый томик Евангелия на греческом и латыни – «Перевод – это хорошо, но важно прочитать оригинал», - потом отец ни с того ни с сего попросил меня поговорить с мамой, чтобы она помогла ему добыть какие-то свидетельства или не помню что. Я взяла книги и пообещала передать маме его просьбу. Когда я это сделала, мама фыркнула, рассердилась, начала иронизировать, но потом сдалась. Хотя она была занята целыми днями в лицее, проверяла тетрадки или правила верстку, она все-таки выкраивала время, чтобы стоять в длиннющих очередях в разных конторах, сражаясь с ленивыми чиновниками.

После этого случая мне стало понятно, насколько я изменилась. Я почти не возмущалась послушностью мамы, слыша из своей комнаты, как она отчитывается отцу по телефону, что у нее все получилось. Я не рассвирепела, когда ее голос, охрипший из-за бесконечного курения и крепких напитков, которые она пила по вечерам, зазвучал нежнее: это мама предложила отцу заехать к нам и забрать документы, которые она добыла в паспортном отделе, ксерокопии, которые она сделала для него в Национальной библиотеке, свидетельства, которые она получила для него в университете. Я даже не насупилась, когда однажды вечером отец с потерянным видом заявился к нам и они о чем-то беседовали в гостиной. Я слышала, что пару раз мама рассмеялась, но потом умолкла – наверное, поняла, что смех остался в прошлом. В общем, я больше не думала: так ей и надо, раз она такая глупая; мне казалось, теперь я понимаю, что она чувствует. Однако мое отношение к отцу не было столь же ровным, я ненавидела его приспособленчество. Я рассердилась, когда он позвал меня, чтобы поздороваться, и спросил рассеянно:

– Ну как? Изучаешь Евангелие?

– Да, – ответила я, – но то, что в нем рассказано, мне не нравится.

Он иронично улыбнулся:

– Интересно: значит, то, что в нем рассказано, тебе не нравится?

Отец поцеловал меня в лоб, а в дверях сказал:

– Потом обсудим.

Обсуждать с ним? Да ни за что. Что я могла ему сказать? Я начала читать, полагая, что это сказка, которая поможет мне полюбить Бога так, как любит его Роберто. Мне это было необходимо, во всем теле я ощущала такое напряжение, что нервы порой казались мне электрическими проводами под высоким напряжением. Но то, что было там описано, не напоминало сказку – события происходили в реальных местах, у людей были настоящие ремесла, там действовали реально существовавшие люди. Из всех человеческих чувств в Евангелии оказалось больше всего жестокости. Дочитав одно Евангелие, я переходила к следующему, рассказанная в них история казалась мне все более жуткой. Да, она глубоко трогала. Я читала и начинала нервничать. Так все мы повинуемся Господу, который наблюдает за нами, чтобы узнать, что мы выберем – добро или зло? Что за глупость, как можно согласиться быть такими покорными? Мне не нравилась мысль о том, что на небесах есть Отец, а мы, его дети, копошимся внизу, в грязи и крови. Что за отец этот Бог, что это за семейство – все его творения? Мне было страшно, и одновременно я злилась. Я ненавидела Отца, создавшего хрупкие, постоянно страдающие существа, которые так легко оступаются. Ненавидела за то, что он сидит себе и смотрит, как мы, его игрушки, справляемся с голодом, жаждой, болезнями, ужасами, жестокостью, гордыней, – ведь даже за добрыми чувствами, которые всегда можно изобразить, скрыто предательство. Ненавидела за то, что его сын родился у девы, что он подверг его страшным опасностям, как самые несчастные свои творения. Ненавидела за то, что сын, умевший творить чудеса, использовал эту способность для пустых забав и ничего не сделал, чтобы решительно изменить участь людей. Ненавидела за то, что сын скверно обращался со своей матерью, но не находил сил рассердиться на отца. Ненавидела за то, что Господь Бог позволил своему сыну умереть в жестоких мучениях, что он даже не ответил на просьбу о помощи. Да, рассказанное в Евангелии повергало меня в тоску. А то, что в конце он воскрес? Чудовищно истерзанное тело возвращается к жизни? Я ужасно боялась восставших из гроба, не спала по ночам. Зачем переживать смерть, если потом навечно вернешься к жизни? И какой смысл имела вечная жизнь в толпе воскресших мертвецов? Это было наградой или чем-то невыносимо жутким? Нет-нет, пребывающий на небесах отец был точь-в-точь таким, как нелюбящий отец у Матфея и Луки – тот, который предлагает камни, змей и скорпионов голодному, просящему кусок хлеба сыну. Начни я обсуждать это с моим отцом, я бы могла не сдержаться и заявить: этот отец, папа, еще хуже, чем ты. Поэтому я оправдывала все его творения, даже самые худшие. Им выпала тяжелая доля, и когда им все-таки удавалось в той грязи, в которой они жили, выражать подлинные, сильные чувства, я была на их стороне. Например, на стороне мамы, а не ее бывшего мужа. Он сначала использовал ее, а потом лицемерно благодарил, пользуясь тем, что мама способна на возвышенные чувства.

Однажды мама сказала мне:

– Твой отец моложе тебя. Ты взрослеешь, а он так и остался ребенком. И навсегда останется ребенком, невероятно умным ребенком, завороженным своими играми. Если за ним не следить, он поранится. Я должна была понять это еще в молодости, но тогда он казался мне взрослым мужчиной.

Мама ошиблась, но все равно она не отказывалась от своей любви. Я взглянула на нее с нежностью. Мне тоже хотелось так любить, но только не того, кто подобной любви не заслуживает. Она спросила:

– Что ты читаешь?

– Евангелие.

– Зачем?

– Потому что мне нравится один парень, а он хорошо знает Евангелие.

– Ты влюбилась?

– Ты что, с ума сошла? Вовсе нет. У него есть невеста, я просто хочу с ним подружиться.

– Не говори папе, а то он решит обсудить с тобой прочитанное и испортит все удовольствие.

Но эта опасность миновала – я прочитала все до последней строчки и, начни отец меня расспрашивать, легко отделалась бы общими фразами. Я надеялась однажды подробно обсудить все с Роберто и даже высказать какие-то конкретные замечания. В церкви мне показалось, что я жить без него не могу, но время шло, а я все жила и жила. Ощущение, что он мне необходим, постепенно сменялось другим. Теперь мне казалось необходимым не его физическое присутствие (я воображала, что он далеко, в Милане, что он счастлив, что у него куча важных и полезных дел и что все признают его заслуги) – у меня появилась цель: стать человеком, способным завоевать его уважение. Я начала воспринимать его как не вполне ясный – он одобрит, если я поступлю так? или будет против? – но при этом непререкаемый авторитет. В то время я даже перестала ласкать себя перед сном, вознаграждая за невыносимую тяжесть бытия. Мне казалось, что несчастным, обреченным на смерть созданиям повезло в одном: они могли унять боль, расстаться с ней, запуская расположенный между ног механизм, который ненадолго приносил забвение. Но я решила, что Роберто, узнай он об этом, пожалеет, что терпел рядом с собой, пусть даже несколько минут, человека, который привык сам дарить себе наслаждение.

9

В то время я – не приняв осознанного решения, а, скорее, в силу старой привычки – снова начала прилежно учиться, хотя лицей еще больше, чем раньше, казался мне местом для пустых разговоров. Вскоре я добилась неплохих результатов; а еще я старалась быть более открытой с одноклассниками и даже стала проводить с ними субботние вечера, хотя особенно ни с кем не сближалась. Разумеется, мне так и не удалось избавиться от манеры делать колкие замечания, подолгу молчать или внезапно впадать в ярость. Но все же я надеялась, что сумею стать лучше. Порой я глядела на тарелки, стаканы, ложки или даже на лежащий на дороге камень либо сухой листок и удивлялась их форме – результату человеческого труда или дару природы. Знакомые с детства улицы Рионе Альто я теперь рассматривала так, будто видела их впервые: магазины, прохожих, восьмиэтажные дома, белые полосы балконов вдоль охристых, зеленых и голубых стен. Меня очаровывал черный лавовый камень на виа Сан-Джакомо-деи-Капри – им были вымощены тротуары, по которым я проходила тысячу раз, старые здания – серо-розовые или цвета ржавчины, меня манили к себе сады… То же самое происходило с людьми: преподавателями, соседями по дому, торговцами, толпой на улицах Вомеро. Меня поражали жесты, взгляды, выражения лиц. В такие мгновения мне казалось, что во всем есть тайна и мне предстоит ее раскрыть. Но длилось это недолго. Периодически, хотя я и пыталась сопротивляться, все начинало меня раздражать, я обо всем судила резко, меня так и тянуло с кем-нибудь поругаться. Я не хочу быть такой, всякий раз твердила я себе перед сном, но понимание того, что проявить себя я могу только подобным образом – через нетерпимость, через грубость, – порой подталкивало меня не к тому, чтобы исправиться, а к тому, чтобы, испытывая нездоровое удовольствие, вести себя еще хуже. Я думала: раз меня не хотят любить, ну и ладно, пускай не любят. Ведь никто из них не знает, о чем я думаю днем и ночью; мысль о Роберто служила мне убежищем.

Однако я с радостью, которой сама от себя не ожидала, все чаще обнаруживала, что, несмотря на мой взрывной характер, одноклассники хотели общаться со мной, они приглашали меня на праздники и порой даже восхищались моими странными выходками. Только благодаря этому мне удавалось не подпускать близко Коррадо и Розарио. Первым снова появился Коррадо. Он пришел к лицею и заявил:

– Пойдем погуляем на вилле Флоридиана.

Я хотела отказаться, но, чтобы вызвать любопытство следивших за нами одноклассниц, согласно кивнула, однако вывернулась, когда он положил руку мне на плечо. Поначалу он пытался меня смешить и я из вежливости смеялась, но потом он потащил меня подальше от дорожек, в кусты, и тогда я сказала «нет» – сначала вежливо, потом весьма решительно.

– Разве мы не жених и невеста? – спросил он с искренним удивлением.

– Нет.

– Как нет? А то, чем мы занимались?

– Это чем же?

Он растерялся.

– Ты сама знаешь.

– Я уже и не помню.

– Ты говорила, что тебе было весело.

– Я врала.

К моему удивлению, он совсем смешался. Но затем проявил настойчивость, даже попытался меня поцеловать. Однако в конце концов отступился, забормотал: «Я тебя не понимаю, ты меня очень расстроила». Мы уселись на белые ступени лестницы и стали смотреть на прекрасный Неаполь, словно покрытый прозрачным куполом, снаружи – голубое небо, внутри – пар, все камни города как будто дышали.

– Ты совершаешь ошибку, – сказал Коррадо.

– Какую ошибку?

– Ты думаешь, что лучше меня, но ты не поняла, кто я на самом деле.

– И кто же ты?

– Подожди и увидишь.

– Я буду ждать.

– А вот Розарио ждать не может, Джанни.

– Причем тут Розарио?

– Он в тебя влюбился.

– Да ладно!

– Точно. Ты с ним заигрывала, теперь он считает, что ты его любишь, и все время говорит о твоих сиськах.

– Он заблуждается. Скажи ему, что я люблю другого.

– Это кого же?

– Не скажу.

Он попытался выяснить, о ком идет речь, но потом все же сменил тему и опять обнял меня за плечи.

– Этот другой – я?

– Нет.

– Не может быть, чтобы ты была со мной так ласкова, но не любила.

– Уверяю тебя, может.

– Значит, ты шлюха.

– При желании да.

Я хотела спросить его о Роберто, но, зная, что Коррадо терпеть его не может, что он начнет поливать его грязью, сдержалась и решила разузнать что-нибудь, заведя разговор о Джулиане.

– Она очень красивая, – стала я расхваливать его сестру.

– Да что ты, она вся высохла, похожа на ходячий труп. Видела бы ты ее утром, когда она только проснется.

Он сказал еще несколько гадостей и объяснил, что теперь Джулиана, чтобы удержать ученого женишка, строит из себя святошу, хотя на самом деле она совсем не такая. Когда у тебя есть сестра, сказал он, с бабами дела иметь не хочется, потому что ты знаешь: бабы во всем хуже нас, мужиков.

– Тогда убери руку и не пытайся больше меня целовать.

– Причем тут это, я же влюбился.

– Значит, влюбившись, ты видишь меня другими глазами?

– Я все вижу, но забываю, что ты такая же, как сестра.

– Вот и Роберто видит Джулиану не такой, какой видишь ты, а такой, какой ты видишь меня.

Коррадо занервничал, эта тема его раздражала.

– Что может видеть Роберто? Он слепой и в бабах не разбирается!

– Возможно, но когда он говорит, все его слушают.

– И ты тоже?

– Да нет.

– Он только дуракам нравится.

– Твоя сестра дура?

– Да.

– Значит, ты один умный?

– Я, ты и Розарио. Он хочет тебя увидеть.

Я недолго подумала и сказала:

– У меня много уроков.

– Он рассердится, он же сын адвоката Сардженте.

– Важной шишки?

– Ага. С ним опасно ссориться.

– Корра, у меня нет времени, вы в лицей не ходите, а я да.

– Так тебе интересно только с теми, кто учится?

– Нет, но есть огромная разница между тобой и, скажем, Роберто. У него нет лишнего времени, он все время корпит над книгами.

– Опять этот Роберто! Ты что, влюбилась?

– Еще чего!

– Если Розарио решит, что ты влюбилась в Роберто, то он или сам его убьет, или подошлет кого-нибудь.

Коррадо сказал, что я не могу не повидаться с Розарио. О Роберто мы больше не упоминали.

10

Прошло немного времени, и у лицея появился Розарио. Я сразу его заметила: он стоял, прислонившись, к машине с открытым верхом, высокий, худой, неизменно улыбающийся, одетый намеренно дорого, что среди моих одноклассников считалось дурным тоном. Он не махал руками и не шевелился, он был словно уверен, что если не его самого, то уж его желтую машину нельзя не заметить. И он был прав, все глядели на нее с восхищением. И, разумеется, глядели на меня, когда я неохотно, словно подчиняясь отданной издалека команде, подошла к нему. Розарио с нарочито равнодушным видом уселся за руль, я со столь же равнодушным видом села рядом.

– Отвези меня сразу домой, – сказала я.

– Ты госпожа, а я твой раб, – ответил он.

Он завел мотор и нервно рванул с места, давя на клаксон, чтобы ребята расступились.

– Ты помнишь, где я живу? – встревоженно спросила я, потому что он поехал вверх по улице, которая вела к Сан-Мартино.

– На вершине Сан-Джакомо-деи-Капри.

– Но мы не едем на Сан-Джакомо-деи-Капри.

– Потом поедем.

Он остановился на улочке у Сант-Эльмо[10], повернулся и взглянул на меня со своим неизменно веселым выражением.

– Джанни, – объявил он торжественно, – ты мне понравилась, как только я тебя увидел. И мне захотелось сказать тебе об этом, когда мы останемся наедине, в спокойном месте.

– Я некрасивая, поищи себе красивую девушку.

– Неправда, просто у тебя особый тип внешности.

- «Особый тип» означает, что я некрасивая.

– Да ладно, такой груди, как у тебя, не бывает даже у статуй.

Он потянулся, чтобы поцеловать меня в губы; я дернулась назад и отвернулась.

– Мы не можем целоваться, – сказала я, – у тебя слишком выступают зубы, а губы слишком тонкие.

– А как же другие меня целуют?

– Значит, они беззубые, вот и целуйся с ними.

– Не надо так шутить, Джанни, я обижусь.

– Это ты шутишь, а не я. Ты все время смеешься, вот мне и хочется шутить.

– Ты же знаешь, что у меня такой рот. На самом деле я очень серьезный.

– Я тоже. Ты мне сказал, что я некрасивая, а я сказала, что у тебя выпирают зубы. Теперь мы квиты, вези меня домой, а то мама волнуется.

Но он не отодвинулся, а остался всего в нескольких сантиметрах от меня. Он повторил, что у меня особый тип внешности, что ему нравятся такие, как я, и стал вполголоса жаловаться на то, что я не осознаю всю серьезность его намерений. Потом, внезапно повысив голос, он произнес с тревогой:

– Коррадо же трепло, да? А то он говорит, что ты с ним кое-чем занималась… Я ему не верю.

Попытавшись открыть дверцу машины, я сказала рассерженно:

– Мне пора.

– Погоди! Если ты занималась с ним этим, так почему не хочешь со мной?

Мое терпение лопнуло:

– Розарио, ты мне надоел. Я ничем таким ни с кем не занимаюсь.

– Ты влюблена в другого.

– Ни в кого я не влюблена.

– Коррадо сказал, что с тех пор, как ты увидела Роберто Матезе, ты больше ничего не соображаешь.

– Я даже не знаю, кто такой Роберто Матезе.

– Я тебе объясню: это один выскочка.

– Выходит, это не тот Роберто, которого знаю я.

– Да нет, точно он. А если не веришь, я приведу его сюда – и мы посмотрим.

– Ты мне его приведешь? Ты?!

– Да мне стоит только пальцем шевельнуть.

– И он придет?

– Ну, не по своей воле. Его заставят.

– Ты смешон. Роберто, с которым знакома я, никто силой не заставит что-либо сделать.

– Зависит от силы. Если применить нужную, всякий сделает, что надо.

Я обеспокоенно посмотрела на него. Он смеялся, но глаза у него были серьезные.

– Мне нет дела ни до какого-то там Роберто, ни до Коррадо, ни до тебя, – ответила я.

Он пристально поглядел мне на грудь, словно в лифчике было что-то спрятано, а потом сказал:

– Поцелуй меня, и я отвезу тебя домой.

В этот миг я не сомневалась, что он способен меня покалечить, но еще почему-то подумала, что, несмотря на уродство, он нравится мне больше, чем Коррадо. Он показался мне огненным демоном, который сейчас схватит меня обеими лапами за голову, насильно поцелует, а потом будет бить о дверцу, пока я не умру.

– Не поцелую, – заявила я. – Или вези, или я ухожу.

Он долго смотрел мне в глаза; потом завел мотор.

– Госпожа здесь ты.

11

Я обнаружила, что мальчики из моего класса тоже с интересом обсуждали мою большую грудь. Мне рассказала об этом соседка по парте, Мирелла, а потом прибавила, что один ее приятель из второго класса лицея – помню, его звали Сильвестро, он еще приезжал в лицей на крутом мопеде, – громко объявил во дворе: задница у нее тоже вполне ничего, если закрыть ей лицо подушкой, можно классно потрахаться.

Я не спала всю ночь, плача от унижения и от злости. Мне захотелось обо всем рассказать отцу, эта глупая мысль осталась у меня с детства: когда-то я думала, что папа поможет справиться со всеми трудностями, что он обязательно что-то придумает. Но я сразу же вспомнила о маме, у которой грудь была совсем маленькая, о круглой и полной груди Костанцы и решила, что отцу женская грудь нравится еще больше, чем Сильвестро, Коррадо и Розарио. Отец такой же, как остальные мужчины, и конечно, не будь я его дочерью, он говорил бы в моем присутствии о Виттории с тем же презрением, с каким Сильвестро говорил обо мне: он бы сказал, что Виттория некрасивая, но у нее огромная грудь и крепкая попка и что Энцо наверняка закрывал ей лицо подушкой. Бедная Виттория, надо же иметь такого брата, как мой отец! Да мужчины – просто животные! Ну почему все, что они говорят о любви, звучит настолько грубо?! Им нравится нас унижать, подталкивать нас заниматься всякими гадостями. Я была подавлена; вдруг, словно вспышка молнии – до сих пор, когда мне очень плохо, мне кажется, что у меня в голове разыгрывается буря, – пронеслась мысль: а что если и Роберто такой, что если и он говорит на таком языке? Это показалось мне невозможным, более того, само подозрение меня сильно рассердило. Я подумала, что с Джулианой он наверняка разговаривает вежливо. Конечно, он ее желает, как же иначе, но это желание нежное. В конце концов я успокоила себя размышлениями о том, что их связывают очень деликатные отношения, и поклялась, что сумею полюбить их обоих и на всю жизнь остаться человеком, которому они смогут доверять. Так что хватит думать о сиськах, заднице и подушках. Кто такой этот Сильвестро, что ему обо мне известно, он мне даже не брат, который был бы рядом с самого детства и видел мое тело каждый день; к счастью, братьев у меня не было. Как он смеет так говорить, да еще при всех?!

Я успокоилась, но прошло немало дней, прежде чем слова, переданные Миреллой, поблекли. Однажды я сидела в классе, на душе у меня было легко. Пока я точила карандаш, зазвенел звонок на перемену. Я вышла в коридор и наткнулась на Сильвестро. Он был здоровый, сантиметров на десять выше меня, с очень белой, веснушчатой кожей. Стояла жара, и на нем была желтая рубашка с короткими рукавами. Не раздумывая, я ткнула его в руку остро оточенным карандашом, вложив в этот удар всю силу. Он закричал – крик вышел долгий, как у чаек, – и уставился на руку, твердя: грифель, там застрял грифель! У него на глазах выступили слезы, а я воскликнула: «Ой, меня толкнули, прости, я не нарочно». Потом я взглянула на карандаш и пробормотала: «Дай-ка посмотреть, грифель и правда сломался».

До чего странно! А будь у меня в руке нож, что бы я сделала? Воткнула бы его парню в руку или еще куда-нибудь? Сильвестро, за которого вступились товарищи, потащил меня к директрисе, я оправдывалась и перед ней, клялась, что меня толкнули, когда все мчались на перемену. Мне казалось слишком унизительным вспоминать историю про большую грудь и подушку, не хотелось выставлять себя уродиной, которая отказывается признавать, что некрасива. Когда стало ясно, что Мирелла не станет встревать в эту историю и не объяснит мое поведение, мне даже полегчало. «Это несчастный случай», - утверждала я. Потом директриса успокоила Сильвестро и вызвала моих родителей.

12

Мама очень расстроилась. Она знала, что я опять усердно занималась, и полагала, что я решила сдавать экзамены, чтобы догнать свой старый класс. Она восприняла глупое происшествие с Сильвестро как очередное предательство с моей стороны; возможно, оно в очередной раз доказало ей, что с тех пор, как ушел отец, ни у нее, ни у меня не получалось сохранять чувство собственного достоинства. Она тихо сказала, что мы должны отстаивать то, чем являемся, не забывать, кто мы такие. Она рассердилась так, как никогда не сердилась, но не на меня – теперь во всех моих трудностях была виновата одна Виттория. Мама сказала, что так я подыгрываю тете, которая хочет, чтобы я стала, как она: вела себя, как она, говорила, как она, вообще все делала, как она. Мамины глаза, выглядевшие вечно прищуренными, запали еще сильнее, казалось, что из-под кожи лица вот-вот начнут выпирать кости. Она медленно проговорила: «Виттория хочет воспользоваться тобой, чтобы доказать, что мы с твоим отцом все делаем напоказ, что если мы и сумели подняться на несколько ступенек, ты с них скатишься кубарем – и тогда они с отцом опять станут равны». Вот почему мама позвонила и все пересказала бывшему мужу, но если со мной она вышла из себя, то с ним она опять разговаривала спокойно. Говорила она очень тихо, словно они беседовали о чем-то, что мне было знать не положено, тем более что своим неправильным поведением я могла разрушить их планы. Я в отчаянии думала: до чего же все запутано, я пытаюсь собрать вместе кусочки, но у меня не получается, что-то со мной не так, со всяким что-то не так, кроме Роберто и Джулианы! Тем временем мама говорила по телефону: «Пожалуйста, сходи к ней». Несколько раз повторила: «Да, ты прав, я знаю, что ты очень занят, но прошу тебя, сходи к ней». Когда она положила трубку, я с раздражением заявила:

– Не хочу, чтобы папа ходил к директору!

Мама ответила:

– Помолчи, ты будешь хотеть того, чего хотим мы.

Все знали, что наша директриса, благосклонная к тем, кто или молча выслушивал ее разглагольствования, или поддакивал ей, виня во всем своих отпрысков, была особенно сурова с родителями, которые защищали своих детей. Я знала, что могу быть уверена в маме, ей всегда удавалось найти с директрисой общий язык. Отец же неоднократно заявлял, порой почти с вызовом, что все, связанное с лицеем, его раздражает: при виде коллег у него портится настроение, он презирает иерархию и ритуалы коллегиальных органов. Поэтому он никогда не приходил ко мне в школу в качестве родителя, понимая, что сделает только хуже. Однако в тот раз он явился точно к окончанию уроков. Я заметила его в коридоре и неохотно подошла. Я с тревогой прошептала ему с нарочитой неаполитанской интонацией: «Папа, я это сделала не намеренно, но ты лучше вали на меня, иначе все плохо кончится». Он велел мне не беспокоиться и повел себя с директрисой чрезвычайно любезно. Отец внимательно ее слушал, когда она подробно рассказывала, насколько непросто руководить лицеем. Ответил ей историей о глуповатом районном инспекторе, стал вдруг расхваливать директрисины серьги, говорить, что они ей очень идут. Директриса польщенно жмурилась, легонько отмахивалась, словно останавливая отца, хихикала, потом той же рукой прикрыла рот. Когда уже казалось, что они будут болтать так вечно, отец неожиданно вернулся к моему проступку. Не дав мне опомниться, он заявил, что, разумеется, я нарочно ударила Сильвестро, что, зная меня хорошо, он не сомневается, что у меня были на то веские причины, что ему эти причины не известны и он не собирается их выяснять, но он давно понял, что когда ссорятся мужчина и женщина, мужчины всегда не правы, а женщины всегда правы, и что даже если в данном случае это не так, мужчина все равно должен учиться брать на себя ответственность. Разумеется, я лишь приблизительно передаю его слова – отец говорил долго, фразы у него получались округлыми, но вместе с тем врезающимися в память: такие фразы слушаешь, открыв рот, восхищаясь тем, насколько они изящны, и одновременно понимая, что на них невозможно возразить, что их произносят с непререкаемым авторитетом.

Я с тревогой ждала, что ответит ему директриса. Она заговорила очень уважительно, назвала папу «профессором», он настолько ее покорил, что мне стало стыдно за то, что я тоже женщина, что даже если я буду много учиться и займу важную должность, мужчины будут обращаться со мной подобным образом. Впрочем, вместо того чтобы визжать от злости, я чувствовала себя вполне довольной. Директрисе не хотелось отпускать отца, видно было, что она засыпает его вопросами, чтобы подольше слушать его голос или, возможно, надеясь, что он наградит ее новыми комплиментами и что она подружится с этим любезным и воспитанным человеком, который удостоил ее вниманием и решил поделиться с ней своими мыслями.

Пока мы сидели у директрисы, я думала, что, как только мы выйдем во двор, отец, чтобы рассмешить меня, начнет подражать ее голосу, ее манере проверять, в порядке ли прическа, изобразит на лице выражение, с которым она восприняла его комплименты. Так и произошло.

– Ты видела, как она хлопала глазами? А как шевелила пальцами, поправляя волосы? А ее голос? О да, профессор, ай-ай, да что вы.

Я смеялась, как смеялась в детстве, я опять, так же, как когда была маленькой, восхищалась этим человеком. Я смеялась громко, но с чувством неловкости. Я не понимала, то ли мне можно полностью расслабиться, то ли все-таки, вспомнив, что отец не заслуживает подобного восхищения, крикнуть: «Ты сказал ей, что мужчины всегда неправы, что они должны уметь нести ответственность за свои поступки, но ведь сам ты в отношениях с мамой, да и со мной, никогда не брал на себя эту ответственность! Ты лжешь, папа, лжешь, и меня пугает, что ты умеешь нравиться людям, когда ты этого хочешь».

13

Возбуждение из-за успешной встречи с директрисой прошло, как только мы сели в машину. Устраиваясь поудобнее, отец не переставал хвастаться.

– Пусть это станет тебе уроком. Построить можно любого. Будь уверена, что пока ты учишься в лицее, эта женщина всегда будет на твоей стороне.

Я не смогла сдержаться и ответила:

– Не на моей, а на твоей.

Он уловил в моих словах враждебность и будто бы устыдился того, что оказался в этой истории единственным героем. Вместо того чтобы завести машину, он закрыл лицо ладонями и провел ими ото лба к подбородку, словно стирая все, что только что говорил.

– Ты предпочла бы все уладить сама?

– Да.

– Тебе не понравилось, как я себя вел?

– Ты все сделал правильно. Если бы ты попросил ее выйти за тебя замуж, она бы ответила «да».

– Как же я, по-твоему, должен был поступить?

– Никак. Заниматься своими делами. Ты ушел, у тебя другая жена, другие дочери, оставь нас с мамой в покое.

– Мы с твоей мамой любим друг друга. А ты моя единственная, любимейшая дочь.

– Вранье.

Глаза отца вспыхнули гневом, мне показалось, что он обиделся. Ага, подумала я, вот от кого у меня сила, чтобы сопротивляться таким, как Сильвестро. Но кровь, ударившая отцу в голову, быстро отхлынула, и он тихо проговорил:

– Я отвезу тебя домой.

– Ко мне или к тебе?

– Куда хочешь.

– Я ничего не хочу. Все всегда делают то, что хочешь ты, папа, ты умеешь проникать людям в головы.

– Что ты такое говоришь?!

Кровь в жилах отца вновь закипела, я это поняла по его зрачкам: да, при желании я и впрямь могла вывести его из себя. Но он ни за что не станет бить меня по щекам, подумала я, ему это не нужно. Он может уничтожить меня словами, он это умеет, с детства натренировался – именно так он разрушил любовь Виттории и Энцо. Он и меня этому учил, пока я его не разочаровала: хотел, чтобы я стала такой же. Но он и словами не станет меня уничтожать – он думает, что любит меня, и боится причинить мне боль. Я сменила пластинку.

– Прости, – пробормотала я, – не хочу, чтобы ты из-за меня волновался, не хочу, чтобы по моей вине ты тратил время на то, чем тебе совсем не хочется заниматься.

– Тогда веди себя хорошо. Как тебя угораздило напасть на этого парня? Так нельзя, это неправильно. Моя сестра вела себя так же и в итоге доучилась только до пятого класса.

– Я решила нагнать потерянный год.

– Вот это приятно слышать.

– А еще я решила больше не видеться с тетей Витторией.

– Если это твой выбор, я рад.

– Но я буду видеться с детьми Маргериты.

Отец растерянно взглянул на меня:

– Это кто же такая?

Несколько секунд я думала, что он притворяется, но потом поняла, что нет. Если его сестра даже после всех скандалов с маниакальным упорством выведывала его секреты, отец о ней и слышать не хотел. Он десятилетиями сражался с Витторией, но ничего не знал о ее жизни: высокомерная беспечность была важной составляющей его презрительного отношения к сестре. Я объяснила:

– Маргерита – подруга тети Виттории.

Он раздраженно махнул рукой.

– Точно, я и забыл, как ее зовут.

– У нее трое детей: Тонино, Джулиана и Коррадо. Джулиана лучше всех. Она мне очень нравится, она на пять лет старше меня и очень умная. Ее жених учится в Милане, он там окончил университет. Я с ним познакомилась, и он мне тоже очень понравился.

– Как его зовут?

– Роберто Матезе.

Отец недоверчиво взглянул на меня:

– Роберто Матезе?

Когда отец говорил таким голосом, я точно знала: речь шла о том, кем он искренне восхищался и кому немного завидовал. Ему стало любопытно, он спросил, как я познакомилась с Роберто, и убедился, что мой Роберто и был тем самым молодым ученым, который печатал очень глубокие статьи в авторитетном журнале Католического университета. Я залилась краской – от гордости, от ощущения, что отомстила отцу. Я подумала: вот ты все читаешь, занимаешься, пишешь, а он все равно намного лучше тебя, да ты и сам это знаешь, ты только что в этом признался. Отец спросил с удивлением:

– Вы познакомились в Пасконе?

– Да, в церкви. Он родился в том районе, а потом перебрался в Милан. Меня с ним познакомила тетя Виттория.

Отец выглядел смущенным, словно из-за нескольких последних фраз его представления о географии пошатнулись; ему явно никак не удавалось сложить вместе Милан, Вомеро и Пасконе, где родился и он сам. Но он быстро вернулся к обычному тону родителя и наставника:

– Что ж, отлично, я очень рад. Кто бы ни вызывал у тебя интерес, твое право и даже обязанность познакомиться с этим человеком поближе. Так люди и растут. Жаль только, что ты почти не видишься с Анджелой и Идой. У вас много общего. Вы должны стать подругами, как раньше. Ты знаешь, что у Анджелы тоже есть приятели в Пасконе?

Мне показалось, что название района, которое обычно отец произносил с раздражением, горечью, презрением, причем не только в моем присутствии, но и, скорее всего, в присутствии Анджелы, чтобы бросить тень на друзей приемной дочери, на сей раз прозвучало без особой досады. Хотя, возможно, я преувеличивала: наверное, я не справлялась с желанием, от которого было больно мне самой, – желанием выставить отца ничтожным человеком. Я взглянула на его нежную руку, которая уже поворачивала ключ зажигания, и решилась:

– Хорошо, я ненадолго съезжу к тебе домой.

– А дуться не будешь?

– Нет.

Он обрадовался; мы поехали.

– Это не только мой дом, но и твой.

– Я знаю.

Пока мы ехали в Позиллипо, я долго молчала, а потом спросила:

– Ты много разговариваешь с Анджелой и Идой, у вас хорошие отношения?

– Вполне.

– Лучше, чем были у них с Мариано?

– Не исключено.

– Кого ты больше любишь: меня или их?

– О чем ты? Тебя я люблю намного сильнее.

14

День прошел хорошо. Ида захотела прочитать мне пару своих стихотворений, и мне они очень понравились. Когда я начала восхищаться, она крепко обняла меня, а потом стала жаловаться на школу, где было скучно, где не давали свободы, школа казалась ей главным препятствием на пути к литературному призванию; она обещала, что даст мне прочитать длинный роман о нас троих, надо только найти время его дописать. Анджела все время гладила и тискала меня, словно отвыкла от моего присутствия и желала удостовериться, что я на самом деле пришла. Внезапно она принялась вспоминать наше детство – искренне, то смеясь, то со слезами на глазах. Я не помнила ничего или почти ничего из ее рассказов, но говорить ей об этом не стала. Я только кивала, смеялась, порой, глядя на счастливую Анджелу, с грустью думала о временах, которые, как мне казалось, давно прошли и которые Анджела вспоминала с таким теплом, невольно выдумывая то, чего не было.

– Ты стала очень красиво говорить, – похвалила меня Анджела, как только Ида неохотно отправилась делать уроки. Мне захотелось сказать ей то же самое. Я осмелилась зайти на территорию Виттории, а также Коррадо и Розарио и нарочно употребляла как можно больше диалектных слов, подражая диалектной интонации. Но мы с Анджелой уже возвращались к нашему общему детскому языку, во многом позаимствованному из книг, которые мы когда-то читали и которые даже не помнили. «Ты меня бросила», - посетовала она, но без особой обиды – и со смехом призналась, что везде чувствовала себя не в своей тарелке, нормальным для нее было только общение со мной. В общем, мы с удовольствием возобновили прежнее знакомство; Анджела выглядела довольной. Я спросила про Тонино, она ответила:

– Я стараюсь с ним больше не видеться.

– Почему?

– Он мне не нравится.

– Он красивый.

– Хочешь – подарю.

– Нет, спасибо.

– Вот видишь! Он и тебе не нравится. А мне понравился только потому, что я думала, что он нравится тебе.

– Неправда.

– Правда-правда. Так было всю жизнь: как только тебе что-то нравилось, я сразу же решала, что мне оно нравится тоже.

Я взялась защищать Тонино, его сестру и брата, хвалить его за то, что он хороший парень и у него большие планы на жизнь. Но Анджела ответила, что он всегда слишком серьезный и вещает торжественно, словно пророк. Она сказала, что он родился старым, что он слишком привязан к священникам. Виделись они нечасто, и всякий раз Тонино жаловался на то, что дона Джакомо перевели в другое место, потому что он устраивал встречи и обсуждения, – и вот теперь его послали в Колумбию. Тонино мог говорить только об этом, он ничего не знал о кино, телевидении, книгах, певцах. В крайнем случае рассуждал о домах, говорил, что люди – как улитки, которые потеряли раковину и не могут долго жить без крыши над головой. Сестра на него не похожа, у Джулианы более сильный характер, а главное, хотя она похудела, она очень красивая.

– Ей двадцать лет, – сказала Анджела, – но выглядит она, как девчонка. Внимательно слушает все, что я говорю, будто я невесть кто. Иногда мне кажется, что она меня стесняется. А знаешь, что она сказала про тебя? Что ты необыкновенный человек.

– Я?

– Да.

– Не может быть.

– Может. Ее жених говорит то же самое.

Слова Анджелы взволновали меня, но я постаралась этого не показать. Можно ли ей верить? Джулиана считала меня необыкновенной? И Роберто тоже? А вдруг Анджела просто старалась мне угодить, чтобы возобновить прежнюю дружбу? Я сказала ей, что чувствую себя камнем, под которым теплится простейшая жизнь, в ней нет ничего необыкновенного, но если она вдруг решит повидаться с Тонино, Джулианой или даже с Роберто, я с удовольствием к ним присоединюсь.

Анджела обрадовалась и уже в следующую субботу позвонила мне. Джулианы не было, жениха ее, разумеется, тоже, но она собралась на свидание с Тонино. Одной ей идти не хотелось, и она попросила составить ей компанию. Я с удовольствием согласилась, мы прогулялись вдоль моря от Мерджеллины до Королевского дворца: Тонино шагал посередине, мы с Анджелой слева и справа.

Сколько раз я его встречала? Один, два? Я помнила, что он всегда смущался, но держался вежливо; теперь он превратился в высокого мускулистого юношу с иссиня-черными волосами и правильными чертами лица. Из-за робости он словно боялся сказать лишнее, даже лишний раз взмахнуть рукой. Но вскоре я, кажется, поняла, что так раздражало в нем Анджелу. Тонино будто взвешивал последствия каждого своего слова, так что хотелось закончить фразу за него или крикнуть ему: я уже давно все поняла, давай дальше! Я была терпелива. В отличие от Анджелы, которая отвлекалась, глядела на море и на здания, я долго расспрашивала его, и все, что он говорил, показалось мне интересным. Сначала он рассказал о том, что тайно учится на архитектора, и очень серьезно, во всех подробностях описал трудный экзамен, который сдал на отлично. Потом признался, что Виттория, с тех пор как дону Джакомо пришлось уехать, стала совсем невыносимой и портит жизнь всем вокруг. Наконец, после осторожных намеков с моей стороны, он заговорил о Роберто – с большой любовью и безграничным уважением, Анджела даже язвительно заметила, что обручиться с Роберто следовало не Джулиане, а ему самому. Мне же, наоборот, понравилось его преклонение перед Роберто, в котором не было ни капли зависти или недоброжелательности. Слова Тонино вызвали у меня нежность. Роберто непременно сделает блестящую университетскую карьеру. Роберто недавно напечатал статью в знаменитом международном журнале. Роберто добрый, скромный, его энергии хватает на то, чтобы вернуть веру самым отчаявшимся. Роберто делает всех вокруг лучше. Я слушала, не перебивая, мне хотелось, чтоб неспешный хвалебный поток не иссякал. Но Анджела скучала все заметнее, поэтому, еще немного поболтав, мы решили прощаться.

– Роберто и твоя сестра будут жить в Милане? – спросила я.

– Да.

– После свадьбы?

– Джулиана хочет немедленно к нему переехать.

– А почему сейчас не едет?

– Ты же знаешь Витторию, она настроила против нее нашу маму. Теперь обе требуют, чтобы сначала они поженились.

– Если Роберто приедет в Неаполь, я буду рада с ним встретиться.

– Конечно.

– С ним и с Джулианой.

– Дай мне свой телефон, я попрошу их тебе позвонить.

Прощаясь, Тонино сказал мне с благодарностью:

– Спасибо, мы отлично провели вечер, надеюсь, мы скоро снова увидимся.

– У нас много уроков, – отрезала Анджела.

– Да, – согласилась я, – но время выкроить можно.

– Ты больше не приезжаешь в Пасконе?

– Ты же знаешь мою тетю, она то ласкова, то просто убить готова.

Он печально покачал головой.

– Она не злая, но если и дальше так пойдет, она останется совсем одна. Даже Джулиана терпит ее теперь с трудом.

Тонино начал было говорить, что это их крест – именно так он выразился о Виттории, – что ему, брату и сестре пришлось нести его с самого детства, но Анджела быстро заткнула ему рот. Он попытался ее поцеловать, она отстранилась. «Хватит, – почти выкрикнула моя подруга, когда мы с ней зашагали дальше, – он всякого выведет из себя, твердит одно и то же, повторяет одни и те же слова, хоть бы раз пошутил, засмеялся, вот ведь ни рыба ни мясо!»

Я дала ей выговориться и даже несколько раз повторила, что она права. «Он прилип к тебе, как пиявка! – сказала я, а потом прибавила: – Но все же такого встретишь нечасто, обычно парни грубые, агрессивные, вонючие, а он просто слишком сдержанный, хотя рядом с ним можно со скуки повеситься. Не бросай его, бедненького, где ты еще такого найдешь?»

Мы все время смеялись. Смеялись над словами «пиявка», «ни рыба ни мясо» и над выражением, которое, наверное, слышали в детстве от Мариано: «со скуки повеситься». Смеялись из-за того, что Тонино никогда не смотрел в глаза – ни Анджеле, ни кому другому, словно он тщательно что-то скрывал. А еще смеялись, когда она рассказала, что как только он ее обнимал, у него надувались штаны и она сразу же отодвигала свой живот – ей было противно, – но больше он себе ничего не позволял и даже не пытался засунуть ей руку под лифчик.

15

На следующий день зазвонил телефон, я ответила: это была Джулиана. Ее голос звучал ласково и в то же время серьезно, словно перед ней стояла важная задача, не допускающая шуток и вольностей. Она сказала, что узнала от Тонино о том, что я собираюсь ей позвонить, и с радостью решила сделать это первой. Она хотела меня увидеть – для Роберто это тоже было важно. На следующей неделе он приедет на конференцию в Неаполь, и оба они будут счастливы со мной повидаться.

– Повидаться со мной?

– Да.

– Ну, с тобой я с удовольствием повидаюсь, а и ним нет. Я его стесняюсь.

– Почему? С Роберто очень легко.

Разумеется, я согласилась, я давно ждала подобного случая. Но чтобы мое волнение немного улеглось, а может, чтобы прийти на будущую встречу, укрепив предварительно наши с Джулианой хорошие отношения, я предложила ей вместе погулять. Она с радостью согласилась: «Можно даже сегодня». Джулиана работала секретаршей у зубного врача на виа Фориа; мы встретились после обеда у станции метро на пьяцца Кавур. С недавнего времени мне нравился этот район, он напоминал мне о музейных бабушке и дедушке, о любящей родне, которая была у меня в детстве.

Однако, завидев Джулиану еще издалека, я расстроилась. Джулиана была высокая, двигалась изящно, она шла ко мне, излучая гордость и веру в себя. Сдержанность, которую я ранее отметила у нее в церкви, распространилась теперь на ее одежду, обувь, походку; казалось, что Джулиана была такой от рождения. Она весело защебетала, чтобы я почувствовала себя непринужденно, и мы побрели куда глаза глядят. Миновали Музей, стали подниматься по виа Санта-Тереза. Я почти онемела, пораженная тем, как крайняя худоба и почти незаметный макияж придавали Джулиане аскетичную красоту, которая вызывала почтение.

Я подумала: вот что сделал Роберто, он преобразил девушку с окраины, превратил ее в барышню, о которой пишут стихи. В какой-то момент я воскликнула:

– Ты так изменилась, ты стала еще красивее, чем тогда, в церкви!

– Спасибо.

– Наверное, это из-за любви, – отважилась сказать я: эту фразу я часто слышала то от Костанцы, то от мамы.

Она рассмеялась, стала отнекиваться, сказала:

– Если под любовью ты подразумеваешь Роберто, то нет, он тут ни при чем.

Оказывается, она сама почувствовала желание измениться, предприняла для этого огромные усилия, и пока все еще не закончилось. Сначала она попыталась объяснить мне, что нам всегда хочется нравиться тем, кого мы уважаем, кого любим, но постепенно, переходя от одного довода к другому, запуталась и стала рассказывать, что Роберто она нравится любая – и такая, какой была с детства, и теперешняя. Он ничего ей не навязывал – ни причесок, ни нарядов, ничего.

– А ты, как я вижу, – сказала она, – переживаешь, потому что думаешь, будто он из тех, кто целыми днями корпит над книгами, наводит на всех страх и диктует правила. Это не так, я помню его совсем маленьким, он никогда много не занимался, как те, которые хотят стать учеными. Он вечно торчал на улице и гонял мяч, он из тех, кто выучивается сам по себе, ему всегда удавалось делать одновременно кучу дел. Он как зверь, который не различает хорошую и плохую пищу, ему все равно, потому что – и я это видела! – он способен преобразить все, что угодно: легонько дотронется до чего-нибудь – и вот ты уже замираешь с раскрытым от восхищения ртом.

– Наверное, он и с людьми поступает так же.

Она засмеялась, но как-то нервно.

– Да, так и есть, с людьми тоже. Скажем так: находясь рядом с ним, я чувствовала и продолжаю чувствовать потребность меняться. Конечно, первой, кто заметил во мне перемены, стала Виттория, ее раздражает, что мы не во всем зависим от нее. В общем, она рассердилась и сказала, что я поглупела, что ничего не ем и стала тощей, как спичка. Зато мама довольна, ей хочется, чтобы я менялась дальше, чтобы менялся Тонино, менялся Коррадо. Однажды она шепнула мне тайком, чтобы Виттория не услышала: «Когда ты уедешь с Роберто в Милан, забери с собой братьев, не стоит им здесь оставаться, здесь вас не ждет ничего хорошего». Но, Джанни, от Виттории ничего не скроешь! Она все слышит, даже то, что говорят шепотом или вообще не произносят вслух. Вместо того чтобы накинуться на маму, она в последний раз, когда Роберто приезжал в Пасконе, набросилась на него, сказав: «Ты родился среди этих домов, вырос на этих улицах, Милан появился позже, поэтому ты обязан сюда вернуться». Он внимательно выслушал ее – так уж он устроен, что слушает даже листву, которую колышет ветер, – а потом вежливо объяснил, что в жизни важно платить по счетам и что сейчас ему нужно заплатить по счетам в Милане. Говорю же: он так устроен – выслушивает тебя, а потом идет своим путем или тем путем, по которому ему идти интересно, – может, даже тем, который подсказала ему ты.

– Значит, вы поженитесь и переедете в Милан?

– Да.

– И Роберто разругается с Витторией?

– Нет, это я порву отношения с Витторией, как и Тонино, и Коррадо. Роберто – нет, он поступит, как надо, он не станет ни с кем рвать.

Она восхищалась своим женихом, больше всего ей нравилось его упорство, сочетающееся с добротой. Я поняла, что она полностью доверилась ему, считала его своим спасителем, тем, кто решит все ее проблемы – трудное расставание с местами, где она родилась, скромное образование, необходимость защищать маму, власть моей тети. Я спросила, часто ли она ездит в Милан к Роберто, и она тут же помрачнела, сказала, что все сложно, что Виттория этого не хочет. Она побывала там всего три или четыре раза и то только потому, что ее сопровождал Тонино, однако и этих кратких визитов ей оказалось достаточно, чтобы полюбить Милан. У Роберто там много друзей, некоторые из них весьма влиятельны. Он всем ее представлял, все время водил с собой – то в дом к одному, то на встречу с другим. Все проходило прекрасно, хотя ей и бывало очень не по себе. После этих поездок у нее началась тахикардия. Она всякий раз спрашивала себя, почему Роберто выбрал именно ее – глупую, необразованную, не умевшую одеваться, – хотя в Милане полным-полно удивительных девушек.

– Да и в Неаполе тоже, – сказала она, – вот, например, у тебя все как надо. Не говоря уже об Анджеле, которая так красиво говорит, и она хорошенькая, изящная. А я? Кто я такая, какое я имею к нему отношение?

Мне было приятно, что Джулиана признавала мое превосходство, но я заявила, что это все глупости. Мы с Анджелой разговаривали так, как научили нас родители, наряды нам покупали наши мамы или мы сами, но следуя их, а не собственному вкусу. Главное, что Роберто выбрал ее, и только ее, потому что влюбился в ту, кем она была, и он никогда не поменяет ее на другую. «Ты такая красивая, такая живая! – воскликнула я. – Всему остальному ты научишься, ты уже многому научилась: хочешь – я тебе помогу, и Анджела тоже, мы обе тебе поможем?»

Мы вернулись назад, я проводила ее до метро на пьяцца Кавур.

– Пожалуйста, не надо стесняться Роберто, – еще раз повторила она, – с ним легко, вот увидишь.

Мы обнялись, я была рада, что мы потихоньку становились подругами. Но я также обнаружила, что согласна с Витторией. Мне хотелось, чтобы Роберто уехал из Милана и поселился в Неаполе. Хотелось, чтобы тетя победила и заставила молодых обосноваться, например, в Пасконе, чтобы я могла крепче связать свою жизнь с их жизнью и видеть их, когда мне захочется, хоть каждый день.

16

Я совершила ошибку: рассказала Анджеле, что встречалась с Джулианой и что вскоре встречусь с Роберто. Ей это не понравилось. Раньше она отзывалась плохо о Тонино и расхваливала Джулиану, но теперь неожиданно изменила свое мнение: заявила, что Тонино хороший парень, а его сестра гарпия, которая его мучает. Нетрудно было понять, что она ревнует: ей было невыносимо думать, что Джулиана общалась со мной без ее посредничества.

– Не хочу ее больше видеть, – сказала мне Анджела, когда мы гуляли однажды вечером. – Она уже взрослая и обращается с нами, как с девчонками.

– Неправда.

– Правда-правда. Поначалу со мной она делала вид, будто я учительница, а она ученица. Прилипла ко мне, все твердила: «Как здорово, ты выйдешь за Тонино, мы породнимся». Но она насквозь лживая. Втирается в доверие, прикидывается подругой, а сама думает только о своих делишках. Сейчас ей нужна ты, меня одной уже недостаточно. Она меня использовала, а потом выкинула.

– Не преувеличивай. Она хорошая девушка и может дружить с нами обеими.

Мне было нелегко успокоить Анджелу – до конца так и не удалось. Споря с ней, я поняла, что ей хочется одновременно получить и одно, и другое, и третье: из-за этого она всегда недовольна. Ей хотелось порвать с Тонино, не разрывая отношения с Джулианой, к которой она была привязана; не хотелось, чтобы Джулиана привязалась ко мне, а она бы осталась в стороне; хотелось, чтобы Роберто и даже его призрак не разбивал нашу сплоченную троицу; хотелось, чтобы я, будучи членом нашей троицы, думала прежде всего о ней, а не о Джулиане. В какой-то момент, не находя у меня поддержки, она принялась вовсю бранить Джулиану, выставляя ее жертвой жениха.

– Все, что делает Джулиана, она делает ради него! – заявила Анджела.

– Разве это не хорошо?

– По-твоему, хорошо быть рабыней?

– По-моему, любить – это хорошо.

– Даже если он тебя не любит?

– С чего ты взяла, что он ее не любит?

– Она сама говорит: «не может быть, чтобы он меня любил».

– Все, кто любит, боятся, что им не отвечают взаимностью.

– Если ты живешь из-за него в постоянной тревоге, как Джулиана, так какая радость в подобной любви?

– Откуда ты знаешь, что она живет в постоянной тревоге?

– Мы с Тонино видели их однажды.

– И что?

– Джулиану пугает мысль, что она ему больше не нравится.

– Наверняка он, со своей стороны, тоже боится.

– Он живет в Милане, знаешь, сколько там у него женщин?

Последняя фраза меня особенно возмутила. Я даже не допускала мысли, что у Роберто могут быть другие. Я бы хотела, чтобы он был предан Джулиане и оставался ей верен до смерти. Я спросила:

– Так Джулиана боится, что он ей изменяет?

– Она мне этого никогда не говорила, но, по-моему, да.

– Я его видела, он не похож на человека, способного на предательство.

– А твой отец казался тебе человеком, способным предать? Но он предавал: он изменял твоей маме с моей.

Я отреагировала жестко:

– Мой отец и твоя мама фальшивые люди.

У Анджелы на лице появилось недоумение.

– Тебе что, не нравится об этом говорить?

– Не нравится. Подобные сравнения бессмысленны.

– Может быть. Но я хочу испытать этого Роберто.

– Как?

У нее загорелись глаза, она приоткрыла рот и выгнула спину, выпятив грудь. «А вот так», - объяснила она. Она обратится к нему, приняв похожую, провоцирующую позу и изобразив подобающее выражение лица. К тому же она наденет что-нибудь с большим вырезом и мини-юбку, будет словно ненароком задевать его плечом, положит руку ему на бедро, прижмется к нему грудью, возьмет под руку. «Ах, – сказала она с заметным отвращением, – мужчины такие дураки, стоит проделать парочку подобных штучек – и они в любом возрасте теряют голову, не важно, тощая ты или жирная, прыщавая или вшивая».

Меня эти ее слова разозлили. Сначала она говорила так, как когда мы болтали девчонками, а потом неожиданно выдала стандартный набор опытной женщины. Я ответила почти угрожающе:

– Не смей делать этого с Роберто.

– Почему? – удивилась она. – Это все ради Джулианы. Если он хороший парень – тогда все отлично, а если нет, мы ее спасем.

– Я бы на ее месте не мечтала ни о каком спасении.

Она взглянула на меня, словно не понимая:

– Да я же пошутила. Можешь мне кое-что обещать?

– Что?

– Если Джулиана тебе позвонит, перезвони сразу мне, ладно? Я тоже хочу присутствовать при встрече с Роберто.

– Хорошо. Но если она скажет, что так ее жених почувствует себя неловко, я ничего не смогу поделать.

Она замолчала, опустила глаза, а когда мгновение спустя подняла их, в них читалось желание понять.

– Между нами все кончено, ты меня больше не любишь?

– Что ты! Я тебя люблю и буду любить до самой смерти.

– Тогда поцелуй меня.

Я поцеловала ее в щеку. Она потянулась к моим губам, но я увернулась.

– Мы больше не девочки, – объяснила я.

И она с несчастным видом направилась в сторону Мерджеллины.

17

Джулиана позвонила как-то днем и назначила встречу на ближайшее воскресенье, на пьяцца Амедео; Роберто тоже собирался прийти. Я почувствовала, что мгновение, к которому я так долго стремилась, о котором так долго мечтала, действительно наступило, и опять испугалась – еще сильнее, чем прежде. Я что-то забормотала, стала говорить, что у меня куча уроков, но Джулиана ответила со смехом: «Джанни, не волнуйся, Роберто тебя не съест, я хочу ему показать, что у меня тоже есть подруги, которые много учатся и умеют хорошо говорить, так что сделай мне одолжение».

Я замешкалась, смутилась и, чтобы уцепиться за что-то, что точно могло бы помешать нашей встрече, завела речь об Анджеле. Я уже решила, сама себе в этом не признаваясь, что если Джулиана действительно назначит мне встречу с участием жениха, я ничего не скажу Анджеле, – не нужны мне лишние проблемы и переживания. Но порой наши мысли выпускают на волю дремлющую силу, пробуждают некие образы и тычут ими прямо нам в лицо. Я была уверена, что вызванный мной образ Анджелы не понравится Джулиане и она скажет: «Ладно, тогда в другой раз». Я живо представила, как моя подруга хлопает глазками, округляет рот, демонстрирует грудь, выгибает спину; внезапно я решила, что если поставить ее рядом с Роберто, позволить ей внести раздор в их с Джулианой отношения или даже разрушить их, то это может, подобно цунами, сломать абсолютно все. Я сказала:

– Только есть одна проблема: я рассказала Анджеле, что мы с тобой встречались и что, вероятно, мы снова увидимся, но уже вместе с Роберто.

– Ну и что?

– Она тоже хочет прийти.

Джулиана долго молчала, а потом ответила:

– Джанни, вы с Анджелой мне очень нравитесь, но с ней тяжело, она вечно во все сует свой нос.

– Я знаю.

– А ты можешь ничего ей не говорить про нашу встречу?

– Нет, не получится. Она так или иначе узнает, что я виделась с тобой и твоим женихом, и перестанет со мной разговаривать. Лучше не надо.

Еще несколько секунд тишины, и потом она согласилась:

– Ладно, пусть тоже приходит.

С этого мгновения у меня бешено колотилось сердце. Я так боялась показаться Роберто необразованной и неумной, что потеряла сон и чуть было не позвонила отцу, чтобы расспросить его о жизни, смерти, Боге, христианстве и коммунизме, а потом использовать его ответы как фундаментальные истины, если между мной и Роберто начнется беседа. Но я утерпела и не позвонила, мне не хотелось смешивать жениха Джулианы, который казался мне почти небесным созданием, с приземленным убожеством моего отца. К тому же я постоянно думала о своем внешнем виде. Как мне одеться? Что нужно сделать, чтобы казаться хоть чуть-чуть миловиднее?

В отличие от Анджелы, которая с детства уделяла большое внимание гардеробу, я, с тех пор как начался затяжной кризис, демонстративно старалась не выглядеть хорошо. «Ты некрасивая, – решила я, – а некрасивый человек вызовет смех, если начнет прихорашиваться». Поэтому моим единственным пунктиком стала чистота: я то и дело мылась. В остальном же я пряталась от мира, надевая все черное, или, наоборот, сильно красилась, носила яркие цвета, вела себя подчеркнуто развязно. Однако на сей раз я пробовала то одно, то другое, пытаясь понять, можно ли найти нечто среднее, что сделает мой внешний вид вполне приемлемым. Поскольку я себе никогда не нравилась, в конце концов я решила, что главное – выбрать цвета, которые хорошо сочетаются друг с другом. Крикнув маме, что иду гулять с Анджелой, я выскочила из дома и помчалась пешком вниз по виа Сан-Джакомо-деи-Капри.

Из-за волнения мне было дурно; пока фуникулер грохотал, как обычно, медленно спускаясь к пьяцца Амедео, я боялась, что споткнусь, ударюсь головой и умру. Или рассвирепею и выцарапаю кому-нибудь глаза. Я опаздывала, я обливалась потом, я беспрерывно поправляла руками волосы, боясь, что они прилипнут к голове, как это иногда случалось с Витторией. Придя на площадь, я сразу увидела Анджелу – она махала мне рукой, сидя за столиком бара, и уже что-то пила. Я подошла, села рядом; пригревало солнышко. «А вот и наши жених и невеста», - сказала моя подруга, и я поняла, что они стоят у меня за спиной. Я не только не разрешила себе повернуться, но даже не приподнялась, как сделала Анджела, а осталась сидеть. Я почувствовала невесомую руку Джулианы у себя на плече («Привет, Джанни!»), взглянула краем глаза на ухоженную ладонь, на рукав коричневого жакета, на выглядывавший из-под него браслет. Анджела уже произносила первые вежливые фразы, теперь и мне полагалось что-нибудь сказать, хотя бы ответить на приветствие. Но выглядывавший из-под рукава браслет был тем самым, который я возвратила тете; от удивления я даже не смогла поздороваться. Виттория, Виттория… Я не знала, что и думать, она действительно была такой, какой ее описывали родители. Она забрала браслет у меня, своей племянницы, и, хотя казалось, что она без него жить не может, отдала крестнице. Как сияло это украшение на запястье Джулианы! Оно казалось поистине драгоценным.

18

Вторая встреча с Роберто доказала, что из первой мне почти ничего не запомнилось. В конце концов я все-таки поднялась; Роберто стоял чуть позади Джулианы. Он показался мне очень высоким, выше метра девяноста, но усевшись, словно сложился, тесно сжал все части тела и вместил их в кресло, чтобы не занимать много пространства. Я помнила человека среднего роста, а на самом деле он был другим – крупным и одновременно маленьким, умеющим по своей воле расправляться или сворачиваться. Он был красив – намного красивее, чем я думала: иссиня-черные волосы, большой лоб, блестящие глаза, высокие скулы, красиво очерченный нос, а рот, ах, этот рот с ровными, белыми-пребелыми зубами, казавшимися на фоне смуглой кожи пятнами света. Но его поведение сбивало меня с толку. Большую часть времени, пока мы сидели за столиком, он не проявил ни малой доли таланта оратора, который продемонстрировал в церкви и который оставил в моей душе глубокий след. Он говорил короткими фразами и невыразительно жестикулировал. Лишь глаза у него были такие же, как когда он выступал у алтаря, – замечающие малейшую деталь, чуть ироничные. В остальном он напомнил мне застенчивых преподавателей, на чьих лицах читаются добродушие и понимание: их не боишься, они не только вежливо, ясно и четко задают вопросы, но и не перебивая и не выражая своего мнения выслушивают ответы, а в конце объявляют с доброй улыбкой: «Можешь идти».

В отличие от Роберто, Джулиана нервничала и болтала без умолку. Она представила нас жениху, наделив каждую множеством замечательных качеств; говоря, она словно светилась, хотя и сидела в тени. Я решила притвориться, будто не замечаю браслет, хотя он то и дело вспыхивал на тонкой руке и я невольно думала: возможно, как раз в браслете и скрыт волшебный источник исходящего от нее света. А вот в ее словах света не было, они оставались тусклыми. Зачем она так много болтает, подумала я, что ее тревожит? Разумеется, не наша красота. Вопреки моим ожиданиям, Анджела была, как всегда, красива, но в одежде соблюла чувство меры: юбка была короткой, но не слишком, кофточка прилегающей, но без глубокого выреза; хотя она все время улыбалась и вела себя непринужденно, особых попыток выглядеть соблазнительно я не заметила. Я же сидела, как мешок с картошкой, – я и казалась себе таким мешком, хотела им быть – серая, зажатая, округлая грудь погребена под курткой: все, как я и задумала. Так что Джулиану не мог тревожить наш внешний вид, мы не могли с ней соперничать. Я догадалась, что ее волнует другое: вдруг мы окажемся не на высоте. Она, очевидно, намеревалась предъявить нас жениху как доказательство того, что у нее есть знакомые из хороших семей. Надеялась, что мы ему понравимся, потому что живем в Вомеро, учимся в лицее и вообще приличные люди. Короче говоря, она позвала нас, чтобы доказать, что постепенно стирает с себя Пасконе, готовясь стать ему достойной спутницей в Милане. Вероятно, из-за этого – а вовсе не из-за браслета – я разнервничалась еще сильнее. Мне не нравилось, что меня показывают, я не хотела чувствовать себя так же, как когда родители демонстрировали друзьям, что я научилась делать то-то, говорить так-то: понимая, что обязана показать себя во всей красе, я всегда тушевалась. Вот и сейчас я сидела молча, с пустой головой, и даже нарочно пару раз взглянула на часы. В результате Роберто после обмена любезностями в основном сосредоточился на Анджеле, разговаривая с ней как типичный преподаватель. Он спрашивал: какой у тебя лицей, хорошее ли у него здание, есть ли у вас спортзал, сколько лет твоим учителям, нравятся ли тебе уроки, чем ты занимаешься в свободное время? А она в ответ все говорила и говорила голоском уверенной в себе ученицы, улыбалась, и смеялась, и рассказывала забавные вещи об одноклассниках и учителях.

Джулиана не только с удовольствием ее слушала, но и нередко вмешивалась в беседу. Она пододвинула кресло поближе к жениху и иногда клала голову ему на плечо, в голос хохоча, когда он негромко смеялся над остроумными замечаниями Анджелы. Теперь она выглядела спокойнее; Анджела явно хорошо играла свою роль: Роберто вроде бы не скучал. Потом он спросил:

– А у тебя остается время читать?

– Нет, не остается, – ответила Анджела. – В детстве я читала, а сейчас уже нет, учеба высосала все соки. Зато моя сестра много читает. И она тоже, она любит читать.

И подруга грациозно указала на меня, одарив нежным взглядом.

– Джаннина… – сказал Роберто.

Я сердито поправила:

– Джованна.

– Джованна, – согласился Роберто, – я тебя хорошо помню.

Я буркнула:

– Конечно, я же вылитая тетя Виттория.

– Нет, не из-за этого.

– А из-за чего?

– Сразу сказать не могу, но если всплывет в памяти, скажу.

– Не нужно.

На самом деле мне это было нужно, я не хотела, чтобы меня запомнили такой – неряшливой, уродливой, мрачной, высокомерно молчащей. Я уставилась ему прямо в глаза и, поскольку он смотрел на меня с придававшей мне сил симпатией – не со слащавой, а с доброй и чуть ироничной симпатией, – решила не отводить взгляд, проверить, сменится ли симпатия раздражением. Я, сама не догадываясь, что на такое способна, не отступала: даже хлопать ресницами казалось мне проявлением слабости.

Он продолжил расспросы тоном добродушного преподавателя – поинтересовался, почему у меня остается время читать, а у Анджелы нет: неужели мне задают меньше уроков? Я мрачно ответила, что мои учителя – дрессированные животные, что они механически ведут занятия и столь же механически задают столько заданий, что если бы мы им столько задали, они бы ни за что не справились. Но мне до заданий дела нет, я читаю, когда мне хочется, и если книга меня захватывает, читаю дни и ночи напролет, а на учебу мне наплевать. «А что ты читаешь?» – спросил он, я ответила расплывчато: «Мой дом набит книгами, раньше мне их советовал отец, но потом он ушел, так что я сама выбираю, что читать, беру то одно, то другое – научные книги, романы, все, что захочу», - и он попросил назвать несколько книг, последнее, что я прочитала. Тогда я ответила «Евангелие» – соврав, чтобы произвести впечатление: ведь я читала его несколько месяцев назад, а теперь перешла к другому. Но я очень надеялась, что этот миг настанет, и, готовясь к нему, записала в тетрадке свои впечатления, чтобы потом изложить их Роберто. Теперь это происходило на самом деле, и я, внезапно отбросив все колебания, говорила и говорила, глядя ему прямо в лицо с наигранным спокойствием. В душе я была полна ярости, беспричинной ярости, и, что хуже всего, разозлили меня, кажется, как раз слова, написанные Марком, Матфеем, Лукой и Иоанном; злость точно заслонила все вокруг – площадь, газетный киоск, туннель метро, сверкающую зелень парка, Анджелу и Джулиану – все, кроме Роберто. Умолкнув, я наконец-то опустила глаза. У меня разболелась голова, я старалась дышать ровно, чтобы никто не заметил, что я почти задыхаюсь.

Повисло молчание. Только тут я заметила, что Анджела смотрит на меня с восхищением – я была ее подругой детства, она мной гордилась, сейчас она говорила это без слов – и это тоже придало мне сил. Джулиана же прижалась к жениху, глядя на меня с изумлением, словно я сказала что-то неприличное и она пытается остановить меня взглядом. Роберто спросил:

– Значит, по-твоему, в Евангелии рассказана плохая история?

– Да.

– Но почему?

– Концы с концами не сходятся. Иисус – сын Божий, но он творит бессмысленные чудеса, позволяет себя предать, заканчивает жизнь на кресте. И не только: он просит отца пощадить его, не посылать не смерть, но отец отказывается даже пальцем шевельнуть, не избавляет его от мучений. Почему сам Бог не спустился, чтобы принять страдание? Почему он возложил ответственность за свое неудачное творение на собственного сына? Что вообще означает исполнить волю отца: неужели только испить до дна чашу страданий?

Роберто слегка покачал головой, иронии в его взгляде не осталось.

Он сказал… но здесь я перескажу его слова кратко, я волновалась и плохо их запомнила:

– Бог – это не очень просто.

– Лучше бы ему стать попроще, если он хочет, чтобы я в нем что-нибудь поняла.

– Простой и понятный Бог – это не Бог. Он не такой, как мы. Нельзя напрямую общаться с Богом, он настолько выше нас, что ему нельзя задавать вопросы, его можно только призывать. Когда он являет себя, он это делает молча, подавая едва заметные, тихие, драгоценные знаки, которые мы называем обычными словами. Исполнять его волю означает склонить голову и обязать себя верить ему.

– У меня и так слишком много обязанностей.

В глазах у Роберто снова появилась ирония, и я с радостью поняла, что моя резкость его заинтересовала.

– Обязанность в отношении Бога стоит того. Ты любишь поэзию?

– Да.

– Ты ее читаешь?

– Если попадается.

– Поэзия складывается из слов, как и болтовня, которой мы сейчас занимаемся. Когда поэт берет наши обыденные слова и освобождает их от пустой болтовни, то оказывается, что под обыденной оболочкой скрыта удивительная сила. Бог проявляет себя похожим образом.

– Поэт – не Бог, он такой же, как мы, просто умеет писать стихи.

– Но это умение раскрывает нам глаза, поражает?

– Когда поэт хороший – да.

– Поэт удивляет тебя, дает тебе толчок?

– Ну… иногда.

– Так и Бог: он словно легонько толкает тебя в темной комнате, где ты не видишь ни пола, ни стен, ни потолка. Там не о чем рассуждать, не о чем спорить. Это вопрос веры. Если ты веришь, все получается. Если нет – нет.

– Почему я должна верить этому его толчку?

– В силу религиозного чувства.

– Не знаю, что это такое.

– Представь себе расследование, как в детективах, но только раскрыть тайну так и не удается. Религиозное чувство состоит в том, чтобы все время идти вперед, всегда вперед, стараясь разобраться в непознаваемой тайне.

– Я тебя не понимаю.

– Но тайну и невозможно понять.

– Нераскрытые тайны меня пугают. Больше всего я похожа на тех трех женщин, которые идут к месту, где погребен Иисус, и убегают, когда не обнаруживают его тела.

– Видимо, ты убегаешь от жизни, когда она становится непонятной.

– Я убегаю от жизни, когда она превращается в страдание.

– То есть ты хочешь сказать, что тебе не нравится, как все устроено?

– Я хочу сказать, что никого не следует распинать на кресте, особенно по воле его собственного отца. Это неправильно.

– Если тебе что-то не нравится, нужно это менять.

– Разве я могу изменить сотворенный Богом мир?

– Конечно, мы для этого и созданы.

– А как же Бог?

– И Бога, если это необходимо.

– Осторожно: ты сейчас богохульствуешь.

На мгновение мне показалось, что Роберто тронут тем, что я стараюсь не отставать от него; его глаза заблестели. Он сказал:

– Если богохульство поможет мне сделать хоть маленький шаг вперед, я буду богохульствовать.

– Серьезно?

– Да. Мне нравится Бог, и я сделаю что угодно, даже то, что его оскорбит, чтобы приблизиться к нему. Так что советую тебе не торопиться разносить все в пух и прах: погоди немного; в Евангелии сказано куда больше, чем ты пока там обнаружила.

– Есть много других книг. Я прочитала Евангелие только потому, что тогда, в церкви, ты говорил о нем и мне стало любопытно.

– Перечитай его. Там сказано о мучениях и о кресте, то есть о страданиях, которые смущают тебя сильнее всего.

– Меня смущает молчание.

– Ты тоже молчала добрых полчаса. А потом, как видишь, заговорила.

Анджела весело воскликнула:

– Возможно, Бог – это она и есть!

Роберто не засмеялся, а я с трудом сдержала нервный смешок. Он сказал:

– Теперь я знаю, почему запомнил тебя.

– И что же я такого натворила?

– В твоих словах много силы.

– В твоих еще больше.

– Я не нарочно.

– А я – нарочно. Я высокомерна, я вовсе не добрая и часто бываю несправедлива.

На этот раз он засмеялся, а мы трое – нет. Джулиана негромко напомнила ему, что у него другая встреча, что опаздывать нельзя. Она сказала это с досадой, показывая, что ей жаль расставаться с приятной компанией; потом встала, обняла Анджелу, вежливо кивнула мне. Роберто тоже попрощался с нами. Я вздрогнула, когда он ко мне наклонился – он расцеловал меня в обе щеки. Как только Джулиана и Роберто ушли, Анджела потянула меня за рукав.

– Ты произвела впечатление! – с восторгом воскликнула она.

– Он сказал, что я читаю как-то неправильно.

– Неправда. Он не только выслушал тебя, но и стал с тобой спорить.

– Да ладно, он спорит со всеми. А ты, между прочим, все болтала да болтала, ты же вроде собиралась к нему липнуть?

– Но ты велела мне этого не делать. Да я бы и не смогла. Когда я видела его с Тонино, он показался мне дурачком, а теперь я убедилась – он просто волшебник.

– Он как все.

Я продолжала говорить о Роберто слегка презрительно, хотя Анджела все время пыталась меня успокоить фразами вроде: «Нет, ты только сравни, как он обращался со мной и как обращался с тобой; вы были как два профессора». Потом она стала подражать нашим голосам, пародировать наш диалог. Я строила рожи, хихикала, но в душе ликовала. Анджела была права – Роберто побеседовал со мной. Но этого было недостаточно, мне хотелось снова и снова говорить с ним – и прямо сейчас, и вечером, и завтра… всегда. Но это было невозможно, радость постепенно угасала, уступая место привычной изнуряющей раздражительности.

19

Мне быстро становилось хуже. Встреча с Роберто словно доказала: единственный дорогой мне человек – единственный, кто за время недолгой беседы сделал так, что меня как будто наполнило приятно возбуждающее облако, – существовал где-то совсем далеко и мог уделить мне лишь несколько минут.

Вернувшись, я обнаружила, что дома на виа Сан-Джакомо-деи-Капри пусто, слышался только шум города, мама ушла повидаться с одной из своих самых противных подруг. Мне стало одиноко, а главное – не было ни малейшей надежды на избавление. Чтобы успокоиться, я прилегла на кровать, попыталась уснуть, но внезапно встрепенулась, вспомнив про браслет на запястье у Джулианы. Я была взволнована, наверное, мне приснился дурной сон, тогда я набрала номер Виттории. Она ответила сразу, но «алло» прозвучало так, словно она в этот момент с кем-то ругалась: она выкрикнула это слово, явно ставя точку во фразе, которую еще громче прокричала за мгновение до того, как зазвонил телефон.

– Это Джованна, – почти прошептала я.

Виттория заговорила тише.

– Отлично. Чего тебе надо?

– Я хотела спросить про мой браслет.

Она перебила:

– Твой? Глянь-ка, до чего мы дошли – ты мне звонишь, чтобы сказать, что он твой? Джанни, я с тобой была даже слишком добра, но теперь с меня хватит, пора тебе знать свое место! Браслет принадлежит тому, кто меня любит, надеюсь, я ясно тебе объяснила?

Нет, не ясно, по крайней мере, я ничего не поняла. Я чуть не бросила трубку, мне было страшно, я даже забыла, зачем звонила, видимо, я попала не вовремя. Тут я услышала, как Джулиана кричит:

– Это Джаннина? Дай мне ее. И тихо, Виттория, тихо, замолчи!

Сразу за этим раздался голос Маргериты – видимо, мать и дочь пришли к моей тете. Маргерита сказала что-то вроде:

– Витто, ради бога, оставь ее в покое, девочка здесь ни при чем.

Но Виттория продолжала орать:

– Ты слышала, Джанни, тебя тут назвали девочкой! Ты у нас девочка? Так? Тогда зачем ты встреваешь между Джулианой и ее женихом? Ну-ка ответь, вместо того чтобы доставать меня разговорами про браслет. Ты что, хуже моего братца? Отвечай, я слушаю: ты еще большая зазнайка, чем твой отец?

Сразу же раздался вопль Джулианы:

– Хватит, ты с ума сошла! Прикуси язык, ты не понимаешь, что говоришь!

Тут связь прервалась. Я осталась стоять с трубкой в руке, сама себе не веря. Что там происходит? И почему тетя так на меня набросилась? Наверное, я зря сказала «мой браслет», наверное, я им помешала. Но ведь я все сказала правильно, она сама мне его подарила. И позвонила я ей не ради того, чтобы получить браслет обратно, мне просто хотелось понять, почему она не оставила его себе. Почему она так любит этот браслет и в то же время постоянно пытается от него отделаться?

Я положила трубку и снова прилегла. Наверное, мне и правда приснился дурной сон, он был как-то связан с фотографией Энцо на кладбище – от тревоги я не находила себе места. А теперь еще эти наложившиеся друг на друга голоса в телефоне, они все звучали у меня в голове, я только сейчас поняла, что Виттория рассердилась на меня из-за сегодняшней утренней встречи. Очевидно, Джулиана только что рассказала, как все прошло… Но что же такого обнаружила в ее рассказе Виттория, что вывело ее из себя? Жаль, что меня там не было и я не слышала рассказ Джулианы. Если бы я услышала ее объяснение, я бы наверняка поняла, что произошло на пьяцца Амедео.

Снова зазвонил телефон, я подскочила; отвечать было страшно. Потом я подумала, что это может быть мама, опять пошла в коридор и осторожно взяла трубку. Джулиана тихо сказала: «Алё». Она извинилась за Витторию, шмыгнула носом; наверное, она плакала. Я спросила:

– Я сегодня утром сделала что-то не так?

– Что ты, Джанни, ты очень понравилась Роберто.

– Правда?

– Клянусь.

– Я рада, скажи ему, что мне очень помог наш с ним разговор.

– Я не стану ничего ему говорить, ты все скажешь сама. Он хочет снова увидеться с тобой завтра после обеда, если тебе удобно. Сходим втроем в кафе.

Боль еще сильнее, словно петлей, сжала мне голову. Я пробормотала:

– Хорошо. Виттория все еще сердится?

– Нет, не волнуйся.

– Дашь мне с ней поговорить?

– Лучше не надо, она разнервничалась.

– За что она на меня злится?

– Потому что она сумасшедшая, она всегда вела себя, как сумасшедшая, поэтому и испортила жизнь всем нам.

Часть VI

1

Время моего отрочества текло медленно, на его пути казавшиеся бесконечными ровные серые участки неожиданно перемежались зелеными, красными, фиолетовыми холмами. На серых участках не было часов, дней, месяцев, лет, времена года путались, было то жарко, то холодно, то дождливо, то солнечно. Холмы тоже не связаны у меня с точным отрезком времени, важнее всякой даты их оттенки. Впрочем, как долго длились переживания, окрасившиеся в тот или иной цвет, тоже не важно; хватит и того, что автору этих строк об этом известно. Когда начинаешь подыскивать слова, медленное течение превращается в водоворот, краски смешиваются, как цвета фруктов в блендере. Теряет смысл не только выражение «прошло время»: понятия «днем», «однажды утром», «как-то вечером» превращаются в чистую условность. Все, что я могу сказать, это что мне и на самом деле, не прилагая особых усилий, удалось пройти два года гимназии за один. У меня была хорошая память (это я давно поняла) – мне было легче учиться дома по книжкам, чем на уроках. Достаточно было прочитать текст, даже не особенно сосредоточиваясь на нем, и я все запоминала.

Маленькая победа улучшила мои отношения с родителями, которые опять стали мною гордиться – в особенности отец. Но я не испытывала удовлетворения, я воспринимала тени родителей как не проходящую острую боль, как досаждающую часть моего «я», которую хотелось отрезать. Я решила (сначала ради создания некоей ироничной дистанции, потом – уже сознательно отвергая родственную связь) называть их по именам. Нелла, еще сильнее исхудавшая, постоянно ноющая, стала вдовой моего отца, хотя тот пребывал в добром здравии и жил себе припеваючи. Она по-прежнему бережно хранила его вещи, которые в свое время, словно бы пожадничав, не позволила забрать. Она всегда радовалась приходу его призрака, телефонному звонку из загробного мира их семейной жизни. Я даже решила, что мама периодически видится с Мариано, чтобы узнать, какими великими проблемами занят ее бывший супруг. В остальном она дисциплинированно, сжав зубы, пыталась справиться с бесконечным потоком повседневных забот, среди которых была и я. Впрочем, мной – и это было облегчением – она уже не занималась с тем же рвением, с которым проверяла горы домашних работ или причесывала любовные романы. «Ты уже взрослая, – говорила мама все чаще, – сама решай».

Мне нравилось, что я наконец-то могу уходить и возвращаться без излишнего контроля. Чем меньше мама и отец заботились обо мне, тем лучше я себя чувствовала. Ах, вот бы еще Андреа помалкивал! Я все с меньшей охотой выносила мудрые наставления о том, как строить жизнь, которые отец считал своим долгом давать мне, если мы виделись в Позиллипо, когда я навещала Анджелу и Иду, или когда он приходил к лицею, чтобы вместе перекусить панцаротти и пастакрешута. Мечта о том, что мы с Роберто подружимся, чудесным образом оживала, мне казалось, что он ведет и наставляет меня, как никогда не получалось у отца, слишком занятого собой и собственными злодеяниями. Несколько – нет, теперь уже много! – лет назад в нашей невзрачной квартире на виа Сан-Джакомо-деи-Капри Андреа неосторожно сказанными словами отнял у меня веру в себя, а сейчас жених Джулианы заботливо, с любовью возвращал ее мне. В общем, я так гордилась отношениями с Роберто, что иногда говорила о нем с отцом, чтобы с удовлетворением отметить, каким внимательным и серьезным тот сразу же становился. Отец расспрашивал меня, ему было любопытно, что за человек Роберто, о чем мы разговариваем, рассказывала ли я ему о нем и о его занятиях. Не знаю, уважал ли он Роберто на самом деле, трудно сказать, я давно перестала доверять словам Андреа. Помню, однажды я уверенно назвала Роберто счастливчиком, который сумел вовремя уехать из такого пропащего города, как Неаполь, и сделать прекрасную университетскую карьеру в Милане. В другой раз отец сказал мне: ты правильно делаешь, что общаешься с теми, кто лучше тебя, это единственный способ подниматься вверх, а не спускаться вниз. Пару раз он даже спросил меня, не познакомлю ли я его с Роберто: ему явно хотелось вырваться за пределы сварливой и мелочной компании, в которой он варился с юности. Тогда отец показался мне хрупким и ранимым.

2

Вот так вот мы с Роберто и подружились. Не стану преувеличивать, в Неаполь он приезжал нечасто, виделись мы редко. Но постепенно мы оба привыкли к тому, что, так и не став по-настоящему близкими друзьями, мы, как только получалось – разумеется, в присутствии Джулианы, – находили возможность побеседовать хоть несколько минут.

Признаюсь, поначалу я очень нервничала. Во время каждой встречи я думала, что зашла слишком далеко, что попытка говорить с ним на равных – он был почти на десять лет старше, я училась в лицее, он преподавал в университете – это проявление гордыни, что я просто выставляю себя на посмешище. Я бесконечно прокручивала в голове, что сказал он, что ответила я, стыдясь каждого произнесенного мной слова. Я понимала, что с пустым легкомыслием уходила от сложных вопросов, и сердце начинало ныть, как в детстве, когда я, не подумав, делала что-то такое, из-за чего родители не могли не расстроиться. В такие минуты я сомневалась, что вызывала у Роберто симпатию. У меня в голове его ироничная интонация усиливалась, превращалась в открытую издевку. Я вспоминала, насколько резко высказывалась, вспоминала те обрывки разговора, когда я пыталась произвести впечатление, и меня пробирал озноб или накатывала тошнота, хотелось выплюнуть все, что копилось внутри, избавиться от самой себя.

На самом деле все обстояло иначе. Каждая из наших встреч делала меня лучше, слова Роберто вызывали немедленную потребность что-то прочитать, найти нужные сведения. Все дни я только и делала, что старалась как можно лучше подготовиться к следующей встрече, чтобы суметь задать трудные вопросы. Я начала рыться в книгах, которые оставил у нас отец, – вдруг они помогут мне лучше понять… Понять что или кого? Евангелие, Отец, Сын, Святой Дух, трансцендентность и молчание, запутанный вопрос о вере и отсутствии веры, радикальность Христа, ужасы неравенства, насилие над слабыми, дикий, не знающий границ мир капиталистической системы, появление роботов, необходимость и безотлагательность коммунизма? У Роберто был широчайший кругозор, он постоянно переходил от одного к другому. Он связывал воедино небо и землю, все знал, соединял в одном рассуждении примеры, истории, цитаты, теории, а я старалась не отставать от него, разрываясь между уверенностью в том, что выгляжу как девчонка, которая только притворяется, будто все знает, и надеждой на то, что скоро мне снова представится случай показать себя с лучшей стороны.

3

В это время, чтобы успокоиться, я часто обращалась за помощью к Джулиане или Анджеле. Джулиана по понятным причинам казалась мне ближе, с ней я чувствовала себя в своей тарелке. Мысль о Роберто объединяла нас, во время его долгого отсутствия мы бродили по Вомеро и разговаривали о нем. Я наблюдала за Джулианой: он нее веяло удивительной чистотой, на запястье она всегда носила тетин браслет, мужчины смотрели на нее и оборачивались ей вслед, не в силах оторвать глаз от ее фигуры. Рядом с ней я исчезала, но стоило мне заговорить менторским тоном, употребить редкое слово, и она словно обмякала, порой мне казалось, что в ней совсем не осталось жизненной силы. Однажды она сказала мне:

– Сколько же ты читаешь!

– Это приятнее, чем делать уроки.

– А я сразу устаю.

– Дело привычки.

Я объяснила, что любовь к чтению – не моя заслуга, мне привил ее отец, он убеждал меня с детства, что книги и интеллектуальные занятия – это важно.

– Если тебе это вбили в голову, – сказала я, – потом от этого уже не избавиться.

– Ну и слава богу. Образованные люди хорошие.

– Мой отец не хороший.

– А Роберто хороший, и ты тоже.

– Я не образованная.

– Да что ты! Ты учишься, умеешь разговаривать о чем угодно, всем готова помочь, даже Виттории. У меня так не получается, я сразу злюсь.

Признаюсь, мне льстили ее признания в том, что она меня уважает. Поскольку Джулиана представляла себе интеллектуалов именно такими, я старалась не обмануть ее ожиданий – в том числе и потому, что она огорчалась, если я болтала с ней об одной чепухе, словно с ее женихом я показывала себя с лучшей стороны, а с ней ограничивалась обычными глупостями. Она подталкивала меня говорить на сложные темы, просила рассказывать о книгах, которые мне понравились раньше или нравились теперь. Она просила: перескажи мне их. То же тревожное любопытство вызывали у нее фильмы и музыка. Даже Анджела и Ида не просили меня настолько подробно рассказывать о том, что я люблю, о том, чем занимаюсь в свободное время, а не из-под палки. В лицее никто не догадывался, что у меня есть самые разнообразные интересы, связанные с чтением, никто из одноклассниц никогда не просил меня, к примеру, пересказать «Историю Тома Джонса»[11]. Поэтому нам с Джулианой было хорошо друг с другом. Мы часто виделись, я ждала ее на выходе из фуникулера в Монтесанто, она поднималась в Вомеро, как в чужую страну, где беззаботно проводила каникулы. Мы ходили с пьяцца Ванвителли до пьяцца дельи Артисти и обратно, не обращая внимания на прохожих, машины, магазины, я отдавалась удовольствию зачаровывать ее именами, названиями, историями; казалось, будто и она видит и чувствует только то, что видела и чувствовала я, читая книги, смотря фильмы, слушая музыку.

В отсутствие Роберто, в компании его невесты, я строила из себя хранительницу великой мудрости, а Джулиана слушала меня с жадным вниманием, словно демонстрируя, насколько я ее превосхожу, несмотря на разницу в возрасте, несмотря на ее красоту. Однако порой я догадывалась, что с ней что-то не так, точно она пытается справиться с недомоганием. Я пугалась, в ушах опять звучал сердитый голос Виттории: «Зачем ты встреваешь между Джулианой и ее женихом? Ну-ка ответь, вместо того чтобы доставать меня разговорами про браслет. Ты что, хуже моего братца? Отвечай, я слушаю: ты еще большая зазнайка, чем твой отец?» Мне хотелось быть Джулиане доброй подругой, и я боялась, что под воздействием злых чар Виттории Джулиана решит, что это на самом деле не так, и отдалится от меня.

4

Мы часто виделись в компании Анджелы – та обижалась, если мы не брали ее с собой. Но Джулиана и Анджела не ладили: с ней было еще заметнее, что Джулиане порой становилось нехорошо. Болтавшая без умолку Анджела подшучивала надо мной и над Джулианой, нарочно плохо отзывалась о Тонино, с иронией пресекала всякую попытку поговорить о чем-то серьезном. Я на нее не сердилась, но Джулиана мрачнела, защищала брата, рано или поздно начинала огрызаться, переходя на диалект.

В общем, то, что со мной не выходило наружу, с Анджелой становилось явным, и мы рисковали в любое мгновение окончательно рассориться. Когда мы оставались вдвоем, Анджела показывала, что ей много чего известно об отношениях между Джулианой и Роберто, хотя после встречи на пьяцца Амедео она решила не совать нос в эту историю. Из-за того, что она отошла в сторону, мне стало чуть легче, но в то же время я немного обиделась. Однажды, когда она пришла ко мне домой, я спросила:

– Роберто тебе не нравится?

– Да что ты!

– Так в чем же дело?

– Ни в чем. Но когда вы с ним разговариваете, остальные чувствуют себя лишними.

– А Джулиана?

– Бедная Джулиана.

– Почему это она бедная?

– Знаешь, как ей скучно в обществе профессоров?

– Ей вовсе не скучно.

– Скучно, просто она притворяется, чтобы сохранить свою должность.

– Какую должность?

– Невесты. Неужели ты думаешь, что такая девушка, как Джулиана, работающая секретаршей у зубного врача, слушает, как вы двое рассуждаете о разуме и вере, и не умирает от скуки?

Я взорвалась:

– По-твоему, интересно разговаривать только о бусах, браслетах, трусах и лифчиках?

Анджела обиделась:

– Я разговариваю не только об этом.

– Раньше нет, а в последнее время да.

– Неправда.

Я извинилась, она ответила: «Ладно, но ты просто вредина». Разумеется, она тут же снова начала болтать, явно стараясь меня задеть:

– Хорошо, что она периодически ездит к нему в Милан.

– В каком смысле хорошо?

– Что там они наконец-то ложатся в постель и занимаются тем, чем должны.

– Джулиана всегда ездит в Милан с Тонино.

– И Тонино, по-твоему, сторожит их круглые сутки?

Я фыркнула:

– А по-твоему, обязательно спать вместе с тем, кого любишь?

– Да.

– Спроси у Тонино, спят ли они вместе. Посмотрим, что он ответит.

– Уже спросила, но Тонино о таких вещах не говорит.

– Значит, ему нечего сказать.

– Значит, он тоже считает, что бывает любовь без секса.

– И кто же еще так считает?

Она посмотрела на меня и неожиданно грустно улыбнулась:

– Ты.

5

Анджела заявила, что я давно уже не рассказываю на эту тему ничего интересного. То, что я перестала развлекать ее неприличными историями, было правдой: просто мне казалось наивным преувеличивать свой скромный опыт, а более основательного материала у меня не было. С тех пор как мои отношения с Роберто и Джулианой стали теснее, я и близко не подпускала Сильвестро, который учился со мной в одном лицее и который после истории с карандашом стал ко мне липнуть и все время предлагал завести тайный роман. Но главное – я была непреклонна со все так же пристававшим ко мне Коррадо и деликатна, но тверда с Розарио, регулярно поджидавшим меня у лицея и предлагавшим поехать к нему в мансарду на виа Мандзони. Теперь мне казалось, что все трое кавалеров принадлежат к падшей части человечества, к которой, к несчастью, относилась и я сама. Анджела же словно стала другой: она изменяла Тонино, не скрывая от меня и Иды подробностей случайных интрижек с соучениками и даже с преподавателем, которому было за пятьдесят: рассказывая о нем, Анджела презрительно морщилась.

Ее презрение меня поражало, оно не было наигранным. Я хорошо ее понимала, мне хотелось сказать Анджеле: у тебя все написано на лице, давай поговорим. Но мы никогда об этом не говорили, ведь нам почему-то казалось, что секс должен непременно вызывать восторг. Мне и самой не хотелось признаваться Анджеле и даже Иде, что я скорее уйду в монастырь, чем снова вытерплю вонь сортира, как в штанах у Коррадо. Еще мне не нравилось, что Анджела толковала мою незаинтересованность как доказательство преданности Роберто. А еще, если честно, мне и самой было трудно признать всю правду. Не то чтобы я однозначно презирала секс, дело было не в этом. Возможно, то, что вызывало отвращение, когда я была с Коррадо, могло не вызвать его, будь я с Роберто. Поэтому я ловила Анджелу на противоречиях, например, спрашивала:

– Почему ты не бросишь Тонино, если занимаешься этим с другими?

– Потому что Тонино хороший, а остальные просто животные.

– И ты занимаешься этим с животными?

– Да.

– Зачем?

– Мне нравится, как они на меня смотрят.

– Пусть и Тонино тоже так смотрит.

– Он на меня так не смотрит.

– Возможно, он не мужчина, – предположила однажды Ида.

– Да нет, вполне себе мужчина.

– Тогда в чем дело?

– Он не животное, вот в чем.

– Я не верю, – сказала Ида. – Все мужчины животные.

– Не все, – возразила я, думая о Роберто.

– Не все, – подтвердила Анджела и красочно описала эрекцию Тонино, возникавшую, едва он к ней прикасался.

Вероятно, именно в то время, слушая веселые рассуждения Анджелы, я и почувствовала, что мне нужно серьезно обсудить все это, но не с подружками, а с Роберто и Джулианой. Роберто уйдет от разговора? Нет, я не сомневалась, что он ответит и даже сумеет внятно все объяснить. Проблема была в Джулиане, ей подобные беседы могли показаться неуместными. Зачем обсуждать это в присутствии ее жениха? Мы виделись с ним всего шесть раз, включая тот день на пьяцца Амедео, и всякий раз не очень подолгу. Так что, если честно, мы не были близкими друзьями. Хотя Роберто всегда старался приводить конкретные примеры, рассуждая о важных вопросах, у меня не хватило бы духу спросить: почему, если покопаться, секс можно найти во всем, даже в самых возвышенных вещах? Почему секс невозможно определить одним словом, а нужно много определений – нелепый, глупый, трагический, веселый, приятный, отвратительный? Почему единственного определения никогда не хватает, всякий раз приходится перебирать весь этот список? Бывает ли большая любовь без секса, бывает ли, что сексуальные отношения между мужчиной и женщиной не мешают желанию любить и быть любимым? Я воображала, как задаю эти и другие вопросы равнодушным или даже почти торжественным голосом, чтобы Джулиана и Роберто ни в коем случае не подумали, будто мне любопытно узнать про их личную жизнь. Но я твердо знала, что никогда их не задам. Вместо этого я пристала к Иде:

– Почему ты предполагаешь, что все мужчины животные?

– Я не предполагаю, я точно знаю.

– Значит, и Мариано животное?

– Конечно, он же спит с твоей мамой.

Я вздрогнула и сказала холодно:

– Они видятся, но они просто друзья.

– Я тоже думаю, что они просто друзья, – встряла Анджела.

Ида решительно замотала головой и уверенно повторила:

– Они не просто друзья. – А потом воскликнула: – Я никогда не поцелую мужчину, мне противно!

– Даже такого хорошего и красивого, как Тонино? – спросила Анджела.

– Нет, я буду целовать только женщин. Хотите, прочитаю вам свой рассказ?

– Нет, – ответила Анджела.

Я молча смотрела на зеленые туфельки Иды. Мне вспомнилось, как ее отец разглядывал мою грудь.

6

Мы часто обсуждали отношения между Роберто и Джулианой. Анджела все выведывала у Тонино, а потом с удовольствием пересказывала мне. Однажды она позвонила, узнав об очередной ссоре, на сей раз между Витторией и Маргеритой. Сцепились они из-за того, что Маргерита не поддерживала Витторию и не считала, что Роберто обязан немедленно жениться на Джулиане и переехать в Неаполь. Обычно тетя орала, Маргерита спокойно возражала, а Джулиана помалкивала, словно ее это не касалось. Но тут вдруг сама Джулиана стала орать, бить тарелки и стаканы, даже довольно крепкая Виттория не могла ее удержать. Джулиана кричала: «Я сейчас же уеду, я буду жить с ним, видеть вас больше не могу». Пришлось вмешаться Тонино и Коррадо.

Ее рассказ меня смутил, я сказала:

– Виттория сама виновата, лезет не в свое дело.

– Да все виноваты. Похоже, Джулиана очень ревнует. Тонино говорит, что он уверен в Роберто, как в себе самом, он человек честный и преданный. Но всякий раз, как Тонино ездит с ней в Милан, она устраивает сцены: то ей не нравится, что какая-нибудь студентка много себе позволяет, то у коллеги Роберто не то выражение лица, и так далее.

– Я не верю.

– Зря. Джулиана выглядит спокойной, но Тонино сказал, что у нее нервное истощение.

– Как это?

– Когда ей плохо, она ничего не ест, только плачет и кричит.

– А сейчас она как?

– Нормально. Сегодня вечером мы с ней и с Тонино идем в кино, хочешь с нами?

– Если я пойду, то говорить буду только с Джулианой. Не вешай на меня Тонино.

Анджела рассмеялась:

– А я-то нарочно тебе позвала, чтобы ты спасла меня от Тонино, сил моих больше нет.

Я согласилась, но день не заладился: после обеда, да и вечером, все шло наперекосяк. Мы встретились на пьяцца дель Плебишито, перед кафе «Гамбринус», и двинулись по виа Толедо к кинотеатру «Модерниссимо». Не успела я и словом перекинуться с Джулианой (отметила только ее встревоженный взгляд, покрасневшие глаза, браслет на запястье), как Анджела решительно взяла ее под руку; мы с Тонино шли сзади, немного приотстав. Я спросила у него:

– Все в порядке?

– Все хорошо.

– Я знаю, что ты часто ездишь с сестрой к Роберто.

– Нет, не очень часто.

– Знаешь, ведь я с ними несколько раз виделась.

– Да, Джулиана мне рассказывала.

– Красивая пара.

– Угу.

– Я правильно поняла – после свадьбы они вернутся в Неаполь?

– Вроде бы нет.

Больше я у него ничего не выпытала: Тонино – как воспитанный человек – был не прочь поддерживать беседу, но только не на эту тему. И я позволила ему рассказать об одном его приятеле из Венеции – Тонино собирался съездить к нему, прикинуть, не стоит ли ему тоже перебраться туда.

– А как же Анджела?

– Анджеле со мной плохо.

– Неправда.

– Правда.

Мы пришли к кинотеатру; я сейчас не вспомню, какой показывали фильм… может, потом вспомню. Тонино настоял на том, чтобы купить билеты на всех, и вдобавок он купил леденцы и мороженое. Мы вошли в зал, доедая мороженое; свет еще горел. Мы сели – первым Тонино, потом Анджела, потом Джулиана, последней я. Вначале мы почти не обращали внимания на трех парней, сидевших прямо за нами и похожих на наших с Анджелой одноклассников, – лет шестнадцати, не старше. Мы, конечно, слышали, как они перешептываются и хихикают, но я, Анджела и Джулиана, отвернувшись от Тонино, немедленно принялись болтать и никого вокруг не замечали.

Поскольку мы не обращали на них внимания, троица начала шумно ерзать. Я заметила этих ребят, только когда один из них, тот, что понаглее, громко сказал: «Садитесь с нами, мы вам сами кино покажем». Анджела засмеялась – видимо, занервничав, – и обернулась; парни в ответ тоже засмеялись, самый нахальный повторил свое приглашение. Я тоже повернулась и поняла, что ошиблась: они были похожи не на наших одноклассников, а на Коррадо и Розарио, лишь чуток причесанных школой. Я посмотрела на Джулиану как на старшую, ожидая, что она сочувственно улыбнется. Но она была серьезна, напряжена и не сводила глаз с Тонино, который словно оглох и бесстрастно смотрел на белый экран.

Пошла реклама; самый наглый погладил волосы Джулианы, прошептав: «Какие красивые!» Другой затряс кресло Анджелы, которая после этого потянула Тонино за руку и сказала: «Они мне мешают, вели им прекратить». Джулиана тихо проговорила «Не надо» то ли Анджеле, то ли брату. Анджела, не обратив внимания на ее слова, раздраженно заявила Тонино: «Никуда больше с тобой не пойду! С меня хватит!» Наглый парень сразу выкрикнул: «И правильно, мы же звали тебя к нам! Иди, место есть!» Кто-то в зале зашикал, прося не нарушать тишину. Тонино медленно, растягивая слова, предложил: «Давайте пересядем поближе, здесь неудобно». Он встал, за ним мгновенно вскочила с места Джулиана, потом я… Анджела, немного помешкав, тоже поднялась и заявила Тонино: «Ты просто смешон».

Мы уселись в том же порядке, но на несколько рядов ближе к экрану. Анджела стала что-то говорить Тонино на ухо: она злилась, я поняла, что она хочет воспользоваться случаем, чтобы избавиться от него. Бесконечная реклама закончилась, снова зажегся свет. Парни сзади все веселились; я услышала, как они ржут, и обернулась. Они уже встали и с шумом карабкались через ряды: первый, второй, третий, мгновение – и они опять оказались за нашими спинами. Их вожак заявил: «Вы послушали этого дурака, и мы обиделись, с нами так нельзя, мы хотим смотреть кино вместе с вами».

Дальше все произошло за считанные секунды. Свет погас, с громким звуком начался фильм. Голос парня заглушила музыка, теперь мы все становились видны, только когда на экране было светло. Анджела громко спросила Тонино: «Ты слышал, что он назвал тебя дураком?» Парни заржали, зрители зашикали. Тут Тонино неожиданно вскочил, Джулиана успела еще сказать: «Тони, нет!» – но он уже залепил Анджеле такую пощечину, что та ударилась головой о мою скулу; было больно. Парни растерянно замолчали. Тонино резко – как резко приходит от сквозняка в движение и захлопывается дверь – повернулся к обидчикам и принялся ритмично осыпать их ругательствами, которые я не возьмусь повторить. Анджела расплакалась, Джулиана сжала мне руку и сказала: «Надо уйти, мы должны его увести». Увести брата силой – вот что она имела в виду, словно опасность грозила не Анджеле и не нам с Джулианой, а Тонино. Тем временем самый наглый парень опомнился и заявил: «Ой, как страшно, мы прямо дрожим. Ты, клоун, только с бабами драться горазд! А ну, поди сюда!» Словно пытаясь заглушить его голос, Джулиана крикнула: «Тони, это же мальчишки!» Но не прошло и секунды, как Тонино одной рукой схватил парня за голову – кажется, за ухо, я точно не помню, – схватил и потянул к себе, словно собрался ее оторвать. А потом ударил его кулаком снизу в челюсть – парень отлетел назад, упал на свое место, изо рта у него потекла кровь. Приятели хотели было ему помочь, но, увидев, что Тонино вот-вот перелезет через кресла, со всех ног кинулись к выходу. Джулиана повисла на брате, чтобы помешать ему гнаться за ними; фильм только начался, звучала громкая музыка, зрители кричали, Анджела рыдала, раненый парень вопил. Тонино оттолкнул сестру и снова занялся тем, кто плакал, стенал и чертыхался, сидя в кресле. Он хлестал его по щекам и бил кулаком, оскорбляя на диалекте, который я не понимала, – слова вылетали стремительно, яростно, взрываясь одно за другим. Теперь уже все в зале орали, требовали включить свет, вызвать полицию. Мы с Джулианой и Анджелой хватали Тонино за руки и кричали: «Пошли отсюда, хватит, пошли!» В конце концов нам удалось его утащить, и мы выбрались на улицу. «Скорее, Тони, скорее, беги!» – крикнула Джулиана и хлопнула его по спине, а он все повторял и повторял на диалекте: «Ну почему, почему в этом городе нормальный человек не может пойти в кино и спокойно посмотреть фильм?!» Обращался он, главным образом, ко мне, чтобы понять, согласна я с ним или нет. Я кивнула, чтобы он успокоился, и он побежал к пьяцца Данте – очень красивый, несмотря на вытаращенные глаза и посиневшие губы.

7

Мы быстро пошли прочь и замедлили шаги, только когда почувствовали себя в безопасности среди толпы на виа Пиньясекка. И тут я наконец осознала, насколько перепугалась. Анджела выглядела подавленной, Джулиана тоже – по ней было похоже, будто она сама участвовала в стычке: волосы растрепаны, воротник куртки наполовину оторван. Я проверила, остался ли на ее запястье браслет, – браслет был на месте, но он не сиял.

– Мне надо бежать домой, – сказала Джулиана, обращаясь ко мне.

– Ладно. И сразу позвони, дай знать, как там Тонино.

– Ты испугалась?

– Да.

– Мне очень жаль. Тонино обычно сдерживается, но иногда точно слепнет от гнева.

Вмешалась Анджела, в глазах у которой стояли слезы.

– Я тоже испугалась.

Джулиана побледнела от злости и почти выкрикнула:

– Молчи! Молчи! Рта не смей раскрывать!

Я никогда не видела ее настолько взбешенной. Расцеловав меня в обе щеки, она ушла.

Мы с Анджелой направились к фуникулеру. Я была растеряна, мне в память врезались слова «слепнет от гнева». Всю дорогу я рассеянно слушала причитания подруги. Она была в отчаянье, все твердила «Какая же я дура!» Но потом дотрагивалась до красной распухшей щеки и до болевшей шеи и возмущалась: «Что он себе позволяет? Дал мне оплеуху – мне, которую папа с мамой в жизни пальцем не тронули! Видеть его не хочу, никогда, никогда, никогда!» Поплакав, она вспомнила о другом горе: Джулиана с ней не попрощалась, а попрощалась только со мной. «Несправедливо винить во всем меня, – бормотала она, – откуда я знала, что Тонино такой зверь?» Когда мы расставались возле ее дома, она сказала: «Ладно, я не права, но Тонино и Джулиана совсем невоспитанные. Я и не думала, что он на такое способен: ударить меня по лицу! Он ведь мог убить и меня, и тех ребят. Зачем я влюбилась в такое животное?» Я ответила: «Ты ошибаешься. Тонино и Джулиана воспитанные люди, но иногда человек и в самом деле слепнет от гнева».

Потом я медленно побрела домой. Эти слова – «слепнуть от гнева» – никак не шли у меня из головы. Бывает, что все в порядке: «Здравствуйте, до скорого, располагайтесь, что будете пить, вам не трудно сделать потише, спасибо, пожалуйста…» Но в любой миг перед тобой может опуститься черный занавес. Ты внезапно слепнешь, не держишь дистанцию, на что-нибудь натыкаешься. Так бывает у всех или только у некоторых: дойти до предела и ослепнуть? И когда именно мы бываем настоящими: когда видим все четко или когда самые сильные, мощные чувства – ненависть, любовь – ослепляют нас? Ослепнув из-за Виттории, Энцо перестал видеть Маргериту? Отец больше не видел маму, ослепленный Костанцей? Я ничего не видела, ослепленная оскорбительной репликой Сильвестро? Роберто тоже мог быть ослеплен? Или он всегда, в любых обстоятельствах, под давлением любых переживаний, сохраняет спокойствие и ясность ума?

В квартире было темно и очень тихо. Видимо, мама решила провести субботний вечер не дома. Зазвонил телефон, я сразу ответила, не сомневаясь, что звонит Джулиана. Но это был Тонино, он сказал медленно и спокойно, что меня очень обрадовало, потому что теперь я воспринимала его спокойствие как некую возведенную им самим прочную конструкцию:

– Я хотел извиниться и попрощаться.

– Куда ты едешь?

– В Венецию.

– Когда?

– Сегодня ночью.

– Почему ты так решил?

– Потому что иначе я загублю свою жизнь.

– А что говорит Джулиана?

– Ничего, она не знает, никто не знает.

– Даже Роберто?

– Нет. Если он узнает, что я сегодня натворил, он перестанет со мной разговаривать.

– Но Джулиана ему все расскажет.

– А я нет.

– Сообщишь мне свой адрес?

– Как только смогу, я тебе напишу.

– Почему ты позвонил мне?

– Потому что ты все понимаешь.

Я положила трубку, мне стало грустно. Я пошла на кухню, выпила воды, вернулась в коридор. Однако на этом день не закончился. Открылась дверь комнаты, которая прежде была родительской спальней, и оттуда появилась мама. На ней было не повседневное платье: мама нарядилась, как на праздник. Она спросила, как ни в чем не бывало:

– Ты разве не собиралась в кино?

– Мы туда не пошли.

– А мы как раз идем. Как там на улице? Плащ надевать?

Из той же комнаты, и тоже нарядный, вышел Мариано.

8

Это стало последним этапом нашего затяжного семейного кризиса и одновременно важным шагом на моем трудном пути во взрослый мир. Я поняла – в то мгновение, когда решила вести себя вежливо и ответить маме, что вечер теплый, позволить Мариано привычно расцеловать меня и привычно бросить взгляд на мою грудь, – что остановить взросление невозможно. Когда за мамой и Мариано захлопнулась дверь, я пошла в ванную и долго стояла под душем, словно пытаясь смыть с себя их обоих.

Я сушила волосы перед зеркалом, и мне вдруг стало смешно. Во всем-то меня обманули, даже волосы у меня не были красивые: они прилипали к голове – добиться, чтобы они казались пышными и сияющими, никак не получалось. Что же до моего лица – да, в нем совсем не было гармонии, как и в лице Виттории. Но превращать это в трагедию было бы неправильно. Достаточно бросить хотя бы короткий взгляд на тех, кому повезло родиться с красивым, миловидным лицом, чтобы обнаружить, что за ним скрывается ад, ничем не отличающийся от ада, просвечивающего на некрасивых и грубых лицах. Сияние прекрасного лица, усиленное нежным выражением, сулило еще большее горе, чем лицо тусклое.

Например, Анджела после сцены в кино и исчезновения из ее жизни Тонино стала грустной и злой. Она подолгу разговаривала со мной по телефону, обвиняя меня в том, что я не встала на ее сторону, не возмутилась, когда ее ударил мужчина, что я считала правой Джулиану. Я пыталась с ней спорить, но тщетно. Она заявила, что обо всем рассказала Костанце и даже моему отцу: Костанца согласилась, что Анджела права, а Андреа пошел еще дальше: поняв, кто такой этот Тонино, чей он сын, где он родился и вырос, отец страшно рассердился – не столько на Анджелу, сколько на меня. Если верить Анджеле, он заявил: «Джованне прекрасно известно, что это за люди, она должна была тебя защитить». «А ты меня не защитила!» – выкрикнула Анджела, и я представила ее нежное, прелестное, соблазнительное личико с белой телефонной трубкой у уха – у них дома в Позиллипо, – которое в этот миг было уродливее моей физиономии. Я сказала: «Пожалуйста, оставь меня в покое, делись теперь всем с Андреа и Костанцей, они явно понимают тебя лучше». И повесила трубку.

После всего этого я очень сблизилась с Джулианой. Анджела неоднократно пыталась помириться, все предлагала: «Давай сходим куда-нибудь». Но я всегда отвечала, даже если это было неправдой: «У меня дела, мне надо увидеться с Джулианой». Давала ей понять или даже говорила открытым текстом: «Тебе со мной нельзя, Джулиана тебя не выносит».

Я свела до минимума и отношения с мамой, перейдя на ничего не значащие фразы, вроде: «Сегодня меня не будет, я еду в Пасконе». Когда мама спрашивала «Зачем?», я отвечала: «Захотелось». Я вела себя так, чтобы чувствовать себя свободной от прежних обязательств, чтобы было ясно: мне больше нет дела до мнения родных и друзей, до их ценностей, до их желания, чтобы я соответствовала им и тому, чем они себя считали.

9

Конечно, я все теснее сближалась с Джулианой ради того, чтобы сохранить дружбу с Роберто, не стану этого отрицать. Но мне казалось, что я действительно нужна Джулиане, – ведь Тонино уехал, ничего не объяснив, оставив ее одну противостоять Виттории и ее наглым выходкам. Как-то днем она позвонила мне страшно взволнованная и сообщила, что ее мать – разумеется, под давлением моей тети – потребовала, чтобы Джулиана заявила Роберто: «Или ты немедленно на мне женишься и переезжаешь в Неаполь, или мы разрываем помолвку».

– Но я не могу, – говорила она в отчаянье, – он так устал, он сейчас занят работой, которая очень важна для его карьеры. Будет безумием с моей стороны потребовать: немедленно женись на мне. И вообще – я хочу навсегда отсюда уехать.

Ей все надоело. Я посоветовала объяснить Маргерите и Виттории, насколько Роберто нелегко; после долгих колебаний она так и поступила, но ни та, ни другая ей не поверили и опять стали давить на нее. «Они женщины темные, – жаловалась Джулиана, – они пытаются меня убедить, что если у Роберто на первом месте университет, а свадьба на втором, значит, он не так уж меня любит, значит, я зря трачу на него время».

Атаки со стороны матери и Виттории возымели свое действие: вскоре я поняла, что и Джулиана порой сомневается в Роберто. Конечно, обычно она выходила из себя и сердилась на Витторию, которая нашептывала ее матери всякие гадости, но капля за каплей эти гадости постепенно заполняли голову Джулианы, повергали ее в тоску.

– Ты видишь, где я живу? – сказала она как-то вечером, когда я приехала к ней и мы прогуливались по унылым улицам около ее дома. – А вот Роберто сейчас в Милане, он вечно занят, общается со всякими умными людьми, иногда у него столько дел, что я не могу ему дозвониться.

– Такая у него жизнь.

– Его жизнью должна быть я.

– Не уверена.

Она занервничала.

– Не уверена? Тогда что? Занятия, разговоры с коллегами и студентками? Наверное, Виттория права: или он женится на мне, или я даю ему отставку.

Все еще усложнилось, когда Роберто сообщил, что уедет по работе на десять дней в Лондон. Джулиана встревожилась больше обычного; постепенно стало ясно, что дело не столько в поездке за границу – я узнала, что прежде такие поездки уже случались, хотя и всего на два-три дня, – сколько в том, что едет он не один. Тут я тоже заволновалась.

– С кем он будет?

– С Микелой и двумя другими преподавателями.

– Кто такая Микела?

– Она к нему вечно липнет.

– Тогда ты тоже поезжай.

– Куда, Джанни? Куда? Меня растили не как тебя, вспомни Витторию, вспомни мою маму, вспомни всю эту нашу чертову дыру! Тебе все дается легко, а мне нет.

Мне это показалось несправедливым: я старалась вникнуть в ее трудности, а она даже не представляла, с каким трудностями сталкиваюсь я. Но я притворилась, что все в порядке, дала ей выговориться, а потом принялась утешать. Как обычно, главным моим доводом стали исключительные качества ее жениха: Роберто – не обычный человек, он верующий, он наделен огромной духовной силой, он очень образован. Даже если эта Микела имеет на него виды, он не поддастся. «Он любит тебя, – сказала я, – и поведет себя честно».

Она неожиданно расхохоталась. Перемена настроения была настолько разительной, что мне вспомнился Тонино и сцена в кино. Потом Джулиана с тревогой уставилась мне в глаза и перешла со смеси итальянского с диалектом на диалект.

– Откуда тебе известно, что он меня любит?

– Это известно не только мне, а всем, и Микеле наверняка тоже.

– Мужики, честные они или или нет, так устроены, что стоит их коснуться – и им сразу охота тебя трахнуть.

– Это тебе Виттория сказала, но все это глупости.

– Виттория говорит гадости, а не глупости.

– Нужно верить Роберто, иначе тебе будет плохо.

– Мне и так совсем плохо, Джанни.

Тут я поняла, что Джулиана подозревала Микелу не только в желании переспать с Роберто, но и в намерении отнять его и женить на себе. Я подумала, что Роберто, занятый своей работой, вряд ли догадывался, что так тревожит Джулиану. Тогда я решила, что достаточно будет сказать ему: «Джулиана боится тебя потерять, она вся испереживалась, успокой ее». Короче, телефон жениха я попросила у нее именно за этим.

– Если хочешь, – предложила я вроде бы невзначай, – я с ним поговорю и постараюсь понять, что у него там с этой Микелой.

– Ты это сделаешь?

– Конечно.

– Но он не должен догадаться, что ты звонишь по моей просьбе.

– Разумеется.

– А потом ты мне все перескажешь: что спросишь ты и что ответит он.

– Обязательно.

10

Я записала номер телефона в тетрадке и обвела его красным карандашом в прямоугольную рамку. Однажды после обеда, воспользовавшись маминым отсутствием и страшно волнуясь, я позвонила. Казалось, Роберто удивился, даже испугался. Наверное, он решил, что с Джулианой что-то случилось, – первым делом он спросил как раз об этом. Я сказала, что у нее все нормально, потом начала что-то болтать, а потом, неожиданно для самой себя пропустив все вступления, которые должны были придать моему звонку видимость приличия, почти с угрозой заявила:

– Если ты обещал жениться на Джулиане и не женишься, то ты безответственный человек!

Роберто помолчал секунду, а потом рассмеялся:

– Я всегда держу свои обещания. Тебе тетя велела мне позвонить?

– Нет, я сама решаю, что делать.

Потом мы стали разговаривать; меня поразило, что он оказался готов обсуждать со мной личную жизнь. Он сказал, что любит Джулиану и что не женится на ней, только если она сама скажет ему, что больше он ей не нужен. Я успокоила его – мол, он очень нужен Джулиане, – но прибавила, что она нервничает, боится его потерять, боится, что он полюбит другую. Он ответил, что ему это известно и что он делает все, чтобы ее успокоить. «Я тебе верю, – сказала я, – но сейчас ты едешь за границу, там ты можешь кого-нибудь встретить: если ты решишь, что Джулиана плохо понимает тебя и твои занятия, а другая женщина понимает абсолютно все, то что тогда?» Отвечал он мне долго. Начал с Неаполя, с Пасконе, с детства, которое провел в этих местах. Он описал их как нечто чудесное, вовсе не похожее на то, какими они виделись мне. Сказал, что он перед ними в долгу и обязан его заплатить. Постарался втолковать, что любовь к Джулиане, возникшая на этих улицах, постоянно напоминала ему об этом долге. Когда я спросила, что он имеет в виду под «долгом», он объяснил, что должен в каком-то смысле вернуть полученное им местам, где он родился, и что целой жизни не хватит, чтобы уравновесить чаши весов. Тогда я спросила: «Ты хочешь жениться на ней, как если бы женился на Пасконе?» Я поняла, что он такого не ожидал, он поблагодарил меня за то, что я заставила его об этом задуматься, а потом, словно через силу, медленно проговорил: «Я хочу жениться на ней, потому что она воплощает мой долг». Он все время говорил негромко, хотя порой и произносил нечто высокопарное, вроде «Одному не спастись». Порой мне казалось, что я беседую с кем-то из ровесников: Роберто старался говорить просто, благодаря этому я почувствовала себя увереннее, но все же немного расстроилась. Я подозревала, что он держится со мной так, как если бы я была маленькой девочкой, даже подумала, что с Микелой он небось говорит более сложным и богатым языком. С другой стороны, чего я могла ожидать? Я поблагодарила его за объяснения, он поблагодарил меня за возможность поговорить о Джулиане и за то, что я хорошая подруга им обоим. Я выпалила, не подумав:

– Тонино уехал, ей очень плохо, она совсем одна.

– Я знаю и постараюсь помочь. Был очень рад тебя слышать.

– Взаимно.

11

Я все слово в слово пересказала Джулиане, и к ней вернулся румянец; так было намного лучше. Я не заметила ухудшений, когда Роберто уехал в Лондон. Джулиана говорила, что он ей звонит, что он написал ей очень милое письмо и Микелу больше не упоминал. Она обрадовалась, узнав от Роберто, что у него только что вышла большая статья в известном журнале. Казалось, она гордится им и так счастлива, будто сама ее написала. Однако она со смехом пожаловалась, что хвастаться статьей может только передо мной: Виттория, ее мама и Коррадо вряд ли оценят эту новость, а Тонино, единственный, кто способен это понять, сейчас далеко – работает в Венеции официантом. Интересно, продолжил ли он учебу.

– Дай почитать! – попросила я.

– Журнала у меня нет.

– Но статью-то ты прочитала?

Она поняла, что для меня само собой разумеется, что он дает ей читать все, что пишет: мой отец всегда давал читать свои сочинения маме, иногда он требовал, чтобы и я читала страницы, которыми он особенно дорожил. Джулиана помрачнела, по ее глазам я поняла, что она бы с удовольствием ответила «Да, конечно, прочитала», она даже механически кивнула. Но потом, сердито взглянув на меня, она сказала:

– Нет, я их не читала и читать не хочу.

– Почему?

– Боюсь, что ничего не пойму.

– Может, все равно стоит прочесть, для него это важно.

– Будь это для него важно, он бы мне их давал. Но он этого никогда не делал, значит, он уверен, что я ничего не пойму.

Помню, мы прогуливались по виа Толедо; стояла жара. Занятия в школах уже заканчивались, скоро должны были начаться экзамены. По улицам бродили толпы ребят и девчонок; как же это было здорово – не сидеть за уроками, а торчать все время на улице. Джулиана глядела на них, словно не понимая, почему все такие оживленные. Она провела пальцами по лбу; я почувствовала, что ей опять становится тоскливо, и выпалила:

– Все дело в том, что вы не живете вместе, но когда вы поженитесь, он будет давать тебе читать все, вот увидишь!

– У него все читает Микела.

Это известие меня неприятно удивило, но отреагировать я не успела. Как только прозвучала эта фраза, нас окликнул громкий мужской голос: сначала я услышала имя Джулианы, потом свое. Мы одновременно повернулись и увидели на противоположной стороне улицы Розарио, стоявшего в дверях бара. Джулиана раздраженно махнула рукой, словно шлепнув ею по воздуху: она явно хотела пройти мимо, притворившись, будто ничего не слышала. Но я уже поздоровалась с Розарио – он переходил улицу, чтобы присоединиться к нам.

– Ты что, знакома с сыном адвоката Сардженте? – спросила Джулиана.

– Меня с ним познакомил Коррадо.

– Коррадо кретин.

Переходя улицу, Розарио, разумеется, улыбался. Казалось, он был очень рад нас видеть.

– Это судьба, – сказал он, – раз я встретил вас так далеко от Пасконе. Пойдемте, я вас угощу.

Джулиана холодно ответила:

– Мы торопимся.

Розарио изобразил на лице тревогу:

– Что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь? Нервишки пошаливают?

– Я себя прекрасно чувствую.

– У тебя ревнивый жених? Запретил тебе со мной разговаривать?

– Жениху даже не известно о твоем существовании.

– Но тебе-то известно, правда? Тебе прекрасно известно, и ты все время обо мне думаешь, только жениху об этом не говоришь. А надо бы сказать, надо бы все ему открыть. От жениха не должно быть секретов, иначе отношения не клеятся и всем плохо. Я вижу, как ты мучаешься, гляжу на тебя и думаю: как же она отощала, бедняжка. Ты была такая округлая и мягкая, а теперь похожа на швабру.

– Зато ты у нас красавчик.

– Да уж получше твоего женишка. Пойдем, Джанни, хочешь сфольятеллу[12]?

Я ответила:

– Поздно уже, нам пора идти.

– Я отвезу вас на машине. Сначала доставим Джулиану в Пасконе, потом поднимемся в Рионе Альто.

Он потащил нас в бар, но, оказавшись у стойки, совсем перестал обращать внимание на Джулиану, которая замерла в углу у входа и стала рассматривать улицу и прохожих. Пока мы ели пирожные, он беспрерывно болтал, подходя так близко, что мне то и дело приходилось отступать назад. На ухо он шептал мне малоприличные комплименты, а вслух расхваливал то ли мои глаза, то ли волосы, я уже точно не помню. Он даже спросил тихонько, девственница ли я, – я нервно рассмеялась и сказала, что да.

– Ну, мне пора, – заявила Джулиана и вышла из бара.

Розарио рассказал о своей квартире на виа Мандзони, назвал номер дома, этаж, добавил, что оттуда видно море. И закончил вполголоса:

– Я тебя все время жду, давай поедем туда?

– Сейчас? – спросила я с наигранным весельем.

– Когда захочешь.

– Сейчас не могу, – ответила я серьезно, поблагодарила за угощение и догнала на улице Джулиану. Она сказала раздраженно:

– Не приближайся к этому дураку.

– Я и не приближаюсь, он сам подошел.

– Если тетя увидит вас вместе, она прикончит и его, и тебя.

– Знаю.

– Он говорил тебе про виа Мандзони?

– Да, а ты откуда знаешь?

Джулиана замотала головой, словно пытаясь прогнать рождавшиеся у нее в голове картины.

– Я там была.

– С Розарио?

– С кем же еще?

– Недавно?

– Да что ты, я была младше тебя.

– А зачем?

– Потому что была еще большей дурочкой, чем сейчас.

Мне хотелось, чтобы она все рассказала, но она заявила, что рассказывать тут нечего. Розарио ничего из себя не представляет, но благодаря отцу – Джанни, нехороший Неаполь, по-настоящему страшный Неаполь никто не изменит, и уж точно не Роберто, сколько бы он ни произносил и ни писал правильных слов! – воображает себя невесть кем. Он настолько глуп, что, поскольку Джулиана несколько раз побывала у него, теперь считает, будто имеет право постоянно напоминать ей об этом. В ее глазах блеснули слезы:

– Я должна уехать из Пасконе, Джанни, уехать из Неаполя. Виттория хочет, чтобы я осталась здесь, ей нравится постоянно воевать. Да и Роберто на самом деле думает, как она, он же сказал тебе, что за ним долг. А какой долг? Я хочу выйти замуж и жить в Милане в красивой собственной квартире, жить в покое.

Я растерянно посмотрела на нее.

– Даже если для него важно вернуться сюда?

Она замотала головой и расплакалась; мы остановились на пьяцца Данте. Я спросила:

– Ну зачем ты так?

Она вытерла глаза кончиками пальцами и сказала тихо:

– Поедешь со мной к Роберто?

Я сразу ответила:

– Да.

12

Маргерита позвала меня к себе в воскресенье утром, но я не пошла сразу к ней, а сначала забежала к Виттории. Я была уверена, что это она стоит за просьбой сопровождать Джулиану к Роберто, и догадалась, что поездку отменят, если я не продемонстрирую привязанность и покорность. Все это время я видела ее только мельком, когда ходила в гости к Джулиане. Виттория вела себя неровно. Со временем я пришла к выводу, что всякий раз, когда она узнавала во мне себя, ее переполняла нежность, а когда она обнаруживала во мне что-то от отца, то начинала подозревать, что я могу поступить с ней и с теми, кто ей дорог, так же, как много лет назад поступил с ней мой отец. Впрочем, я отвечала ей тем же. Я восхищалась Витторией, когда воображала, что, повзрослев, научусь бороться, и испытывала отвращение, когда узнавала в ней черты отца. В то утро я неожиданно подумала об одной мучительной и вместе с тем забавной вещи: в действительности ни я, ни Виттория, ни мой отец не могли оборвать наши общие корни и были обречены ненавидеть и любить – в зависимости от ситуации – себя самих.

День оказался удачным: Виттория была счастлива встретиться со мной. Я позволила себя обнять и поцеловать, Виттория, как всегда, долго меня тискала. «До чего же я тебя люблю!» – сказала она, и мы сразу направились к Маргерите. По дороге она рассказала мне то, что я и так уже знала, но я притворилась, будто слышу об этом впервые: Джулиане было позволено навестить Роберто в Милане считанные разы, и ее непременно сопровождал Тонино. Но теперь он уехал в Венецию, бросил семью – глаза Виттории наполнились слезами то ли боли, то ли презрения, – а поскольку на Коррадо положиться нельзя, она вспомнила про меня.

– С удовольствием, – ответила я.

– Но только сделай все, как надо.

Я решила ее немного подразнить – когда она бывала в хорошем настроении, ей это нравилось. Я спросила:

– В каком смысле?

– Джанни, Маргерита стесняется, а я нет, поэтому скажу тебе все как есть: ты должна сделать так, чтобы Джулиана все время была у тебя на глазах, днем и ночью. Ты понимаешь, о чем я?

– Да.

– Молодец. Мужчинам – запомни хорошенько! – надо только одно. Но до свадьбы Джулиана не должна ему давать, иначе он на ней ни за что не женится.

– По-моему, Роберто совсем не такой.

– Все они такие.

– Не уверена.

– Раз я говорю «все», Джанни, значит, все.

– И Энцо тоже?

– Да Энцо многих бы переплюнул!

– А зачем же ты ему дала?

Виттория взглянула на меня с радостным изумлением. Потом расхохоталась, крепко обхватила за плечи и поцеловала в щеку.

– Ты прямо как я, Джанни, и даже хуже, оттого-то ты мне и нравишься. Я ему дала, потому что он уже был женат, у него было трое детей, если бы я ему отказала, мне бы пришлось с ним расстаться. А я не могла, я слишком сильно его любила.

Я сделала вид, что удовлетворилась ответом, хотя меня так и подмывало объяснить ей, что это неправильно, что нельзя давать или не давать мужчинам то, что им больше всего нравится, уступая обстоятельствам, что Джулиана уже взрослая и может делать, что хочет… в общем, что они с Маргеритой не имеют никакого права держать под надзором двадцатилетнюю девушку. Но я промолчала, потому что моим единственным желанием было поехать в Милан и встретиться с Роберто, увидеть своими глазами, где и как он живет. Кроме того, мне было известно, что с Витторией опасно перегибать палку: один промах – и она меня прогонит. Поэтому я решила во всем ей поддакивать; тем временем мы уже добрались до дома Маргериты.

Я пообещала матери Джулианы, что буду усердно следить за женихом и невестой. Пока я для пущей важности говорила на хорошем итальянском, Витттория то и дело шептала на ухо крестнице: «Поняла? Вы с Джанниной должны быть неразлучны, спать будете вместе». Джулиана рассеянно кивала, а Коррадо не спускал с меня насмешливого взгляда – это очень раздражало. Он несколько раз предложил проводить меня до автобуса, и когда, обговорив все с Витторией (непременно вернуться в воскресенье вечером, билеты на поезд пускай оплатит Роберто), я наконец ушла, Коррадо увязался следом. По дороге и на остановке, пока я ждала автобус, он все время меня подкалывал, говорил гадости с таким видом, будто шутит. А главное – прямым текстом попросил опять сделать ему то, что я делала раньше.

– Сделаешь минет, – сказал он на диалекте, – и свободна: здесь неподалеку есть заброшенный дом.

– Нет, мне противно.

– Если я узнаю, что ты сделала это Розарио, я все расскажу Виттории.

– А мне плевать, – ответила я тоже на диалекте, и он расхохотался – до того неправильно я это произнесла.

Я тоже, услышав себя, рассмеялась. Мне не хотелось ссориться даже с Коррадо – так радовала меня будущая поездка. Возвращаясь домой, я стала придумывать, что мне соврать маме, чтобы объяснить поездку в Милан. Но вскоре я убедила себя, что больше не обязана делать над собой усилие и лгать, и потому решительно объявила за ужином, что Джулиана, крестница Виттории, отправляется в Милан навестить жениха, а я обещала ее сопроводить.

– На этих выходных?

– Да.

– Но ведь в субботу у тебя день рождения, мы собирались его отметить. Придет твой отец, придут Анджела и Ида.

На несколько мгновений у меня похолодело в груди. В детстве я очень любила свой день рождения, но на этот раз попросту о нем забыла. Мне показалось, что я обидела не столько маму, сколько саму себя. Я никак не могла научиться ценить себя, превращаясь в фигуру на заднем плане, в тень рядом с Джулианой, в некрасивую компаньонку принцессы, которая отправляется к принцу. Ради этой роли я была готова пожертвовать долгой семейной традицией, свечками на торте, неожиданными подарками. Верно, кивнула я, и предложила:

– Отпразднуем, когда я вернусь.

– Ты меня огорчаешь.

– Мама, не нужно устраивать трагедию на пустом месте.

– Отцу тоже будет обидно.

– Вот увидишь, он обрадуется: у Джулианы очень хороший жених, папа его уважает.

Она недовольно поморщилась, словно чувствуя себя ответственной за мои увядшие родственные чувства.

– Тебя переведут в следующий класс?

– Мама, это мое дело, не лезь.

Она проговорила негромко:

– Мы для тебя больше ничего не значим.

Я ответила, что это не так, а сама подумала: просто Роберто значит для меня больше.

13

В пятницу вечером началось одно из самых безумных приключений, совпавших для меня с наступлением юности.

Ночное путешествие в Милан прошло скучно. Я пыталась болтать с Джулианой, но она, особенно когда я сообщила, что завтра мне исполняется шестнадцать лет, почувствовала себя еще более неловко, чем когда явилась на вокзал с огромным красным чемоданом и битком набитой сумкой и увидела, что у меня с собой только небольшой чемоданчик с самым необходимым. «Мне жаль, – сказала она, – что я потащила тебя с собой и испортила праздник». После короткого обмена репликами повисла тишина: нам не удавалось нащупать ни верный тон, ни легкость, которая подталкивает быть искренними. В какой-то момент я заявила, что голодна и отправляюсь исследовать поезд в поисках съестного. Джулиана лениво вытащила из сумки приготовленную матерью еду, но сама пожевала только фриттату с пастой[13], остальное проглотила я. Наше купе было переполнено, о том, чтобы разместиться на ночь с удобствами, не могло идти и речи. Джулиана очень нервничала, я слышала, как она все время ерзает; в туалет она не сходила ни разу.

Зато она надолго закрылась там за час до прибытия и вернулась причесанная и слегка накрашенная; она даже переоделась. Мы стояли в коридоре, было еще бледное утро. Она спросила, как выглядит: все ли в порядке, не переборщила ли с макияжем. Я успокоила ее, тогда она немного расслабилась и заговорила со мной нежно и искренне.

– Я тебе завидую, – сказала она.

– Почему?

– Ты не прихорашиваешься, ты нравишься себе такая, как есть.

– Неправда.

– Правда. В тебе есть нечто твое, только твое, и тебе этого достаточно.

– Ничего во мне нет, это у тебя есть все!

Она покачала головой и тихо сказала:

– Роберто всегда говорит, что ты очень умная, очень проницательная.

Я густо покраснела.

– Он ошибается.

– Нет, не ошибается. Когда Виттория не хотела меня отпускать, он предложил, чтобы я попросила тебя поехать со мной.

– Я думала, так решила моя тетя.

Она улыбнулась. Да, конечно, это ее решение, разве что-то может происходить без ведома Виттории? Но сама мысль пришла в голову Роберто. Джулиана, не упоминая о нем, сказала об этом матери, а Маргерита посоветовалась с Витторией. Я разволновалась – значит, это он захотел, чтобы я приехала в Милан! – и потому отделывалась от Джулианы, которой теперь захотелось поболтать, односложными ответами; я никак не могла прийти в себя. Скоро я снова его увижу и проведу с ним целый день, у него дома, мы будем обедать, ужинать, ляжем спать. Постепенно я успокоилась и спросила:

– Ты знаешь дорогу до дома Роберто?

– Да, но он нас встретит.

Джулиана опять проверила свое лицо, потом достала из сумки кожаный мешочек, встряхнула его, на ладонь ей выскользнул тетин браслет.

– Надеть? – спросила она.

– А почему нет?

– Я всегда волнуюсь. Виттория сердится, если видит, что я его не ношу. Но боится, что я его потеряю, поэтому вечно пристает ко мне, и я нервничаю.

– Просто будь внимательна. Он тебе нравится?

– Нет.

– Почему?

Она долго неловко молчала.

– Ты не знаешь?

– Нет.

– Даже Тонино тебе не сказал?

– Нет.

– Мой отец подарил его матери Виттории, украв у моей бабушки, маминой мамы, которая уже была тяжело больна.

– Украл? Твой отец, Энцо?

– Да, взял тайком.

– И Виттории это известно?

– Конечно, известно.

– А твоей маме?

– Она мне это и рассказала.

Мне вспомнилась фотография Энцо на кухне – та, на которой он в полицейской форме. Вооруженный пистолетом, он следил за своими женщинами даже после смерти. Держал их вместе ради культа самого себя – жену и любовницу. Какой же властью обладают мужчины – даже самые ничтожные, даже над отчаянными и неистовыми женщинами вроде моей тети! Я сказала, не сумев скрыть сарказм:

– Значит, твой отец украл браслет у умирающей тещи, чтобы отдать его пребывающей в добром здравии матери любовницы.

– Ну да, именно так. Денег у нас в доме никогда не водилось, а ему нравилось производить впечатление на незнакомых людей. Зато он легко причинял боль тем, чью любовь уже завоевал. Мама очень из-за него страдала.

Я ляпнула, не подумав:

– Виттория тоже.

Но я тут же осознала истинный смысл, истинный вес вырвавшихся у меня слов. Мне показалось, что я поняла, почему у Виттории такое двойственное отношение к браслету. Формально она им дорожила, но на самом деле пыталась от него избавиться. Формально он принадлежал ее матери, но на самом деле – нет. Формально это был подарок новой теще, но на самом деле Энцо украл его у умирающей старухи. Получалось, браслет доказывал, что мой отец был отчасти прав, когда говорил о любовнике своей сестры. И, кроме того, вся эта история с браслетом подтверждала, что удивительная идиллия, которую нарисовала мне тетя, вовсе не была таковой.

Джулиана сказала с презрением:

– Виттория не страдает, Джанни, Виттория заставляет страдать других. Этот браслет все время напоминает мне о плохих временах и о горе. Из-за него я тревожусь – он приносит несчастье.

– Вещи ни в чем не виноваты; мне он нравится.

На лице Джулианы появилось грустное и чуть ироничное выражение:

– Не сомневаюсь, ведь он и Роберто нравится.

Я помогла ей застегнуть браслет на запястье; поезд уже въезжал на вокзал.

14

Я узнала Роберто раньше, чем Джулиана; он стоял на перроне среды толпы. Я подняла руку, чтобы он увидел нас в потоке пассажиров, в ответ он сразу поднял свою. Джулиана, тащившая чемодан, ускорила шаг. Роберто пошел к ней навстречу. Они обнялись так, словно хотели рассыпаться и перемешать частички своих тел, но обменялись лишь легким поцелуем в губы. Потом он взял мою руку в свои и поблагодарил за то, что я сопровождаю Джулиану: «Если бы не ты, – сказал он, – неизвестно, когда бы мы с ней увиделись». Он забрал у невесты огромный чемодан и большую сумку; я со своим скромным багажом пошла следом.

Роберто – обычный человек, думала я, или же среди его многочисленных достоинств есть и умение быть обычным. В баре на пьяцца Амедео и во время следующих встреч я чувствовала, что имею дело с выдающимся ученым: чем в точности он занимался, я не знала, знала только, что какими-то мудреными науками. Теперь же я видела, как он прижимается к Джулиане, как постоянно наклоняется ее поцеловать: он выглядел как обычный двадцатипятилетний парень рядом со своей невестой – один из тех, которых видишь на улице, в кино, по телевизору.

Прежде чем спуститься по длинной желтоватой лестнице, он попытался взять и мой чемодан, но я решительно воспротивилась, и он продолжил заботливо ухаживать за Джулианой. Милана я не знала; минут двадцать мы ехали на метро, а потом еще минут пятнадцать шли пешком. Поднялись по истертым ступеням темного камня на шестой этаж. Я гордо молчала и сама волокла свой багаж, зато Джулиана, руки у которой были свободны, болтала без умолку, каждое ее движение свидетельствовало о том, что она наконец-то счастлива.

Мы оказались на лестничной клетке, на которую выходили три двери. Роберто открыл первую и впустил нас в квартиру, которая мне сразу понравилась, несмотря на слабый запах газа. В отличие от нашей ухоженной квартиры на виа Сан-Джакомо-деи-Капри, где мамой всегда поддерживался строгий порядок, здесь, несмотря на чистоту, такого порядка не было. Мы прошли через коридор с лежащими на полу стопками книг и оказались в просторной комнате, обставленной драгоценной старинной мебелью: заваленный папками письменный стол, выцветший красный диван, еще один стол, поменьше, шкафы, битком набитые книгами; на полу, на кубической пластмассовой подставке стоял телевизор.

Обращаясь главным образом, ко мне, Роберто извинился, сказал, что, хотя консьержка и убирает тут каждый день, дом выглядит не очень обжитым. Я попыталась сыронизировать, мне хотелось, как и прежде, казаться дерзкой – теперь я точно знала, что ему это нравится. Но Джулиана не дала мне и слова сказать, сразу же заявила: «Какая еще консьержка, я сама все сделаю, вот увидишь, как здесь станет уютно». Потом она обвила руками его шею, прижалась к нему так же сильно, как прижималась на вокзале, и поцеловала – на этот раз долгим-предолгим поцелуем. Я сразу отвела глаза, словно бы ища, куда поставить чемодан; минуту спустя она уже давала мне указания с видом хозяйки.

Джулиана неплохо знала квартиру, она потащила меня на кухню, где царили бледные тона, казавшиеся еще бледнее при неярком электрическом освещении, проверила, есть ли то и есть ли это, поругала консьержку за нерадивость и быстро принялась поправлять все на свой лад. Она постоянно обращалась к Роберто, непрерывно болтала, спрашивала о людях, которых называла по именам – Джиджи, Сандро, Нина; каждое из этих имен имело отношение к той или иной истории из университетской жизни, о которой Джулиане было известно. Пару раз Роберто сказал: «Наверное, Джованне скучно», я воскликнула: «Нет-нет!» – и Джулиана продолжала стрекотать.

Эта Джулиана вовсе не походила на Джулиану, с которой я была знакома до нынешнего дня. Она говорила решительно, порой даже безапелляционно, из ее слов – или намеков – становилось ясно, что Роберто не только подробно рассказывал ей о своей жизни, об университете, о своих исследованиях, но и исходил из того, что она способна все это понять, поддержать его, дать совет, словно она и на самом деле обладала мудростью и во всем разбиралась. В общем, он заранее ей доверял, и – насколько я поняла – его доверие придавало Джулиане сил, чтобы с удивительной храбростью играть свою роль. Пару раз он вежливо и ласково возразил, сказал: «Нет, не совсем так». В подобных случаях Джулиана сбивалась, краснела, бурно защищалась, а затем быстро меняла прежнюю точку зрения, стараясь доказать Роберто, что думает так же, как он. В эти мгновения я ее узнавала, чувствовала, насколько ей тяжело, понимала, что если Роберто вдруг заявит ей, что она все время несет несусветную чепуху и что ее голос звучит как царапающий железку гвоздь, она рухнет замертво.

Разумеется, не я одна понимала, что спектакль не очень убедителен. Как только в их разговоре пошли первые трещинки, Роберто сразу же прижал ее к себе, произнес ласковые слова, поцеловал; я снова нашла себе какое-то занятие, чтобы не видеть их. Судя по всему, он заметил, что мне неловко, и воскликнул: «Вы, наверное, проголодались, пойдемте в соседний бар, там отличные пирожные». Спустя десять минут я уже жевала пирожные, пила кофе… незнакомый город начинал вызывать у меня любопытство. Я сказала об этом Роберто, и он решил свозить нас в центр. Он прекрасно знал Милан и постарался показать нам его главные достопримечательности да еще и подробно рассказать их историю. Мы бродили по церквам, дворам, площадям, музеям – без остановки, словно это был наш последний шанс увидеть город, прежде чем его разрушат. Хотя Джулиана часто повторяла, что в поезде не сомкнула глаз и очень устала, она всем горячо интересовалась – не думаю, что она притворялась. У нее на самом деле было огромное желание учиться, к которому прибавлялось своеобразное чувство долга, словно роль невесты молодого университетского преподавателя вынуждала ее слушать внимательнее, видеть больше. Меня же обуревали противоречивые чувства. В тот день я открыла для себя удовольствие превращать незнакомое место в место, где тебе известен каждый камень, объединяя название и историю той или иной улицы с именем и историей соседней площади, стоящего на ней здания. Но одновременно это меня раздражало. Я вспомнила, как папа водил меня по Неаполю: он играл роль всезнающего отца, я – обожающей его дочери. Неужели, подумала я, Роберто – такой же, как мой папа, только моложе? Значит, я попала в ловушку? Я смотрела на него, пока мы ели бутерброды, пили пиво, а он шутил и уже планировал новую прогулку. Смотрела, пока он стоял в сторонке с Джулианой, на улице, под большим деревом, и они спорили о чем-то своем: она была взвинчена, он оставался спокоен, у нее потекли слезы, у него покраснели уши. Смотрела, пока он радостно направлялся ко мне, вскинув длинные руки: он только что узнал, что у меня день рождения. Я все же решила, что он не похож на моего отца, между ними была огромная пропасть. Дело было во мне: я ощущала себя прилежно слушающей дочерью, и мне это не нравилось, я хотела быть женщиной, любимой женщиной.

Наша прогулка продолжилась. Я слушала Роберто – и спрашивала себя, зачем я здесь, послушно шла за ним и Джулианой – и гадала, что я делаю в их компании. Порой я намеренно останавливалась, рассматривая, к примеру, детали фрески, которым он – и вполне справедливо – не уделил внимания. Я делала это почти нарочно, чтобы сбить ритм нашей прогулки; Джулиана поворачивалась ко мне и шептала: «Джанни, что ты там делаешь, пошли, а то потеряешься». «Ах, вот бы мне и вправду потеряться, – думала я, – остаться где-нибудь, как оставляют зонтик, и больше ничего о себе не знать». Но стоило Роберто окликнуть меня, подождать меня, повторить для меня то, что он уже объяснил Джулиане, похвалить пару сделанных мной замечаний, говоря «Да, правда, мне это не пришло в голову», как мне сразу становилось хорошо и силы возвращались. До чего же здорово путешествовать, до чего же здорово быть знакомой с человеком, который все знает, – исключительно умным, красивым и добрым, который объяснит тебе ценность того, что сама ты оценить не умеешь.

15

Но когда поздно вечером мы вернулись домой, все осложнилось. На автоответчике у Роберто было сообщение: веселый женский голос напоминал, что сегодня вечером у него важная встреча. Джулиана устала, я заметила, что, услышав этот голос, она рассердилась. Роберто расстроился, что забыл о назначенной встрече: оказывается, он давно договорился поужинать с теми, кого называл рабочей группой; Джулиана была почти со всеми знакома. Она действительно сразу их вспомнила, и раздосадованное выражение лица сменилось веселым. Но я уже неплохо ее знала, я понимала, когда что-то делало ее счастливой, а когда вызывало тревогу. Этот ужин испортил ей весь день.

– Пойду прогуляюсь, – сказала я.

– Почему? – удивился Роберто. – Пошли с нами, они приятные люди, они тебе понравятся.

Я отнекивалась, мне и правда не хотелось идти. Я знала, что буду либо молча сидеть с мрачным видом, либо начну на всех нападать. Джулиана неожиданно приняла мою сторону.

– Она права, она никого там не знает, ей будет скучно.

Однако Роберто пристально посмотрел на меня, словно я страница книги, смысл которой ему не вполне ясен, и сказал:

– Похоже, ты всегда опасаешься, что будет скучно, а на самом деле скучно тебе не бывает.

Тон, которым он произнес эту фразу, меня удивил. Подобный тон я слышала у него только однажды, в церкви: он говорил убежденно, с жаром, обезоруживая собеседника, – он будто понимал меня лучше, чем я сама. Его слова нарушили внутреннее равновесие, которое мне кое-как удавалось поддерживать. «Мне правда скучно, – подумала я сердито, – ты даже не представляешь, насколько мне скучно, и как было скучно прежде, и как скучно сейчас. Зря я приехала сюда ради тебя, это все еще сильнее запутало, несмотря на твою вежливость и любезность». Но внезапно злость, закипавшая внутри меня, сменилась другим чувством. А вдруг он не ошибается? В голове возникла мысль, что Роберто обладает способностью все прояснять, мне захотелось, чтобы отныне он – и только он – объяснял мне, какая я на самом деле, чего именно мне недостает. Джулиана почти прошептала:

– Она и так очень нам помогла, не надо заставлять ее делать то, чего ей не хочется.

Но я перебила подругу:

– Нет-нет, ладно, я пойду…

Но сказала я это без энтузиазма, чтобы поддержать впечатление, будто я иду с ними, только чтобы не создавать лишних трудностей.

Тогда она недоуменно посмотрела на меня и побежала мыть голову. Высушивая волосы и сердясь из-за того, что они плохо ложатся, крася глаза и губы, выбирая между красным платьем и коричневой юбкой с зеленой блузкой, решая, надеть ли только сережки или добавить к ним бусы и даже браслет, она постоянно советовалась со мной, ища во мне опору и часто повторяя: «Ты не обязана с нами идти, ты можешь остаться. Я-то должна туда пойти, хотя с удовольствием побыла бы с тобой. Они все из университета, будут болтать, болтать, болтать и строить из себя невесть кого». Так она выразила то, что пугало ее в этот момент и, как ей казалось, пугало и меня. Но я с детства слушала высокомерные разглагольствования ученых людей: Мариано, мой отец и их приятели только и делали, что разглагольствовали. Конечно, сейчас это вызывало у меня отвращение, но сама по себе их болтовня не наводила на меня страх. Поэтому я сказала ей: «Не волнуйся, я иду ради тебя, составлю тебе компанию».

Мы оказались в маленьком ресторанчике, владелец которого – высокий и очень худой мужчина – встретил Роберто почтительно и сердечно. «Все готово», - сказал он с заговорщицким видом, указав на небольшой зал, где стоял длинный стол; за этим столом уже сидели люди и громко разговаривали. Как же их много! – подумала я, и мне стало неловко за свой нескладный вид: я считала, что во мне нет ни капли привлекательности, которая облегчает отношения с посторонними. К тому же сначала все девушки показались мне молоденькими, изящными, утонченными, похожими на Анджелу: они умели блистать, ведя себя сдержанно, говоря шелковыми голосами. Мужчин было меньше – двое или трое, ровесники Роберто или чуть старше. Их взгляды остановились на Джулиане, очень красивой, приветливой. Когда же Роберто представил меня, их внимание задержалось на мне считанные секунды, я была совсем незаметной.

Мы сели; я оказалась далеко от Роберто и Джулианы, для которых отыскались места рядом. Я сразу поняла, что никто из этих молодых людей не пришел сюда ради удовольствия пообщаться с коллегами. Хорошие манеры скрывали напряжение, даже враждебность – будь у них возможность, они бы наверняка провели вечер иначе. Но как только Роберто начал с ними беседовать, за столом возникла такая же атмосфера, какую я наблюдала среди прихожан в Пасконе. Роберто – его голос, жесты, взгляд – объединял присутствующих; видя его с людьми, которые любили его не меньше меня и которые, благодаря любви к нему, любили друг друга, я внезапно ощутила себя частью единой, дружеской цепи. Какой у него был голос, какие глаза! Сейчас, среди людей, Роберто казался мне кем-то большим, чем тем, кем он был с Джулианой, со мной, пока мы гуляли по Милану. Он стал таким же, как когда произнес ту фразу («Похоже, ты всегда опасаешься, что будет скучно, а на самом деле скучно тебе не бывает»), нельзя было не признать, что это касалось не только меня, у него был дар показывать окружающим то, что сами они увидеть не способны.

Все ели, смеялись, спорили, перебивали друг друга. Их волновали важные темы; я мало что понимала. Сегодня я могу сказать только то, что весь вечер они говорили о несправедливости, голоде, нищете, о том, как противостоять силе алчных людей, которые хотят все забрать себе и отнять у других, о том, как нужно себя вести. Приблизительно этими словами я могу изложить суть то серьезной, то веселой дискуссии, которая перетекала с одного конца стола к другому. Надеяться на закон? А если закон потакает несправедливости? А если сам закон несправедлив, если насилие государства поддерживает несправедливость? Глаза присутствующих сверкали, все более умные речи звучали с искренней страстью. Они вели долгие, ученые споры, не забывая при этом есть и пить; меня поразило, что девушки спорили еще ожесточеннее, чем мужчины. Я помнила голоса спорщиков, доносившиеся из отцовского кабинета, свои ироничные споры с Анджелой, наигранную страсть, которую я изображала в лицее, чтобы сделать приятное учителям, когда они обсуждали с нами чувства, которых сами вовсе не испытывали. Но эти девушки, вероятно, преподававшие или готовившиеся преподавать в университете, были настоящими, закаленными бойцами – и при этом не утрачивали доброжелательности. Они называли группы и организации, о которых я никогда не слышала, кто-то из них только что вернулся из дальних стран и рассказывал об ужасах, увиденных своими глазами. Молодая темноволосая женщина по имени Микела сразу выделилась громкими тирадами; она сидела прямо напротив Роберто – та самая Микела, из-за которой переживала Джулиана. Она пересказала страшный эпизод, произошедший у нее на глазах, – сейчас я не помню, где именно, а может, мне просто не хочется вспоминать. Произошедшее было настолько чудовищным, что Микеле пришлось остановиться, чтобы не расплакаться. Джулиана до этого все время молчала, ела – без особой охоты, на ее лице читалась усталость после бессонной ночи и дня, отданного прогулкам по городу. Но когда Микела завела свою бесконечную речь, Джулиана, отложив вилку, уставилась на нее во все глаза.

Микела – девушка с тусклой кожей, с горящими за тонкой оправой очков глазами, с крупным, ярко накрашенным ртом – начала говорить, обращаясь ко всем, но затем стала уже обращаться исключительно к Роберто. В этом не было ничего необычного, все делали так же, невольно признавая в нем человека, который, собрав воедино отдельные выступления, приводил их к общему знаменателю и формулировал устраивавшую всех позицию. Но если остальные хоть иногда вспоминали о присутствующих, то Микела откровенно подчеркивала, что ей важно внимание лишь одного человека – Роберто, и Джулиана, как я заметила, чем дольше та говорила, тем сильнее сжималась. Казалось, ее лицо на глазах меняется, исчезает, остается одна прозрачная кожа – таким оно станет, когда его испортят болезни и старость. Но что же портило ее красивое лицо в это мгновение? Наверное, ревность. Хотя нет, Микела не делала ничего, что могло вызвать ревность, к примеру, ничего из того, что перечисляла мне Анджела, объясняя стратегию соблазнения. Вероятно, Джулиана менялась на глазах из-за того, что у нее вызывал страдания сам голос Микелы, ее красивые фразы, умение задавать вопросы, приводить примеры, делать обобщения. Когда ее лицо стало почти безжизненным, Джулиана вдруг проговорила хриплым, злобным голосом, в котором ясно звучал диалект:

– Пырнула бы его ножом! Делов-то…

Я сразу поняла, что в данной ситуации это прозвучало неуместно, и, полагаю, Джулиана тоже это понимала. Но я также не сомневаюсь, что она произнесла это потому, что не знала, как еще можно оборвать длинную нить рассуждений Микелы. Повисло молчание, Джулиана осознала, что сказала что-то не то, ее взгляд остекленел, было похоже, что она вот-вот грохнется в обморок. Она попыталась исправить ситуацию, нервно рассмеявшись, а потом сказала Роберто, уже на итальянском:

– По крайней мере, так поступили бы там, где мы с тобой родились, верно?

Роберто притянул ее к себе, обнял за плечи, поцеловал в лоб и заговорил, каждой фразой стирая неприятный осадок, оставленный словами его невесты. «Так поступили бы не только там, где мы с тобой родились, – начал он, – а везде, потому что это проще всего…» Но, разумеется, он не считал, что нужно выбирать самые простые решения, никто за этим столом так не думал. Да и сама Джулиана поспешила добавить, опять почти перейдя на диалект, что она против того, чтобы отвечать насилием на насилие. Но потом она сбилась – мне стало ее очень жалко – и умолкла: все уже внимательно слушали Роберто. «Ответ на любое проявление несправедливости, – объяснял он, – должен быть твердым и прямым, мы должны проявлять стойкость: ты поступаешь так с ближним, а я говорю тебе, что так нельзя, если ты не прекратишь, я буду сопротивляться, если ты раздавишь меня своей силой, я поднимусь, а если не сумею подняться, то поднимутся другие, а за ними третьи». Говоря, он смотрел в стол, а потом вдруг вскинул взгляд и по очереди посмотрел на каждого своими наделенными волшебной силой глазами.

В конце концов все согласились, что реагировать надо именно так – и Джулиана согласилась, и я. Но Микела – я заметила, что присутствующих это удивило, – внезапно воспротивилась, заявив, что это слабость и что так неправедность не победить. Опять повисло молчание, за этим столом даже малейшая нетерпимость была неприемлема. Я взглянула на Джулиану: она гневно смотрела на Микелу, и я испугалась, что сейчас она опять набросится на нее, хотя слова, сказанные воображаемой соперницей, вполне соответствовали призыву Джулианы взяться за нож. Но Роберто уже отвечал: праведные, справедливые люди неизбежно слабы, их смелость не нуждается в силе. Внезапно я вспомнила недавно прочитанные слова, в моей голове они смешались с другими, и я, почти сама того не желая, произнесла: «Это слабость глупца, который больше не приносит в жертву мясо и жир пресытившемуся Богу, а делится им с ближним, с вдовой, с сиротой, с чужеземцем». Я сказала только это – спокойно, даже слегка иронично. И поскольку Роберто сразу же подхватил мои слова, согласился с ними, использовал и развил метафору глупости, они понравились всем, за исключением, наверное, Микелы. Она с любопытством взглянула на меня – но тут Джулиана безо всякой причины засмеялась, громко засмеялась.

– Что смешного? – холодно спросила Микела.

– Мне что, смеяться нельзя?

– Да, давайте будем смеяться и радоваться, – вмешался Роберто, использовав множественное число первого лица, хотя сам и не смеялся, – потому что сегодня праздник, Джованне исполняется шестнадцать лет.

Тут свет в зале погас, появился официант с большим тортом; огоньки шестнадцати свечек дрожали над белой глазурью.

16

Праздник прошел прекрасно, все были со мной добры и дружелюбны. Но Джулиана в какой-то момент сказала, что очень устала, и мы вернулись домой. Меня поразило, что, оказавшись в квартире, она не повела себя по-хозяйски, как было утром, а подошла к окну в гостиной и принялась зачарованно глядеть в темноту. Роберто распоряжался всем сам. Он сделал все быстро – выдал нам чистые полотенца, иронично описал диван, на котором страшно неудобно спать и который страшно неудобно раскладывать… Только консьержка легко с ним справляется, сказал он. Он долго мучился, пробовал то так, то эдак, пока не разложил посреди комнаты уже застеленное белоснежным бельем двуспальное ложе. Я сказала: «Прохладно, у тебя не найдется пледа?» Кивнув, он исчез в спальне.

Я спросила у Джулианы:

– На какой стороне будешь спать?

Джулиана оторвалась от темноты за окном и сказала:

– Я лягу с Роберто, так тебе будет удобнее.

Я не сомневалась, что все так и случится, но все же тихо проговорила:

– Виттория взяла с меня клятву, что мы с тобой будем спать вместе.

– Она и с Тонино брала клятву, он ее всегда нарушал. А ты хочешь сдержать?

– Нет.

– Ты такая хорошая, – сказала она и вяло поцеловала меня в щеку; тем временем вернулся Роберто с одеялом и подушкой. Джулиана исчезла в спальне, а он, на случай, если я проснусь раньше и захочу позавтракать, показал мне, где кофе, печенье и чашки. От колонки сильно пахло газом, и я сказала Роберто:

– Здесь где-то утечка газа, мы все умрем?

– Нет, не думаю, ставни плотно не закрываются.

– Не хочется умирать в шестнадцать лет.

– Я здесь живу уже семь лет и пока не умер.

– А мне кто это гарантирует?

Он улыбнулся и ответил:

– Никто. Я рад, что ты приехала. Спокойной ночи!

Вот и все, что мы сказали друг другу наедине. Он ушел в спальню к Джулиане и притворил за собой дверь.

Я открыла чемодан, чтобы взять пижаму, и услышала, что Джулиана плачет. Он что-то шептал, она что-то шептала. Потом они засмеялись – сначала Джулиана, за ней Роберто. Я пошла в ванную, надеясь, что они быстро уснут, разделась, почистила зубы. Открылась и закрылась дверь, послышались шаги. Джулиана постучала, спросила: «Можно войти?» Я позволила; у нее на локте висела ночная рубашка – синяя, с белым кружевом. Джулиана спросила, нравится ли мне рубашка, я сказала, что да. Она пустила воду в биде и начала раздеваться. Я быстро вышла в коридор (какая же я глупая, зачем я во все это ввязалась); когда я залезала на диван, он заскрипел. Джулиана прошла через комнату в ночной рубашке, облегавшей изящное тело. Под рубашкой явно ничего не было; у Джулианы оказалась небольшая, но крепкая грудь, очень красивая. «Спокойной ночи», - сказала она, я ответила: «Спокойной ночи!» Потом я погасила свет, закрыла голову подушкой, прижала ее к ушам. Что я знала о сексе – все и одновременно ничего: то, что написано в книгах, удовольствие от мастурбации, губы и тело Анджелы, гениталии Коррадо. Впервые моя девственность показалась мне унизительной. Главное – не думать о наслаждении, которое испытывает Джулиана, не воображать себя на ее месте. Я – не она. Я здесь, а не в спальне, я не хочу, чтобы он меня целовал, трогал меня, входил в меня так, как Виттория рассказывала об Энцо, я подруга им обоим. Но под одеялом я вспотела, волосы были мокрые, дышать было нечем, я отбросила подушку. Как же уступчива плоть, как ей хочется ласки! Воображая, что у меня нет плоти, а есть только кости, я пыталась распознать звуки ночного дома: скрип мебели, гудение холодильника, тихое пощелкивание – наверное, это газовая колонка… жучки, грызущие письменный стол. Из спальни не доносилось ни звука – ни скрипа пружин, ни вздохов. Наверное, они признались друг другу, что очень устали, и давно уже спали. Наверное, они знаками договорились не заниматься этим на кровати, чтобы не шуметь. Наверное, они стоят. Наверное, стараются не дышать, не стонать, чтобы не нарушать тишину. Я вообразила, как их тела соединяются в позах, которые я видела на картинках, но сразу попыталась прогнать эти сцены из головы. Возможно, они не очень сильно желали друг друга: ведь они провели целый день, гуляя по городу и болтая. Так оно и было, никакой страсти, мне не верилось, что можно заниматься любовью в полной тишине: уж я бы точно засмеялась, сказала бы что-нибудь нежное. Дверь спальни осторожно открылась, я увидела, как темная фигура Джулианы на цыпочках прошла через гостиную, услышала, что она снова заперлась в ванной. Потекла вода. Я немного поплакала, а потом уснула.

17

Меня разбудила сирена «скорой помощи». Было четыре часа утра, я с трудом вспомнила, где нахожусь, а когда вспомнила, сразу подумала: я буду всю жизнь несчастлива. Я пролежала в постели до тех пор, пока не рассвело, рисуя себе подробные картины ожидающего меня несчастья. Я должна была тактично и незаметно оставаться рядом с Роберто, должна была сделать так, чтобы он ко мне привязался. Должна была понемногу узнавать все, что ему нравилось. Должна была получить работу неподалеку от него, тоже преподавать в университете – в Милане, если верх возьмет Джулиана, или же в Неаполе, если верх возьмет моя тетя. Мне нужно было сделать так, чтобы их плаванье длилось вечно, нужно было самой заделывать пробоины в их корабле, помогать им обоим растить детей. В общем, я окончательно решила, что буду жить где-то рядом, довольствоваться крошками с чужого стола. Потом, сама того не заметив, я уснула.

Я вскочила в девять; в квартире по-прежнему было тихо. Я пошла в ванную, умылась, стараясь не глядеть на себя в зеркало, надела ту же блузку, которая была на мне накануне. Поскольку мне показалось, что из спальни доносятся приглушенные голоса, я изучила кухню, накрыла стол на троих, сварила кофе. Но звуки в спальне не стали громче, дверь не открылась, никто оттуда не выглянул. Мне только почудилось в какой-то момент, что Джулиана старается сдержать то ли смех, то ли стон. Мне стало до того больно, что я решила – может, даже неосознанно, просто терпение иссякло – постучать в дверь костяшками пальцев.

Полная тишина. Я снова постучала, настойчивее.

– Да? – ответил Роберто.

Я сообщила радостным голосом:

– Кофе готов. Принести вам?

– Мы сейчас придем, – сказал Роберто, но Джулиана одновременно с ним воскликнула:

– Как здорово! Да, спасибо.

Услышав, как она рассмеялась из-за того, что они заговорили вместе, я добавила еще радостнее:

– Через пять минут!

Я нашла поднос, разместила на нем чашечки, тарелки, приборы, хлеб, печенье, масло, клубничный мармелад, с которого я соскребла плесень, и кипящий кофейник. Делая это, я внезапно почувствовала себя довольной, словно в эти мгновения обретала форму единственная для меня возможность выжить. Я разволновалась, только когда поднос покосился, пока я нажимала свободной рукой на дверную ручку: испугалась, что кофейник и все остальное полетит на пол. Этого не случилось, но радость исчезла, колебания подноса передались и мне. Я шла так, словно не поднос, а я сама могла рухнуть на пол.

В спальне оказалось вовсе не темно, как я того ожидала: штору уже подняли, окно приоткрыли. Роберто и Джулиана лежали в постели, под легким белым одеялом. Роберто с растерянным видом откинул голову на спинку кровати – обычный мужчина, широковатые плечи, узкий торс; Джулиана была без ночной рубашки, она прижималась щекой к его заросшей темными волосами груди, ее рука покоилась на его лице – казалось, она только что ласкала его; она вся точно светилась. Застав их в таком виде, я забыла про все свои планы – нет, я не стала менее несчастной, но я превратилась в зрителя их счастья. Именно этого – как подумалось мне тогда – и желала Джулиана. За те несколько минут, что я собирала поднос, они вполне могли одеться, но, вероятно, она ему этого не позволила, а выскользнула голая из постели, открыла окно, чтобы проветрить, и снова залезла в кровать, изображая молодую женщину после ночи любви: она тесно прижималась к нему под одеялом, закинув ногу ему на ноги. Нет-нет, мой план стать кем-то вроде тети, которая в любой момент поддержит молодых и придет им на помощь, оказался далеко не худшим из ядов. Представшее передо мной зрелище – а для Джулианы, по всей видимости, это было именно зрелище: показать себя, как в кино, попытаться безыскусно воплотить свое счастье, воспользоваться моим вторжением, чтобы я увидела ее и, увидев, навсегда запомнила то, что длится совсем недолго, и превратилась в свидетеля – показалось мне невыносимо жестоким. Тем не менее я осталась с ними, присев на краешек кровати, – разумеется, на стороне Джулианы, еще раз поблагодарила за вчерашний праздник и тоже принялась маленькими глотками пить кофе. Джулиана кое-как прикрывалась одеялом; Роберто наконец-то натянул рубашку, которую я же ему и подала по просьбе Джулианы.

– Какая ты заботливая, Джанни, я это утро никогда не забуду, – воскликнула она и попыталась меня обнять, опасно наклонив при этом стоявший на подушке поднос. Роберто, в свою очередь, сдержанно заметил, глотнув кофе и посмотрев на меня так, словно я картина, которую его как знатока попросили оценить:

– Ты очень красивая.

18

На обратном пути Джулиана занималась тем, чем не занималась по пути в Милан. Пока поезд – убийственно медленно – тащился в Неаполь, она держала меня в коридоре, между купе и темным окошком, и без устали болтала.

Роберто проводил нас на вокзал. Когда они прощались, на них было больно смотреть: они целовались, обнимались, тесно прижимаясь друг к другу, опять целовались. Совсем не наблюдать за ними у меня не получилось, они были красивой парой: вне всякого сомнения, он любил ее, а она не могла жить без его любви. Но слова Роберто – «Ты очень красивая» – не шли у меня из головы, они тронули самое сердце. Я ответила ему тогда резко, не в тон, из-за волнения коверкая гласные: «Не надо надо мной издеваться». Однако Джулиана тут же поддержала его, прибавив с серьезным видом: «Правда, Джанни, ты очень красивая». Я пробормотала: «Угу, вылитая Виттория», но оба они возмущенно воскликнули – он со смехом, она шлепнув по воздуху рукой: «Какая еще Виттория?! Да что ты такое говоришь? С ума сошла?!» Тогда я вдруг разрыдалась, как дурочка. Плакала я недолго, считанные секунды, можно было подумать, будто я просто закашлялась, но они испугались. Особенно Роберто, который спросил взволнованно: «Что случилось? Успокойся! Что мы сделали не так?» Я сразу взяла себя в руки, мне стало стыдно, но пока мы были на вокзале, стояли на перроне, укладывали багаж в купе, пока Роберто с Джулианой до последней минуты разговаривали через окошко, его слова все так же звучали в моей голове.

Поезд тронулся, мы остались стоять в коридоре. Чтобы взбодриться и прогнать голос Роберто («Ты очень красивая!»), я сказала, желая утешить Джулиану: «Как же он тебя любит, наверное, здорово, когда тебя так любят». А она, внезапно поддавшись отчаянью, заговорила на смеси итальянского и диалекта – и все говорила и говорила, никак не могла остановиться. Мы стояли совсем рядом – соприкасались бедрами, и она часто трогала меня за руку, брала мою ладонь в свою, – но на самом деле мы были далеко друг от друга: я, по-прежнему слыша голос Роберто, который повторял мне волшебные слова, наслаждалась этим подобием таинственного заклинания, которое меня воскресит, а Джулиане нужно было высказать все, из-за чего она так страдала. Она долго говорила, ломая руки от гнева и тревоги, я старалась внимательно ее слушать и даже просила продолжать рассказ. Из-за переживаний она широко раскрывала глаза, нервно накручивала прядку волос на указательный и средний пальцы, потом внезапно отдергивала руку, словно это были не волосы, а змеи, я же ощущала себя счастливой, мне все время хотелось перебить ее и спросить: «По-твоему, Роберто, когда сказал, что я очень красивая, не шутил?»

Монолог Джулианы был длинным, но сводился он вот к чему: «Да, он меня любит, но я его люблю намного, намного сильнее, потому что он изменил мою жизнь, неожиданно забрал меня оттуда, где мне было суждено находиться, и поставил рядом с собой. Теперь я должна быть подле него, ведь если он передумает и прогонит меня, я не смогу быть самой собой, потому что я даже не знаю, кто я такая; а он, он всегда знал, кто он такой, с самого детства, я помню. Ты даже не представляешь, что происходило, стоило ему открыть рот. Ты же видела сына адвоката Сардженте: Розарио вредный, его никто не смеет тронуть, а Роберто зачаровывал Розарио, как заклинатель змей, и тот успокаивался. Если ты не видела этого своими глазами, то ты не знаешь, какой он, Роберто, а я это видела много раз, и не только с таким придурком, как Розарио. Ты вспомни, что было вчера вечером, вчера вечером с нами сидели люди из университета, лучшие из лучших, ты, наверное, не поняла, но все они пришли туда ради него – такие умные, такие образованные! – только чтобы сделать ему приятное, потому что без него они бы перегрызли друг другу глотки. Слышала бы ты их, когда Роберто отворачивается: сплошь ненависть, злоба, оскорбления, грубости. Так что, Джанни, я ему не ровня, умри я сейчас, в этом поезде, Роберто, конечно, огорчится, Роберто будет страдать, но он останется тем, кто он есть, а я… нет, я не говорю если он умрет, я этого даже вообразить не могу, но если он меня бросит… ты же видела, как на него смотрят все женщины, видела, какие они красивые, умные, сколько всего знают! Если он меня бросит, потому что одна из них его отберет… например, Микела, которая приходит туда, только чтобы поговорить с ним, на остальных ей плевать, она важная шишка, посмотрим, чего она добьется, потому-то он ей и нужен – ведь вместе с ним она может стать, ну, не знаю, даже президентом республики… так вот, если Микела займет место, которое сейчас занимаю я, Джанни, я себя убью, мне придется себя убить, потому что если я выживу, я уже буду никем».

Приблизительно так она говорила часами, словно одержимая, широко распахнув глаза, кривя рот. Я внимательно слушала ее бесконечный монолог в пустом коридоре поезда и, надо признаться, все сильнее ее жалела, одновременно, как ни странно, все сильнее ею восхищаясь. Я ведь считала ее взрослой, а себя девчонкой. Мне бы ни за что не удалось сохранить подобную безжалостную трезвость ума: в самые тяжелые минуты я умела прятаться даже от себя самой. Она же не слепла, не затыкала себе уши, а ясно обрисовывала ситуацию. Тем не менее я почти не пыталась ее утешить, а только периодически повторяла то, во что хотела верить сама: «Роберто давно живет в Милане, кто знает, скольких девушек, похожих на эту Микелу, он уже встречал. Ты права, все они действительно им очарованы, но он хочет жить с тобой, потому что ты не похожа на других. Тебе не надо меняться, оставайся такой, какая ты есть, и тогда он всегда будет тебя любить».

Вот такую речь я – с несколько наигранным сочувствием – произнесла. Но вообще-то я одновременно с ней тоже проговаривала бесконечный монолог – свой собственный, беззвучный. Я думала: на самом деле я не красивая и никогда красивой не стану. Роберто понял, что я чувствую себя уродливой, никому не нужной, и решил утешить меня, соврав из жалости. Поэтому он и произнес ту фразу. А вдруг он действительно разглядел во мне красоту, которую я не вижу, вдруг я и впрямь ему понравилась? Конечно, он сказал мне «Ты очень красивая» в присутствии Джулианы, без всяких задних мыслей. И Джулиана согласилась с ним, значит, она тоже не уловила в его словах лукавства. А вдруг лукавство пряталось в его словах глубокоглубоко, вдруг он сам его не заметил? А вдруг сейчас, в это мгновение, лукавство поднимает голову? Думая о своих словах, Роберто спрашивает себя: почему я это сказал, с какой целью? Вот именно: какие он преследовал цели? Надо разобраться, это важно. У меня есть его телефон, я ему позвоню и скажу: «Ты действительно считаешь меня очень красивой? Не играй словами, однажды у меня уже изменилось лицо по вине отца, так что я стала некрасивой; не пытайся мне его опять изменить, превратив в красавицу. Я устала зависеть от чужих слов. Мне хочется знать, кто я на самом деле и кем могу стать, помоги мне». Да, такие слова должны ему понравиться. Но зачем мне ему звонить? Чего я на самом деле хочу от него сейчас, когда эта девушка изливает мне свое горе? Я хочу, чтобы он подтвердил мне, что я красивая, красивее всех, даже его невесты? Я этого хочу? Или большего, намного большего?

Джулиана была благодарна за то, что я ее терпеливо выслушала. В какой-то момент она, расчувствовавшись, взяла меня за руку, принялась расхваливать – «Ах, какая ты молодец, сказала всего несколько слов – и так умыла эту противную Микелу, спасибо, Джанни! Ты должна мне помогать, всегда помогать, если у меня родится дочка, я назову ее в твою честь, пусть будет такой же умной, как ты!» – потом потребовала, чтобы я поклялась всячески ее поддерживать. Я поклялась, но этого ей оказалось мало – она заставила меня заключить самый настоящий договор: по крайней мере до тех пор, пока она не выйдет замуж и не переедет в Милан, я должна следить, чтобы она не потеряла голову и не поверила во всякую ерунду.

Я согласилась, она вроде бы успокоилась, и мы решили вернуться в купе. Я сразу уснула, но за несколько километров до Неаполя, когда уже рассвело, кто-то принялся меня тормошить: в полусне я открыла глаза и увидела Джулиану – она с испуганным видом показывала мне свое запястье:

– Пресвятая Мадонна! Джанни, на мне нет браслета.

19

Я встала:

– Как такое возможно?

– Не знаю, я не помню, куда его положила.

Она посмотрела в сумочке, перерыла багаж, но браслет не нашла. Я начала ее успокаивать:

– Ты наверняка оставила его дома у Роберто.

– Да нет, он был здесь, в кармашке сумки.

– Уверена?

– Я больше ни в чем не уверена.

– Он был на тебе, когда мы ходили в пиццерию?

– Помню, я собиралась его надеть, но потом, наверное, не надела.

– По-моему, он был на тебе.

Так продолжалось, пока поезд не прибыл на вокзал. Ее нервозность передалась и мне. Я тоже стала бояться, что сломалась застежка, или что она потеряла браслет, или что его украли в метро, или, пока она спала, его стащил кто-то из соседей по купе. Мы обе знали, как разъярится Виттория, и понимали, что если вернемся без браслета, она нас живьем съест.

Сойдя с поезда, Джулиана помчалась к телефону и набрала номер Роберто. Слушая гудки, она ерошила пальцами волосы и еле слышно твердила: «Не отвечает! Не отвечает!» Спустя несколько секунд она сказала на диалекте, словно в порыве саморазрушения сломав стену между приличным и неприличным: «Наверняка он сейчас трахает Микелу и потому не подходит». Наконец Роберто ответил. Джулиана сразу же защебетала, с трудом подавляя тревогу, но продолжая безжалостно крутить волосы. Она рассказала ему про браслет, немного помолчала, покорно проговорила: «Ладно, перезвоню через пять минут». Повесив трубку, она сказала с яростью: «Он еще не кончил трахаться». «Хватит, – раздраженно проговорила я, – успокойся». Она кивнула, устыдившись, попросила прощения, сказала, что Роберто ничего не известно о браслете, но он поищет его в квартире. Я стояла рядом с нашим багажом, а она расхаживала туда-сюда, нервничая и огрызаясь на мужчин, которые проходили мимо и отвешивали ей малопристойные комплименты.

– Ну что, пять минут прошли? – почти выкрикнула она.

– Да уж целых десять.

– А ты не могла мне сказать?!

Она стала запихивать в телефон жетоны. Роберто сразу ответил, она выслушала его и воскликнула: «Слава богу!» Я тоже слышала голос Роберто, но слов не разбирала. Пока он говорил, Джулиана с облегчением прошептала мне: «Он его нашел, я оставила его на кухне». Потом она отвернулась, чтобы сказать, как она его любит, но я все равно расслышала. Повесив трубку, она выглядела довольной, но продлилось это недолго – почти тут же Джулиана пробормотала: «Откуда мне знать, что, как только я уезжаю, к нему в постель не запрыгивает Микела?» Она замерла у лестницы, ведущей в метро – здесь нам предстояло попрощаться, мы ехали в разные стороны, – и попросила:

– Подожди еще немного, я не хочу возвращаться домой, не хочу, чтобы Виттория меня допрашивала.

– А ты ей не отвечай.

– Она все равно от меня не отстанет, ведь у меня нет этого чертова браслета.

– Ты слишком переживаешь, так нельзя.

– Я всегда и из-за всего переживаю. Знаешь, что мне пришло в голову сейчас, пока я с тобой говорила?

– Что?

– А если Микела заявится домой к Роберто? Если она увидит браслет? Если она его заберет?

– Помимо того, что Роберто ей этого не разрешит, ты представляешь, сколько браслетов может позволить себе Микела? Какое ей дело до твоего браслета? Да и тебе он не очень нравится…

Она уставилась на меня, накрутила волосы на пальцы, пробормотала:

– Зато он нравится Роберто, а все, что нравится Роберто, нравится ей.

Джулиана попыталась освободить волосы тем же механическим жестом, который повторяла часами, но у нее ничего не вышло: волосы так и остались намотанными вокруг пальцев. Она взглянула на них с ужасом. Спросила тихо:

– Что это?

– Ты так разволновалась, что выдернула у себя волосы.

Она глядела на прядку; ее лицо покраснело.

– Я их не выдергивала, они сами выпали.

Схватив другую прядку, она сказала:

– Гляди!

– Не надо тянуть.

Но она все равно потянула, и между пальцами осталась еще одна прядь длинных волос; кровь, прилившая ей к лицу, отхлынула, и Джулиана побледнела как полотно.

– Я умираю, Джанни, я умираю?

– От того, что у человека выпало несколько волосков, он не умирает.

Я старалась ее успокоить, но на нее словно разом навалились все тревоги, мучившие ее с детства и до сегодняшнего дня: отец, мать, Виттория, непонятные крики взрослых, а теперь Роберто и страх, что она его не заслуживает, что она его потеряет. Она стала показывать мне голову, просила: «Отодвинь волосы, посмотри, что со мной!» Я посмотрела: на коже головы было маленькое белое пятнышко, едва заметная пустота на макушке. Я проводила Джулиану в метро, на перрон.

– Не рассказывай Виттории про браслет, – посоветовала я, – расскажи только, как мы гуляли по Милану.

– А если она спросит?

– Тяни время.

– А если она захочет немедленно его увидеть?

– Скажи, что одолжила мне. И отдохни.

Я посадила ее в поезд до Джантурко.

20

Мне до сих пор любопытно, каким образом наш мозг вырабатывает стратегии и воплощает их в жизнь, не признаваясь в этом даже самому себе. Сказать, что мы действуем бессознательно, кажется мне неточным и даже лицемерным. Я прекрасно знала, что хочу во что бы то ни стало немедленно вернуться в Милан, каждая частичка меня это знала, но я себе этого не говорила. Так и не признавшись себе в цели нового утомительного путешествия, я сделала вид, что оно необходимо, неотложно, придумала благородные причины для того, чтобы уехать через час после приезда в Неаполь: успокоить охваченную тревогой Джулиану, вернув ей браслет; сказать ее жениху то, о чем она умолчала: он немедленно, пока не поздно, должен на ней жениться и увезти ее из Пасконе, забыв про долг перед собой, перед обществом и прочие глупости; защитить мою взрослую подругу, направив гнев тети на меня, девчонку.

Я купила новый билет, позвонила маме и, не дав ей времени выразить возмущение, предупредила, что останусь в Милане еще на день. Поезд уже почти отходил, когда я сообразила, что не позвонила Роберто. Я сделала это с чувством, что сейчас решается то, что мы обычно называем судьбой. Трубку он взял сразу; честно говоря, я не помню в точности, что мы друг другу сказали, но мне бы хотелось, чтобы все было так:

– Джулиане срочно нужен браслет, я выезжаю.

– Мне тебя жалко, ты, наверное, устала.

– Неважно, все равно надо ехать.

– Когда приходит твой поезд?

– В 22.08.

– Я тебя встречу.

– Хорошо.

Но это выдуманный диалог, он лишь приблизительно передает суть нашей с Роберто негласной договоренности: он сказал мне, что я очень красивая, поэтому, едва сойдя с поезда, я, несмотря на страшную усталость, тут же сажусь в другой поезд под предлогом, что нужно забрать браслет, волшебная сила которого – тебе это известно даже лучше, чем мне! – заключается лишь в том, что он позволит нам вместе проспать эту ночь в той же постели, в которой я видела тебя утром с Джулианой. На самом деле я подозреваю, что между нами и не было настоящего диалога, просто я без лишних слов заявила, как часто поступала в то время, что немедленно возвращаюсь.

– Джулиане срочно нужен браслет. Я сажусь на поезд, вечером буду в Милане.

Возможно, он мне что-то ответил, а возможно, и нет.

21

Я так устала, что проспала несколько часов, несмотря на битком набитое купе, разговоры, хлопанье дверей, громогласные объявления, длинные свистки, лязг металла. Проблемы начались, когда я проснулась. Я сразу потрогала голову, испугавшись, что облысела, – наверное, мне приснился страшный сон. Но то, что мне приснилось, уже исчезло, осталось только ощущение, что волосы у меня выпадают клочьями, еще сильнее, чем у Джулианы, – не мои настоящие волосы, а те, которые расхваливал папа, когда я была маленькой.

Я по-прежнему не открывала глаз, я еще окончательно не проснулась. Мне казалось, что из-за чрезмерной физической близости Джулианы я от нее заразилась. Ее отчаянье стало теперь и моим отчаяньем, оно передалось мне, мой организм начал ломаться, как ломался ее. Испугавшись, я силилась окончательно проснуться, но мне было все равно неприятно думать о Джулиане и о ее мучениях сейчас, когда я ехала к ее жениху.

Я рассердилась, соседи по купе начали меня раздражать; я вышла в коридор. Я пыталась утешить себя словами о силе любви, от которой при всем желании не уйти. Строки из стихотворений, слова из романов – я читала их в книгах, которые мне нравились, переписывала к себе в тетрадки. Но образ Джулианы не поблек, я не могла забыть, как она держит в руке прядь волос – свою частичку, которой она лишилась без боли. Затем без какой-либо связи я сказала себе: если у меня еще и не проступило лицо Виттории, то ждать осталось недолго – оно вот-вот окончательно прилепится к моим костям и больше уже не исчезнет.

Это были тяжелые минуты, возможно, самые тяжелые в те тяжелые годы. Я стояла в коридоре, как две капли воды похожем на тот, где провела большую часть прошлой ночи, слушая Джулиану, которая, чтобы удержать мое внимание, то хватала мою ладонь, то дотрагивалась до моей руки: ее тело постоянно соприкасалось с моим. Солнце садилось, мчавшийся с грохотом поезд рассекал голубоватый пейзаж, приближалась следующая ночь. Внезапно я смогла откровенно признаться себе в том, что у меня нет благородных намерений, что я еду в Милан не для того, чтобы забрать браслет, что я не собираюсь помогать Джулиане. Я ехала, чтобы ее предать, отобрать мужчину, которого она любила. Я с куда большим, чем Микела, коварством собиралась занять место, которое Роберто предложил ей рядом с собой, собиралась разрушить ее жизнь. Я считала, что у меня есть на это право, потому что молодой человек, показавшийся мне выдающимся – намного более выдающимся, чем казался отец в то время, когда он обмолвился, что я становлюсь похожа на Витторию, – заявил, что я очень красивая. Но теперь – поезд уже приближался к Милану – мне предстояло осознать: вследствие того, что я, гордясь его похвалой, намереваюсь воплотить в жизнь задуманное, вследствие того, что я не собираюсь ни перед чем останавливаться, мое лицо не просто станет копией лица Виттории. Предав доверие Джулианы, я превращусь в свою тетю – когда она разрушила жизнь Маргериты, или, почему бы и нет, стану такой, как ее брат, мой отец, – когда он разрушил жизнь моей мамы. Я почувствовала себя виноватой. Я была девственницей и в ту ночь собиралась потерять девственность с единственным человеком, который, благодаря своему безграничному мужскому авторитету, подарил мне новую красоту. Мне казалось, что я имею на это право, что так я стану взрослой. Но сходя с поезда, я была напугана, мне больше не хотелось становиться взрослой подобным образом. Красота, которую признал за мной Роберто, слишком походила на красоту, что причиняет людям зло.

22

Из телефонного разговора я поняла, что он будет ждать меня на перроне, как Джулиану, однако его там не оказалось. Я немного подождала, потом позвонила. Роберто стал извиняться: он был уверен, что я приеду прямо к нему домой, он работал над статьей, которую предстояло сдать уже завтра. Я расстроилась, но виду не подала. Следуя его указаниям, я села на метро и приехала к нему. Встретил он меня приветливо. Я надеялась, что он поцелует меня в губы, но он расцеловал в щеки. Он уже накрыл ужин, приготовленный услужливой консьержкой, и мы поели. Он не упомянул о браслете, не упомянул о Джулиане; я тоже. Он заговорил со мной так, словно ему требовалось глубже продумать тему, над которой он работал, а я нарочно приехала обратно, чтобы его послушать. Статья была о смирении. Он несколько раз повторил, что смирение – это дрессировка совести, которая не должна засыпать, что совесть похожа на ткань, из которой шьют платье, прокалывая ее иголкой и пропуская через нее нитку. Я сидела и слушала; его голос меня очаровывал. Меня вновь соблазняли – я была у него дома, среди его книг, вот его письменный стол, мы с ним вместе поели, он рассказывает мне про свою работу – я вновь почувствовала себя той, которая ему нужна, той, которой мечтала стать.

После ужина он отдал мне браслет – так, как если бы это была зубная паста или полотенце, и по-прежнему не сказал ни слова о Джулиане, будто вычеркнув ее из своей жизни. Я пыталась следовать его линии поведения, но у меня не получалось, меня терзала мысль о крестнице Виттории. Я лучше его знала, каково ей приходилось – и физически, и морально – вдали от этого прекрасного города, от этого дома, где-то там, далеко, на окраине Неаполя, в унылой квартире с большой фотографией Энцо в полицейской форме. Но ведь еще несколько часов назад мы были в этой комнате вместе, я видела ее в ванной, когда она сушила волосы и прятала перед зеркалом следы тревоги, когда она сидела рядом с ним в ресторане, когда прижималась к нему в постели. Неужели сейчас она словно умерла – я была здесь, а ее больше не было? Как просто, оказывается, умереть в жизни людей, без которых мы сами жить не можем! Я размышляла об этом, пока Роберто говорил, не помню о чем, с обычной своей беззлобной иронией, – но я больше его не слушала, до меня долетали только отдельные слова: сон, диван-кровать, гнетущая темнота, не спать до зари… а еще сам голос Роберто, звучавший, как прекраснейший из всех голосов моего отца. Я грустно проговорила:

– Я очень устала, и мне очень страшно.

Он ответил:

– Хочешь – спи со мной.

Мои и его слова не сумели соединиться, они прозвенели двумя последовательными репликами, но на самом деле не были ими. За тем, что сказала я, стояли безумие изнурительного путешествия, отчаянье Джулианы, боязнь совершить непростительную ошибку. Его слова скрывали только нежелание пускаться в разговоры о диване, который он не умел раскладывать. Догадавшись, в чем дело, я ответила:

– Ничего, мне и так удобно.

В доказательство я улеглась на диван, свернувшись калачиком.

– Ты уверена?

– Да.

Он спросил:

– Зачем ты вернулась?

– Я уже и сама не знаю.

Прошло несколько секунд: он стоял и ласково глядел на меня сверху, я лежала на диване и глядела на него снизу, смущаясь. Он не наклонился, не погладил меня, а лишь пожелал спокойной ночи и ушел к себе.

Я устроилась на диване, не сняв одежду: она служила броней, которой я не могла лишиться. Вскоре мне захотелось дождаться, пока он уснет, чтобы встать, пойти к нему и забраться в постель – не раздеваясь, просто чтобы быть рядом. До встречи с Роберто я никогда не желала, чтобы в меня вошли, самое большее – я испытывала любопытство, которое, впрочем, сразу вытеснял страх почувствовать боль в настолько нежной части собственного тела, что, трогая себя там, я боялась сама себя поцарапать. Но когда я увидела Роберто в церкви, меня охватило непреодолимое смутное желание, возбуждение, походившее на радостное напряжение, – и да, оно затрагивало половые органы, словно надувая их, а потом разливаясь по всему телу. Однако после встречи на пьяцца Амедео и других наших с ним недолгих встреч я никогда не воображала, что он может войти в меня; мало того: в те редкие разы, когда я об этом фантазировала, это даже казалось чем-то грубым. И только в Милане, когда прошлым утром я увидела его в постели с Джулианой, мне пришлось признать, что у него, как и у всякого мужчины, есть половой орган, который то висит, то встает… он вставлял его в Джулиану, как штырь, он мог вставить его и в меня. Но и констатация этого факта не стала конечной точкой. Разумеется, я отправилась к нему, думая, что он проникнет в меня, что эротическая сцена, которую несколько лет назад так ярко нарисовала моя тетя, теперь произойдет и со мной. Однако мною двигала совсем другая потребность, и сейчас, в полусне, я это понимала. В постели, рядом с ним, прижавшись к нему, мне хотелось почувствовать, что он меня ценит, хотелось спорить с ним о смирении, о Боге, о Боге, который пресытился, в то время как многие его творения умирают от голода и жажды, мне хотелось чувствовать себя кем-то намного большим, чем грациозный зверек и чем пускай даже очень красивая женщина, с которой занятый важными мыслями мужчина может немного развлечься. Я заснула, с болью думая, что этого, именно этого никогда не произойдет. Почувствовать его внутри было несложно, он мог проникнуть в меня даже сейчас, во сне – я бы не удивилась. Он-то был уверен, что я вернулась как раз для того, чтобы совершить подобное предательство, а не ради предательства куда более жестокого.

Часть VII

1

Когда я пришла домой, мамы не было. Я не стала есть, легла в постель и сразу уснула. Утром мне показалось, что дома пусто и тихо, я сходила в ванную, потом легла обратно в постель и опять заснула. Но вдруг резко очнулась: на краю постели сидела Нелла и трясла меня.

– Все в порядке?

– Да.

– Хватит спать.

– Который час?

– Половина второго.

– Умираю с голоду.

Мама рассеянно спрашивала меня про Милан, я также рассеянно рассказывала, что там повидала: Собор, «Ла Скала», Галерея, Навильи[14]. Потом она объявила, что у нее хорошая новость: папе позвонила директриса и сказала, что меня перевели в следующий класс с прекрасными оценками, даже по греческому у меня почти «отлично».

– Директриса звонила папе?

– Да.

– Вот дура.

Мама улыбнулась и сказала:

– Одевайся, там Мариано.

Я пошлепала на кухню – босиком, лохматая, прямо в пижаме. Мариано, который уже сидел за столом, встал, подошел ко мне, обнял, расцеловал, поздравил с успехами в учебе. Он заметил, что я стала совсем взрослой – намного взрослее, чем когда он видел меня в последний раз, и сказал: «Какая ты красавица, Джованна, как-нибудь вечером мы пойдем с тобой вдвоем в ресторан и обо всем хорошенько поговорим». Потом он с наигранным огорчением обратился к маме: «Неужели эта барышня и впрямь дружит с Роберто Матезе, с одним из наших молодых талантов, разговаривает с ним наедине о всяких интересных вещах, а я, который знает ее с пеленок, не могу с ней даже недолго поболтать?!» Мама с гордостью закивала, хотя было видно, что ей о Роберто ничего не известно; это означало, что о моей дружбе с Роберто Мариано рассказал отец.

– Мы с ним едва знакомы, – возразила я.

– Он симпатичный?

– Очень.

– Правда, что он из Неаполя?

– Да, но не из Вомеро, он родился в простом районе.

– Все равно из Неаполя.

– Да.

– Что он изучает?

– Смирение.

Мариано растерялся:

– Смирение?

Казалось, он разочарован и одновременно крайне заинтересован. Где-то в голове у него уже рождалась мысль, что, возможно, стоит срочно пораздумывать о смирении.

– Смирение, – подтвердила я.

Мариано со смехом обратился к маме:

– Понятно, Нелла? Твоя дочь утверждает, что едва знакома с Роберто Матезе, а потом обнаруживается, что он беседовал с ней о смирении.

Я долго ела, периодически трогая волосы, чтобы понять, крепко ли они держатся на голове: я то поглаживала их, то тянула. Поев, я поднялась и сказала, что иду умываться. Мариано, который все это время болтал без умолку, считая, что так он развлекает нас с Неллой, спросил с обеспокоенным видом:

– Ты знаешь про Иду?

Я помотала головой; в разговор вмешалась мама:

– Ее оставили на второй год.

– Если у тебя найдется время, – сказал Мариано, – побудь с ней. У Анджелы все хорошо, вчера утром они с приятелем уехали в Грецию. Иде нужна компания и утешение, она все время читает и пишет. Поэтому она и провалила экзамены: читает, пишет, а уроки не делает.

Скорбные физиономии Мариано и мамы меня бесили, я сказала:

– Зачем ее утешать? Если не превращать это в трагедию, Иде не потребуется утешения, вот увидите.

Я закрылась в ванной, а когда вышла, дома царила полная тишина. Я прижалась ухом к двери маминой комнаты: ни вздоха. Приоткрыла ее: никого. Очевидно, Нелла и Мариано решили, что я повела себя невежливо, и ушли, даже не крикнув: «Пока, Джованна!» Тогда я позвонила Иде, трубку поднял отец.

– Вот молодец! – радостно воскликнул он, услышав мой голос.

– Это ты молодец: теперь директриса тебе все докладывает.

Он довольно рассмеялся.

– Она не такая уж противная.

– Ха!

– Я знаю, что ты была в Милане в гостях у Матезе.

– Кто тебе сказал?

Отец ответил далеко не сразу:

– Виттория.

Не веря своим ушам, я воскликнула:

– Вы созваниваетесь?

– Бери выше: вчера она к нам приходила. У Костанцы есть подруга, которой нужна круглосуточная помощница, и мы подумали о Виттории.

Я тихо сказала:

– Значит, вы помирились.

– Нет, с Витторией невозможно помириться. Но годы идут, мы стареем. И потом: ты же сама, шаг за шагом, предусмотрительно выстроила между нами мостик. Ты хорошо ладишь с людьми, вся в меня.

– Я тоже буду соблазнять школьных директоров?

– Нет, это совсем другое. Как все прошло с Матезе?

– Тебе Мариано расскажет, я уже перед ним отчиталась.

– Виттория дала мне его адрес, хочу ему написать. Сейчас трудные времена, достойные люди должны поддерживать друг друга. У тебя есть его телефон?

– Нет. Позовешь Иду?

– Ты со мной даже не попрощаешься?

– Пока, Андреа!

Он помолчал секунду, которая показалась мне вечностью.

– Пока.

Я услышала, что он зовет Иду тем же голосом, которым, много лет назад, когда звонили мне, звал к телефону меня. Ида подошла мгновенно. Она сказала мрачно, почти шепотом:

– Помоги мне вырваться из этого дома!

– Через час на вилле Флоридиана.

2

Я отправилась ждать Иду у входа в парк. Она примчалась взмокшая, с набитой черной сумкой – собранные в хвост каштановые волосы, пухлые губы, высокие округлые скулы, худая как тростинка. Ида заметно вытянулась по сравнению с тем, какой была несколько месяцев назад. На ней были черная мини-юбка и полосатая майка. Мы нашли скамейку в тени. Ида сказала, что счастлива из-за того, что провалила экзамены: она мечтала бросить школу и заняться писательством. Я напомнила ей, что меня тоже заваливали на экзаменах, но я не радовалась, а, наоборот, страдала. Она с вызовом взглянула на меня:

– Тебе было стыдно, а мне не стыдно.

Я ответила:

– Мне было стыдно, потому что стыдно было моим родителям.

– А мне наплевать на то, что им стыдно, им и так есть чего стыдиться.

– Они напуганы. Боятся, что мы окажемся их недостойны.

– А я не хочу быть достойной, я хочу быть недостойной, хочу плохо кончить.

Она рассказала, что чтобы почувствовать себя плохой, преодолела отвращение и сходила на свидание с человеком, который работал у них в саду, – женатым, с тремя детьми.

– Ну и как? – спросила я.

– Жуть какая-то. У него изо рта воняло, как из сточной канавы, и он все время шептал всякие гадости.

– Зато ты удовлетворила любопытство.

– Это да.

– А теперь успокойся и постарайся не портить себе жизнь.

– И как же мне успокоиться?

Я предложила ей вместе съездить в Турин, в Венецию. Она ответила, что предпочитает другой город – Рим. Я настаивала на Венеции, догадавшись, что проблема не в самом городе, а в Тонино. Оказалось, Анджела рассказала Иде о пощечине, о том, что Тонино до того разъярился, что сам не понимал, что творит. «Он ударил мою сестру», - сказала Ида. «Да, – ответила я, – но главное – он все-таки старается вести себя, как надо».

– С моей сестрой у него не особо получилось.

– Ну, он старался куда больше ее.

– Ты решила потерять девственность с Тонино?

– Нет.

– Можно я подумаю, а потом отвечу?

– Да.

– Я хочу уехать туда, где мне будет хорошо и где я смогу писать.

– Ты хочешь описать свое приключение с садовником?

– Я уже это сделала, но тебе читать не стану: ты еще девственница, прочитаешь – и у тебя пропадет всякое желание заниматься этим.

– Тогда почитай что-нибудь еще.

– Серьезно?

– Да.

– Есть одна история, которую я давно хочу тебе прочитать.

Она порылась в сумке, достала тетрадки и отдельные листочки. Выбрала тетрадь с красной обложкой, нашла то, что искала. Несколько страничек, история про неосуществленное желание. У двух сестер была подруга, которая часто у них ночевала. Она больше дружила со старшей, а не с младшей. Старшая обычно ждала, пока младшая уснет, чтобы перейти в постель к подруге и проспать ночь вместе с ней. Младшая боролась со сном, ей было обидно, что старшие ее не берут в свои игры, но в конце концов она засыпала. Но однажды она притворилась, что спит, и, лежа в тишине, слушала, как они шепчутся и целуются. С тех пор она всегда притворялась, чтобы подсматривать за ними, а когда старшие наконец-то засыпали, тихонько плакала: ей казалось, что никто ее не любит.

Ида читала без чувства, быстро, но четко произнося слова. Она ни разу не оторвала глаз от тетрадки, не взглянула на меня. В конце она расплакалась – точь-в-точь, как несчастная героиня рассказа.

Я достала платок и вытерла ей слезы. А потом поцеловала в губы, хотя в нескольких метрах от нас прогуливались две мамаши: они толкали коляски и болтали.

3

На следующее утро, даже не позвонив заранее, я направилась к Маргерите, взяв с собой браслет. Дом Виттории я осторожно обошла стороной: во-первых, мне хотелось увидеться с Джулианой наедине, во-вторых, после того как Виттория неожиданно и, разумеется, не надолго помирилась с отцом, я больше не испытывала к ней ни малейшего интереса. Но все оказалось зря, дверь мне открыла тетя, словно это была не квартира Маргериты, а ее собственная. Встретила она меня в печальном и незлобном расположении духа. Джулианы не было, Маргерита пошла с ней к врачу. Виттория убиралась на кухне.

– Заходи, заходи! – сказала она. – Какая ты красивая! Побудь со мной.

– Как дела у Джулианы?

– У нее что-то не то с волосами.

– Я знаю.

– Я знаю, что ты знаешь, а еще я знаю, что ты ей помогала и все делала правильно. Молодчина! И Джулиана, и Роберто очень тебя любят. Я тоже тебя люблю. Раз ты такая уродилась у отца, значит, он не то полное дерьмо, каким кажется.

– Папа мне сказал, что у тебя новая работа.

Виттория стояла у мойки, фотография Энцо с горящей лампадкой висела у нее за спиной. Впервые с тех пор, как я с ней познакомилась, у нее в глазах промелькнула растерянность.

– Да, очень хорошая.

– Ты переезжаешь в Позиллипо.

– Ну да.

– Я очень рада.

– А мне немного жаль. Придется расстаться с Маргеритой, Коррадо, Джулианой. Тонино я уже потеряла. Иногда я думаю, что твой отец нарочно нашел мне эту работу. Он хочет, чтобы мне было плохо.

Я рассмеялась, но сразу же приняла серьезный вид.

– Возможно, – сказала я.

– Ты так не думаешь?

– Я думаю: от отца всего можно ожидать.

Она гневно взглянула на меня:

– Не смей так говорить об отце, не то я тебе врежу.

– Извини.

– Мне можно плохо о нем говорить, а тебе нет, ты его дочь.

– Ладно.

– Иди сюда, поцелуй меня. Я тебя люблю, хотя иногда ты меня бесишь.

Я чмокнула ее в щеку, порылась в своей сумке.

– Я принесла Джулиане браслет, он случайно оказался у меня.

Виттория остановила мою руку.

– Да ладно – случайно. Бери, я знаю, ты им дорожишь.

– Теперь он принадлежит Джулиане.

– Джулиане он не нравится, а тебе нравится.

– Зачем же ты ей его отдала, раз он ей не нравится?

Виттория неуверенно посмотрела на меня; казалось, она не совсем поняла мой вопрос.

– Ты ревнуешь?

– Нет.

– Я его отдала, потому что видела: она нервничает. Но браслет твой с тех пор, как ты родилась.

– Но ведь этот браслет не для маленькой девочки. Почему ты не оставила его себе? Могла бы надевать в церковь по воскресеньям.

Виттория ехидно посмотрела на меня и воскликнула:

– С какой это стати ты мне указываешь, что делать с маминым браслетом?! Бери и помалкивай. Джулиане, если уж говорить начистоту, он не нужен. Она настолько светится, что браслет, да и любое другое украшение будут лишними. Сейчас у нее нехорошо с волосами, но ничего страшного, врач назначит лечение – и все пройдет. А вот ты, Джанни, не умеешь себя подать. Иди-ка сюда!

Она так разволновалась, будто в кухне ей было тесно, будто нечем стало дышать. Потащила меня в спальню Маргериты, распахнула шкаф с большим зеркалом на внутренней стороне дверцы. Приказала: «Ну-ка, посмотри на себя!» Я смотрела в зеркало, но видела в основном ее у себя за спиной. Она сказала: «Золотце, ты не умеешь одеваться, ты только прячешь себя под одеждой». Задрав мне юбку до пояса, она воскликнула: «Господи, вот так бедра! Повернись – ну вот, шикарная же задница!» Она заставила меня крутиться, с силой шлепнула по трусам, потом опять велела повернуться к зеркалу. «Мадонна, вот это линии! – воскликнула она, поглаживая мне бока. – Ты должна себя изучить, должна демонстрировать свои достоинства, красоту надо показывать. Особенно грудь, вот это грудь! Ты даже не представляешь, на что готовы женщины ради такой груди. А ты ее скрываешь, стыдишься своих сисек, запираешь их на ключ. Гляди, как надо!» – Пока я опускала юбку, она засунула мне руку в вырез блузки, в одну чашку лифчика, потом в другую, и сделала так, чтобы грудь пышно и высоко вздымалась над вырезом. Виттория обрадовалась: «Видала? Мы красивые, Джанни, красивые и умные. Раз мы родились ладненькими, нужно этим пользоваться. Я хочу, чтобы ты устроилась даже получше Джулианы, ты заслуживаешь попасть на небеса, в самый рай, не то что твой отец, он человек приземленный, хотя и расхаживает, задрав нос. Но помни: вот этим… – она на секунду нежно коснулась моей промежности, – …этим надо дорожить, я тебе сколько раз говорила. Прежде чем давать, хорошо оцени „за“ и „против“, иначе в жизни ты ничего не добьешься. И вообще, послушай меня: если я узнаю, что ты дала неизвестно кому, я все расскажу отцу, мы вместе тебя поколотим. А теперь стой, – на этот раз она сама залезла в мою сумочку, достала браслет и надела мне на руку. – Видишь, как тебе идет, видишь, насколько с ним лучше?»

В это мгновение в глубине зеркала появился Коррадо.

– Привет, – сказал он.

Виттория обернулась, я тоже. Обмахиваясь рукой, словно веером, она спросила у Коррадо:

– Красивая у нас Джаннина, правда?

– Очень.

4

Я несколько раз попросила Витторию передать Джулиане привет от меня, сказать, что я ее люблю и что ей не стоит тревожиться, все сложится хорошо. Потом я пошла к дверям, ожидая, что Коррадо предложит: «Я тебя провожу». Однако он продолжал молча слоняться по квартире. Тогда я попросила:

– Корра, проводишь меня на автобус?

– Давай, проводи ее, – велела Виттория, и он неохотно поплелся за мной вниз по лестнице, по улице, под изнуряющим солнцем.

– Что с тобой? – спросила я.

Он пожал плечами, что-то проворчал, потом уже разборчивее сказал, что ему одиноко. Тонино уехал, Джулиана скоро выходит замуж, Виттория переезжает в Позиллипо, а это как переехать в другой город.

– Ну, а я как последний дурак буду сидеть дома с мамой, которая еще худшая дура, – сказал он.

– Ты тоже уезжай.

– Куда? Кому я нужен? Да и не хочу я никуда уезжать. Где родился, там и пригодился.

Он попытался мне объяснить. Сказал, что всегда чувствовал себя защищенным рядом с Тонино, с Джулианой, а главное – рядом с Витторией. Добавил тихо: «Джанни, я – как моя мать: мы все терпим, потому что сами ни на что не способны, ничего не значим. Только знаешь что? Как только Виттория уедет, я уберу из кухни папину фотографию, видеть ее не могу, она меня пугает, я знаю, что мать будет не против».

Я сказала, что это правильно, а еще сказала, что не стоит обманываться. Виттория уезжает не навсегда, она вернется и будет возвращаться снова и снова, ей будет все хуже и ее будет все тяжелее выносить.

– Лучше бы тебе уехать к Тонино, – посоветовала я.

– Мы с ним не ладим.

– Тонино научился сопротивляться.

– А я нет.

– Я, наверное, поеду в Венецию, повидаю его.

– Молодец, передай ему привет, скажи, что он думает только о себе, что ему наплевать на маму, на Джулиану и на меня.

Я спросила у него адрес брата, но он знал только, в каком ресторане тот работает. Теперь, излив душу, он пытался играть свою обычную роль. Принялся шутить, то говоря мне ласковые слова, то делая неприличные намеки, пока я не сказала со смехом: «Хорошенько запомни, Корра, между нами больше никогда ничего не будет». Потом я посерьезнела и попросила у него телефон Розарио. Он взглянул удивленно, спросил, не собираюсь ли я переспать с его другом. Коррадо ожидал услышать решительное «нет», но я ответила, что пока не знаю: он заволновался, заговорил со мной как старший брат, старающийся отговорить от опасного шага. Так продолжалось некоторое время; я поняла, что ему не хочется давать мне телефон Розарио. Тогда я пригрозила: «Ладно, сама найду, а потом скажу Розарио, что ты ревновал и не хотел давать мне его номер». Он сразу уступил, хотя и продолжал ворчать: «Я все расскажу Виттории, а она расскажет твоему отцу, вот увидишь, что будет». Я улыбнулась, чмокнула его в щеку и сказала как можно серьезнее: «Корра, так ты сделаешь мне одолжение, я и сама хочу, чтобы Виттория и мой отец об этом узнали. И вообще, поклянись, что если это случится, ты все им расскажешь!» Тут подошел автобус, и я оставила растерянного Коррадо одного.

5

В следующие часы я поняла, что никакой срочной необходимости терять девственность у меня нет. Розарио по каким-то смутным причинам привлекал меня, но я не стала ему звонить. Зато я позвонила Иде, чтобы узнать, поедет ли она со мной в Венецию. Она ответила, что готова, что она только что рассказала об этом Костанце. Мать была счастлива, что Ида какое-то время не будет крутиться у нее под ногами, и выдала ей приличную сумму.

Я сразу решила отыскать Тонино, позвонив в ресторан, где он работал. Поначалу он обрадовался моим планам, но узнав, что со мной едет Ида, какое-то время молчал. Потом сказал, что снимает комнату в Местре, втроем мы там не поместимся. Я ответила: «Тони, мы все равно к тебе зайдем. Если хочешь – спокойно поболтаем, если нет – ничего страшного». Он сменил тон, уверил меня, что очень рад, что будет нас ждать.

Поскольку, съездив в Милан, я уже потратила на дорогу все деньги, которые мама подарила мне на день рождения, я попросила ее дать мне еще, на этот раз в награду за успешно сданные экзамены.

И вот как-то дождливым прохладным утром, незадолго до нашего отъезда, мне ровно в девять позвонил Розарио. Вероятно, Коррадо поговорил с ним, потому что он сразу выпалил:

– Джанни, мне сказали, что ты наконец-то решилась.

– Ты где?

– В баре внизу.

– Внизу где?

– У твоего дома. Спускайся, я встречу тебя с зонтиком.

Мне не было неприятно, я понимала, что все действительно начинается и что лучше впервые оказаться в объятиях другого человека именно в такой прохладный день, а не в жару.

– Не нужен мне твой зонтик, – сказала я.

– То есть мне лучше уехать?

– Нет.

– Тогда спускайся.

– Куда ты меня повезешь?

– На виа Мандзони.

Я не стала причесываься и краситься, не последовала советам Виттории, только надела ее браслет. Розарио ждал меня у подъезда с неизменной, написанной на лице веселостью, но когда мы попали в обычную для дождливого дня пробку, стал ругаться. Он всю дорогу обзывал последними словами других водителей, которым, по его мнению, надо вообще запретить садиться за руль. Я встревожилась и сказала:

– Розарио, если сегодня неподходящий день, отвези меня обратно домой.

– Не волнуйся, день подходящий. Нет, ты глянь, что вытворяет этот козел!

– Успокойся.

– Я что, как-то не так выражаюсь?

– Да нет.

– Хочешь знать, почему я нервничаю?

– Нет.

– Джанни, я нервничаю, потому что хочу тебя с тех пор, как увидел, но никак не могу понять – а ты меня хочешь? Так что скажи: хочешь?

– Да. Только не делай мне больно.

– Какое там больно, тебе будет хорошо.

– И чтоб не очень долго, у меня дела.

– Ну, какое-то время все-таки понадобится.

Он припарковался прямо у дома, в котором было не меньше пяти этажей.

– Повезло, что нашлось место на стоянке, – сказала я, пока он, даже не заперев машину, быстро шагал к входу.

– Везение тут ни при чем, – обяснил он, – все знают, что это мое место и его нельзя занимать.

– А то что?

– А то пристрелю.

– Ты гангстер?

– А ты девушка из хорошей семьи, которая ходит в лицей?

Я не ответила; мы молча поднялись на пятый этаж. Я подумала, что лет через пятьдесят, если мы с Роберто еще больше подружимся, я расскажу ему про этот день, чтобы он мне все объяснил. Роберто умеет находить смысл во всех наших поступках, такая у него работа, и, если верить отцу и Мариано, у него хорошо получается.

Розарио открыл дверь; в квартире было темно. «Погоди», - сказал он. Не включая люстру, он уверенно подошел к окну и одну за другой поднял шторы. Серый свет пасмурного дня разлился по большой пустой комнате, где не было даже стула. Я вошла, закрыла за собой дверь, услышала, как дождь стучит в окна, как воет ветер.

– Ничего не видно, – сказала я, посмотрев в окно.

– Мы выбрали плохой день.

– Да нет, день вполне подходящий.

Он быстро подошел ко мне, взял одной рукой за затылок и поцеловал, крепко прижавшись к губам и пытаясь раздвинуть их языком. Другой рукой он сжал мне грудь. Я отодвинула его, легонько толкнув, нервно хихикнула ему почти в самый рот и фыркнула носом. Он отпрянул, но не убрал руку с моей груди.

– Что такое? – спросил он.

– Тебе обязательно меня целовать?

– А тебе не нравится?

– Нет.

– Всем девушкам нравится.

– А мне нет, да и грудь мою лучше не трогать. Но если тебе это нужно, тогда ладно.

Он убрал руку с моей груди, пробормотав:

– Да мне вообще ничего не нужно…

Потом он расстегнул молнию и достал член, чтобы показать его мне. Я боялась, что у него в штанах что-то огромное, но с облегчением увидела, что его член не слишком отличается от члена Коррадо… он даже показался мне поизящнее. Взяв мою руку, Розарио сказал:

– Потрогай!

Я потрогала, член был горячий, словно у Розарио поднялась температура. Поскольку сжимать его было, если честно, довольно приятно, руку я не убирала.

– Тебе нравится?

– Да.

– Скажи сама, чего тебе хочется, я не хочу сделать что-то не так.

– Можно мне не раздеваться?

– Девушки раздеваются.

– Если можно сделать это, не раздеваясь, то давай так.

– Но хоть трусы-то сними.

Я выпустила его член, стянула джинсы и трусики.

– Нормально?

– Нормально, но вообще так не делают.

– Знаю, но я прошу тебя об одолжении.

– Мне-то хоть можно штаны снять?

– Ну да.

Он снял ботинки, брюки и трусы. Ноги у него были тощие и волосатые, ступни узкие, длинные, не меньше сорок пятого размера. Он остался в льняном пиджаке, рубашке и галстуке, из-под которых торчал член, похожий на потревоженного жильца-скандалиста. Мы оба были некрасивые; слава богу, зеркал в комнате не было.

– Мне лечь на пол? – спросила я.

– Зачем? Там есть кровать.

Он направился к раскрытой двери; я смотрела на его маленькую попу, на тощие ягодицы. В комнате была только разобранная кровать. На этот раз он не стал поднимать штору, а включил свет. Я спросила:

– А ты разве не помоешься?

– Я мылся утром.

– Ну хоть руки.

– А ты их вымоешь?

– Нет.

– Тогда и я не буду.

– Ладно, я тоже помою.

– Джанни, ты видишь, что со мной творится?

Его член опускался, на глазах уменьшаясь в размерах.

– Если ты помоешься, он больше не встанет?

– Ладно, я пошел.

Он исчез в ванной. Как же я капризничала! Я и сама не ожидала, что поведу себя так. Розарио вернулся; маленький член болтался у него между ног. Я поглядела на него с симпатией.

– Милый, – заметила я.

Розарио фыркнул.

– Скажи прямо, что тебе ничего не хочется.

– Нет, хочется, сейчас я помоюсь.

– Иди сюда, все и так нормально. Ты у нас дама, я не сомневаюсь, что ты моешься по сто раз на день.

– Можно его потрогать?

– Очень любезно с твоей стороны.

Я подошла и нежно взяла его член. Поскольку Розарио неожиданно был терпелив со мной, мне хотелось показать, что я опытная, и трогать его так, чтобы Розарио стало приятно, но я толком не знала, что делать, и просто держала его член в руке. Несколько секунд – и он стал гигантским.

– Я тоже тебя немножко потрогаю, – сказал Розарио слегка охрипшим голосом.

– Нет, – сказала я, – ты не умеешь, ты мне сделаешь больно.

– Я очень даже умею.

– Спасибо, Розарио, ты очень галантен, но я тебе не доверяю.

– Джанни, если я тебя хоть чуть-чуть не потрогаю, потом тебе будет действительно больно.

Я едва не согласилась, опыта у него было побольше, чем у меня, но я боялась его рук, его грязных ногтей. Я решительно замотала головой, выпустила его член и легла на постель, крепко сжав ноги. Я увидела, как Розарио навис надо мной – растерянные глаза на улыбающейся физиономии, элегантно одетый до пояса, голый и беззащитный внизу. На мгновение я подумала, что родители с детства правильно подготовили меня к тому, что половой жизнью я должна жить осознанно и без ненужного страха.

Тем временем Розарио, взявшись за лодыжки, раздвигал мне ноги. Он сказал взволнованно: «Как там у тебя красиво» и бережно улегся на меня сверху. Он стал искать нужное место своим членом, помогая себя рукой, и когда решил, что нашел, легонько меня толкнул, а потом неожиданно с силой вошел внутрь.

– Ай, – сказала я.

– Больно?

– Чуть-чуть. Только не сделай так, что я забеременею.

– Не волнуйся.

– Уже все?

– Погоди.

Он снова толкнул, устроился на мне поудобнее, потом опять принялся толкаться. С этого момента он беспрерывно то чуть отодвигался назад, то толкался. Чем дольше он так двигался, тем мне было больнее, а он, ничего не замечая, тихо повторял: «Расслабься, ты слишком напряжена». Я шептала: «Я не напряжена. Ай. Я расслабилась». Он продолжал вежливо настаивать: «Джанни, ты должна мне помогать, что там у тебя? Железка? Бронированная дверь?» Сжимая зубы, я бормотала: «Нет, давай, сильнее!» Я вся вспотела, я чувствовала пот на лице и груди. Он тоже это заметил и сказал: «Как ты вспотела!» Мне было стыдно, и я прошептала: «Я никогда не потею, это только сегодня, извини, если тебе противно, то не надо».

Наконец он вошел в меня целиком – с такой силой, что мне показалось, будто он порвал мне живот изнутри. Это длилось всего мгновение, а затем он вдруг отпрянул, сделав мне еще больнее, чем когда входил в меня. Я приподняла голову, пытаясь понять, что происходит, и увидела, что он стоит на коленях между моих ног и что из выпачканного кровью члена брызжет сперма. Хотя Розарио и смеялся, он выглядел сердитым.

– Ну как, получилось? – спросила я слабым голосом.

– Да, – сказал он, ложась рядом.

– Слава богу.

– Да уж!

– Щиплет.

– Сама виновата, можно было все сделать лучше.

Я повернулась к нему, сказала:

– А я хотела именно так, – и поцеловала его, стараясь засунуть язык как можно дальше. Уже в следующее мгновение я помчалась мыться, потом натянула трусики и джинсы. Когда Розарио скрылся в ванной, я расстегнула браслет и положила его на пол рядом с кроватью – как подарок в день, когда этому парню не повезло. Потом Розарио с мрачным видом отвез меня домой – а мне было весело.

На следующий день мы с Идой уехали в Венецию. В поезде мы дали друг другу обещание стать такими взрослыми, какими до нас еще никто не был.

Примечания

1

Рионе Альто (Rione Alto) – район Неаполя, расположенный на вершине холма Вомеро. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Pianto – плач, рыдание (ит.).

3

Один из известнейших десертов итальянской кухни: яичный крем с добавлением вина.

4

Действие романа происходит в годы, когда учеба в классических лицеях Италии длилась пять лет: четвертый и пятый классы гимназии и первый, второй и третий классы лицея.

5

В древнегреческой мифологии драгоценное украшение, принадлежавшее богине Гармонии и приносившее несчастье своим обладателям.

6

Имеется в виду район, расположенный вокруг виллы Сантарелла.

7

Мерджеллина (Mergellina) – район Неаполя, расположенный на берегу моря, под холмом Позиллипо.

8

Типичная неаполитанская уличная еда, готовится во фритюре.

9

Парк Памяти (Parco della Rimembranza) – большой парк на холме Позиллипо.

10

Замок на холме Вомеро.

11

Роман Г. Филдинга «История Тома Джонса, найденыша».

12

Неаполитанское слоеное пирожное.

13

Классическое блюдо итальянской кухни, основа которого – взбитые яйца. Туда добавляются самые разные начинки, например, как в этом случае, макароны.

14

Знаменитый старинный район Милана.

Content

Элена Ферранте
Лживая взрослая жизнь

Часть I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть II

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть III

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть IV

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть V

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Часть VI

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Часть VII

1

2

3

4

5

Примечания