Мария Корелли

Вендетта, или История всеми забытого

Глава 1

Я, пишущий эти строки, – мертвец. Я мертв совершенно официально, в полном соответствии с законом, я умер и похоронен. Расспросите обо мне в моем родном городе, и вам ответят, что я стал одной из жертв холеры, бушевавшей в Неаполе в 1884 году, и что мои бренные останки покоятся в родовом склепе моих предков. Но все же – я жив! Я чувствую, как в моих жилах струится горячая кровь, что текла в них тридцать лет, кровь, придающая сил мужчине в расцвете сил. Она делает мой взгляд острым и зорким, мышцы становятся крепкими, словно сталь, руки обретают железную хватку, а тело – стройную и гордую осанку. Да! Я жив, хоть и объявлен мертвым, жив и преисполнен сил. И даже скорбь и невзгоды не оставили на мне следов, за исключением одного. Мои волосы, некогда иссиня-черные, сделались белыми, как снег на склонах Альп, хотя густые кудри вьются, как прежде.

– Что-то наследственное? – спрашивает один врач, осматривая мои побелевшие локоны.

– Внезапное нервное потрясение? – предполагает другой.

– Длительное пребывание на палящем солнце? – намекает третий.

Никому из них я не даю ответа. Однажды я ответил на подобный вопрос. Я поведал свою историю человеку, с которым познакомился совершенно случайно – известному своими успехами в медицине и добротой. Он выслушал меня до конца с явным недоверием и тревогой и намекнул на возможность моего сумасшествия. С тех пор я никому ничего о себе не говорю.

Однако теперь я пишу. Я нисколько не опасаюсь преследований и могу безбоязненно изложить всю правду. Я могу обмакнуть перо в собственную кровь, если захочу, и никто не посмеет мне помешать! Ибо меня окружает зеленое безмолвие бескрайних тропических лесов Южной Америки – величественное и непоколебимое безмолвие девственной природы, почти не тронутой безжалостной поступью человеческой цивилизации, обитель чудесного спокойствия, едва нарушаемого трепетом крыльев и нежным пением птиц, а также тихим шепотом или грозным ропотом играющих в небесах вольных ветров. Я обитаю внутри этого волшебного круга, и здесь я возношу ввысь свое отягощенное сердце, словно наполненную до краев чашу, которую потом изливаю на землю до последней капли содержащихся в ней желчности и злобы. Мир должен узнать мою историю.

«Мертв – и в то же время жив! Как такое возможно?» – спросите вы. Ах, друзья мои! Если вы хотите быть уверены, что действительно избавились от своих умерших родственников, вам следует их кремировать. Иначе никому не ведомо, что может произойти! Кремация – лучший и единственно верный способ. Это чистая и безопасная процедура. Отчего против нее должны существовать какие-то предубеждения? Разумеется, лучше предать останки тех, кого мы любили (или делали вид, что любили), очищающему огню и свежему воздуху, нежели поместить их в холодный каменный склеп или же опустить в сырую вязкую землю. Ведь в глубокой могиле таятся омерзительные твари – существа гадкие, о которых не принято говорить: длинные черви, осклизлые особи с незрячими глазами и ненужными крыльями, уродливые отбросы мира насекомых, рожденные в ядовитых испарениях. Существа, самый вид которых может вызвать у вас, о изнеженная дама, приступ истерики, а вас, о крепкий мужчина, заставит содрогнуться от отвращения! Однако существует нечто худшее, чем чисто природные явления ужасного свойства, сопутствующие так называемому «христианскому» погребению, и это ужасная неуверенность и неопределенность. Что, если после того, как мы поместили прочный гроб с останками горячо любимого покойного родственника в склеп или же опустили его в яму в земле, после того как носили подобающие траурные одежды и придавали нашим лицам долженствующее выражение тихой и смиренной печали, – что, спрашиваю я, если после всех этих мер, должных обеспечить надежность и безопасность, они окажутся на самом деле недостаточными? Что, если в узилище, куда мы заключили горько оплакиваемого усопшего, двери окажутся не столь крепкими, как мы наивно полагали? Что, если прочный гроб развалится под натиском исполненных ярости и неистовства пальцев и наш покойный дорогой друг окажется не мертв, а, подобно библейскому Лазарю, воскреснет, дабы снова требовать от нас привязанности? Разве нам тогда не суждено будет горько пожалеть о том, что не удалось прибегнуть к надежному и испытанному методу кремации? Особенно если мы приобрели земные блага или деньги, оставленные нам столь заслуженно оплакиваемым усопшим! Ибо мы суть обманывающие себя лицемеры – не многие из нас искренне скорбят по мертвым и чтят их память с истинной нежностью и любовью. И все же, видит Бог, они могут нуждаться в куда большем сочувствии, нежели мы себе представляем!

Однако позвольте мне вернуться к тому, что я должен исполнить. Я, Фабио Романи, недавно скончавшийся, намерен подробно изложить череду событий одного недолгого года, года, вместившего муки и страдания, которых хватило бы на целую жизнь! Всего лишь год! Один стремительный удар кинжала Времени! Он пронзил мое сердце, и незаживающая рана по-прежнему кровоточит, и каждая капля крови падает на землю позорным пятном!

Одной тяготы жизни, столь близкой многим, я никогда не испытывал – бедности. Когда мой отец, граф Филиппо Романи, скончался, оставив меня, тогда семнадцатилетнего юношу, единственным наследником своего огромного состояния и единственным главой знатного рода, нашлось множество друзей с самыми искренними намерениями, которые со свойственной им добротой пророчили мне самое мрачное будущее. Попадались даже такие, кто ожидал моей физической и моральной гибели с некоторой степенью злорадного предвкушения, – и при этом они являлись порядочными людьми. Они пользовались уважением и располагали обширными связями, их слова имели вес, и некоторое время я сам являлся предметом их злонамеренных страхов. Согласно их измышлениям, меня ожидала участь азартного игрока, расточителя, пьяницы и неисправимого женолюба самого распутного свойства. Тем не менее, как это ни странно, я не стал подобным субъектом. Хоть я и был неаполитанцем со свойственными уроженцам нашего края пламенными страстями и вспыльчивостью, однако я испытывал врожденное презрение к низменным порокам и отвратительным необузданным страстям. Игра казалась мне помутняющей рассудок глупостью, пьянство – разрушителем здоровья и разума, а безнравственное мотовство – издевательством над бедняками. Я сам выбрал себе образ жизни – нечто среднее между простотой и роскошью, здравое совмещение домашнего уюта с приятными светскими увеселениями, размеренное существование с соблюдением разумных пределов, которое не утомляло ум и не вредило телу.

Я жил на отцовской вилле, в миниатюрном дворце из белого мрамора, стоявшем на лесистом холме с видом на Неаполитанский залив. Мой уголок для игр и развлечений окаймляли благоухающие апельсиновые и миртовые рощи, где сотни голосистых соловьев возносили свои любовные трели к золотистой луне. Искристые фонтаны били в огромных каменных бассейнах, украшенных изысканной резьбой, и их прохладный шепчущий плеск освежал горячее безмолвие жарких летних дней. В этом тихом пристанище я мирно прожил несколько счастливых лет, окруженный книгами и картинами, часто принимая друзей – молодых людей, чьи вкусы более или менее совпадали с моими и кто мог в равной мере по достоинству оценить и древний фолиант, и букет и аромат дорогого вина.

Женщин я видел редко или не видел их вовсе. Сказать по правде, я подсознательно их избегал. Родители дочерей на выданье часто приглашали меня в гости, но я по большей части отклонял подобные приглашения. Любимые книги предостерегали меня касательно женского общества, и я верил и следовал этим предостережениям. Подобное поведение вызывало насмешки со стороны тех моих друзей, которые предавались любовным похождениям, однако их веселые шутки о том, что они называли моей «слабостью», нисколько меня не задевали. Я верил в дружбу куда сильнее, чем в любовь, и у меня был друг, за которого в то время я бы с радостью отдал жизнь и к которому испытывал самую глубокую привязанность. Он, Гвидо Феррари, тоже иногда присоединялся к добродушному подшучиванию, которое я вызывал своей неприязнью к женщинам.

– Да полноте, Фабио! – восклицал он. – Не испытать тебе полноты жизни, пока ты не вкусишь нектара розовых губ! Не разгадать тебе тайны звезд, пока ты не погрузишь свой взор в бездонную глубину глаз юной девы! Не познать тебе блаженства, пока ты не сомкнешь жарких объятий на тонкой талии и не услышишь биения охваченного страстью сердца в такт своему! Оставь заплесневелые фолианты! Поверь, во всех этих древних мрачных философах не было ни капли мужского, в их жилах текла не кровь, а водица, а их клевета на женщин являла собой лишь вздорную болтовню, порожденную их же заслуженными неудачами и разочарованиями. Лишенные главной радости жизни станут охотно убеждать других, что к ней не стоит стремиться. Что же, друг мой! Ты, наделенный остроумием, сверкающим взором, веселой улыбкой, гибким телом, – и не пополнишь ряды влюбленных? Что там говорит Вольтер о слепом боге?

Кто бы ты ни был – вот твой властелин,

В минувшем, настоящем иль грядущем!

Когда мой друг наставлял меня подобным образом, я улыбался, но ничего не отвечал. Его доводы не убеждали меня. Но все же я любил его слушать – голос его звучал мягко и нежно, как пение дрозда, а глаза говорили куда красноречивее слов. Видит Бог, я любил его! Бескорыстно, искренне, с той редкой нежностью, с которой дружат школьники, но которая не часто свойственна зрелым мужчинам. В его обществе я был счастлив, а он, казалось, – в моем. Мы проводили вместе большую часть времени, он, как и я, в отрочестве лишился родителей и поэтому сам строил свою жизнь в соответствии со своими вкусами и желаниями. Своим занятием он выбрал искусство и, хоть и стал довольно успешным живописцем, был столь же беден, как я богат. Я старался различными способами исправить эту ошибку судьбы с должной предусмотрительностью и деликатностью и обеспечивал ему столько заказов, сколько мог, не возбуждая в нем подозрений и не уязвляя его гордость. Ведь он испытывал ко мне сильную привязанность – наши вкусы и пристрастия во многом совпадали, и я не желал себе ничего большего, чем пользоваться его доверием, дружбой и преданностью.

В этом мире никому, пусть даже самому безобидному существу, не позволено постоянно оставаться счастливым. Судьба – или же ее прихоть – не может наблюдать нас в длительном состоянии покоя. Достаточно чего-то совершенно обыденного – взгляда, слова, прикосновения, – и вот! Крепкие узы давних привязанностей оказываются разорванными, и спокойствие, представлявшееся нам столь незыблемым и нерушимым, наконец заканчивается. Подобные перемены произошли со мной, как, конечно же, происходят и со всеми. Однажды – как хорошо я это помню! – душным вечером мая 1881 года я был в Неаполе. День я провел на своей яхте, лениво и медленно плавая по заливу, держа курс по слабому ветерку. Из-за отсутствия Гвидо (он на несколько недель отправился в Рим) я пребывал в некотором одиночестве и, когда мое легкое судно уже заходило в гавань, испытывал какую-то задумчивость и неуверенность, которые вскоре сменились подавленностью. Несколько матросов, составлявших экипаж моего парусника, разбрелись кто куда, как только сошли на берег, – каждый направился в свои любимые места развлечений или пороков, – но я был не в том настроении, чтобы веселиться. Хотя в городе у меня имелось много знакомых, мне были не по душе те удовольствия, которые они могли мне предложить. Я неспешно шагал по одной из главных улиц, размышляя, не возвратиться ли мне пешком в свой дом на холме, как вдруг услышал пение, а вдали разглядел мелькавшие белые одежды. Стоял май, месяц Пресвятой Девы, и я сразу заключил, что ко мне, очевидно, приближается крестный ход в ее честь. Частью от скуки, частью из любопытства я остановился и стал ждать. Поющие голоса звучали все ближе, я увидел священников, псаломщиков, раскачивавшиеся золотые кадила, полные ладана, горящие свечи, белоснежные одеяния детей и девушек – и затем внезапно вся живописная красота процессии закружилась у меня перед глазами сверкающим яркими красками пятном, из которого на меня глядело одно лицо! Лицо, сияющее, как звезда, из пышного облака длинных янтарных локонов. Лицо с легким румянцем и нежное, как у ребенка, совершенно очаровательное, освещенное двумя лучащимися глазами, большими и темными, как ночь. Лицо, на котором изящно изогнутые губы улыбались наполовину дразнящей, наполовину сладкой улыбкой! Я не отрываясь смотрел на него, пораженный и взволнованный – красота делает всех нас такими глупцами! Это была женщина – представительница той половины, которой я не доверял и которую избегал, – женщина в самом начале цветения юности, девушка пятнадцати или, самое большее, шестнадцати лет. Ее вуаль завернулась назад случайно или по намерению, и на один недолгий миг я окунулся в соблазняющий душу взгляд и колдовскую улыбку! Процессия прошла, видение исчезло, но в тот краткий миг прежняя эпоха моей жизни навсегда завершилась и началась новая.

Разумеется, я на ней женился. Мы, неаполитанцы, в таких вопросах времени не теряем. Нам не хватает благоразумия. В отличие от холодной крови англичан, наша быстро струится по жилам, она горяча, как вино или солнце, и не нуждается в надуманных стимулах. Мы любим, мы желаем, мы обладаем, а затем? Мы устаем, скажете вы? Эти южные народы так непостоянны! Вовсе нет – мы устаем гораздо меньше, чем вы думаете. А разве англичане не устают? Разве их не одолевает тайная тоска, когда они сидят в укромном уголке своего «дома, милого дома» с растолстевшими женами и все время прибавляющимся семейством? На самом деле – да! Однако они слишком осторожничают, чтобы сказать об этом вслух.

Нет нужды излагать историю моего ухаживания – оно было недолгим и упоительным, как превосходно исполненная песня. Препятствий никаких не возникло. Девушка, чьей руки я добивался, была единственной дочерью разорившегося флорентийского дворянина с мотовским характером, который едва сводил концы с концами, испытывая судьбу за игровым столом. Дочь его воспитывалась в монастыре, известном своей строгой дисциплиной, и ничего не знала о мирской жизни. Она была, как уверял меня расчувствовавшийся до слез родитель, «невинна, словно цветок на алтаре Мадонны». Я поверил ему: ибо что могла эта прекрасная юная дева с тихим голосом знать даже о некоей тени зла? Мне не терпелось сорвать эту дивную лилию для своего горделивого обладания, и ее отец радостно вручил мне ее, без всякого сомнения в душе поздравив себя со столь состоятельной партией, которая досталась его дочери-бесприданнице.

Мы поженились в конце июня, и Гвидо Феррари почтил нашу свадьбу своим милым и учтивым присутствием.

– Клянусь Бахусом! – воскликнул он после окончания брачной церемонии. – Мое учение пошло тебе на пользу, Фабио! В тихом омуте черти водятся! Ты проник в шкатулку Венеры и выкрал оттуда драгоценнейший камень! Ты отыскал самую прекрасную девушку в Королевстве обеих Сицилий!

Я сжал его руку и ощутил слабые угрызения совести, поскольку он перестал занимать главное место в моей жизни. Я почти пожалел об этом. Да, в первое утро после женитьбы я оглянулся на былые дни – уже далекие, хоть и недавние – и со вздохом понял, что они закончились. Я взглянул на Нину, свою жену. И этого было достаточно! Ее красота ослепляла и поражала меня. Тающее томление ее огромных лучистых глаз будоражило мне кровь – я забывал обо всем, кроме нее. Я пребывал в возвышенном бреду страсти, где любовь, и только любовь, является основой мироздания. Я возносился на самые вершины блаженства, где дни текли праздниками в сказочной стране, а ночи – снами восторга наяву! Нет, я не знал усталости! Красота моей жены не пресыщала меня, наоборот, она с каждым днем становилась все прекраснее. Я никогда не замечал в ней иных качеств, кроме привлекательных, и через несколько месяцев она досконально изучила все грани моего характера. Она обнаружила, что нежными взглядами могла подчинить меня своей воле и превратить в преданного раба, она управляла моей слабостью, превратив ее в свою власть надо мной. Она это прекрасно знала – а чего она не знала? Я терзаю себя этими глупыми воспоминаниями. Все мужчины старше двадцати лет успевают изучить различные женские уловки, милые и игривые приемчики, которые ослабляют волю и лишают сил даже самых стойких героев. Любила ли она меня? О да, полагаю, что так! Оглядываясь на те дни, могу откровенно сказать: я верил, что она любила меня, как любят своих мужей девятьсот жен из тысячи, а именно за то, что они могут от них получить. А я для нее ничего не жалел. И если мне хотелось боготворить ее и возносить до ангельских высот, тогда как она была всего лишь самой обычной женщиной, то это являлось моим недомыслием, которое нельзя было вменить ей в вину.

Мы зажили открытым домом. Наша вилла стала центром притяжения для сливок светского общества Неаполя и его окрестностей. Моя жена пользовалась всеобщим восхищением, а ее прекрасное лицо и изысканные манеры стали предметом обсуждения по всему городу. Мой друг Гвидо Феррари относился к тем, кто громче всех восхвалял ее достоинства, а возвышенное почитание, которое он проявлял по отношению к ней, еще больше расположило меня к нему. Я верил ему как брату, он приходил и уходил, когда ему было угодно, он дарил Нине цветы и изящные безделушки, приходившиеся ей по вкусу, и относился к ней с братской нежностью и добротой. Мое счастье представлялось мне абсолютным – у меня были любовь, богатство и дружба. А чего более может желать человек?

К сладости моей жизни добавилась еще одна капля меда. В первое майское утро 1882 года родился наш ребенок – девочка, прелестная, словно один из белых анемонов, что в ту пору росли в лесах, окружавших наш дом. Малышку принесли мне на тенистую веранду, где я сидел за завтраком вместе с Гвидо, – крошечный, почти бесформенный комочек, завернутый в мягкую кашемировую ткань и старые кружева. Я с нежным благоговением взял на руки хрупкое создание, малышка открыла глаза. Они были большие и темные, как у Нины, и, казалось, в их чистых глубинах все еще отражался свет неба, под которым ее вот-вот пронесли. Я поцеловал ее личико, Гвидо последовал моему примеру, и ясные тихие глазки посмотрели на нас со странной полувопрошающей торжественностью. Сидевшая на ветке жасмина птица затянула тихую нежную трель, подувший легкий ветерок заиграл белыми лепестками розы у наших ног. Я вернул младенца няньке, ожидавшей, чтобы забрать его, и с улыбкой сказал:

– Передайте моей жене, что мы поприветствовали ее майский цветок.

Когда нянька ушла, Гвидо положил мне руку на плечо. Лицо его сделалось необычно бледным.

– Ты славный парень, Фабио! – внезапно воскликнул он.

– Действительно! Что это вдруг? – полунасмешливо спросил я. – Я не лучше остальных.

– В тебе меньше подозрительности, чем в большинстве людей, – ответил он, отвернувшись от меня и лениво поигрывая веткой клематиса, вившейся по столбу веранды.

Я с удивлением взглянул на него.

– О чем это ты, друг мой? Разве у меня есть причина кого-то подозревать?

Он рассмеялся и снова сел за накрытый к завтраку стол.

– Да нет же! – воскликнул он, посмотрев на меня открытым взглядом. – Ведь в Неаполе воздух буквально напоен подозрениями, кинжал ревности всегда готов ударить, справедливо или нет, и даже дети искушены в пороках. Кающиеся грешники исповедуются священникам, которые куда более грешны, чем те, кто приходит к ним на исповедь. Господи Боже! В теперешнем обществе, где супружеская верность – это фарс… – Он на мгновение умолк, а затем продолжил: – Разве не прекрасно дружить с таким человеком, как ты, Фабио? С человеком домовитым и счастливым в семейной жизни, на небосклоне доверия которого нет ни малейшего облачка?

– У меня нет причин для недоверия, – произнес я. – Нина так же невинна, как дитя, которому она сегодня стала матерью.

– Правда! – воскликнул Феррари. – Истинная правда! – Он с улыбкой посмотрел мне прямо в глаза. – Она чиста, словно девственный снег на вершине Монблана, чиста, как безупречный алмаз, и недоступна, как самая далекая звезда! Не так ли?

Я согласился с некоторой долей беспокойства: что-то в его поведении меня озадачило. Наш разговор вскоре перешел на другие темы, и больше я над этим вопросом не задумывался. Однако настало время – и очень скоро, – когда у меня появились веские причины припомнить каждое сказанное им слово.

Глава 2

Всем известно, каким выдалось в Неаполе лето 1884 года. Газеты всего мира пестрели описаниями его ужасов. Холера шествовала повсюду, словно всеразрушающий демон, и от ее смертельного прикосновения множество людей, молодых и старых, падали и умирали прямо на улицах. Жуткая болезнь, порожденная грязью и преступным пренебрежением самыми элементарными нормами гигиены, охватила город с чудовищной быстротой, а безрассудная и всеобщая паника была даже хуже холеры. Незабываемая стойкость короля Умберто Первого возымела свое действие на более просвещенные классы, однако среди низших слоев населения Неаполя безраздельно властвовали всепоглощающий страх, дикие суеверия и крайний эгоизм. Один случай может служить наглядным примером происходившего в городе. Некий рыбак, хорошо известный в своей округе, симпатичный и общительный молодой человек, находясь в море в своей лодке, внезапно ощутил первые симптомы холеры. Его понесли к родительскому дому. Старуха, похожая на отвратительную ведьму, увидев приближавшуюся к ее жилищу небольшую процессию и сразу же поняв, что к чему, закрыла и наглухо забаррикадировала дверь.

– Пресвятая Дева! – визгливо кричала она в приоткрытое окно. – Оставьте этого презренного подонка на улице! Неблагодарная свинья! Он заразит свою родную мать, работящую и уважаемую! Святой Иосиф! Кому нужны такие дети? Оставьте его на улице, говорю я вам!

Было бесполезно увещевать это старое чучело в женском обличье. Ее сын, к счастью для него, был без сознания, и после некоторых пререканий его положили у порога, где он вскоре скончался, а тело его, словно мусор, увезла похоронная команда.

В городе стояла невыносимая жара. Небо представляло собой ярко пылающий купол, а гладь залива сделалась неподвижной, словно сверкающее ровное стекло. Тонкий столб дыма, поднимавшийся из кратера Везувия, еще более усиливал ощущение всепроникающего жара, который, казалось, окружил город невидимым кольцом огня. Не слышно было пения птиц, разве что поздними вечерами соловьи в моих садах принимались наперебой выводить мелодии наполовину радостные, наполовину печальные. На лесистом холме, где я жил, было сравнительно прохладно. Я принял все меры предосторожности, чтобы уберечь свой дом от проникновения инфекции. На самом деле я вообще бы уехал из города, если бы не знал, что быстрое бегство из охваченной эпидемией местности зачастую чревато случайными контактами с зараженными. Кроме того, моя жена не нервничала – полагаю, очень красивые женщины вообще редко переживают. Их неуемное тщеславие является превосходной защитой от любой эпидемии, оно не дает развиться главному элементу опасности – страху. Что же до нашей Стеллы, пухленького карапуза двух лет от роду, то она росла здоровым ребенком, не давая ни малейших поводов для беспокойства ни своей матери, ни мне.

Гвидо приехал и остался у нас пожить, в то время как холера, словно острая коса в поле с созревшим зерном, сотнями выкашивала нечистоплотных неаполитанцев. Мы трое вместе с небольшой свитой слуг, которым было строго-настрого запрещено выходить в город, питались мучными блюдами и пили кипяченую воду, регулярно мылись, рано вставали и ложились спать и находились в добром здравии.

Помимо многих прочих достоинств, моя жена обладала также очень красивым и хорошо поставленным голосом. Она пела изящно и выразительно, и часто вечерами, когда мы с Гвидо сидели в саду и курили, после того как маленькая Стелла отходила ко сну, Нина услаждала наш слух соловьиным пением, исполняя песню за песней, чудесные куплеты с припевами, народные песни, полные дикой и необузданной красоты. К этому пению часто присоединялся Гвидо со своим глубоким баритоном, сочетавшимся с ее нежным и чистым сопрано столь же дивно, как журчание фонтана с трелями птиц. Я и теперь слышу эти два голоса, их дуэт по-прежнему насмешливо звенит у меня в ушах. Сильный аромат цветов померанцевого дерева пополам с миртом наполняет воздух вокруг меня, желтая полная луна сияет в иссиня-черном небе, словно золотой кубок Фульского короля, брошенный в морские глубины. И вновь я вижу две головы, склоненные друг к другу, – одну белокурую, другую темноволосую, моей жены и моего друга, тех двоих, чьи жизни были мне в миллион раз дороже моей собственной. Ах, то были счастливые дни – времена самообмана всегда таковы. Мы никогда в полной мере не выказываем благодарность тем искренним людям, что пробуждают нас от снов, – однако именно они суть наши истинные друзья, если бы мы только могли это осознать.

Август выдался самым кошмарным месяцем в Неаполе за все лето. Холера распространялась со страшной скоростью, и люди, казалось, буквально сошли с ума от ужаса. Некоторые, испытывая полное презрение к происходившему, погружались в пьяные оргии, бездумно презрев все вероятные последствия. Одна из подобных буйных пирушек происходила в известном кафе. Восемь молодых людей в обществе восьми девушек поразительной красоты прибыли туда и потребовали отдельный кабинет, где им подали роскошный ужин. В конце трапезы один из веселившихся поднял бокал и предложил тост: «За успех холеры!» Его приветствовали громкими одобрительными криками и аплодисментами, после чего все выпили, разразившись безумным смехом. Той же ночью все до единого гуляки скончались в ужасных мучениях, их тела, как водилось, поместили в неказистые гробы и похоронили один поверх другого в наспех вырытой для этого могиле. Подобные жуткие истории доходили до нас каждый день, однако они не производили на нас устрашающего впечатления. Стелла являла собой оживший талисман против мора. Ее невинная игривость и детский лепет веселили и занимали нас, создавая атмосферу физического и душевного покоя и здоровья.

Однажды утром – в один из самых жарких дней того палящего августа – я проснулся раньше обычного. Намек на возможную прохладу побудил меня встать и прогуляться по саду. Моя жена крепко спала рядом со мной. Я тихонько оделся, стараясь ее не потревожить. Я было собрался выйти из комнаты, когда какое-то неясное чувство заставило меня оглянуться и еще раз взглянуть на нее. Как она была прекрасна! Она улыбалась во сне! Мое сердце забилось сильнее, когда я пристально посмотрел на нее – три года она была моей, и только моей! Мое страстное обожание и любовь к ней с течением времени лишь увеличивались. Я приподнял один из золотистых локонов, рассыпавшихся по подушке, словно солнечные лучики, и нежно его поцеловал. Затем, совершенно не ведая своей дальнейшей судьбы, вышел из дома.

Когда я неспешно прогуливался по дорожкам сада, меня приветствовал легкий ветерок. Его дуновения хватало лишь на то, чтобы поиграть листвой, и все же в нем чувствовался солоноватый привкус, который несколько освежал после тропического зноя минувшего вечера. В ту пору я погрузился в изучение Платона, и во время прогулки мой ум был занят высокими рассуждениями и глубокомысленными вопросами, которыми задавался этот великий философ. Погруженный в возвышенные, но приятные размышления, я зашел дальше, чем намеревался, и в конечном итоге оказался на уединенной тропинке, которой давно перестали пользоваться. Эта извилистая тропка спускалась вниз по направлению к гавани. Там царили полумрак и прохлада, и я почти машинально пошел по ней, пока не заметил пробивавшиеся сквозь густую листву нависавших над тропой деревьев силуэты мачт и размытые очертания белых парусов. Я было собрался повернуть обратно, как вдруг меня поразил какой-то странный звук. Кто-то тихо стонал от сильной боли, словно животное, придушенно кричащее от испытываемых им страданий. Я двинулся на этот звук и увидел лежавшего на траве лицом вниз мальчишку лет одиннадцати-двенадцати, маленького продавца фруктов. Его корзина с товаром стояла рядом, с верхом наполненная манившими к себе персиками, виноградом, гранатами и дынями – дивными плодами, но очень опасными во время холеры. Я тронул мальчишку за плечо.

– Что с тобой? – спросил я. Он судорожно дернулся и повернулся ко мне лицом – красивым, хоть и мертвенно-бледным от страданий.

– Холера, синьор! – простонал он. – Холера! Держитесь от меня подальше, ради Бога! Я умираю!

Меня охватила нерешительность. За себя я не боялся. Но вот ради жены и ребенка следовало соблюдать осторожность. Однако я не мог оставить беднягу без помощи. Я решил отправиться в гавань на поиски врача. Держа эту мысль в голове, я заговорил с ним ободряющим тоном.

– Держись, мой мальчик! – сказал я. – Не падай духом! Не всякая болезнь смертельна. Отдохни здесь, пока я не вернусь. Я приведу врача.

Мальчишка посмотрел на меня удивленным, жалобным взглядом и постарался улыбнуться. Он показал себе на горло и попытался что-то сказать, но тщетно. Затем он свернулся клубочком на траве и скорчился от боли, как смертельно раненное животное. Я оставил его и быстро зашагал вперед. Дойдя до гавани, где стояла невыносимая и удушающая жара, я увидел нескольких бесцельно стоявших мужчин с испуганными лицами, которым я рассказал о мальчишке и попросил помощи. Все они отпрянули от меня, никто не хотел меня сопровождать, даже за предложенные мною деньги. Проклиная их трусость, я поспешил на поиски врача и наконец нашел его. Это оказался француз с желтоватым болезненным лицом, который с явной неохотой выслушал мой рассказ о состоянии, в котором я оставил маленького продавца фруктов, после чего решительно покачал головой и отказался даже двинуться с места.

– Он уже не жилец, – заметил он коротко и холодно. – Лучше ступайте в обитель, чтобы монахи унесли его тело.

– Что?! – вскричал я. – Вы даже не попытаетесь его спасти?

Француз поклонился с насмешливой учтивостью.

– Прошу прощения, мсье! Мое здоровье подвергнется серьезной опасности, если я прикоснусь к умершему от холеры. Позвольте пожелать вам всего хорошего!

И он исчез, захлопнув дверь у меня перед носом. Я страшно рассердился, и хотя от жары и зловония раскаленных улиц у меня закружилась голова, я напрочь забыл об угрожавшей мне опасности и продолжал стоять в охваченном холерой городе, размышляя, как найти помощь. Участливый низкий голос спросил у меня над ухом:

– Вам нужна помощь, сын мой?

Я поднял взгляд. Рядом со мной стоял высокий монах, капюшон его сутаны почти закрывал бледное, но волевое лицо. Это был один из тех героев, кто во имя Христа в то ужасное время откликался на призывы о помощи и бесстрашно противостоял мору там, где безбожные хвастуны-горлопаны разбегались в разные стороны, словно перепуганные зайцы, при первых же признаках опасности. Я почтительно поздоровался с ним и изложил свое дело.

– Я сейчас же туда отправлюсь, – произнес он, и в его голосе прозвучала жалость. – Однако я опасаюсь худшего. У меня есть с собой лекарства, возможно, я еще успею.

– Я пойду с вами, – нетерпеливо сказал я. – Даже собаку нельзя бросить умирать без помощи, а уж тем более бедного мальчишку, у которого, кажется, и друзей-то нет.

Монах внимательно взглянул на меня, когда мы вместе зашагали вперед.

– Вы живете не в Неаполе? – спросил он.

Я представился, моя фамилия оказалась ему знакома, после этого я описал ему расположение своей виллы.

– На вершине холма мы находимся в добром здравии, – добавил я. – Мне непонятна паника, охватившая город. Подобная трусость лишь способствует разгулу холеры.

– Конечно же! – спокойно ответил он. – Но что поделать? Здешние жители любят удовольствия. Их сердца целиком принадлежат мирской жизни. Когда в их рядах появляется неизбежная для всех смерть, они становятся похожими на младенцев, пугающихся темных теней. Вера как таковая… – тут он глубоко вздохнул, – …никак их не сдерживает.

– Но вы, святой отец… – начал я и внезапно остановился, почувствовав резкую пульсирующую боль в висках.

– Я, – мрачно ответил он, – есть слуга Христа. И посему холера никак меня не страшит. Недостойный вроде меня по призванию Всевышнего Владыки готов – нет, желает – взглянуть в глаза всем смертям.

Он говорил твердым тоном, однако без высокомерия. Я смотрел на него с восхищением и собирался было ответить, как вдруг ощутил внезапный приступ головокружения. Я ухватился за его руку, чтобы не упасть. Улица раскачивалась под ногами, как корабль во время шторма, а небеса закружились во всполохах голубого пламени. Приступ медленно проходил, и я услышал голос монаха, будто бы издалека спрашивавшего меня, что случилось. Я заставил себя улыбнуться.

– По-моему, это все из-за жары, – ответил я вяло, словно дряхлый старик. – Слабость какая-то, и голова кружится. Лучше оставьте меня здесь и займитесь мальчиком. О господи!

Последние слова вырвались у меня вместе с мучительным криком. Ноги отказались держать меня, и тело мое пронзила боль, холодная и горькая, словно его нанизали на ледяную сталь, заставившая меня, подергиваясь, опуститься на тротуар. Высокий и жилистый монах без колебаний подхватил меня и наполовину занес, наполовину втащил в какой-то трактир или подобное заведение для бедных. Там он положил меня на деревянную скамью и позвал хозяина, человека, который, казалось, его хорошо знал. Хотя я и испытывал острую боль, но оставался в сознании, видел и слышал все происходившее.

– Хорошенько о нем позаботься, Пьетро! Это богатый граф Фабио Романи. Твои старания будут вознаграждены. А я вернусь в течение часа.

– Граф Романи! Пресвятая Дева! Он подхватил холеру!

– Глупец! – с жаром воскликнул монах. – Как ты можешь это знать? Солнечный удар вовсе не холера, ты, трус! Присмотри за ним, или же, клянусь ключами святого Петра, тебе не найдется места в раю!

От такой угрозы трясущийся владелец заведения пришел в ужас и покорно подошел ко мне с подушками, подложив мне их под голову. Между тем монах поднес к моим губам стакан с какой-то лекарственной микстурой, которую я машинально проглотил.

– Отдохните здесь, сын мой, – обратился он ко мне успокаивающим тоном. – Это хорошие люди. Я же поспешу к мальчику, которому вы искали помощи, и меньше чем через час снова вернусь к вам.

Я взял его за руку, стараясь удержать.

– Постойте, – слабо пробормотал я. – Дайте мне услышать худшее. Это холера?

– Надеюсь, нет! – сочувственно ответил он. – А если бы и она? Вы молоды и достаточно сильны, чтобы бесстрашно ее побороть.

– Я не боюсь, – сказал я. – Но, святой отец, обещайте мне – ни слова о болезни моей жене! Поклянитесь! Даже если я буду без сознания или умру, поклянитесь, что меня не отнесут на виллу. Поклянитесь! Я не успокоюсь, пока не услышу вашего обещания.

– Торжественно вам в этом клянусь, сын мой, – размеренно ответил он. – Во имя всего святого я исполню ваше пожелание.

Я ощутил величайшее облегчение – безопасность тех, кого я любил, была обеспечена – и поблагодарил его безмолвным жестом: я слишком ослаб, чтобы что-то сказать. Он исчез, а сознание мое погрузилось в хаос странных и причудливых картин. Постараюсь воскресить в памяти эти видения. Я явственно вижу обстановку помещения, где лежу. Вот робкий хозяин заведения, он перетирает стаканы и бутылки, изредка бросая на меня испуганные взгляды. Группки людей заглядывают в дверь и, увидев меня, спешат прочь. Я наблюдаю все это, сознавая, где нахожусь, и в то же время взбираюсь по крутым склонам альпийского ущелья. Под ногами у меня холодный снег, и я слышу рев тысяч сходящих лавин. Алое облако плывет над вершиной белого ледника, оно распадается на части, и в его ярко светящемся центре на меня глядит улыбающееся лицо!

– Нина! Любовь моя, жена моя, душа моя! – громко кричу я.

Я тяну к ней руки, сжимаю ее в объятиях – и… Это проныра трактирщик липко обнимает меня! Я яростно отталкиваю его, задыхаясь.

– Дурак! – кричу я ему в ухо. – Пусти меня к ней, к ее губам, созданным для поцелуев, пусти!

Подходит еще один мужчина и хватает меня, вдвоем с хозяином они силой укладывают мою голову на подушки. Они наваливаются на меня, и жуткая слабость вкупе с невероятной усталостью лишают меня последних сил. Я перестаю сопротивляться. Пьетро и его помощник смотрят на меня.

– Он умер! – перешептываются они.

Я слышу их и улыбаюсь. Умер! Только не я! Палящие солнечные лучи струятся сквозь открытую дверь заведения, страдающие от жажды мухи жужжат настойчиво и громко, какие-то голоса поют «Фею Амальфи»[1], и я даже разбираю слова.

Я скажу тебе несмело,

Ты прекрасней всех, Розелла!

Ты в Амальфе всех красивей,

Моя фея, моя дива,

В моем сердце навсегда,

Так приди ко мне, царица,

Ведь с тобою не сравнится

В небе ни одна звезда.

Какая все-таки правдивая песня, моя Нина! «В небе ни одна звезда…» Как там говорил Гвидо? «Чиста, как безупречный алмаз, и недоступна, как самая далекая звезда!» Этот глупенький Пьетро по-прежнему перетирает бутылки. Я вижу его, его круглое кроткое лицо лоснится от жары и пыли, но я не могу понять, откуда он вообще здесь взялся, поскольку стою на берегу тропической реки, где буйно растут пальмы и сонные крокодилы дремлют на солнце. Их огромные челюсти раскрыты, а маленькие глазки зеленовато поблескивают. По безмолвной воде скользит легкая лодка, в ней я вижу гибкую фигуру стоящего индейца. Черты его лица странным образом напоминают Гвидо. Приближаясь ко мне, он достает длинное, тонкое и сверкающее стальное лезвие. Храбрец! Он хочет в одиночку напасть на безжалостных тварей, подстерегающих его на раскаленном берегу. Он спрыгивает на землю, и я наблюдаю за ним с каким-то странным восхищением. Он проходит мимо крокодилов, кажется, он не подозревает об их присутствии и быстрым, решительным шагом подходит ко мне. Это меня он ищет, и в мое сердце вонзает холодный стальной кинжал, затем вытаскивает его, и с лезвия капает кровь. Еще раз, другой, третий – а я все никак не умираю! Я корчусь, я стенаю от жутких мучений! Затем между мной и слепящим солнцем появляется что-то темное, что-то холодное и мрачное, от чего я в отчаянии пытаюсь отстраниться. Два темных глаза пристально смотрят мне в зрачки, и чей-то голос произносит:

– Спокойствие, сын мой, спокойствие. Доверьтесь воле Божьей.

Это мой друг монах. Я с радостью узнаю его. Он вернулся со своей богоугодной миссии. Хотя я едва могу говорить, я слышу, как справляюсь о мальчике. Слуга Божий истово крестится.

– Да упокоится его юная душа с миром! Я нашел его уже мертвым.

В своем полузабытьи я поражен этим. Умер – и так скоро! Я не могу этого понять и снова погружаюсь в какие-то путаные видения. Теперь, оглядываясь назад на те мгновения, я вижу, что не могу ясно припомнить то, что случилось со мной после. Знаю, что испытал сильную, нестерпимую боль, что жуткие страдания буквально истязали меня и сквозь бредовую пелену я слышал приглушенные печальные звуки распевов или молитв. Кажется, я слышал еще и звук колокола во время причастия, но с каждой секундой мысли мои путались все больше, так что в этом я не уверен. Помню, как вскричал после приступа боли, продлившегося, как мне показалось, целую вечность:

– Только не на виллу, нет, нет! Вы не отнесете меня туда, я прокляну того, кто меня ослушается!

Потом помню жуткое ощущение, словно меня затягивало в глубокий водоворот, откуда я воздевал умоляющие руки к монаху, стоявшему надо мной. Я увидел угасавший блеск серебряного распятия, сверкавшего у меня перед глазами, и наконец с единственным громким зовом о помощи погрузился вниз, все глубже и глубже в пропасть черной ночи и небытия!

Глава 3

Затем наступил долгий период беспамятства, неподвижности и тьмы. Казалось, я погрузился в некий глубокий источник забвения и мрака. Будто во сне, передо мной все еще мелькали какие-то образы, сперва расплывчатые, но со временем начавшие обретать смутные очертания. Надо мной нависали странные трепещущие существа: тоскливые глаза смотрели на меня из едва видимого глубокого мрака, длинные костлявые пальцы, хватавшие пустоту, то ли предупреждали меня, то ли мне угрожали. Затем очень медленно перед моим взором возникло видение размытого красного тумана, словно на грозовом закате, и из середины этой кроваво-красной дымки ко мне приблизилась огромная черная рука. Она толкнула меня в грудь, схватила за горло чудовищной хваткой и железным натиском прижала к поверхности, на которой я лежал. Я забился, пытаясь высвободиться, мне хотелось закричать, но эта жуткая сила лишала меня дара речи. Я извивался вправо и влево, стараясь выскользнуть, но черная безжалостная рука точно сковала меня. И все же я продолжал бороться с жуткой, навалившейся на меня силой, которая стремилась сокрушить меня. И медленно, мало-помалу, я наконец-то одержал победу!

Я проснулся! Боже милосердный! Где же я находился? В какой жуткой атмосфере, в какой непроглядной тьме? Постепенно ко мне вернулись чувства, и я вспомнил свою недавнюю болезнь. Монах, человек по имени Пьетро – где они? Что они со мной сделали? Постепенно я начал понимать, что лежу на спине и… на чем-то очень твердом. Зачем они вытащили подушки у меня из-под головы? Какое-то покалывание пробежало у меня по жилам, я с удивлением ощутил собственные руки, они были теплыми, и сердце мое билось достаточно быстро, хоть и неровно. Но что же мешало мне дышать?! Воздуха, воздуха! Мне нужен воздух! Я поднял руки – и о ужас! Они уперлись в нависавшую надо мной твердую поверхность.

И тут правда озарила меня яркой и быстрой, как молния, вспышкой! Меня похоронили, похоронили заживо, а деревянное узилище, окружавшее меня, оказалось гробом! Меня охватило неистовство, превосходящее ярость обезумевшего тигра, и я начал изо всех сил рвать и царапать проклятые доски, всю силу рук и плеч вложив в попытки разбить и открыть заколоченную крышку! Но все мои усилия были тщетны! От ярости и ужаса я еще больше обезумел. Насколько легче любая смерть по сравнению с моей! Я задыхался, чувствовал, как глаза у меня вылезают из орбит, из носа и изо рта хлынула кровь, а по лбу стекали ледяные капли пота. Я остановился, ловя ртом воздух. Затем, собрав все силы перед еще одним яростным усилием, отчаянным движением уперся всеми конечностями в крышку моего тесного узилища. Она затрещала и подалась в стороны! И тут меня охватил новый прилив ужаса, и я рухнул на спину, тяжело дыша.

Если… если меня похоронили в могиле, с леденящим ужасом думал я, какой смысл открывать гроб и обсыпать себя рыхлой землей, влажной, кишащей червями и костями мертвецов, всепроникающей землей, которая забьет мне рот и глаза, навеки заставив меня замолчать?! Эта мысль сверлила мне мозг, и рассудок мой был на грани помутнения! Я рассмеялся – подумать только! – и мой смех отдался у меня в ушах, как последний хрип умирающего. Но я мог дышать свободнее, даже оцепенев от страха, и чувствовал воздух. Да! Дивный свежий воздух как-то проник внутрь. Ободренный и воодушевленный осознанием этого факта, я нащупал образовавшуюся щель, а потом с невообразимой быстротой и силой принялся расшатывать доску, пока вдруг вся боковина гроба не подалась в сторону, так что я смог поднять крышку. Я вытянул руки, и никакая земля не мешала их движениям. Я ощущал воздух – и только. Поддавшись порыву, я выпрыгнул из ненавистного ящика и упал, пролетев небольшое расстояние, поранив руки и колени обо что-то напоминающее каменную кладку. Рядом со мной, издав глухой звук, упало что-то тяжелое.

Вокруг царил непроглядный мрак. Однако можно было дышать, и воздух был прохладным и освежающим. Превозмогая боль, я с трудом сел на том месте, куда упал. Конечности у меня оставались затекшими и непослушными, к тому же я поранился и меня бил лихорадочный озноб. Но мысли прояснились, их дикая череда сделалась ровной и упорядоченной, прежнее безумное волнение понемногу улеглось, и я начал размышлять о своем положении. Разумеется, меня похоронили заживо – в этом не оставалось ни малейших сомнений. Сильная боль, скорее всего, сменилась долгим беспамятством. Люди в трактире, куда меня привели больным, сразу же решили, что я умер от холеры. Охваченные паникой, с непристойной поспешностью, свойственной всем итальянцам, особенно во время холеры, они затолкнули меня в один из неказистых гробов, которые тогда сотнями делали в Неаполе, – простой ящик из тонких досок, какие наспех сколачивались в охваченном страхом городе. Но как же я превозносил эту небрежную работу! Окажись я в более прочном гробу, кто знает, не увенчались ли бы полным провалом мои самые отчаянные и яростные усилия? От этой мысли я содрогнулся. И все же мне не давал покоя вопрос: где я? Я обдумал свое положение со всех сторон и какое-то время не мог прийти ни к какому разумному заключению. Однако постойте! Я вспомнил, что назвал монаху свое имя и он знал, что я – единственный отпрыск богатого рода Романи.

Что же дальше? Ну естественно, добропорядочный святой отец исполнил лишь то, что велел ему долг. Он проследил, чтобы меня поместили в склеп моих предков – просторный склеп Романи, который не открывали с тех пор, как туда принесли тело моего отца для последнего упокоения с торжественностью и пышностью, свойственными похоронам богатого аристократа. Чем больше я об этом думал, тем более вероятным мне это представлялось. Склеп Романи! Его зловещий мрак привел меня в ужас, когда я еще юношей следовал за гробом отца к предназначенной для него каменной нише. Я отвел взгляд, вздрогнув от боли, когда мне велели посмотреть на массивный дубовый гроб с обвисшим и изодранным бархатом, украшенный почерневшим серебром, где содержалось все, что осталось от моей матери, умершей молодой. Мне стало плохо, закружилась голова, меня пробил озноб, и я пришел в себя, лишь вновь оказавшись на свежем воздухе, под высоким синим куполом небес. А теперь я заперт в этом склепе, став его узником, и какова моя надежда на спасение? Я задумался. Вход в склеп, как я помнил, закрывала тяжелая дверь с частой кованой решеткой, от которой вели высокие ступени – вниз, где я, по всей видимости, и находился. Положим, я смог бы в кромешной темноте на ощупь добраться до них и подняться к двери – но что с того? Она закрыта – нет, заперта на засов, – поскольку склеп располагался в дальнем конце кладбища, и очень маловероятно, что даже смотритель кладбища пройдет мимо него в течение нескольких дней, а то и недель. Значит, я должен умереть от голода? Или от жажды? Терзаемый подобными жуткими картинами, я поднялся с пола и выпрямился во весь рост. Ноги мои были босы, и холод камня пробирал меня до костей. Мне еще повезло, что меня похоронили как умершего от холеры: из страха заразиться на мне оставили хоть какую-то одежду – я был во фланелевой рубашке и своих обычных прогулочных брюках. К тому же что-то висело у меня на шее. Я ощупал ее, и на меня нахлынула волна сладостных и вместе с тем печальных воспоминаний.

Это была тонкая золотая цепочка, на которой висел медальон с портретами моей жены и ребенка. В темноте я вытащил его и покрыл страстными поцелуями и слезами – первыми, что пролились после моей смерти, горькими и жгучими слезами, хлынувшими из моих глаз. Стоило жить, пока свет озаряет улыбка Нины! Я решил бороться за жизнь, какие бы ужасы ни ждали меня впереди. Нина – моя любовь, моя красавица! Ее лицо сверкало передо мной в тлетворном мраке усыпальницы, ее глаза манили меня – ее юные верные глаза, которые, я был уверен, утопали в слезах от скорби после моей предполагаемой смерти. Я, казалось, видел, как моя добросердечная любовь рыдает одна в гулком безмолвии комнаты, хранящей память о тысячах наших объятий. Ее дивные волосы растрепаны, ее прекрасное лицо побледнело и осунулось от горького бремени! Малышка Стелла тоже наверняка будет, бедняжка, удивляться тому, отчего я не пришел, как обычно, покачать ее под сенью ветвей апельсинового дерева. А Гвидо, мой храбрый и преданный друг! Я с нежностью подумал о нем. Казалось, я знал, насколько глубокой и долгой будет его скорбь из-за моей кончины. О, я использую все способы, чтобы выбраться отсюда, чтобы найти выход из этого мрачного склепа! Как радостно им всем будет вновь меня увидеть – узнать, что я все-таки не умер! Какой прием они мне устроят! Как Нина ответит на мои объятия, как моя маленькая дочурка прильнет ко мне, как Гвидо крепко пожмет мне руку! Я улыбнулся, представив себе эту радостную сцену на старой доброй вилле – в счастливом доме, освященном крепкой дружбой и нежной любовью!

Внезапно до моего слуха донеслись размеренные гулкие звуки – один, два, три! Я насчитал двенадцать ударов. Какой-то церковный колокол отбивал наставший час. Мои мечтания развеялись, и я снова вернулся к мрачной реальности своего положения. Двенадцать часов! Полдень или полночь? Этого я сказать не мог и стал прикидывать. Когда мне стало плохо, было раннее утро, немногим более восьми часов. Я встретил монаха и попросил его помочь бедному маленькому торговцу фруктами, который, в конечном итоге, скончался наедине со своими страданиями. Теперь, если предположить, что моя болезнь длилась несколько часов и я, возможно, впал в забытье – умер, как сочли окружавшие меня люди, – это произошло где-то около полудня. Тогда они, разумеется, поторопились похоронить меня как можно быстрее – в любом случае до захода солнца. Один за другим складывая эти звенья в одну цепочку, я пришел к заключению, что колокол, который я только что услышал, скорее всего, отбил полночь – полночь после моих похорон. Я вздрогнул и ощутил какую-то нервную дрожь. Я человек не робкого десятка, однако, несмотря на всю свою образованность, подвержен некоторым суевериям. А какой неаполитанец от них свободен? Это свойство нашего южного народа. К тому же было что-то невыразимо пугающее в звуках колокола, гулко отбивавшего полночь и с лязгом звеневшего в ушах того, кто был заживо замурован в склепе с разлагающимися останками своих предков на расстоянии вытянутой руки! Я пытался обуздать свои чувства и собрать всю силу духа. Я старался отыскать наилучший способ выбраться на волю. Я решил, если возможно, на ощупь дойти до ведущих из склепа ступеней и с этой мыслью вытянул вперед руки и начал с предельной осторожностью медленно двигаться вперед. Но что это? Я замер, прислушавшись, и кровь застыла у меня в жилах! Пронзительный крик, проникающий в самую душу, долгий и печальный, эхом разнесся под низкими сводами моей усыпальницы. Меня бросило в холодный пот, сердце заколотилось так громко, что я слышал, как оно бьется о ребра. Снова раздался пронзительный звук, сопровождаемый свистящим шумом и хлопаньем крыльев. Я постарался дышать спокойно.

– Это сова, – сказал я себе, устыдившись собственного страха, – бедная безобидная птица, спутник и страж мертвых. Вот почему ее голос полон печали и скорби, но она не причинит мне вреда.

Я пополз дальше с еще большей осторожностью. Внезапно из почти непроглядной темноты на меня уставились два огромных желтых глаза, беспощадных и донельзя голодных. На мгновение я опешил и попятился назад, а эта тварь налетела на меня со свирепостью тигра! Я отбивался от нее, во все стороны размахивая руками, а она вертелась вокруг моей головы, метила мне в лицо и била своими огромными крыльями, которые я чувствовал, но не видел. Лишь желтые глаза сверкали во мраке, словно глаза зловещего демона! Я бил направо и налево, яростная схватка длилась несколько мгновений, меня затошнило, закружилась голова, но я бесстрашно продолжал бой. Наконец, слава богу, огромная сова отступила. Треща крыльями, она ринулась назад и вниз, явно измотанная, дико взвизгнув от бессильной ярости, когда ее горящие глаза исчезли в темноте. Задыхаясь, но не потеряв присутствия духа – каждая клеточка моего тела дрожала от возбуждения, – я продолжил свой путь, как мне казалось, к каменной лестнице, рассекая воздух вытянутыми руками и медленно продвигаясь вперед. Вскоре я наткнулся на преграду, твердую и холодную, – конечно же, это каменная стена. Я ощупал ее сверху и снизу и обнаружил пустоту – это первая ступень лестницы? Я задумался: она казалась очень высокой. Я осторожно прикоснулся к ней – и внезапно наткнулся на что-то мягкое и влажное, наподобие мха или мокрого бархата. С некоторым отвращением ощупав это нечто пальцами, я вскоре определил, что передо мной гроб продолговатой формы. Любопытно, но эта находка не произвела на меня особого впечатления. Я обнаружил, что методично пересчитываю рельефные металлические полоски, служившие, как я заключил, неким украшением. Восемь полосок вдоль, между ними что-то мягкое и влажное, и четыре полосы поперек. Потом меня словно укололи, и я быстро отдернул руку, раздумывая: чей это гроб? Отца? Или же я только что перебирал, словно в бреду, обрывки бархата на огромном дубовом гробу, в котором покоились священные остатки красоты моей покойной матери? Я стряхнул с себя безразличие, в котором пребывал. Все усилия, предпринятые мной, чтобы найти выход из склепа, оказались напрасны. Я затерялся в беспросветном мраке и не знал, куда двигаться. С удвоенной силой я ощутил ужас своего положения. Меня начала мучить жажда. Я упал на колени и громко застонал.

– Боже всемилостивейший! – вскричал я. – Спаситель мира! Во имя святых упокоившихся душ, коих Ты содержишь в Твоих святых пределах, смилуйся надо мной! О, матушка моя! Если рядом со мной действительно лежат твои бренные останки, то помысли обо мне, о светлый ангел на небесах, где дух твой почиет с миром! Помолись за меня и спаси меня или же дай мне умереть теперь же, не мучаясь боле и не терзаясь!

Я произнес эти слова вслух, и звуки моего стенающего голоса, разнесшиеся под мрачными сводами склепа, даже мне самому показались странными и исполненными невообразимого ужаса. Я знал, что если мои страдания продолжатся, то я лишусь рассудка. Я не смел вообразить себе все то ужасное, на что может решиться безумец, заключенный в эту обитель смерти и тьмы в окружении разлагающихся трупов. Я оставался стоять на коленях, закрыв лицо руками. Потом заставил себя несколько успокоиться и постарался сохранить хоть какое-то душевное равновесие. Но тише! Что за чудесные, веселые и ободряющие звуки раздались вдалеке? Я поднял голову и прислушался, словно зачарованный.

– Фью, фью, фью! Чвик, явик, чвик! Тр-р-ля! Тр-р-ля! Тр-р-ля!

Это был соловей. Прелестная птица с ангельскими трелями! Как я благословлял тебя в тот черный час отчаяния! Как славил Бога за твое невинное бытие! Как вскочил на ноги, рассмеялся и заплакал от радости, когда ты, не ведая обо мне, осыпал ласкающий воздух жемчужным дождем соловьиных трелей! Небесный посланник утешения! Даже теперь я думаю о тебе с нежностью, ибо по твоей милости все птицы стали предметами моего обожания. Род человеческий сделался отвратительным в моих глазах, но певчие обитатели лесов и холмов – столь чистые и свежие – казались мне ближе всего к счастливой райской жизни на этой земле!

Меня охватил прилив силы и храбрости. У меня родилась новая мысль. Я решил двигаться на голос соловья. Он пел сладостно и ободряюще, и я вновь начал свой путь сквозь тьму. Я полагал, что птица сидела на одном из деревьев у входа в склеп, и если я пойду на ее голос, то, скорее всего, достигну той самой лестницы, которую столь мучительно искал. Спотыкаясь, я двинулся вперед. Меня одолевала слабость, ноги и руки тряслись. На этот раз ничто не мешало моему продвижению, дивные трели соловья слышались все ближе и ближе, и надежда, почти исчезнувшая, вновь ожила в моем сердце.

Я едва ощущал свои движения. Казалось, что-то влекло меня вперед, словно во сне, золотой нитью птичьего пения. Внезапно я зацепился ногой о камень и рухнул ничком, но боли не почувствовал: конечности мои слишком онемели, чтобы ощутить очередной удар. В темноте мои отяжелевшие и воспаленные глаза что-то уловили, после чего я издал благодарственный возглас. Тонкий луч лунного света, не толще стрелы, наклонно падал в мою сторону и указывал на то, что я наконец достиг выхода, к которому стремился.

Я упал на нижнюю ступеньку каменной лестницы. Я не мог разглядеть входную дверь склепа, но знал, что она должна находиться в самом верху крутого подъема. Но к тому времени я слишком устал, чтобы двигаться дальше. Я неподвижно лежал там, куда добрался, смотрел на одинокий лучик лунного света и слушал соловья, чьи восторженные трели совершенно явственно звенели у меня в ушах. Бомм! Гулкий колокол, который я слышал раньше, с лязгом отбил очередной час. Скоро настанет утро. Я решил отдохнуть. Совершенно вымотанный и телом и душой, я положил голову на холодные камни столь же охотно, как если бы они были мягчайшими подушками на свете, и через несколько мгновений забыл о своих невзгодах, погрузившись в глубокий сон.

Я, наверное, успел проспать некоторое время, прежде чем был внезапно разбужен ощущением удушающей слабости и тошноты, сопровождаемым острой болью в шее, как будто бы меня кто-то жалил. Я поднес руку к тому месту – и… Боже мой! Забуду ли я когда-нибудь, что ощутил, сомкнув дрожащие пальцы вокруг этой твари? Она вцепилась в мою плоть – крылатое, липкое, дышащее воплощение ужаса! Она впивалась в меня с отвратительным упорством, которое привело меня в исступление, и, едва не обезумев от отвращения и страха, я громко закричал! Я судорожно сжал обеими руками ее пухлое мягкое тело, я буквально отодрал ее от себя и зашвырнул как можно дальше во мрак склепа. На какое-то время я и вправду потерял рассудок – вокруг бушевало эхо от пронзительных воплей, которые я не мог сдержать! Наконец, умолкнув от полного изнеможения, я опасливо огляделся по сторонам. Лунный свет исчез, на его месте пробивался луч бледно-серого света, при котором я легко смог разглядеть всю лестницу и закрытую дверь наверху. Я ринулся вверх по ступеням с лихорадочной поспешностью безумца, вцепился обеими руками в железные прутья и принялся неистово их трясти. Дверь, надежно запертая, была неподвижна, как скала. Я позвал на помощь. Ответом мне стала мертвая тишина. Я стал смотреть сквозь частые прутья решетки. Увидел траву, склоненные ветви деревьев и прямо перед собой – маленький кусочек дивного неба опалового оттенка, едва краснеющего в ожидании наступающего рассвета. Я вдохнул сладостный свежий воздух. Надо мной нависала длинная вьющаяся лоза с гроздью дикого винограда, листья ее были покрыты густой росой. Я просунул руку сквозь решетку, сорвал несколько зеленых прохладных ягод и жадно их съел. Они показались мне вкуснее всего, что мне доводилось пробовать, они уняли жжение моей пересохшей глотки и языка. Вид деревьев утешал и успокаивал меня. Слышалось тихое щебетание просыпавшихся птиц, а мой соловей прекратил свое пение.

Я понемногу начал приходить в себя от нервного потрясения и, прислонившись к мрачному своду своей усыпальницы, набрался храбрости и посмотрел назад, на крутую лестницу, которую преодолел в столь яростной спешке. На уголке седьмой ступени сверху лежало что-то белое. Снедаемый любопытством, я осторожно и с некоторой неохотой спустился вниз. Это оказалась половина толстой восковой свечи, которую зажигают во время католического обряда погребения усопших. Несомненно, ее бросил туда какой-нибудь небрежный духовный чин, чтобы избавить себя от необходимости нести ее обратно после окончания ритуала. Я задумчиво поглядел на нее. Если бы у меня был огонь! Я рассеянно сунул руки в карманы брюк – и там что-то звякнуло! И вправду, меня хоронили в большой спешке. Мой кошелек, маленькая связка ключей, коробочка с визитными карточками. Я по очереди вынул их из кармана и стал с удивлением разглядывать. Они казались очень знакомыми и в то же время странными! Я возобновил поиски и на сей раз обнаружил нечто очень ценное в моем теперешнем положении – маленький коробок восковых спичек. Так, а портсигар мне оставили? Нет, он исчез. Довольно дорогой, серебряный – несомненно, монах, который провожал меня в последний, как он думал, путь, забрал его вместе с часами и цепочкой и отнес жене.

Ну что же, закурить я не мог, но мог зажечь огонь. И у меня была готовая к использованию погребальная свеча. Солнце еще не взошло. Мне непременно следовало дождаться наступления дня, когда я мог надеяться привлечь своими криками какого-нибудь человека, случайно оказавшегося на кладбище. Тем временем мне в голову пришла сумасбродная мысль. Я мог спуститься и взглянуть на свой собственный гроб! А почему бы и нет? Это будет что-то совершенно новое. Я полностью избавился от чувства страха, коробка спичек оказалось достаточно, чтобы придать мне почти безграничную смелость. Я взял церковную свечу и зажег ее, сначала она слабо мигнула, но потом разгорелась ясным и ровным пламенем. Прикрыв ее рукой от легкого сквозняка, я бросил прощальный взгляд на дневной свет, весело пробивавшийся сквозь дверь моего узилища, а затем стал спускаться вниз, снова в мрачный склеп, где я провел ночь в неописуемых страданиях.

Глава 4

Ящерицы стайками разбегались у меня из-под ног, пока я спускался по ступенькам, и, когда огонек моей свечи разгонял темноту, я слышал шелест крыльев вместе с шипящими звуками и резким взвизгиванием. Теперь я, как никто другой, знал, что эти жуткие, отвратительные твари обосновались в обиталище мертвых, но чувствовал в себе силы одолеть их, вооруженный свечой, которую нес в руке. Путь, в кромешной тьме показавшийся мне бесконечно долгим, теперь был краток и легок, и вскоре я достиг того места, где неожиданно пробудился ото сна. Выяснилось, что склеп, квадратный в основании, представляет собой небольшое помещение с высокими стенами, где в некоторых местах были сделаны ниши для узких гробов. В них покоились останки всех покойных членов рода Романи, они располагались один над другим, словно ящики с товаром, аккуратно расставленные на полках самого заурядного склада. Я поднял свечу высоко над головой и с мрачным интересом огляделся по сторонам. Вскоре я увидел то, что искал, – свой гроб.

Он стоял в углублении на высоте примерно полутора метров от земли, и его фрагменты являлись свидетельством моих отчаянных усилий вырваться на свободу. Я подошел и внимательно рассмотрел гроб. Без крепа и украшений он походил на хрупкую скорлупу и являл собой жуткий образчик работы гробовщика, хотя, видит бог, мне не хотелось придираться ни к результатам его труда, ни сетовать на спешку, с которой он его сколачивал. В нижней части гроба что-то сверкнуло – это оказалось распятие из черного дерева, украшенное серебром. И снова добрый монах! Совесть не позволила ему похоронить меня без этого священного символа. Наверное, он положил мне его на грудь как последнюю дань, которую мог мне воздать. Скорее всего, распятие упало вниз, когда я разбивал доски своего узилища. Я взял его в руки и благоговейно поцеловал, решив при этом, если мне когда-нибудь доведется вновь встретиться со святым отцом, поведать ему свою историю и в доказательство ее правдивости вернуть ему это распятие, которое он наверняка узнает. Мне стало интересно, написали ли на крышке гроба мое имя. Да, оно было выведено на доске неровными черными буквами – Фабио Романи. Затем следовала дата моего рождения, а потом – короткая надпись на латыни, гласившая, что я умер от холеры 15 августа 1884 года. Это было вчера – всего лишь вчера! А казалось, что с тех пор я прожил целое столетие.

Я повернулся, чтобы взглянуть на место упокоения моего отца. Бархат трухлявыми лохмотьями свисал с краев его гроба. Однако он еще не окончательно сгнил от сырости и не был изъеден червями, как набухший от влаги и почти истлевший материал, едва державшийся на массивном гробе, в котором лежала она. Она, чьи нежные руки заключили меня в первые в моей жизни объятия, в чьих любящих глазах я впервые увидел отражение огромного мира! Какое-то шестое чувство подсказывало мне, что, скорее всего, именно этих истлевших фрагментов я касался пальцами в полной темноте. Как и тогда, я сосчитал металлические полоски – восемь вдоль и четыре поперек. А на гробе отца было десять продольных серебряных полос и пять поперечных. Бедная моя матушка! Я вспомнил ее портрет – он висел у меня в библиотеке. Портрет молодой, улыбающейся темноволосой красавицы с кожей цвета нежного персика, впитавшего солнечные лучи. И во что превратилась вся ее красота? Я невольно содрогнулся, а затем смиренно опустился на колени перед двумя печальными нишами в холодном камне и стал молить о благословении моих безвозвратно ушедших родителей, которым, пока они жили, моя судьба была дороже всего.

Пока я стоял на коленях, свет от моей свечи упал прямиком на какой-то небольшой предмет, вспыхнувший необычайно ярко. Я подошел и присмотрелся. Это оказался кулон в виде большой грушевидной жемчужины, обрамленной розовыми бриллиантами! Удивленный подобной находкой, я огляделся по сторонам, чтобы понять, откуда здесь могло взяться такое ценное украшение. И тут заметил лежавший на боку гроб необычайно больших размеров. Похоже, он попал сюда внезапно, поскольку вокруг него валялись камни и куски известковой кладки. Опустив свечу ближе к полу, я обнаружил, что ниша прямо под той, куда поместили меня, была пуста и большая часть стены в том месте была выломана. Затем я вспомнил, что, когда с отчаянной быстротой выпрыгнул из своего узкого гроба, услышал, как рядом с грохотом что-то упало. Выходит, вот что это было – длинный и широкий гроб, куда поместился бы покойник двух с лишним метров росту. Какого же гигантского предка я столь непочтительно потеснил? И не с его ли шеи случайно свалилось столь редкостное украшение, которое я теперь держал в руке?

Во мне взыграло любопытство, и я наклонился ближе, чтобы осмотреть крышку этого гроба. Имени на ней не было, не было вообще ни единого знака, кроме одного – наскоро нарисованного красной краской кинжала. Вот это тайна! Я решил ее разгадать. Поставив свечу в небольшое углубление в одной из пустых ниш, я положил рядом с ней кулон из жемчуга с бриллиантами, тем самым избавив себя от обуз. Огромный гроб лежал на боку, один из верхних углов был расколот, и я обеими руками принялся отдирать уже треснувшие доски. И вдруг оттуда вывалился кожаный мешочек, или кошель, и упал к моим ногам. Я поднял его и открыл – он оказался полон золотых монет! Распалившись пуще прежнего, я схватил большой острый камень, и с помощью этого импровизированного инструмента, а также рук и ног мне удалось после десяти минут тяжких усилий открыть загадочный гроб.

Покончив со своими трудами, я смотрел на их результаты как громом пораженный. Моему взору не открылась ни мерзость разложения, ни побелевшие истлевающие кости, и череп не скалился на меня в зловещей усмешке, не таращился пустыми глазницами. Я смотрел на сокровища, которым позавидовал бы любой монарх! Огромный гроб был буквально набит несметными богатствами. На самом верху лежали пятьдесят больших кожаных мешочков, перевязанных грубой бечевкой. Больше половины из них были набиты золотыми монетами, остальные же – драгоценными украшениями: ожерельями, диадемами, браслетами, часами, цепочками и другими предметами дамской гордости и вожделения, перемежавшимися отдельными драгоценными камнями – алмазами, рубинами, изумрудами и опалами. Некоторые из них отличались необычайным размером и блеском, одни не были огранены, другие же были готовы к тому, чтобы их поместили в оправу. Под мешочками лежали отрезы шелка, бархата и золотой парчи, каждый из них был завернут в непромокаемую ткань, обработанную камфарой и другими ароматическими маслами. Там же находились три отреза старых кружев, тонких, как паутина, с изысканным узором и в превосходном состоянии. Среди всего этого лежали два массивных золотых подноса с изящной узорной гравировкой и четыре тяжелых золотых кубка с тонкой резьбой. Еще там были ценные вещицы и любопытные безделушки вроде статуэтки Психеи из слоновой кости на серебряной подставке, пояс из сцепленных между собой монет, расписной веер с ручкой из янтаря и бирюзы, великолепный стальной кинжал в усыпанных драгоценными камнями ножнах и зеркало в оправе из старого жемчуга. Что не менее важно, в самом низу гроба лежали свертки бумажных денег общей стоимостью в несколько миллионов франков – это намного превышало все доходы, которыми я располагал. Я погружал руки в кожаные мешочки, перебирал в пальцах дорогие ткани – все эти богатства теперь принадлежали мне! И нашел я их в своем же погребальном склепе! И, разумеется, у меня было право считать все это своей собственностью! Я начал размышлять: как их могли поместить сюда без моего ведома? И сразу же получил ответ на свой вопрос: разбойники. Разумеется! Каким же я был глупцом, что не догадался об этом раньше! Нарисованный на крышке гроба кинжал должен был подвести меня к разгадке этой тайны. Красный кинжал был общеизвестным знаком дерзкого, опасного разбойника по имени Кармело Нери, который вместе со своей шайкой головорезов орудовал в окрестностях Палермо.

«Вот как! – подумал я. – Это одна из твоих хитроумных затей, мой безжалостный Кармело! Вот хитрый шельмец! Ты все прекрасно рассчитал: думал, что никто не потревожит покой мертвых, а уж тем более не станет вскрывать гроб в поисках золота. Превосходно задумано, мой Кармело! Но на этот раз ты проиграл! Предполагаемый мертвец, вновь обретший жизнь, заслуживает кое-чего за свои страдания, и я был бы полным глупцом, если бы не принял тех благ, что посылают мне боги и разбойники. Вне всякого сомнения, сокровища эти добыты неправедным путем, но пусть лучше они будут в моих руках, чем в твоих, дружище Кармело!»

Я несколько минут размышлял над этим странным происшествием. Если я и в самом деле – а у меня не было никаких причин в этом сомневаться – случайно обнаружил один из тайников с добром, награбленным головорезом Кармело, то этот огромный ящик, скорее всего, доставили сюда морем из Палермо. Наверное, четверо дюжих разбойников несли этот бутафорский гроб в якобы похоронной процессии, делая вид, что в нем покоится тело их товарища. Этим грабителям не откажешь в чувстве юмора. Однако оставалось ответить на вопрос: как они смогли проникнуть в мой фамильный склеп, если только не посредством отмычки?

Внезапно я оказался в темноте. Моя свеча погасла, будто ее задуло порывом ветра. У меня были спички, и я, конечно же, снова мог ее зажечь, но меня озадачила причина того, отчего она вдруг погасла. В наступившей темноте я огляделся по сторонам и, к своему удивлению, заметил лучик света, пробивавшийся из угла той самой ниши, где я поставил свечу между двух камушков. Я приблизился и протянул туда руку: через отверстие, куда свободно бы прошли три пальца, тянуло сильным сквозняком. Второпях я снова зажег свечу и, тщательно осмотрев отверстие и заднюю стенку ниши, обнаружил, что из стены извлечены четыре гранитных блока, а на их место поставлены деревянные плиты, сколоченные из бревен. Эти плиты были почти не закреплены. Я легко их вытащил одну за другой и наткнулся на груду валежника. Когда я постепенно расчистил себе путь, обнаружилось большое отверстие, через которое без особого труда мог пробраться человек. Сердце мое забилось в предвкушении долгожданной свободы. Я выбрался наверх, огляделся – и, благодарение Богу, мне открылся окружающий мир и небо! Через две минуты я стоял на мягкой траве у склепа, надо мной сиял небосвод, а перед мои взором расстилалась дивная широкая гладь Неаполитанского залива!

Я захлопал в ладоши и закричал от радости. Я свободен! Волен вернуться к своей жизни, к любви, в объятия моей прекрасной Нины. Волен продолжить свое радостное существование на исполненной радости земле, волен забыть, если смогу, страшные ужасы своего преждевременного погребения. Если бы Кармело Нери слышал благословения, которые я призывал на его голову, он бы тотчас счел себя святым, а не разбойником. Чем я только не был обязан этому славному негодяю! Богатством и свободой! Ведь совершенно очевидно, что этот тайный ход в склеп рода Романи был хитроумно проделан им или его сообщниками для своих неблаговидных целей. Мало какой человек был более благодарен своему благодетелю, чем я – этому знаменитому вору, за чью голову, как я знал, в течение многих месяцев обещалось огромное вознаграждение. Бедный разбойник скрывался. Ну что ж! Власти не получат от меня помощи, твердо решил я, пусть даже мне станет известно, где он прячется. Зачем мне его выдавать? Он, сам того не зная, сделал для меня больше, чем мой лучший друг. И найдете ли вы вообще в этом мире друзей, когда вам потребуется помощь? Немногих, а то и никого. Троньте человека за кошелек – и вы узнаете его истинную натуру!

Каких только воздушных замков я себе не понастроил, когда стоял, наслаждаясь светом утреннего солнца и вновь обретенной свободой! Какие только мечты о счастье не витали перед моим обрадованным взором! Мы с Ниной будем любить друг друга даже нежнее, чем прежде, думал я, наша разлука оказалась короткой, хоть и ужасной, и мысль о том, какой она могла бы стать, разожжет пламя нашей жаркой страсти с десятикратной силой. А маленькая Стелла! Нынче же вечером я вновь буду качать ее под сенью ветвей апельсинового дерева и слушать ее громкий сладостный смех! Этим же вечером я пожму руку Гвидо с радостью большей, чем можно выразить словами! Этой же ночью прелестная головка моей жены будет покоиться у меня на груди в упоительном молчании, нарушаемом лишь музыкой наших поцелуев. О, голова у меня пошла кругом от радостных видений, нахлынувших на меня с небывалой силой!

Солнце уже взошло, и его длинные прямые лучи, словно золотистые копья, касались верхушек зеленых деревьев и светились красновато-голубыми огоньками на сверкающей поверхности залива. Я слышал легкий плеск волн и негромкий, мерный скрип весел. Откуда-то издалека доносился ласкающий слух голос моряка, напевавшего припев популярной песенки:

Мяты цвет лиловый,

Запомни это слово

И прыгай, тра-ля-ля,

Лимона цвет прекрасный,

Пусть все умрут от страсти,

Ты прыгай, тра-ля-ля…

Я улыбнулся. «Умереть от страсти!» Мы с Ниной познаем истинный смысл этих сладостных слов, когда взойдет луна и соловьи запоют свои любовные песни видящим сны цветам! Полный этих счастливых мечтаний, я несколько минут вдыхал чистый утренний воздух, а потом спустился обратно в склеп.

Глава 5

Первым делом я принялся складывать обратно обнаруженные мною сокровища. Это оказалось нетрудно. Пока что я удовольствовался тем, что взял себе оттуда два кожаных мешочка: один с золотыми монетами, другой – с драгоценными камнями. Гроб был прочно сколочен и не очень пострадал от моих усилий по его вскрытию. Я как можно плотнее прижал крышку, оттащил гроб в дальний и темный угол склепа, где завалил его тремя тяжелыми камнями. Потом взял два кожаных мешочка и сунул их в карманы брюк. Это напомнило мне о том, как убого выглядела моя одежда. Можно ли в таком виде появиться в общественном месте? Я заглянул в кошелек, который, как я уже говорил, перепуганные люди, поспешно затолкавшие меня в гроб во время скорых похорон, оставили при мне вместе с ключами и визитными карточками. Там оказалось две монеты по двадцать франков и немного серебра. Вполне достаточно, чтобы купить какую-нибудь приличную одежду. Но где ее купить и как? Обязательно ли мне ждать до вечера, чтобы выбраться из этой усыпальницы, словно призраку ужасного преступника? Нет! Будь что будет, но я решил больше ни секунды не оставаться в склепе. Толпы нищих, наводняющих Неаполь, одеты в жалкое тряпье, и в худшем случае меня примут за одного из них. И, с какими бы трудностями я ни столкнулся, они вскоре закончатся.

Довольный тем, что надежно спрятал разбойничий гроб, я прикрепил найденный мною жемчужный кулон с бриллиантами к цепочке у себя на шее. Я решил преподнести его в подарок жене. Потом, снова выбравшись через отверстие в стене, тщательно прикрыл его деревянными плитами и валежником, как прежде. Внимательно осмотрев стену снаружи, я убедился, что было совершенно невозможно заметить хоть какие-то признаки существования подземного хода – настолько хитро он был задуман и проделан. Теперь мне оставалось как можно скорее добраться до города, объявить, кто я такой, раздобыть еду и одежду, а затем со всей возможной быстротой поспешить домой.

Стоя на небольшом пригорке, я огляделся по сторонам, чтобы определить, в каком направлении мне следует двигаться. Кладбище находилось за пределами города, а сам Неаполь простирался слева от меня. Я заметил спускавшуюся в ту сторону извилистую тропу и решил, что если пойду по ней, то она приведет меня в предместье Неаполя. Без малейших колебаний я двинулся в путь. День уже полностью вступил в свои права. Мои босые ноги увязали в пыли, горячей, как песок в пустыне, а жаркое солнце немилосердно палило неприкрытую голову. Но я не обращал внимания на эти мелкие помехи – ведь сердце мое переполнялось радостью. Я мог бы запеть от восторга, весело и быстро шагая к дому и к Нине!

Я ощущал ужасную слабость в ногах, голова и глаза болели от ослепительно-яркого солнца, иногда меня пробирал ледяной озноб, от которого даже зубы стучали. Однако я относил все эти симптомы к последствиям моей недавней, почти смертельной болезни и потому не придавал им значения. Несколько недель отдыха при заботливом уходе моей любящей жены – и я стану как новенький. Я храбро шагал вперед. Какое-то время мне никто не попадался, но вот наконец я поравнялся с небольшой тележкой, нагруженной только что собранным виноградом. Кучер спал на своем месте, а пони тем временем щипал растущую на обочине траву, время от времени позвякивая колокольчиками на сбруе, словно выражая удовольствие от того, что его предоставили самому себе. Наваленные гроздья выглядели очень соблазнительно, а мне хотелось есть и пить. Я тронул спавшего кучера за плечо, тот вздрогнул и проснулся. При виде меня его лицо исказилось от ужаса, он спрыгнул с тележки и рухнул на колени прямо в пыль, умоляя во имя Мадонны, святого Иосифа и всех угодников пощадить его. Я рассмеялся: его испуг показался мне совершенно нелепым. Разумеется, во мне не было ничего устрашающего, кроме моей убогой одежды.

– Вставай, приятель! – сказал я. – Мне ничего от тебя не нужно, кроме нескольких гроздей винограда, и за них я тебе заплачу.

Я протянул ему пару франков. Он поднялся, все еще дрожа и искоса глядя на меня с явным подозрением, взял несколько лиловых гроздьев и молча протянул мне. Затем, сунув в карман предложенные мною деньги, запрыгнул в тележку, хлестнул пони так, что несчастное животное подпрыгнуло и встало на дыбы от боли, после чего помчался по дороге с такой скоростью, что я увидел лишь исчезавшие вдалеке грохотавшие обода колес. Меня позабавил нелепый испуг кучера. Интересно, за кого он меня принял? За призрака или за разбойника? На ходу я неторопливо ел виноград, который оказался вкусным и освежающим – еда и вино вместе. На пути к городу я встретил нескольких человек – рыночных торговцев и продавцов мороженого, – но они не обратили на меня ни малейшего внимания. На самом деле я старался по возможности избегать людей. Дойдя до предместья, я свернул на первую же улочку, где, как мне показалось, могли быть какие-нибудь лавки. Улочка оказалась узкой и темной, в воздухе висела ужасная вонь, но через несколько шагов я увидел то, что искал, – полуразвалившуюся лачугу с разбитым окном, через которое виднелась поношенная одежда, развешанная на грубых бечевках.

Это оказалась одна из тех грязных лавчонок, куда после долгого плавания частенько заходили моряки, чтобы избавиться от всякого барахла, привезенного из заморских стран. Поэтому среди жалкого тряпья иногда попадались необычные и любопытные вещицы вроде раковин, коралловых веток, бус, чашек и блюд, вырезанных из кокосовых орехов, высушенных тыкв, рогов животных, вееров, чучел длиннохвостых попугаев и старых монет. На все это злобно взирал безобразный деревянный божок, стоявший между штанинами нанковых брюк и с каким-то идиотским удивлением обозревавший беспорядочную коллекцию хлама.

У открытой двери сего замечательного места сидел и курил старик – истинный образчик пожилого неаполитанца. Кожа на его лице напоминала коричневый пергамент, испещренный глубокими бороздами морщин, словно время, с неодобрением отнесшись к истории, которую само же запечатлело на этом лице, стерло и уничтожило все письмена, дабы никто не смог прочесть того, что некогда было четкими буквами. Единственную живость в нем, казалось, сохранили лишь глаза: черные и похожие на бусинки, они беспокойно и подозрительно бегали из стороны в сторону. Старик заметил мое приближение, но сделал вид, что поглощен созерцанием кусочка синего неба, просвечивавшего между теснившимися на узкой улочке домами. Я обратился к нему, и он быстро перевел на меня пристальный испытующий взгляд.

– Я долго странствовал, – коротко начал я, поскольку он был не из тех, кому бы я стал излагать подробности своих недавних жутких мытарств, – и в одном из происшествий лишился кое-каких предметов одежды. Продадите мне костюм? Мне любой подойдет – я не очень разборчив.

Старик вытащил трубку изо рта.

– Вы не боитесь холеры? – спросил он.

– Я только что от нее оправился, – холодно ответил я.

Он внимательно оглядел меня с ног до головы и разразился негромким булькающим смехом.

– Ха-ха! – пробормотал он то ли про себя, то ли обращаясь ко мне. – Хорош красавец! Вот он какой, вроде меня – не боится, не боится! Мы не трусы. Мы не виним святых угодников за то, что они насылают холеру. Ах, холера! Обожаю ее! Я скупаю всю одежду, снятую с покойников, которую только можно раздобыть, – мертвецы всегда прекрасно одеты. И никогда эту одежду не чищу, сразу же ее продаю – да-да! А почему бы и нет? Люди должны умирать – чем раньше, тем лучше! Я помогаю Господу как могу. – И старый богохульник истово перекрестился.

Я с отвращением смотрел на него с высоты своего роста. Он вызывал у меня такое же омерзение, какое я чувствовал, когда неизвестная тварь вцепилась мне в шею, пока я спал в склепе.

– Так как? – грубовато спросил я. – Вы продадите мне костюм или нет?

– Да, да!

Он тяжело поднялся со своего места. Росту он был совсем небольшого, к тому же так сгорбился от времени и немощи, что больше походил на изогнутую ветвь, нежели на человека, когда, прихрамывая, вошел впереди меня в темную лавку.

– Заходите, проходите! Выбирайте, тут много всего на любой вкус. Вот, не угодно ли взглянуть? Перед вами одежда настоящего джентльмена, да! Прекрасная ткань, прочная шерсть! Английской выделки! Да-да! И носил этот костюм англичанин, такой крупный, сильный милорд, который пил пиво и бренди, как воду. А уж богатый, о небо, какой богатый! Но его унесла холера, он умер, проклиная Бога, и храбро требовал еще бренди. Ха-ха! Прекрасная смерть, великолепная смерть! Хозяин, сдававший ему жилье, продал мне его одежду за три франка – один, два, три, – но вы должны заплатить мне шесть. Справедливый прибыток, так ведь? Ведь я стар и беден. Надо же мне на что-то жить.

Я отшвырнул твидовый костюм, которым он передо мной тряс.

– Нет, – заявил я, – холеры я не боюсь, но найдите мне что-нибудь получше, чем бросовая одежонка пропитанного бренди англичанина. Я уж скорее надену разноцветный костюм карнавального шута.

Старый торговец разразился исторгшимся из его глотки лязгающим смехом, напоминавшим грохот камней в оловянном котелке.

– Хорошо, хорошо! – прокаркал он. – Вот это мне нравится, очень по душе! Ты хоть и стар, но весел. Это мне по сердцу. Всегда нужно смеяться. А почему бы и нет? Смерть смеется, никогда не встретишь грустный череп, она всегда смеется!

Тут он запустил свои длинные худые пальцы в большой ящик, доверху наполненный разномастным тряпьем, безостановочно бормоча себе под нос. Я молча стоял рядом и размышлял над его словами. «Ты хоть и стар, но весел». Что он имел в виду, называя меня старым? Он, наверное, слепой, подумал я, или же на старости лет выжил из ума.

Старик вдруг поднял взгляд.

– Если говорить о холере, – произнес он, – то она не всегда поступает мудро. Вот вчера она совершила глупость – страшную глупость. Она унесла одного из богатейших людей в округе, да еще и молодого, сильного и смелого – похоже, он вообще не собирался умирать. Холера прихватила его утром, а не успело сесть солнце, как его заколотили в гроб и поместили в большой семейный склеп. Холодное жилище, и меблировано куда хуже, чем его мраморная вилла вон там, на холме. Услышав эту новость, я заявил Святой Деве, что она злодейка. О да! Я упрекнул ее во весь голос: она же женщина, да к тому же капризная, и хороший выговор урезонил бы ее. Сами посудите! Я друг Господу и холере, но оба они сделали глупость, прибрав графа Романи.

Я вздрогнул, но быстро взял себя в руки и принял равнодушный вид.

– И в самом деле! – беспечно отозвался я. – Однако скажите, кто он был такой, чтобы не заслужить такой же смерти, что и остальные?

Старик немного выпрямился и впился в меня пристальным взглядом своих черных глаз.

– Кто он был такой?! Кто он был такой?! – визгливо вскричал он. – Ах, он! Сразу видно, что вы ничего не знаете о Неаполе. Вы не слышали о богаче Романи? Так знайте, я хотел бы, чтобы он жил. Он был умен и смел, но я не от этого ему завидую, нет. Он был добр к беднякам, сотни франков жертвовал на благотворительность. Я частенько его видел и видел его свадьбу. – И тут его иссохшее лицо исказилось невероятной злобой. – Фу! Ненавижу его жену – нежную и изящную, словно белая змея! Я смотрел на них обоих, стоя на углу, когда они проезжали в своей роскошной карете, и гадал, чем все это кончится, кто из них одержит победу. Мне хотелось, чтобы победил он, я бы помог ему ее убить, да! Но святые на сей раз ошиблись, ибо он умер, а эта ведьма получила все. О да! На этот раз Бог и холера совершили глупость.

Я слушал старого негодника с нарастающим отвращением и в то же время с некоторым любопытством. «С чего бы ему ненавидеть мою жену? – подумал я. – Разве только он и впрямь ненавидит молодость и красоту», – что, скорее всего, так и было. А если он видел меня так часто, как утверждает, то наверняка должен знать меня в лицо. Отчего же он теперь не узнал меня? Развивая эту мысль, я спросил:

– А каков он был из себя, этот граф Романи? Вы говорите, что он был симпатичным. А был ли он высоким или низким, брюнетом или блондином?

Откинув со лба непокорную седую прядь, старьевщик протянул вперед пожелтевшую, похожую на клешню руку, словно указывая на какое-то далекое видение.

– Красавец! – воскликнул он. – Смотреть на него – одно загляденье! Стройный, прямо как вы! И такой же высокий! И широкоплечий! Но глаза у вас запавшие и тусклые, а у него были огромные и сверкающие. У вас лицо бледное и осунувшееся, а у него оно было смуглое, круглое и пышущее здоровьем. Волосы у него были черные и блестящие, черные как смоль, а у вас, друг мой, – белее снега.

При его последних словах я в ужасе отшатнулся, словно от удара током! Неужели я так изменился? Возможно ли, чтобы ужасы одной проведенной в склепе ночи оставили на мне столь жуткий отпечаток? У меня белые волосы? У меня? Я ушам своим не верил. Если это так, возможно, Нина меня не узнает или даже придет в ужас от моего вида. Сам Гвидо может засомневаться, я ли перед ним. Хотя в этом случае мне нетрудно будет доказать, что я действительно Фабио Романи, – даже если придется показать склеп и свой взломанный гроб. Пока я прокручивал все эти мысли у себя в голове, старик продолжал бормотать:

– Ах, да, да! Он был прекрасным человеком, к тому же сильным. Я всегда восхищался его силой. Он мог сжать нежную шейку своей женушки большим и указательным пальцами и свернуть ее – вот так! Тогда бы она перестала ему врать. Мне хотелось, чтобы он это сделал, и я этого ждал. И, разумеется, он бы так и поступил, если бы остался жить. Вот почему мне жаль, что он умер.

Чудовищным усилием воли я взял себя в руки и постарался говорить со старым негодяем спокойно.

– А почему вы так ненавидите графиню Романи? – сурово спросил я. – Она сделала вам что-то плохое?

Он выпрямился, насколько смог, и посмотрел мне прямо в глаза.

– Слушайте, вы! – ответил он, растянув губы в злобной ухмылке. – Я вам расскажу, почему я ее ненавижу, да, расскажу, потому что вы мужчина, и мужчина сильный. Сильные мужчины мне по нраву – их иногда дурят женщины, это верно, – но потом они могут отомстить. Когда-то я тоже был сильным. А вы хоть и старый, но любите хорошую шутку, так что все поймете. Графиня Романи не сделала мне ничего плохого. Лишь однажды надо мной посмеялась. Это произошло, когда ее лошади сбили меня на улице. Я больно ударился, но увидел, как раздвинулись ее красные губы, обнажив сверкнувшие белоснежные зубки. У нее детская улыбка – любой вам скажет – и такая невинная! Меня подняли, ее карета покатила дальше. Мужа с ней не было – он бы повел себя по-другому. Но это не имеет значения, говорю вам: она рассмеялась, и тут я сразу заметил сходство.

– Сходство?! – нетерпеливо воскликнул я, потому что его рассказ меня раздражал. – Какое сходство?

– Между ней и моей женой, – ответил торговец, вперив в меня свой жестокий взгляд, в котором закипала злоба. – О да! Я знаю, что такое любовь. А еще я знаю, что Бог имел очень малое отношение к сотворению женщины. Прошло много времени, прежде чем даже Он смог отыскать Святую Деву. Да-да, я знаю! Говорю вам, что женился на создании прекрасном, как утро весной, с маленькой головкой, которая, казалось, склонялась, словно цветок, под тяжестью волос цвета солнечных лучей. А глаза! Как у младенца, когда тот глядит на тебя и просит его поцеловать. Однажды, вернувшись после отсутствия, я нашел ее безмятежно спящей… Да! На груди чернобрового уличного певца из Венеции, симпатичного такого парня и храброго, как молодой лев. Он увидел меня и вскочил, чтобы вцепиться мне в глотку. Я повалил его на пол и уперся коленом ему в грудь. Она проснулась и смотрела на нас, слишком испуганная, чтобы заговорить или закричать. Она лишь дрожала и тихонько стонала, как избалованный ребенок. Я посмотрел на ее любовника, распростертого у моих ног, и улыбнулся. «Тебя я не трону, – сказал я. – Если бы она не согласилась, не видать бы тебе победы. Тебя прошу лишь об одном – остаться здесь еще ненадолго». Он смотрел на меня, не говоря ни слова. Я связал ему руки и ноги так, чтобы он не смог пошевелиться. Потом взял нож и подошел к ней. Ее голубые глаза широко раскрылись и заблестели, она смотрела на меня умоляющим взглядом, заламывала свои маленькие ручки, дрожала и стонала. Я глубоко вонзил острое блестящее лезвие в ее нежное белое тело, ее любовник отчаянно вскрикнул, и кровь из ее сердца хлынула алым потоком, окрасив яркими пятнами ее белое одеяние. Она взмахнула руками и замертво рухнула на подушки. Я вытащил нож и разрезал связывавшую венецианца веревку. Потом протянул ему клинок.

«Возьми его на память о ней, – сказал я. – Через месяц она бы предала тебя так же, как предала меня».

Он бушевал как сумасшедший. Выбежал на улицу и позвал жандармов. Конечно же, меня судили за убийство. Но это не было убийством – это было правосудием. Судья отыскал смягчающие вину обстоятельства. Естественно! У него ведь тоже была жена. Он вник в мое дело. Теперь вы знаете, почему я ненавижу утонченную, увешанную драгоценностями женщину с виллы Романи. Она такая же, как та, которую я убил, у нее та же обволакивающая улыбка и детские глаза. Еще раз говорю вам: мне очень жаль, что ее муж умер, мне очень тяжело об этом думать. Поскольку он со временем тоже убил бы ее. Да! В этом я совершенно уверен!

Глава 6

Я с болью в сердце выслушал его рассказ, и словно ледяная волна пробежала у меня по жилам. А мне-то казалось, что все, кто видел Нину, должны обязательно любить ее и восхищаться ею. Правда, когда этого старика случайно сбили ее лошади (о чем она мне и словом не обмолвилась), она поступила невнимательно и несерьезно, не остановившись и не справившись о его самочувствии, но она была молода и беспечна, а потому не могла намеренно проявить бессердечность. Я с ужасом подумал о том, что она могла нажить себе врага в лице этого старого полунищего пройдохи, но ничего не сказал. Мне не хотелось себя выдавать. Он ждал от меня ответа, и мое молчание вызывало у него нетерпение.

– Вот скажите мне теперь, друг мой! – требовательно произнес он с каким-то детским пылом. – Разве я плохо отомстил? Сам Господь Бог не придумал бы лучшего!

– Думаю, ваша жена заслужила такую участь, – сухо ответил я. – Однако не могу сказать, что я восхищаюсь вами как убийцей.

Он стремительно двинулся на меня, подняв руки и принявшись отчаянно жестикулировать. Его голос взлетел до какого-то придушенного визга.

– Вы называете меня убийцей – ха-ха! Это хорошо. Нет-нет! Это она меня убила! Говорю вам, что я умер в ту секунду, когда увидел ее спящей в объятиях любовника, – она прикончила меня одним ударом. В меня вселился дьявол и свершил скорое отмщение. Тот самый дьявол и поныне живет во мне – отважный и сильный! Вот почему я не боюсь холеры: сидящий во мне дьявол отпугивает смерть. Когда-нибудь он меня оставит… – Тут его придушенные вопли сменились тихим и усталым бормотанием. – Да, он меня оставит, и я найду темный уголок, где смогу поспать. Теперь я сплю совсем мало.

Он посмотрел на меня с какой-то затаенной тоской.

– Понимаете, – почти мягко объяснил он, – у меня очень хорошая память, а когда думаешь о многом, то не уснуть. Прошло много лет, но каждую ночь я вижу ее. Она приходит ко мне, ломая свои крохотные белые ручки, глядит на меня голубыми глазами, и я слышу, как она стонет от ужаса. Каждую ночь, каждую ночь!

Он умолк и смущенно провел руками по лбу. Потом, словно очнувшись ото сна, уставился на меня так, будто только что увидел, а потом разразился негромким булькающим смехом.

– Что за штука, что за штука эта память! – пробормотал он. – Вот ведь чудно-то как! Знаете, я вспомнил былое и забыл о вас! Но я знаю, что вам нужно, – одежда, да, она вам очень нужна, а мне нужны деньги. Ха-ха! Так вы отказываетесь от прекрасного костюма английского милорда? Нет-нет! Я все понимаю. Я вам обязательно что-нибудь подберу – только терпение, терпение!

И он начал рыться среди множества вещей, небрежно сваленных в кучу на задах лавки. Во время этого занятия у него был такой отталкивающий и мрачный вид, что он напомнил мне старого стервятника, нависшего над падалью. И вместе с этим было в нем что-то жалкое. В каком-то смысле я испытывал к нему сочувствие: бедный пройдоха, наполовину лишившийся рассудка, проживший жизнь, полную злобы и горечи. Какие же разные у нас судьбы, подумал я. Мне выпала всего лишь одна ночь мучений, и каким пустяком она казалась по сравнению с его ежечасным раскаянием и страданием! Он ненавидел Нину за проявление легкомыслия. И, несомненно, она была далеко не единственной женщиной, чье существование вызывало у него раздражение. Скорее всего, он испытывал неприязнь ко всем женщинам. Я с жалостью смотрел, как он рылся в поношенной одежде, которая и была всем его товаром, и гадал, почему Смерть, так резво косившая самых сильных обитателей города, столь безжалостно миновала этого жалкого несчастного старика, для которого могила, конечно же, стала бы самым желанным приютом и местом успокоения. Наконец он повернулся ко мне, ликующе всплеснув руками.

– Вот, нашел! – воскликнул он. – Это вам придется в самый раз. Вы, часом, не ныряльщик за кораллами? Вам понравится одежда рыбака. Вот она: красный пояс, шляпа и остальное – все в отличном состоянии! Ее прежний хозяин был примерно одного с вами роста, так что на вас все прекрасно сядет. И посмотрите: холеры здесь и в помине нет, одежду насквозь пропитало море, она пахнет песком и водорослями!

Он расстелил передо мной вещи из грубой ткани. Я равнодушно посмотрел на них.

– А их бывший хозяин тоже убил свою жену? – с легкой улыбкой спросил я.

Пожилой старьевщик покачал головой и сделал растопыренными пальцами жест полного презрения.

– Нет! Он был дурак – убил себя.

– Это как же? Случайно или умышленно?

– Хе-хе! Он прекрасно знал, что делал. Это произошло всего два месяца назад. А все из-за одной темноглазой чертовки, которая живет и целыми днями веселится там, в Сорренто. Он долго плавал, привез ей жемчужное ожерелье на шею и заколки с кораллами для волос. Она обещала выйти за него замуж. Он только что сошел на берег, увидел ее на причале и предложил ей жемчуга и коралловые побрякушки. Она швырнула подарки ему в лицо и заявила, что он ей надоел. Вот так – и ни слова больше. Он пытался ее урезонить, но она разъярилась, как тигрица. Да, я стоял в небольшой толпе на причале и все видел. Ее темные глаза сверкали, она топала ногами и глядела на него, закусив губу, а ее грудь вздымалась так, словно вот-вот выпрыгнет из корсета. Она всего лишь рыночная торговка, а вот возомнила себя королевой. «Ты мне надоел! – крикнула она ему. – Убирайся! Видеть тебя больше не желаю». Он был высоким, стройным, сильным парнем, но вдруг закачался, лицо у него побледнело, губы задрожали. Он немного наклонил голову, развернулся, и никто даже не успел его остановить, как он спрыгнул с края причала прямо в волны, которые сомкнулись над ним. Выплыть он не пытался, просто камнем пошел ко дну. На следующий день его тело вынесло на берег, и я купил его одежду за два франка. Вам продам за четыре.

– А что сталось с девушкой? – спросил я.

– А-а, с ней? Она целыми днями веселится, я же вам говорил. Каждую неделю у нее новый любовник. Ей что за печаль?

Я вытащил кошелек.

– Я беру эту одежду, – сказал я. – Вы просите четыре франка, вот вам шесть, но за два сверху вы покажете мне укромное место, где я мог бы переодеться.

– Да-да, конечно! – Старик задрожал от алчного нетерпения, когда я отсчитал серебряные монеты и положил их в его морщинистую ладонь. – Что угодно за каприз щедрого незнакомца! Вот комнатка, где я сплю, ничего особенного, но там есть зеркало – ее зеркало, – единственное, что у меня от нее осталось. Сюда, сюда пожалуйте!

Он заторопился, спотыкаясь и цепляясь за беспорядочно разбросанные повсюду кучи одежды, едва не упав, открыл маленькую дверь, казавшуюся вырезанной в стене, и проводил меня в помещение, напоминавшее тесную кладовку, где стоял жуткий запах, а из мебели имелась лишь убогая кровать с соломенным тюфяком и сломанный стул. Маленькое квадратное оконце пропускало достаточно света, чтобы увидеть все, что нужно, а рядом с окошком висело зеркало, вставленное в серебряную раму старинной работы. Я сразу понял, что это ценная вещь, хотя в само зеркало в тот момент взглянуть не решился. Старик с некоторой гордостью показал мне, что дверь в его тесное пристанище запирается изнутри.

– Я сам сделал замок с ключом и врезал его в дверь, – сказал он. – Глядите, как все красиво и надежно! Да, когда-то я был мастер в этом деле – это было моим ремеслом, – пока в то утро не увидел ее с певцом из Венеции. Тогда я забыл все, что знал, – это как-то само собой ушло от меня, я так и не понял почему. Вот ваша одежда, не спешите, переодевайтесь себе, заприте дверь, комната в полном вашем распоряжении.

Он кивнул несколько раз, изображая дружелюбие, и оставил меня одного. Я сразу же последовал его совету и запер дверь. Затем медленно шагнул к висевшему на стене зеркалу и взглянул на свое отражение. Меня пронзила нестерпимая боль. Глаз у торговца оказался верным, он сказал все как есть. В зеркале отражался старик! Если бы даже я пережил двадцать лет страданий, то и они не смогли бы столь ужасно изменить мой облик. Болезнь иссушила мое лицо, испещрив его глубокими морщинами, глаза глубоко ввалились, и несколько диковатое их выражение свидетельствовало о пережитых мною в склепе ужасах. В довершение ко всему волосы мои сделались белоснежными. Теперь я понял испуг человека, утром продавшего мне виноград на обочине дороги: мой странный вид мог обескуражить и поразить любого. Я и в самом деле едва себя узнавал. Узнают ли меня моя жена и Гвидо? В этом я сильно сомневался. От этих мыслей мне стало так больно, что на глаза навернулись слезы. Я торопливо вытер их.

– Право же, Фабио! Будь мужчиной! – сердито сказал я себе. – В конце концов, какая разница, черные у тебя волосы или седые? Неважно, как меняется лицо, лишь бы сердце оставалось прежним. Возможно, на какое-то мгновение твоя любовь побледнеет, увидев тебя, но, когда она узнает о твоих страданиях, не станешь ли ты ей дороже прежнего? Разве одно ее нежное объятие не вознаградит тебя за все прежние мучения и не сделает вновь молодым?

Выведя себя таким образом из состояния подавленности, я быстро переоделся в наряд неаполитанского ныряльщика за кораллами. Брюки оказались очень просторными, и в них очень кстати нашлось два глубоких кармана, куда легко поместились кожаные мешочки с золотом и драгоценными камнями, которые я взял из разбойничьего гроба. Когда мой торопливый туалет был окончен, я снова посмотрел в зеркало, на сей раз чуть улыбнувшись. Я и вправду очень сильно изменился, но, в конечном итоге, выглядел не так уж и плохо. Яркий рыбацкий наряд прекрасно мне подошел. Красная шляпа лихо сидела на белоснежных кудрях, густо ниспадавших мне на лоб, а осознание становившегося все ближе счастья придавало моим запавшим глазам часть былого бесшабашного блеска. К тому же я знал, что мне недолго оставаться в столь измученном и жалком виде. Отдых и, возможно, перемена обстановки, несомненно, вернут моему лицу прежнюю округлость и свежесть, даже мои белоснежные кудри обретут свой первозданный цвет – такое случалось. А если они так и останутся седыми? Что ж, есть многие, кто по достоинству оценит этот особый контраст между лицом молодого человека и волосами старика.

Закончив переодеваться, я отпер дверь душной комнатки и позвал старьевщика. Он подошел, шаркая ногами и наклонив голову, но, приблизившись ко мне и подняв взгляд, восхищенно всплеснул руками и воскликнул:

– Пресвятая Дева! Какой же вы красавец – прямо загляденье! Эх-хех! Святой Иосиф! Какой рост, какая стать! Жаль, что вы старик, наверное, в молодости вы были недюжинной силы!

Полушутя, только чтобы подтрунить над его замечанием касательно моей физической силы, я до самого плеча закатал рукав куртки, небрежно бросив:

– О, что до силы, то во мне ее еще немало осталось! Сами видите.

Он уставился на меня, коснулся моей руки пожелтевшими пальцами и, словно вампир, стал с интересом и удивлением ощупывать мои мускулы и со слезливым, почти детским восхищением приговаривать, бормоча себе под нос:

– Чудесно, чудесно! Как железная, подумать только! Да, да. Вы легко могли бы убить любого. Ах, когда-то и я был таким же сильным. Умел как следует орудовать шпагой и саблей. Хорошо закаленным острым клинком я мог разрубить сложенный в семь раз кусок шелка, не оставив ни одной нитки. Да, как масло резал! Вы бы тоже так смогли, если бы захотели. Вся сила в руке – в верной руке, что убивает одним ударом.

Он пристально посмотрел на меня своими маленькими мутными глазками, словно ему не терпелось побольше узнать о моем характере и темпераменте. Я внезапно отвернулся от него и показал на брошенную мной прежнюю одежду.

– Знаете, – небрежно сказал я, – можете забрать ее себе, пусть она и стоит немного. Да, вот вам еще три франка за какие-нибудь носки и башмаки, которые, уверен, у вас для меня найдутся.

Старик в восторге стиснул руки и начал рассыпаться в льстивых благодарностях за неожиданную прибыль, призывая всех святых в свидетели того, что он сам и все закрома его лавки к услугам столь щедрого незнакомца. Он тотчас разыскал то, что я просил. Я обулся и встал, полностью экипированный и готовый отправиться к своему дому, когда мне заблагорассудится. Однако, увидев, насколько сильно я изменился, я решил не отправляться на виллу Романи днем, дабы не поразить жену своим внезапным появлением. Женщины – натуры очень чувствительные, и моя новая внешность могла бы вызвать у нее нервное потрясение, которое, возможно, возымело бы серьезные последствия. Я собрался выждать до захода солнца, после чего пойти домой известным мне обходным путем и постараться заговорить с одним из слуг. Я мог даже встретить своего друга Гвидо Феррари, и он бы постепенно донес до Нины радостное известие о моем возвращении с того света, таким образом подготовив ее к восприятию моего нового облика. Пока эти мысли проносились у меня в голове, старьевщик стоял рядом со мной, задумчиво склонив голову набок, и внимательно, словно ворон, смотрел на меня.

– Далеко путь держите? – с некоторой робостью спросил он.

– Да, – резко ответил я, – очень далеко.

Он положил руку мне на рукав, словно удерживая меня, и глаза его сверкнули недобрым огоньком.

– Скажите мне, – нетерпеливо пробормотал он, – скажите, я сохраню это в тайне. Вы направляетесь к женщине?

Я посмотрел на него сверху вниз, наполовину брезгливо, наполовину весело.

– Да, – тихо ответил я. – Я направляюсь к женщине.

Он рассмеялся беззвучным смехом – жутким смехом, от которого лицо его перекосилось, а тело судорожно задергалось.

Я бросил на него полный отвращения взгляд и, стряхнув его руку, шагнул к двери. Он торопливо засеменил за мной, смахивая слезы, навернувшиеся ему на глаза от только ему понятного смеха.

– Идете к женщине! – прокаркал он. – Ха-ха! Не вы первый, не вы последний – так уж повелось! Идете к женщине! Это хорошо, просто прекрасно! Идите к ней, идите! Вы сильный, и рука у вас твердая! Идите к ней, отыщите ее и – убейте! Да, да, вам это будет просто – проще простого! Идите и убейте ее.

Он стоял у низенькой двери, крича и показывая куда-то рукой. Его сгорбленная фигура и злобное лицо напомнили мне о чертях-карликах Генриха Гейне, которые изображались накладывающими горящие угли на головы святых. Я равнодушно бросил ему «прощайте», но он не ответил. Я медленно зашагал прочь. Оглянувшись, я увидел, что он по-прежнему стоит на пороге своей полуразвалившейся лачуги, его жуткий рот продолжает гримасничать, а скрюченные пальцы рассекают воздух, словно он поймал кого-то невидимого и душит его. Я спустился по улочке и завернул за угол, выйдя на оживленный проспект. В ушах у меня звенели его последние слова: «Идите и убейте ее!»

Глава 7

Тот день казался мне бесконечно долгим, пока я бесцельно бродил по городу, почти не встречая знакомых лиц, поскольку те, кто побогаче, опасаясь холеры, или вовсе уехали из города, или оставались сидеть взаперти в своих домах. Куда бы я ни шел, повсюду виднелись ужасные последствия бушевавшей эпидемии. Почти на каждом углу мне попадались похоронные процессии. Как-то раз я наткнулся на группу людей, стоявших у открытой двери и пытавшихся затолкать покойника в слишком маленький для него гроб. Было нечто по-настоящему отвратительное в том, как они сгибали руки и ноги, сжимали плечи усопшего – было слышно, как хрустят кости. С минуту я смотрел на эти зверские издевательства, а потом сказал:

– Вы бы сначала убедились, что он и вправду мертв.

Гробовщик удивленно на меня посмотрел, кто-то засмеялся и выругался.

– Клянусь телом Господним, если бы я думал, что это не так, я бы сам свернул его проклятую шею! Но холера не промахивается, так что он точно мертв. Вот, глядите! – И он постучал головой покойника о стенки гроба без малейшего сожаления, как если бы это было простое полено.

От всего этого меня затошнило, я отвернулся и ничего не ответил. Дойдя до одной из главных улиц, я заметил людей, нетерпеливо и смущенно поглядывавших друг на друга и тихонько переговаривавшихся. До меня долетел чей-то шепот:

– Король! Король!

Все головы дружно повернулись в одну сторону. Я остановился и тоже посмотрел туда. И тут я увидел Умберто Итальянского, бесстрашного монарха, кем подданные бесконечно восхищались, неспешно шагавшего в окружении нескольких придворных с серьезными лицами и четкой выправкой. Он обходил самые грязные и заброшенные уголки города, где холера бушевала с наибольшей силой, и защищался от заразы лишь сигаретой во рту. Он шагал легкой и уверенной поступью героя, лицо его отягощала грусть, словно страдания его народа глубоко отдавались в его добром сердце. Я почтительно обнажил голову, когда он проходил мимо, и его внимательный и добрый взор с улыбкой задержался на мне.

– Вот объект, достойный кисти художника, седовласый рыбак! – услышал я его слова, сказанные кому-то из свиты.

Я едва не выдал себя, совсем было собравшись выбежать вперед, броситься ему в ноги и поведать свою историю. Мне казалось жестоким и противоестественным, что он, мой возлюбленный государь, пройдет мимо, не узнав меня – меня, с кем столь часто и милостиво беседовал. Ведь, когда я приезжал в Рим, что обычно случалось ежегодно, на балах в Квиринальском дворце можно было увидеть не много почетных и желанных гостей, которые могли бы сравниться с графом Фабио Романи. Я задался глупым вопросом: кто же такой этот Фабио Романи? Похоже, известного всем галантного весельчака больше не существовало – его место занял «седовласый рыбак». Но, хоть я и думал о таких вещах, я удержался от того, чтобы обратиться к королю. Однако, движимый внезапным порывом, последовал за ним на почтительном расстоянии, как это сделали другие. Его Величество шел по наиболее пораженным мором улицам с такой беззаботностью, словно наслаждался прогулкой по розовому саду. Он спокойно заходил в самые грязные лачуги, где мертвые лежали вперемешку с умирающими. Он говорил добрые и ободряющие слова убитым горем и ужасом скорбящим, которые сквозь слезы с удивлением и благодарностью смотрели на своего монарха. Серебро и золото тихонько передавалось в руки измученных страданиями бедняков, а наиболее тяжело пострадавшие удостаивались личного внимания королевских казначеев и немедленной помощи. Матери с детьми на руках преклоняли колени и просили монаршего благословения, которое, желая их утешить, он воздавал со скромной заминкой, словно считал себя недостойным, и в то же время с бесконечно трогательной отеческой нежностью. Одна темноволосая девушка с безумным взором бросилась на землю прямо у его ног, поцеловала его сапоги и торжествующе выпрямилась во весь рост.

– Я спасена! – вскричала она. – Холере не дано идти одной дорогой с королем!

Умберто улыбнулся и посмотрел на нее так, как снисходительная мать может посмотреть на избалованную дочь, но ничего не сказал и двинулся дальше. Внимание монарха привлекла группа мужчин и женщин, стоявших у открытой двери бедной лачуги. Они о чем-то громко спорили между собой. Два или три гробовщика ругались и извергали проклятия, несколько женщин плакали навзрыд, а в центре стоял прислоненный к стене гроб, словно дожидаясь того, кого туда положат. Кто-то из свиты короля вышел вперед и возвестил о его приближении, после чего перебранка смолкла, мужчины обнажили головы, а женщины уняли рыдания.

– Что здесь происходит, друзья мои? – чрезвычайно участливо спросил монарх.

На мгновение воцарилось молчание. Гробовщики казались угрюмыми и пристыженными. Затем одна женщина с пухлым добродушным лицом и покрасневшими от слез глазами вышла вперед и заговорила:

– Да благословит Ваше величество Пресвятая Дева и все святые угодники! – воскликнула она. – А что до происходящего, то все бы устроилось, ели бы эти бессовестные свиньи, – тут она указала на гробовщиков, – не докучали нам. Они скорее человека убьют, чем подождут час, всего часок! Девушка скончалась, Ваше величество, а Джованни – вот бедный парень! – все никак от нее не отступится. Вцепился в нее обеими руками. О, Пресвятая Дева! Подумать только! Она умерла от холеры, а он, что бы мы ни делали, не желает с ней расставаться, они же приехали, чтобы забрать ее тело для похорон. А ведь если мы его, бедняжку, оттащим силой, то он уж точно помешается. Всего часок, Ваше величество, один часок, потом придет преподобный отец, и ему удастся уговорить Джованни скорее, чем нам.

Король повелительным жестом поднял руку – стоявшие расступились перед ним – и вошел в жалкую лачугу, где лежало тело, ставшее причиной ссоры. Свита последовала за ним, я тоже нашел себе местечко в уголке у самой двери. Открывшаяся взорам вошедших сцена была столь ужасной и жалкой, что не многие могли бы безучастно смотреть на нее. Сам Умберто Итальянский обнажил голову и остановился в молчании. На убогой кровати лежало тело девушки в самом расцвете юности. Ее нежная красота еще оставалась не тронутой обезображивающей рукой постигшей ее смерти. Можно было бы подумать, что она спит, если бы не окоченевшие конечности и не восковая бледность лица и рук. Прямо поперек ее тела, почти закрывая его собой, лежал безжизненно рухнувший на него человек. Его можно было бы тоже принять за мертвого, если бы не слабые признаки жизни, которые он подавал. Его руки крепко обнимали тело девушки, а лицо было спрятано на холодной груди, которая уже никогда не отзовется на его нежные ласки. Прямой солнечный луч, словно золотистое копье, пробивался в полутемную комнатенку и освещал всю эту сцену: распростертые на кровати тела, величественную, исполненную сочувствия фигуру короля и любопытные лица стоявших вокруг людей.

– Вот видите! Так он здесь и лежит со вчерашнего вечера, когда она умерла, – прошептала заговорившая с королем женщина. – А руки он сцепил, как железный капкан – даже пальцы разжать не можем!

Король шагнул вперед и тронул несчастного влюбленного за плечо. Его голос, исполненный удивительной мягкости, прозвучал в ушах окружавших прекрасной музыкой:

– Сын мой!

Ответа не последовало. Женщины, тронутые простыми и проникновенными словами короля, принялись тихонько всхлипывать, и даже мужчины тайком вытерли глаза. Король снова заговорил:

– Сын мой! Я – твой король. Разве ты меня не поприветствуешь?

Юноша поднял голову, покоившуюся на груди возлюбленной, и пустыми глазами уставился на обратившуюся к нему августейшую особу. Его осунувшееся лицо, спутанные волосы и безумный взгляд придавали ему вид человека, который долго блуждал в лабиринте жутких видений, откуда не было иного выхода, кроме самоубийства.

– Дай мне руку, сын мой! – продолжил король властным голосом.

Очень медленно, с огромной неохотой, словно его принуждала к действию некая магнетическая сила, которой он не мог противостоять, Джованни отнял руку от мертвого тела, которое столь упрямо обнимал, и протянул ее королю, как тот велел. Умберто крепко сжал ее в своей, удержал там на мгновение, посмотрел бедняге прямо в глаза и произнес поразительно спокойно и просто:

– В любви нет смерти, мой друг!

Их взгляды встретились, застывшие губы молодого человека разжались и, вырвав ладонь из королевской десницы, он разразился бурными рыданиями. Умберто тотчас обнял его своей монаршей рукой и с помощью одного из придворных поднял с кровати, после чего вывел из комнаты – юноша не сопротивлялся, сделавшись послушным, словно ребенок, хоть и продолжал судорожно всхлипывать. Рыдания сохранили ему рассудок и, вероятно, даже жизнь. Негромкие восторженные аплодисменты сопровождали доброго короля, когда тот шел сквозь небольшую толпу людей, ставших свидетелями происходившего. Поблагодарив их легким изящным поклоном, он вышел из лачуги и сделал знак гробовщикам, по-прежнему ждавшим снаружи, приступать к их скорбной работе. Затем двинулся дальше, сопровождаемый восторженными благословениями и восхвалениями, которых мог бы удостоиться завоеватель, вернувшийся с трофеями после сотни выигранных сражений.

Я смотрел вслед его удалявшейся фигуре, пока она не скрылась из виду, и чувствовал, что само присутствие героя, человека, который был «королем от головы до ног»[2], придало мне сил. Да, я роялист. Под властью такого государя мало кто из здравомыслящих людей придерживался бы иных взглядов. Однако, будучи убежденным роялистом, я приложил бы все усилия, дабы способствовать низвержению и смерти тирана, будь он хоть трижды коронован! Не многие монархи могут сравниться с Умберто Итальянским – даже сейчас я вспоминаю о нем с теплотой в сердце, и после всех перенесенных мною страданий его образ предстает как высшее воплощение Благодатной Силы, окруженное светлым сиянием бескорыстной доброты – сиянием, которым Италия освещает свой дивный лик, вновь улыбаясь той прежней своей улыбкой, как в счастливейшие дни величайшего могущества, когда сыны ее вознеслись высоко лишь потому, что были искренни. Изъян современного общественного устройства состоит в том, что мы не вкладываем душу в то, что делаем. Мы редко любим работу как таковую и выполняем ее, лишь чтобы что-то за нее получить. В этом и кроется секрет всех неудач. Друзья едва ли станут радеть друг о друге, если не смогут также порадеть и о своих интересах. Верно, существуют исключения из этого правила, но таких людей называют глупцами.

Как только король скрылся из виду, я также покинул место вышеупомянутого происшествия. У меня появилось желание зайти в трактир, где мне стало плохо, и после несколько затянувшихся поисков я нашел его. Дверь была открыта. Я увидел толстого хозяина, Пьетро, перетиравшего стаканы, словно он все время только этим и занимался. В углу стояла та же скамья, на которую меня положили и на которой, как все полагали, я умер. Я вошел, хозяин поднял взгляд и поздоровался со мной. Я ответил на его приветствие и заказал кофе и булочки. Беззаботно усевшись за столик, развернул газету, пока он суетился, обслуживая меня. Пьетро смахнул со стола пыль и, вытирая чашку с блюдцем, отрывисто спросил:

– Долго плавали, приятель? Хороший улов?

Я на мгновение смутился, не зная, что ответить, но потом, собравшись с духом, ответил утвердительно.

– А что у вас? – веселым тоном поинтересовался я. – Как холера?

Хозяин печально покачал головой.

– Святой Иосиф! И не говорите! Люди мрут как мухи. Вот только вчера – клянусь Бахусом! – кто бы мог подумать? – Он глубоко вздохнул, наливая мне горячий кофе, и еще печальнее покачал головой.

– Так что же случилось вчера? – спросил я, хотя прекрасно знал, что он мне ответит. – Я в Неаполе совсем чужой и не знаю здешних новостей.

Вспотевший Пьетро уперся толстым большим пальцем в мраморную столешницу и принялся задумчиво выводить на ней узоры.

– Вы никогда не слышали о богатом графе Романи? – поинтересовался он.

Я отрицательно покачал головой и уткнулся взглядом в чашку с кофе.

– Ах, ну да! – продолжил он, тихонько вздохнув. – Это уже неважно, нет больше никакого графа Романи. Все кончено – раз и навсегда! Но он был богат – говорят, как сам король, – а вот видите, как святые его низвергли! Брат Чиприано из ордена бенедиктинцев принес его сюда вчера утром – его поразила холера, – и через пять часов он умер. – Тут хозяин таверны прихлопнул комара. – Да! Умер, как вот этот кровосос! Да-да, он лежал на деревянной скамье напротив вас. Похоронили его еще до заката. Прямо какой-то кошмарный сон.

Я сделал вид, что всецело поглощен разрезанием булочки и намазыванием на нее масла.

– Не вижу в этом ничего особенного, – равнодушно произнес я. – То, что он был богат, ничего не значит: богатые и бедные умирают одинаково.

– Правда, святая правда, – согласился Пьетро, снова вздохнув, – ведь все его богатство не спасло благочестивого Чиприано.

Я вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

– О чем это вы? – спросил я как можно равнодушнее. – Вы говорите о каком-то святом?

– Ну, пусть его и не причислили к их лику, но он этого заслуживает, – ответил хозяин. – Я говорю о святом отце-бенедиктинце, который принес сюда умирающего графа Романи. Ах, а ведь он и не знал, что Господь вскоре приберет и его самого!

Я почувствовал, как у меня защемило сердце.

– Он умер?! – воскликнул я.

– Умер, как мученик! – ответил Пьетро. – По-моему, он заразился холерой от графа, поскольку ухаживал за ним до самого конца. Да, он окропил его тело святой водой и в гроб вместе с ним положил свое распятие. Потом отправился на виллу Романи, взяв с собой ценные вещи графа – часы, кольцо и портсигар. Он не мог успокоиться, пока самолично не отдал их молодой графине, сообщив ей, как скончался ее муж.

«Бедная моя Нина!» – подумал я.

– И сильно она опечалилась? – поинтересовался я с некоторой долей любопытства.

– Откуда я знаю? – произнес хозяин, пожав пухлыми плечами. – Святой отец ничего не сказал, разве что она упала в обморок. И что с того? Женщины от всего падают в обморок – от мыши до трупа. Как я сказал, достопочтенный Чиприано проследил за похоронами графа и едва оттуда вернулся, как занемог от болезни. А сегодня утром он умер в монастыре – да упокоится душа его с миром! Я всего лишь час как об этом узнал. Да! Святой был человек! Он обещал мне теплый уголок в раю, и я знаю, что он сдержит свое слово так же твердо, как сам святой Петр.

Я отодвинул нетронутую еду. Она вызывала у меня отвращение. Я готов был оплакивать этого благородного смиренного человека, пожертвовавшего своей жизнью ради других. Одним героем стало меньше в этом мире трусливых и малодушных людишек! Я сидел молча, погруженный в печальные мысли. Хозяин бросил на меня любопытный взгляд.

– Вам не нравится кофе? – наконец спросил он. – Или аппетита нет?

Я заставил себя улыбнуться.

– Нет, ваши слова способны отбить даже самый сильный аппетит у любого, родившегося на этих берегах. И вправду, Неаполь развлекает приезжих лишь печалью. Здесь больше нечего услышать, кроме разговоров о мертвых и умирающих?

Лицо Пьетро приняло почти виноватый вид.

– Да, и то верно! – послушно согласился он. – Мало о чем еще говорят. Но что поделать, друг мой? Это все холера, и на все воля Божья.

Когда он произносил эти последние слова, я заметил человека, неспешно шедшего мимо двери трактира. Это был Гвидо Феррари, мой друг! Я бросился было к выходу, чтобы заговорить с ним, но что-то в его взгляде и манере держаться охладило мой пыл. Он шел очень медленно, покуривая сигару, на губах у него играла улыбка, а в петлице пиджака красовалась недавно сорванная роза сорта «Слава Франции», похожая на те, что во множестве росли на верхней террасе моей виллы. Я проводил его пристальным взглядом, с чувством некоторого потрясения. Он выглядел совершенно счастливым и умиротворенным, даже более счастливым, чем я когда-либо его видел. А ведь… А ведь я, как ему было известно, я, его лучший друг, умер лишь вчера! И с таким свежим горем он улыбался, как человек, идущий на праздник, да еще с алой розой в петлице, что уж никак не могло быть признаком траура! На мгновение меня пронзила острая боль, но в следующую секунду я посмеялся над своей чувствительностью. В конце концов, что значили эта улыбка и роза? Человек не всегда в ответе за выражение своего лица, а что до цветка, он мог сорвать его по пути, не думая. Или, что еще более вероятно, его могла вручить ему моя дочь Стелла – в этом случае он вставил розу в петлицу, чтобы порадовать ее. На его лице не было печати горя? Верно! Но посудите сами: ведь я умер только вчера! Времени оказалось явно недостаточно, чтобы соблюсти все внешние приличия, которые сопровождают траур, однако никоим образом не свидетельствуют об искренности чувств. Довольный своими логичными рассуждениями, я не стал пытаться следовать за Гвидо, позволив ему идти своей дорогой, не ведая о моем существовании. Подожду до вечера, решил я, вот тогда все и разъяснится.

Я повернулся к хозяину.

– Сколько я вам должен? – спросил я.

– Сколько сами решите, друг мой, – ответил он. – Я никогда с рыбаков много не брал, но времена нынче тяжелые, и мне, возможно, окажется нечего предложить вам на завтрак. Многие годы я проявлял снисходительность к людям вашего ремесла, и достопочтенный Чиприано, покинувший нас, говаривал, что святой Петр мне это зачтет. Мадонна и вправду особенно благосклонна к тем, кто снисходителен к рыбакам, поскольку все святые апостолы были из них, а я бы не хотел лишиться ее покровительства. И все же…

Я рассмеялся и бросил ему франк. Он сразу же спрятал его в карман, и глаза его сверкнули.

– Хотя вы и на полфранка не заказали, – признался он с несвойственной неаполитанцам честностью, – но святые вам за это воздадут, будьте покойны!

– Уверен! – весело ответил я. – Прощайте же, друг мой! Желаю процветания вашему заведению, и да благоволит вам Пресвятая Богоматерь!

На это пожелание, являвшееся, как я знал, общепринятым среди сицилийских моряков, добрый Пьетро ответил с дружеской сердечностью, пожелав мне удачи в следующем плавании. Затем он снова принялся перетирать стаканы, а я провел остаток дня в прогулках по самым пустынным улицам города. Я с нетерпением ждал, пока небо окрасится багрянцем заката, который, словно огромное победное знамя, станет сигналом моего благополучного возвращения к любви и счастью.

Глава 8

И вот, наконец, наступил благословенный и долгожданный вечер. Подул легкий ветерок, остужая от дневного зноя раскаленный воздух и принося с собой ароматы тысяч цветов. Небеса засияли царственной пышностью закатных красок, и неподвижный, словно зеркало, залив отражал все это великолепие оттенков с ослепительным блеском, еще более усиливая и без того волшебное очарование вечерней зари. Кровь моя бурлила от страстного желания, однако я сдерживал себя. Я ждал, когда солнце погрузится в застывшее зеркало вод, когда ослепительное сияние, сопровождающее его закат, померкнет и превратится в размытый небесный отсвет, напоминающий тонкие покровы, ниспадающие с еле видимых силуэтов парящих ангелов, когда желтый край полной луны неспешно поднимется из-за края горизонта. Затем, больше не сдерживая нетерпение, зашагал по знакомой тропинке, поднимавшейся к вилле Романи. Сердце выпрыгивало у меня из груди, руки и ноги дрожали от волнения, шаг сделался сбивчивым и торопливым, и этот путь показался мне длинным как никогда.

Наконец я дошел до больших ворот. Они были наглухо заперты, а скульптуры львов по краям с подозрением глядели на меня. Я слышал доносившиеся из-за ограды плеск и журчание воды в фонтанах, и при каждом вдохе до меня долетали ароматы роз и мирта. Наконец-то я дома! Я улыбнулся, все мое тело дрожало от восторга и сладостного предвкушения. Я не намеревался входить через парадные ворота и удовольствовался лишь тем, что бросил на них долгий умиленный взгляд, после чего повернул налево, к небольшой калитке, ведущей к тропинке, обсаженной вечнозелеными дубами и соснами вперемешку с апельсиновыми деревьями. Это было любимым местом моих прогулок отчасти из-за приятной тени, царившей там даже в самый жаркий полдень, отчасти оттого, что там, кроме меня, редко появлялся кто-то из домочадцев и слуг. Иногда меня сопровождал Гвидо, но чаще я заходил туда один, и мне нравилось прогуливаться в тени деревьев, читая любимую книгу или же предаваясь размышлениям на возвышенные темы. Тропинка вела к заднему двору виллы, и, ступив на нее, я решил, что осторожно подойду к дому и с глазу на глаз переговорю с Ассунтой, няней, ухаживавшей за маленькой Стеллой, которая к тому же была старой проверенной служанкой, на чьих руках моя матушка испустила последний вздох.

Под мрачный шелест темных деревьев я быстро и в то же время мягко шагал по знакомой, поросшей мхом тропинке. Вокруг было очень тихо, лишь изредка соловьи выдавали свои мелодичные трели, после чего внезапно замолкали, словно объятые благоговейным страхом перед тенями тяжелых переплетавшихся ветвей, сквозь которые пробивались лучики лунного света, выписывая на земле странные и затейливые узоры. Стайка светлячков вспорхнула с лаврового куста и засверкала в воздухе, словно выпавшие из королевского венца драгоценные камни. В воздухе витали едва уловимые ароматы, долетавшие от ветвей апельсиновых деревьев и кустов белого жасмина.

Я прибавил шаг, настроение мое все поднималось по мере приближения к цели. Меня переполняли сладостное ожидание и страстное нетерпение, мне хотелось как можно скорее заключить Нину в свои объятия, посмотреть в ее дивно сверкающие любящие глаза. Мне не терпелось пожать руку Гвидо, а что до Стеллы – я знал, что в этот час малышка уже спит, однако, считал я, ее нужно будет разбудить, чтобы она увидела меня. Я чувствовал, что счастье мое будет неполным, пока я не поцелую ее ангельское личико и не коснусь ее чудесных золотистых локонов.

Но тише! Что это? Я остановился как вкопанный, словно схваченный невидимой рукой, и прислушался. Что это за звуки? Не переливы ли это веселого и сладкого смеха? Я задрожал всем телом. То был столь знакомый мне серебристый смех моей жены. Сердце у меня упало, и я стоял, не зная, что делать. Она могла вот так смеяться, считая, что я мертв, погиб и навсегда для нее потерян?! Внезапно я заметил мелькнувшее за деревьями белое платье и, повинуясь безотчетному порыву, тихонько шагнул в сторону, спрятавшись за плотным покровом листвы, откуда мог все видеть, оставаясь незамеченным. Звонкий смех снова нарушил тишину, и его беззаботность, словно острым кинжалом, пронзила мой разум! Она была счастлива, даже веселилась, с радостным сердцем гуляя здесь при свете луны, в то время как я… Я ожидал найти ее запертой в четырех стенах своей комнаты или же преклонившей колени в небольшой часовне перед образом Скорбящей Мадонны и слезно молящейся об упокоении моей души! Да, я ожидал именно этого – мы, мужчины, превращаемся в глупцов, когда любим! Внезапно меня поразила жуткая мысль. Не сошла ли она с ума? Неужели потрясение и горе из-за моей скоропостижной смерти помутили ее нежный разум? Бродила ли она, бедное дитя, словно Офелия, не сознавая, куда идет, и не была ли ее мнимая веселость лишь плодом фантазий помутненного рассудка? Я содрогнулся от одной мысли об этом и, слегка раздвинув скрывавшие меня ветви, тревожно огляделся по сторонам.

Ко мне медленно приближались две фигуры: моя жена и мой друг Гвидо Феррари. Ну, в этом не было ничего особенного, так и должно быть – разве Гвидо не был мне как брат? Он почти обязан в меру сил и возможностей утешать и поддерживать Нину. Но что это, что?! Не подвело ли меня зрение? Она лишь опиралась о его руку, чтобы не упасть? Или… С моих уст сорвалось проклятие, скорее напоминавшее мучительный стон! О господи, лучше бы я умер! Лучше бы я так и не открыл гроб, где покоился с миром! Что такое смерть, что такое пережитые мной в склепе ужасы по сравнению с обрушившимися на меня в тот миг страданиями? Память о них до сих пор жжет меня неугасимым огнем, и рука моя непроизвольно сжимается, стараясь прогнать прочь жгучую горечь тех мгновений! Не знаю, как я обуздал охватившую меня кровожадную свирепость, как мне удалось заставить себя оставаться неподвижным и безмолвным в своем укрытии. Но я совладал с собой. Я до конца досмотрел эту жалкую комедию и безмолвно взирал на то, как меня предавали! Я видел, как мою честь словно стальным клинком пронзили те, кому я верил больше всех, и все же ничем себя не выдал!

Они – Гвидо Феррари и моя жена – так близко подошли к моему убежищу, что я видел каждый их жест и слышал каждое произнесенное ими слово. Они остановились в трех шагах от меня. Его рука обвивала ее талию, а она небрежно обнимала его за шею, положив голову ему на плечо. Именно так она тысячу раз прогуливалась со мной! Она была одета во все белое, не считая яркого пятна около сердца – там красовалась роза, алая, как кровь. Цветок удерживала булавка с бриллиантами, сверкавшими в лунном свете. У меня в голове мелькнула дикая мысль, что вместо розы должна алеть настоящая кровь, а на месте булавки должен торчать кинжал! Но оружия при мне не было, и я молча смотрел на нее сухими глазами. Она была прекрасна, восхитительно прекрасна! Ни следа горя не отражалось на ее дивном лице, глаза ее, как и прежде, смотрели томным, ясным и нежным взором, губы осеняла детская улыбка, такая невинная и доверчивая! Она заговорила, и – о Боже! – от ее низкого чарующего голоса у меня голова пошла кругом и сердце екнуло в груди.

– Ах, глупый Гвидо! – мечтательно-шутливо произнесла она. – Вот интересно, что бы случилось, если бы Фабио не умер так своевременно.

Я с нетерпением ждал ответа. Гвидо тихонько рассмеялся.

– Он бы никогда ничего не узнал. Ты для него слишком умна, крошка моя! К тому же его спасало собственное тщеславие, он был столь высокого о себе мнения, что никогда бы и не помыслил, что ты можешь оказаться неравнодушной к другому мужчине.

Моя жена – безупречный алмаз женской верности – вздохнула с едва заметным волнением.

– Я рада, что он умер, – пробормотала она, – однако, мой милый Гвидо, ты так неосторожен. Теперь тебе нельзя столь часто навещать меня: пойдут разговоры среди слуг! И потом, мне нужно по крайней мере полгода соблюдать траур, а еще нужно обдумать множество других вещей.

Пальцы Гвидо перебирали драгоценное ожерелье, висевшее у нее на шее. Он наклонился и поцеловал то место, где располагался самый большой камень. «Еще, еще разок, сударь мой, прошу вас! Пусть угрызения совести не помешают вашему заслуженному удовольствию! Покройте лобзаниями эту белую плоть – она же принадлежит всем! Десятком поцелуев больше или меньше – не имеет значения!» – Такие безумные мысли одолевали меня, затаившегося за деревьями, а звериная ярость заставляла кровь стучать в висках сотней молотков.

– Более того, любовь моя, – ответил он ей, – мне почти жаль, что Фабио умер! Пока он был жив, он превосходно играл роль защитной завесы: сам того не осознавая, являлся надежным хранителем правил поведения и морали для нас обоих, да таким, что лучше и придумать нельзя!

Закрывавшие меня ветви чуть хрустнули и зашелестели. Моя жена вздрогнула и тревожно огляделась по сторонам.

– Тише! – нервно сказала она. – Его лишь вчера похоронили, и говорят, что иногда появляются призраки. Да еще эта тропинка – жаль, что мы сюда пришли: он так любил здесь гулять. К тому же, – с легким оттенком сожаления добавила она, – он ведь все-таки отец моего ребенка, и тебе надо об этом подумать.

– Господи Боже! – с жаром воскликнул Гвидо. – Разве я об этом не думаю? Да! И проклинаю его за каждый поцелуй, что он украл с твоих губ!

Я слушал в каком-то оцепенении. Вот новая фаза развития семейного кодекса! Мужья объявлялись ворами: они «крали» поцелуи, и лишь объятия любовников считались честными! Ах, мой дорогой друг, мой более чем брат, как же в то мгновение ты был близок к смерти! Видел бы ты мое мертвенно-бледное лицо, глядевшее на тебя из-за темных ветвей, знал бы ты, какая ярость во мне бушевала, – ты бы за свою жизнь и гроша ломаного не дал!

– Почему ты за него вышла? – спросил он после недолгого молчания, во время которого поигрывал белокурыми локонами, ниспадавшими ей на грудь.

Она взглянула на него, недовольно надув губы, и пожала плечами.

– Почему? Потому что я устала от монастыря и всех этих тупых, возвышенных наставлений монахинь. А еще потому, что он был богат, а я – ужасно бедна. Ненавижу бедность! К тому же он меня любил. – В ее глазах промелькнуло зловещее торжество. – Да, он просто с ума по мне сходил, и…

– А ты его любила? – почти свирепо спросил Гвидо.

– Ну да! – ответила она, сделав выразительный жест. – Наверное – неделю-другую. Так, как вообще любят мужа! Иначе зачем выходить замуж? Ради комфорта, денег, положения. Он мне все это дал, как ты знаешь.

– Значит, ты ничего не выиграешь, выйдя за меня, – ревнивым голосом заметил он.

Она рассмеялась и коснулась его губ маленькой белой ручкой, унизанной кольцами.

– Конечно нет! К тому же разве я говорила, что выйду за тебя? Ты прекрасно меня устраиваешь как любовник, но в остальном – совсем не уверена! И теперь я свободна, могу поступать как захочется. Хочу наслаждаться свободой и…

Она не смогла закончить фразу, потому что Феррари притянул ее к своей груди и сжал как в тисках. Лицо его загорелось страстью.

– Послушай, Нина, – хрипло произнес он, – не надо со мной играть, видит Бог, не надо! Я уже достаточно от тебя натерпелся, Бог свидетель! Когда я впервые увидел тебя в день свадьбы с бедным глупцом Фабио, я влюбился в тебя до безумия, да, до грехопадения, как мне тогда казалось, но нисколько в этом не раскаиваюсь. Я знал, что ты женщина, а не ангел, и ждал своего часа. Он настал, я нашел тебя и поведал тебе историю своей любви, когда не исполнилось еще и трех месяцев твоей семейной жизни. И увидел, что ты хочешь, готова – нет, жаждешь меня выслушать. Ты манила меня, знаешь, что манила! Ты искушала меня прикосновениями, взглядами и словами, ты дала мне все, что я искал! Зачем теперь искать оправдания? Ты мне такая же жена, какой была Фабио. Нет, даже больше, ведь ты меня любишь – по крайней мере, так говоришь, – и хотя ты лгала своему мужу, не смей лгать мне. Предупреждаю тебя, не смей! Я никогда не жалел Фабио, никогда. Его было слишком легко обмануть, а женатый мужчина не имеет других прав, кроме как мучиться подозрениями и всегда быть начеку. Если он ослабит бдительность, ему останется винить лишь самого себя, когда его честь пойдет по рукам, словно мячик, которым играют дети. Повторяю тебе, Нина, ты принадлежишь мне, и клянусь, что тебе от меня никуда не деться!

Эти пылкие слова стремительно срывались с его губ, и в его глубоком мелодичном голосе, когда он раздавался в вечерней тишине, слышались дерзкие нотки. Я горько улыбнулся, услышав все это!

Нина, казалось, рассердилась и попыталась высвободиться из его объятий.

– Пусти меня, – сказала она. – Мне больно, слышишь, больно!

Он тотчас же отпустил ее. От его страстных объятий роза у нее на груди смялась, и алые лепестки медленно упали к ее ногам. Глаза ее возмущенно сверкнули, а безупречно прямые брови нахмурились. Она молча отвела от Гвидо холодный презрительный взгляд. Что-то в ее реакции больно его укололо: он ринулся вперед, схватил ее руку и принялся покрывать ее поцелуями.

– Прости меня, моя дорогая! – покаянно воскликнул он. – У меня и в мыслях не было тебя упрекать. Ничего не поделаешь с тем, что ты красавица. В том, что ты такая, виноваты Бог или дьявол, они виновны в том, что твоя красота сводит меня с ума! Ты – владычица моего сердца и моей души! О, дорогая моя Нина, давай не будем тратить слова на бесполезный гнев. Подумай только, мы свободны. Свободны! Свободны сделать жизнь долгим сном наслаждения, более совершенного, чем ведают ангелы! Величайшее благо, которое только могло нам выпасть, – это смерть Фабио, и теперь, когда мы всецело принадлежим друг другу, не будь ко мне жестока! Нина, прояви ко мне милосердие, ведь из всех мирских вещей любовь, несомненно, лучшая!

Она улыбнулась надменной улыбкой молодой императрицы, помиловавшей провинившегося подданного, и позволила ему снова заключить себя в объятия, на этот раз более нежные. Она потянулась губами навстречу ему, и я смотрел на то словно во сне! Я видел, как они прижались друг к другу, и каждый их поцелуй становился свежей раной на моей истерзанной душе.

– Какой же ты глупенький, милый мой Гвидо, – ворковала она, надув губы и легонько лаская унизанными кольцами пальцами его курчавые волосы. – Какой пылкий и какой ревнивый! Сколько раз я говорила, что люблю тебя! Ты разве не помнишь тот вечер, когда Фабио сидел на балконе, читая этого своего Платона, вот бедняга… – Тут она мелодично рассмеялась. – А мы пытались в гостиной петь дуэтом? Разве я тогда не сказала, что люблю тебя больше всего на свете? Ты же знаешь, что сказала! И должен этим довольствоваться!

Гвидо улыбнулся и погладил ее золотистые локоны.

– Я довольствуюсь, – ответил он без следа прежнего страстного нетерпения, – довольствуюсь целиком и полностью. Но не жди любви без ревности. Фабио никогда тебя не ревновал, я точно знаю, он слишком слепо тебе доверял и ровным счетом ничего не знал о любви, уж поверь! Он больше думал о себе, чем о тебе. Человек, который на несколько дней в одиночку отправляется путешествовать на яхте, предоставляя жену самой себе, человек, читающий Платона, вместо того чтобы заботиться о ней, – такой человек сам выбирает свою судьбу и заслуживает того, чтобы его причислили к мудрым, но совершенно безмозглым философам, для которых Женщина всегда остается неразрешенной загадкой. Что до меня – я ревную тебя к земле, по которой ты ступаешь, и к воздуху, который тебя обдувает. Я ревновал тебя к Фабио, пока он был жив, и, клянусь небом, – тут глаза его потемнели от ярости, – если хоть кто-то осмелится усомниться в твоей любви ко мне, я не буду знать покоя, пока моя шпага не войдет в его тело, как в ножны!

Нина подняла голову с его груди с раздраженно-скучающим выражением лица.

– Опять, – с упреком пробормотала она. – Ты снова начинаешь злиться!

Он поцеловал ее.

– Нет, моя прелесть! Я буду таким спокойным, как ты пожелаешь, пока ты любишь меня, и только меня. Пойдем, здесь тебе слишком прохладно и влажно. Может, вернемся в дом?

Моя жена – нет, лучше сказать, наша жена, поскольку мы оба пользовались ее бесстрастным расположением, – согласилась. Взявшись за руки и медленно отмеряя шаги, они двинулись обратно к дому. Потом вдруг остановились.

– Ты слышишь соловьев? – спросил Гвидо.

Слышишь их! А кто их не слышал? Мелодия лилась с ветвей по обе стороны тропинки, чистые сладостные и страстные переливы ласкали слух, словно нескончаемый перезвон крохотных золотых колокольчиков. Прекрасные, нежные, вдохновленные Богом птицы выводили свои любовные трели с простотой и дивным восторгом. Трели, не запятнанные лицемерием, не омраченные преступлениями, разительно отличающиеся от любовных историй себялюбивого человечества! Изящная поэтическая идиллия жизни и любви птиц – разве это не причина, чтобы заклеймить позором нас, низших существ? Разве мы так же верны своим клятвам, как жаворонок – своей избраннице? Разве так же искренни в своей благодарности за солнечный свет, как малиновка, которая в зимнем снегу поет столь же жизнерадостно, сколь и весенним, благоухающим цветами утром? Нет и нет! Наше существование есть лишь долгий и бессильный бунт против Бога в сочетании с ненасытным желанием одолеть друг дружку в борьбе за фальшивую монету!

Нина прислушалась и вздрогнула, плотнее запахнув на плечах легкую накидку.

– Терпеть их не могу, – раздраженно ответила она, – от их гама у любого уши заболят. А он ведь так их любил! И, бывало, напевал… как там?

Лимона цвет прекрасный,

Пусть все умрут от страсти,

Ты прыгай, тра-ля-ля…

Ее глубокий грудной голос заструился в вечернем воздухе, соперничая даже с трелями соловьев. Она оборвала песню и негромко рассмеялась:

– Бедный Фабио! Когда пел, он всегда выдавал фальшивую нотку. Пойдем, Гвидо!

И они снова зашагали дальше, словно совесть у обоих была чиста, словно по пятам за ними не следовало справедливое возмездие, словно ни малейшая тень ужасного отмщения не омрачала небеса их краденого счастья! Я пристально смотрел им вслед, когда они удалялись, нетерпеливо просунув голову между темных ветвей и провожая взглядом их тающие вдали фигуры, пока ее белое платье не мелькнуло в последний раз и не скрылось за пышным покровом листвы. Они ушли и больше в тот вечер не возвращались.

Я выскочил из своего укрытия и встал на том месте, где стояли они. Я пытался осознать истинный смысл того, чему стал свидетелем. Мысли мои путались, перед глазами плясали цветные круги, а луна казалась кроваво-красной. Земная твердь, похоже, закачалась у меня под ногами. Я засомневался, жив ли я вообще или же превратился в призрак прежнего себя, обреченный восстать из могилы, чтобы беспомощно взирать на утрату и разрушение всего того, что некогда было дорого моему сердцу. Окружавшая меня совершенная вселенная, казалось, более не управлялась рукою Божией, она перестала быть величественным чудом и сделалась надутым пустотой пузырем, простым мячом, который демоны гоняли и пинали в пустом пространстве! Что толку в мерцающих звездах, в одетых листвой величественных деревьях, в ароматных чашах, которые мы называем цветами, в усладе глаз, называемой Природой? Что толку от самого Бога, размышлял я, коль скоро даже Он не смог создать верной хотя бы одну женщину?

Та, которую я любил, хрупкая, похожая на святую Агнессу, с личиком ангельским, словно у Христовой невесты, – кем же она оказалась? Существом более низким, чем животное, столь же отвратительным, что и воплощенное в женском облике омерзение, продающим себя за деньги! Существом, о Боже, ставшим предметом насмешек и людских пересудов, в которое уперся перст Презрения и над которым потешался гадкий и непотребный язык Осмеяния! И она была моей женой, матерью моего ребенка! Она по своей доброй воле запятнала свою душу грязью, подменила добро злом и с охотой, нет, с радостью увенчала себя позором и предпочла его чести.

Что же теперь делать? Это вопрос не давал мне покоя. Я безучастно смотрел себе под ноги – а вдруг из-под земли выскочит дьявол и даст мне искомый ответ? Что делать с ней и с ним, изменившим мне другом и улыбающимся предателем? Внезапно я заметил упавшие лепестки розы, цветка, который Гвидо смял, заключив ее в объятия. Они лежали на тропинке, чуть загнувшись по краям, словно алые ракушки. Я наклонился и поднял их, положил на ладонь и пристально в них вгляделся. От них исходил сладкий аромат, я едва не поцеловал их – нет-нет, нельзя, они ведь совсем недавно покоились на груди воплощенной Лжи! Да, она оказалась именно ею – Ложью, живой, прекрасной, но проклятой Ложью! «Идите и убейте ее». Стоп! Где я это слышал? Я мучительно напряг память и наконец вспомнил. И тут с грустью подумал, что в тощем жалком старьевщике было больше мужского, чем во мне. Он отомстил сразу же, а вот я, как последний дурак, упустил такой удобный случай. Да, но не навсегда же! Мстить можно по-разному, нужно найти самый лучший и хитроумный способ – такой, что причинит самые долгие и тяжкие мучения тем, кто надругался над честью. Верно, сладостно покончить с грехом во время его свершения, однако… Должен ли представитель рода Романи становиться убийцей в глазах людей? Нет. Есть другие способы, другие пути, ведущие к той же цели. Если бы только мой усталый разум смог их отыскать… На гудевших от боли ногах я медленно добрел до ствола упавшего дерева и присел, все еще держа в руке лепестки розы. В ушах у меня зазвенело, во рту появился привкус крови, губы пересохли и горели, словно в лихорадке. «Седовласый рыбак». Вот кто я! Сам король так сказал. Я машинально оглядел свою одежду, некогда принадлежавшую самоубийце. «Он был дурак, – сказал о нем старьевщик, – убил сам себя».

Да, вне всякого сомнения, он был дураком. Я не последую его примеру, по крайней мере сейчас. Сначала мне нужно кое-что сделать – если только я смогу найти верный способ. Да, если только я намечу себе путь и пойду по нему – не сворачивая, решительно и без сожаления! Мысли у меня путались, словно в бреду, аромат розовых лепестков вызвал какое-то странное отвращение, но все же я их не выбросил, а решил сохранить как напоминание об объятиях, свидетелем которых стал! Я нащупал кошелек, вытащил его, открыл и аккуратно спрятал туда увядающие лепестки. Засовывая кошелек обратно в карман, я вспомнил о двух кожаных мешочках – с золотом и драгоценностями, предназначенными… для нее. В памяти всплыли мои приключения в склепе, я улыбнулся, вспомнив, с какой яростью боролся за жизнь и свободу. Жизнь и свобода! Для чего они мне теперь, кроме как не для мести? Меня никто не разыскивал, никто не ждал, что я займу свое прежнее место в этом мире. Огромное состояние, которым я владел, теперь принадлежало моей жене согласно моему завещанию, чью подлинность ей не составит труда доказать. Но все же я обладал богатством: спрятанных разбойничьих сокровищ было более чем достаточно, чтобы обеспечить любому человеку совершенно безбедную жизнь до конца его дней. Подумав об этом, я испытал какое-то грустное удовольствие. Деньги! За деньги можно сделать все что угодно – золото способно купить даже месть. Но какую? Месть, к которой я стремился, должна стать ни на что не похожей – утонченной, безжалостной и неотвратимой. Я глубоко задумался. С моря подул свежий вечерний ветерок, листья качавшихся деревьев загадочно перешептывались между собою, соловьи продолжали заливаться сладостными трелями, и луна, словно круглый щит ангела-воителя, ярко сияла на фоне темно-синего неба. Не обращая внимания на летевшие часы, я сидел погруженный в не совсем приятные воспоминания. «Когда пел, он всегда выдавал фальшивую нотку!» Именно так она сказала, негромко рассмеявшись холодным и резким, словно стальным, смехом. Верно-верно, именем царственных небес – совершенно верно! И вправду присутствовала фальшивая нота, противно резавшая слух, но не столько в голосе, сколько в самой музыке жизни. В каждом из нас заключено нечто такое, что по нашему желанию воплотится в величественную или простую гармонию. Но стоит лишь позволить мимолетной вспышке женской улыбки, женского прикосновения, женской лжи проникнуть в мелодический строй, как появляется фальшивая нота, заявляет о себе неблагозвучие, и сам Господь, великий композитор, не может сделать ничего, чтобы восстановить прежнюю спокойную мелодию мирных и безоблачных дней! Я в этом убедился, и все вы должны убедиться в этом задолго до того, как состаритесь вместе со своими горестями.

«Седовласый рыбак»! Слова короля вновь и вновь звучали в моем исстрадавшемся мозгу. Да, я очень сильно изменился, выглядел старым и немощным, и никто не узнал бы во мне прежнего Фабио Романи. При этой мысли меня вдруг озарило. Передо мной предстал план мести, настолько дерзкий, настолько свежий и вместе с тем столь ужасный, что я вскочил со своего места, словно ужаленный гадюкой. Я беспокойно зашагал взад-вперед, и зловещий свет страшной мести озарил все потаенные уголки моего замутненного гневом сознания. Откуда взялась мысль о столь дерзком плане? Какой дьявол или скорее ангел возмездия нашептал его моей душе? Я терялся в догадках, но вместе с догадками начал разрабатывать конкретные детали своего плана. Я учел любые, даже самые незначительные обстоятельства, которые могли возникнуть в процессе его осуществления. Мои притупленные горем чувства просыпались от летаргического сна отчаяния и вставали, словно поднятые по тревоге вооруженные до зубов солдаты. Былые любовь, жалость, милосердие и терпение были забыты. Что за дело было мне до всех этих проявлений мирской слабости? Что мне было до того, что истекавший кровью Христос после смерти простил своих врагов? Он никогда не любил женщину! Ко мне вернулись сила и решительность. Оставьте убийство и самоубийство простым рыбакам и старьевщикам как отдушину для их слепой и грубой ярости, когда они задеты за живое. Что же до меня, зачем мне осквернять фамильный герб банальным и вульгарным преступлением? Нет-нет, месть потомка рода Романи должна свершиться со спокойной уверенностью и полной рассудительностью: никакой спешки, никакой плебейской ярости, никакой дамской экзальтации, никакой суеты и волнения.

Я медленно расхаживал взад-вперед, обдумывая каждый поворот зловещей драмы, в которой решил сыграть главную роль от поднятия до падения черного занавеса. Мысли мои прояснились, дыхание сделалось ровнее, нервы постепенно успокоились. Мысль о том, что я намеревался сделать, успокаивала меня и остужала разгоряченную кровь. Я сделался совершенно невозмутимым и собранным. Я больше не сожалел о прошлом – что мне скорбеть об утраченной любви, которой у меня никогда не было? Они даже не дожидались моей предположительно скоропостижной кончины. Нет! Уже через три месяца после свадьбы они начали меня дурачить и целых три года предавались своим преступным любовным утехам, в то время как я, слепой мечтатель, ничего не подозревал. Только теперь я осознал глубину нанесенной мне раны: я оказался человеком, горько заблуждавшимся и жестоко обманутым. Справедливость, здравый смысл и самоуважение требовали того, чтобы я в полной мере наказал жалких обманщиков, водивших меня за нос. Страстная нежность, которую я испытывал к жене, исчезла – я изгнал ее из сердца, как вырвал бы занозу из тела, и отшвырнул прочь с тем же отвращением, с каким отбросил невидимую тварь, что вцепилась мне в шею в склепе. Глубокая и теплая дружба, которая годами связывала нас с Гвидо, заледенела до самого основания, и на ее месте выросла не ненависть, а безмерное и безжалостное презрение. Во мне возникло столь же сильное презрение и к самому себе, когда я вспомнил безумную радость, с которой спешил – как мне тогда казалось – домой, словно Ромео, исполненный любовного пыла и страстного предвкушения. Идиот, весело прыгавший навстречу смерти через горную пропасть, не казался глупее меня! Но теперь сон закончился и все грезы рассеялись. Я был исполнен сил для мести, и я спешил ее осуществить.

Поразмыслив таким мрачным образом чуть более часа, я твердо решил достичь поставленной перед собой цели. А дабы мое решение стало окончательным, снял с груди распятие, которое покойный монах Чиприано положил мне в гроб, поцеловал его и поднял высоко вверх, после чего поклялся этим святым символом никогда не сдаваться, никогда не отступать и не ведать покоя, пока целиком и полностью не выполню обет справедливого отмщения. Звезды, молчаливые свидетели моей клятвы, со спокойствием взирали на меня, словно судьи, со своих постаментов в безмолвном небе. Пение соловьев ненадолго прервалось, словно они тоже меня слушали. Ветер печально вздохнул и бросил к моим ногам, словно снег, горстку лепестков жасмина.

Вот так, подумал я, опадали последние листья моих прежних дней – дней наслаждений, сладких заблуждений, дорогих воспоминаний. Так пусть же они увянут и сгинут навсегда! Ибо с этого мгновения моя жизнь должна стать чем-то другим, нежели букетом цветов. Она должна сделаться цепью из хорошо закаленной стали – твердой, холодной и прочной, – цепью из звеньев, достаточно крепких для того, чтобы обвить две лживые жизни и сковать их так прочно, чтобы вырваться не осталось никакой возможности. Вот что нужно было сделать и на что я решился.

Я повернулся и твердым, но тихим шагом свернул с тропинки. Открыл неприметную маленькую калитку и вышел на пыльную дорогу. Какой-то лязгающий звук заставил меня поднять взгляд, когда я проходил мимо парадного входа виллы Романи. Слуга – мой личный слуга, между прочим, – запирал на ночь большие ворота. Я слышал, как он опускал щеколды и поворачивал ключ в замке. Вспомнил, что ворота были накрепко заперты, когда я шагал по ведущей из Неаполя дороге. Зачем их открывали? Чтобы выпустить гостя? Конечно! Я мрачно улыбнулся хитрости своей жены! Она явно знала, что делала. Необходимо соблюдать приличия: слуга должен проводить и выпустить синьора Феррари через главный вход. Естественно! Тогда ничто не вызовет подозрений и все будет соответствовать правилам приличия! Значит, Гвидо только что ушел от нее?

Я зашагал спокойно, не торопясь, спускаясь с холма к городу, и вскоре нагнал его. Он шел своей обычной ленивой походкой, покуривая, и держал в руке веточку мадагаскарского жасмина – я-то знал, кто подарил ему эти цветы! Я прошел мимо, он бросил на меня небрежный взгляд, его красивое лицо было хорошо различимо в ярком лунном свете. Но обычный рыбак ничем не привлек его внимания, и он сразу же отвел глаза. Меня охватило безумное желание наброситься на него, вцепиться ему в глотку, сбить с ног и швырнуть в пыль, плюнуть ему в лицо и затоптать, но я подавил в себе это свирепое и опасное чувство. Я задумал игру получше, уготовив ему утонченные истязания, по сравнению с которыми драка выглядела заурядной возней. Отмщение должно медленно вызревать на огне гнева, пока само не упадет с ветви. Если же снять его второпях и слишком рано, то оно превратится в недозрелый плод – кислый и противный на вкус.

Поэтому я позволил своему дорогому другу – утешителю моей жены – и дальше шагать спокойно и беспечно, пройдя мимо него и предоставив ему мечтать о любовных утехах с дамой его лживого сердца. Я достиг Неаполя, нашел себе ночлег в одной из гостиниц, в которых обычно останавливаются люди моей предполагаемой профессии, и, как это ни странно, спал крепко и без сновидений. Недавняя болезнь, усталость, страх и горе – все это способствовало тому, что меня, словно усталого ребенка, бросило в объятия сна. Но, возможно, самым сильным успокоительным средством для моего рассудка стало осознание того, что у меня есть практический план мести – возможно, самый ужасный из тех, что были задуманы до меня каким-либо человеческим существом. Вы назовете меня нехристианином? Повторяю вам: Христос никогда не любил женщину! Если бы с Ним такое случилось, он бы оставил нам особые наставления относительно правосудия.

Глава 9

На следующее утро я поднялся очень рано. Я совершенно утвердился в принятом мною накануне вечером решении: план мой окончательно сформировался, и мне не оставалось ничего, кроме как воплотить его в жизнь. Никем не замеченный, я снова направился к склепу, взяв с собой небольшой фонарь, молоток и несколько больших гвоздей. Дойдя до кладбища, я внимательно огляделся по сторонам, надеясь, что поблизости не окажется ни скорбящего родственника усопшего, ни любопытного прохожего. Вокруг не было ни души. Воспользовавшись потайным ходом, я вскоре оказался на месте моих недавних страданий, которые теперь казались мне такими незначительными по сравнению с моими теперешними душевными муками. Я сразу пробрался к тому месту, где оставил гроб с сокровищами, и забрал оттуда все свертки бумажных денег, рассовав их по карманам и за подкладку одежды, таким образом сделавшись обладателем многих тысяч франков. Затем с помощью принесенных инструментов заделал дыры в тех местах, где вскрывал гроб, и заколотил его так прочно, что он стал казаться совершенно нетронутым. Я не тратил время попусту, потому что очень торопился. Я намеревался уехать из Неаполя на полмесяца или больше и планировал отправиться в путь в тот же день. Перед тем как выйти из склепа, я взглянул на гроб, где лежал. Может, его тоже заколотить, словно мое тело по-прежнему находится там? Нет, лучше оставить его как есть – с разломанной и откинутой крышкой: в таком виде он лучше послужит моим целям.

Закончив все свои дела в склепе, я выбрался наружу через тайный ход, закрыл и замаскировал его за собой с особой тщательностью, после чего отправился прямиком в порт. Расспросив моряков, я узнал, что скоро в Палермо отправится небольшой каботажный бриг. Палермо мне вполне подходил, и я разыскал капитана судна. Им оказался загорелый моряк с веселым взглядом, обнаживший в учтивой улыбке ослепительно-белые зубы, когда я выразил желание плыть на его корабле. Он тотчас же согласился на сумму, которую я посчитал более чем скромной, однако, как я позже выяснил, втрое превышавшую его обычную таксу. Но симпатичный мошенник обманул меня с такой очаровательной и изящной любезностью, что я едва бы ожидал от него иного поведения и отношения к себе. Я был весьма наслышан о «прямолинейной честности» англичан. Осмелюсь заметить, что некоторая доля правды в этом утверждении есть, но что до меня, то лучше уж пусть меня обманет добродушный человек, который скажет веселое словцо и улыбнется, чем я честно получу то, за что заплатил деньги, от «прямолинейного» грубияна, у которого порой недостает вежливости даже на то, чтобы поздороваться.

Мы отправились в плавание примерно в девять часов. Утро выдалось ясным, и для Неаполя воздух казался почти прохладным. Волны бились о борта нашего небольшого судна с легким плеском и бульканьем, словно весело перешептываясь между собой обо всех удивительных вещах, встречавшихся им от восхода до заката. О кораллах и переплетающихся водорослях, растущих в синих глубинах, о маленьких сверкающих рыбках, плещущихся в морских волнах, об изящных раковинах, внутри которых обитали нежные существа, фантастические крохотные создания, прекрасные, как тонкие кружева, смотрящие из-за белых и розовых дверей своих прозрачных домиков и кажущиеся на мерцающем сине-зеленом фоне своих постоянно движущихся пристанищ столь же удивительными, сколь удивительными кажемся и мы на фоне огромного небесного свода, густо усеянного звездами. Об этом и еще об очень многом неведомом и приятном беспрестанно перешептывались зыбкие воды – им даже было что сказать о женщинах и женской любви. Они весело рассказывали мне, сколько прекрасных женских тел опустились в холодные объятия воинственного моря, тел изящных и мягких, словно сильфы из снов поэтов, но, несмотря на их дивную красоту, носимых туда-сюда жестокой морской пучиной и брошенных на дно среди морской гальки на съедение чудовищам, живущим в бездне волн.

Лениво развалившись на стуле у борта и глядя на чистые средиземноморские волны, синие, словно озеро из расплавленных сапфиров, я представлял, как увижу ее, Далилу своей жизни, распростертой на золотистом песке, с напоминающими желтые водоросли пышными волосами, с кулаками, сжатыми в предсмертной агонии, с насмешливыми губами, синеющими от пронизывающего холода приливной волны и неспособными вновь шевельнуться или улыбнуться. Я подумал, что на морском дне она будет выглядеть просто прекрасно, гораздо лучше, чем в объятиях любовника накануне вечером. Я так глубоко погрузился в свои размышления, что вздрогнул, когда кто-то вдруг тронул меня за плечо. Я поднял взгляд и увидел стоявшего рядом капитана брига. Он улыбнулся и протянул мне портсигар.

– Синьору не угодно закурить? – учтиво спросил он.

Я машинально взял тонкую гаванскую сигарку.

– Почему вы называете меня синьором? – отрывисто спросил я. – Я простой ныряльщик за кораллами.

Невысокий шкипер-сицилиец пожал плечами и почтительно поклонился, однако в его глазах продолжала плясать веселая улыбка, отчего на загорелых щеках появились ямочки.

– О, разумеется! Как будет угодно синьору, однако… – Он умолк, вновь выразительно пожав плечами и поклонившись.

Я впился в него пристальным взглядом.

– О чем это вы? – с некоторой суровостью спросил я.

Со свойственной ему птичьей легкостью и быстротой капитан наклонился и коснулся моего запястья загорелым пальцем.

– Прошу меня простить, но у вас руки не ныряльщика за кораллами.

Я взглянул на свои руки. И действительно, их гладкая кожа и изящная форма выдавали меня. Веселый низкорослый человечек оказался достаточно проницательным, чтобы заметить контраст между ними и моей простой одеждой, хотя никто из тех, с кем мне доводилось сталкиваться раньше, не проявил подобной наблюдательности. Сначала его замечание привело меня в некоторое замешательство, однако после минутной паузы я достойно выдержал его пристальный взгляд и беспечно произнес:

– Что ж, ладно! И что дальше, друг мой?

Он примирительно всплеснул руками.

– Нет-нет, ничего – лишь одно. Синьор должен понять, что у меня он находится в полной безопасности. Я умею держать язык за зубами и говорю лишь о том, что касается лично меня. У синьора имеются веские причины для того, что он делает, – в этом я уверен. Он пережил страдания – достаточно одного взгляда, чтобы это заметить. Ах, Боже мой, в жизни так много горестей! Любовь. – Он начал быстро загибать пальцы. – Потом месть, ссора, потеря состояния, и любая их этих вещей заставит человека отправиться в путь в любое время суток и в любую погоду. Да, это именно так, уж я-то знаю. Синьор доверил мне свою безопасность на этом корабле, и я хочу заверить его, что обеспечу ее наилучшим образом.

И он приподнял свою красную шляпу с очаровательной учтивостью, которая в моем мрачном расположении духа тронула меня до глубины души. Я молча протянул ему руку, и он пожал ее с уважением, сочувствием и искренним дружелюбием. И все же он взял с меня за поездку втридорога, скажете вы! Да, однако он не сделал бы меня предметом неуместного любопытства и за плату в двадцать раз большую! Вам непонятно наличие столь противоречивых черт в характере итальянцев? Нет, осмелюсь сказать, что нет. Поведение расчетливого северянина при тех же обстоятельствах свелось бы к тому, чтобы выжать из меня как можно больше с помощью мелких хитроумных уловок, а затем с совершенно чистой совестью отправиться в ближайший полицейский участок и рассказать там о моей подозрительной внешности и поведении, тем самым введя меня в дополнительные расходы помимо личных неприятностей.

С редким тактом, отличающим южан, капитан переменил тему разговора, переведя его на табак, который мы оба с удовольствием курили.

– Прекрасный табак, не так ли? – осведомился он.

– Превосходный! – ответил я, поскольку так оно и было.

Его белые зубы сверкнули в веселой улыбке.

– Он и должен быть наивысшего качества, поскольку это подарок от человека, который курит только наилучшие сорта. Ах, Господи Боже! Какой же избалованный господин этот Кармело Нери!

Я не смог скрыть легкого удивления. Какой каприз судьбы связал меня с этим знаменитым разбойником? Я и вправду курил его табак, а всем своим нынешним богатством был обязан сокровищам, спрятанным в моем фамильном склепе!

– Так вы знаете этого человека? – с некоторым любопытством поинтересовался я.

– Знаю его? Да так же, как самого себя. Дайте вспомнить… Уже два месяца – да, сегодня ровно два месяца, как он плыл со мной на борту этого самого брига. Случилось это вот как: я стоял в Гаэте, он поднялся на борт и сказал, что за ним по пятам идут жандармы. Он предложил мне больше золота, чем я видел за всю свою жизнь, чтобы я доставил его в Термини, откуда он смог бы добраться до одного из своих убежищ в Монтемаджоре. С собой он привел Терезу. На бриге я был один, все мои люди сошли на берег. Он сказал: «Переправь нас в Термини, и я дам тебе, сколько обещал. Откажешься – и я перережу тебе глотку». Ха-ха! Хорошо сказано. В ответ я рассмеялся. Поставил на палубе стул для Терезы и угостил ее персиками. И сказал ему: «Послушай, мой Кармело! Что толку в угрозах? Ты меня не убьешь, а я тебя не предам. Ты вор, и вор очень опасный – клянусь всеми святыми, – однако позволю себе заметить, что ты не намного опаснее хозяев гостиниц, если только не схватишься за нож». (Вы же знаете, синьор, что если зайдете в гостиницу, то вам придется заплатить едва ли не выкуп, чтобы оттуда выйти!) Да, вот таким образом я и урезонил Кармело. Я сказал ему: «Мне не нужно целое состояние за то, чтобы доставить тебя с Терезой в Термини. Заплати мне только за перевозку, и мы расстанемся друзьями, хотя бы ради Терезы». Ну, он удивился. Улыбнулся своей мрачной улыбкой, которая могла означать и благодарность, и смерть. Посмотрел на Терезу. Та вскочила со стула, рассыпав по палубе персики. Взяла меня за руки своими маленькими ручками, в ее дивных голубых глазах стояли слезы. «Вы хороший человек, – сказала она. – Наверное, вас очень любит какая-нибудь женщина!» Да, так она и сказала. И оказалась права. Хвала за это Пресвятой Деве! – И он поднял глаза к небу с искренним выражением благодарности.

Я смотрел на него с некоей завистью и голодом, снедавшим мое сердце. Еще один добровольно заблуждавшийся глупец, восторженный негодяй, упивавшийся несбыточной мечтой, бедняга, убежденный в верности женщин!

– Вы счастливый человек, – произнес я с натянутой улыбкой. – Вам, как и вашему кораблю, в жизни светит путеводная звезда – женщина, которая любит вас и верна вам. Не так ли?

Он ответил мне просто и прямо, при этом слегка приподняв шляпу:

– Да, синьор, моя мать.

Его наивный и неожиданный ответ глубоко тронул меня – куда глубже, чем я показал. В душе моей закипела горькая обида: почему, о, почему же моя матушка умерла так рано! Почему я так и не познал священной радости, которая, казалось, исходила от всего облика простого моряка и светилась в его взгляде? Почему я должен навсегда остаться один и всю жизнь нести на себе проклятие женщины, повергающее меня в прах и пепел безысходного отчаяния? Наверное, лицо выдало мои мысли, поскольку капитан участливо спросил:

– Синьор лишился матери?

– Она умерла, когда я был совсем ребенком, – коротко ответил я.

Сицилиец молча затянулся сигаркой – это было безмолвие искреннего сочувствия. Чтобы избавить его от замешательства, я произнес:

– Вы говорили о Терезе. Кто она такая?

– Ах, хороший вы задали вопрос, синьор! Никому не известно, кто она. Она любит Кармело Нери – вот и все, что говорят. Она такая нежная, такая хрупкая, словно пена на гребне волны. А Кармело… Вы видели Кармело, синьор?

Я отрицательно покачал головой.

– Вот и хорошо! Кармело – огромный, грубый и черный, словно лесной волк, сплошная шерсть и когти. А Тереза… Ну, вы видели облачко на ночном небе, проплывающее мимо луны и озаряемое золотистым отблеском? Тереза именно такая. Она маленькая и хрупкая, как дитя, у нее вьющиеся волосы, и нежные умоляющие глаза, и такие крохотные, слабые белые ручки, что и хворостину не смогут переломить. И все же с Кармело она может делать все что угодно: она единственное слабое место и светлое пятно в его жизни.

– Интересно, верна ли она ему? – пробормотал я отчасти про себя, отчасти вслух.

Капитан воспринял мои слова с некоторым удивлением.

– Верна ему? О Боже! Но ведь синьор ее совсем не знает. Был в банде Кармело один красавец-головорез, смельчак, каких свет не видывал. Он с ума сходил по Терезе и повсюду следовал за ней, как побитая собака. Однажды он застал ее одну, попытался обнять, а она выхватила у него из ножен кинжал и пырнула его, словно маленькая взбешенная фурия! Тогда она его не зарезала, но Кармело сделал это позже. Подумать только, такая хрупкая женщина, а внутри сущий дьявол! Она похваляется тем, что ни один мужчина, кроме Кармело, не коснулся даже локона у нее на голове. Да, она ему верна, и это тем более прискорбно.

– И что же, вы думаете, она его не обманывает? – спросил я.

– Нет-нет, ибо неверная женщина заслуживает смерти, но все же жаль, что Тереза беззаветно любит Кармело. Такого человека! Когда-нибудь жандармы его поймают, потом его до конца дней сошлют на галеры, а она умрет. Да, можете быть в этом уверены! Если только горе сразу же ее не прикончит, она покончит с собой, это уж точно! На вид она хрупкая и нежная, как цветок, но душа у нее крепка как сталь. Она и в смерти пойдет своим путем, так же как и в любви. Некоторые женщины такими рождены, и обычно у самых слабых на вид оказывается больше всего мужества.

Наш разговор был прерван появлением одного из матросов, явившегося за распоряжениями капитана. Разговорчивый шкипер с виноватой улыбкой и поклоном положил передо мной портсигар и оставил меня наедине с моими мыслями.

Я не жалел о том, что оказался в одиночестве. Мне требовалась небольшая передышка, чтобы поразмыслить, хотя мысли мои, словно новая солнечная система, вращались вокруг красной планеты – основополагающей идеи под названием «Месть». «Неверная женщина заслуживает смерти». Даже простой сицилийский моряк так считает. «Идите и убейте ее, идите и убейте ее!» – эти слова вновь и вновь звенели у меня в ушах, пока я не понял, что еще миг – и я произнесу их вслух. Душу мою терзала боль при мысли о женщине по имени Тереза, возлюбленной отпетого разбойника, одно имя которого наводило ужас и который внешне был столь же ужасен. Она, даже она осталась незапятнанной оскверняющими прикосновениями других мужчин, она гордилась своей верностью горному волку, чей характер был переменчив и обманчив. Она по праву могла хвастаться своей верностью возлюбленному, руки которого были по локоть в крови. А вот Нина… Законная супруга аристократа с незапятнанной репутацией смогла сбросить сияющий венец священных уз брака и повергла его в пыль. Она смогла втоптать в грязь честь и достоинство древнего рода, смогла опуститься до такой низменной мерзости, что даже простолюдинка Тереза, узнав об этом, скорее всего, отказалась бы даже прикоснуться к ее руке, посчитав ее оскверненной.

Боже праведный! Что такого совершил Кармело Нери, чтобы заслужить бесценную жемчужину верного женского сердца? И чем я заслужил такой гнусный обман, за который теперь должен отомстить? Я вдруг подумал о своей дочери. Воспоминание о ней озарило меня, словно луч света, – я почти о ней забыл. Бедный маленький цветок! Горькие слезы навернулись мне на глаза, когда я вызвал перед своим внутренним взором ее нежное детское личико, ее не замутненные горем глазки, ее крохотный капризный ротик, зовущий к невинным поцелуям! Как мне быть с ней? Когда созревший в моей голове план отмщения будет в полной мере осуществлен, нужно ли мне увезти ее с собой далеко-далеко, в какой-нибудь тихий уголок планеты, и посвятить ей всю свою жизнь? Увы, увы! Она тоже превратится в прекрасную женщину, она – плод отравленного дерева, и кто сможет поручиться, что и в ее сердце не скрывается зловредный червь, который ждет созревания, чтобы начать свой разрушительный труд?

О мужчины! Вы, чьи жизни отягощены цепями в образе лицемерных женщин, – если Господь дарует вам от них детей, то на ваши головы падает двойное проклятие! Скрывая его в меру сил под маской светских приличий, которые все мы вынуждены носить, вы знаете, что нет ничего мучительнее, чем видеть, как невинное дитя доверчиво смотрит в лживые глаза неверной жены и называет ее священным словом «мать». Ешьте пепел и пейте отвар из полыни – они покажутся вам сладостью в сравнении с этой тошнотворной горечью!

Остаток дня я провел в одиночестве. Капитан брига иногда перебрасывался со мной веселыми фразами, но поднявшийся легкий встречный ветер требовал его постоянного участия в управлении судном, так что он не мог позволить себе предаваться пересудам, которые искренне любил. Погода стояла великолепная, и, несмотря на постоянное маневрирование с целью поймать переменчивый ветер, наш маленький бриг весело и быстро бежал по сверкающим средиземноморским волнам со скоростью, сулившей нам прибытие в Палермо уже на закате следующего дня. С наступлением вечера ветер усилился, и к тому времени, как луна, подобно огромной птице, взмыла в небо, мы неслись, убрав часть парусов, а борт корабля скользил и ласкал волны, мерцавшие серебристыми и золотистыми отсветами, то и дело вспыхивая фосфоресцирующими огоньками.

Мы пролетели почти под носом великолепной яхты, на мачте которой развевался английский флаг, – ее паруса белоснежно сверкали в лунном свете, а сама она прыгала по волнам, словно чайка. На палубе стоял мужчина, чья высокая атлетическая фигура резко выделялась благодаря одеянию яхтсмена, и обнимал за талию свою спутницу. Мы всего лишь минуту-другую шли рядом с величественным судном, но мне все же удалось хорошо разглядеть влюбленную парочку, и как же я пожалел этого мужчину! Почему? Он, несомненно, был англичанином, сыном страны, где сама земля должна благоухать добродетелью, поэтому женщина рядом с ним обязана являть собой совершенный образец чистоты: англичанин никогда не ошибется в подобных вещах! Никогда? Вы уверены? Ах, поверьте мне, теперь нет больших различий между женщинами разных народов. Когда-то они существовали, я готов согласиться с этим. Некогда, по общепринятому мнению, «английская роза» являла собой образец настоящей англичанки, но теперь, поскольку мир столь поумнел и преуспел в искусстве катиться под откос, может ли даже высокородный британский аристократ с легким сердцем взирать на поведение своей второй половины? Может ли он без опаски предоставить ее самой себе? И нет ли мужчин, также похваляющихся своей «голубой кровью», которые, возможно, готовы прибегнуть к воровским приемам, дабы в его отсутствие проникнуть в его дом с помощью отмычек и украсть расположение его жены? И разве не она, хоть и являясь матерью трех или четырех детей, готова с благоволением принимать мерзкого похитителя чести и прав ее мужа? Прочтите любую английскую газету за любой день, и вы обнаружите, что некогда «высоконравственная» Англия ноздря в ноздрю с другими менее лицемерными странами мчится к краю падения общественных нравов. Препятствия, когда-то существовавшие, сломаны, «профессиональных красавиц» принимают в кругах, где прежде одно их появление становилось сигналом всем уважаемым дамам немедленно удалиться. Титулованные аристократки услаждаются фиглярством на театральных подмостках в одеяниях, как нельзя более откровенно демонстрирующих их формы зубоскалящей публике, или же распевают в концертных залах ради удовольствия выставить себя напоказ и с улыбками и благодарными поклонами принимают вульгарные аплодисменты немытой толпы!

О боги! Что сталось с надменной гордостью былых времен, с той гордостью, которая презирала всякое хвастовство и ценила честь выше самой жизни? Какое поразительное знамение времени заключено в следующем: позвольте женщине утратить честь до свадьбы, и не будет прощения ни ей, ни ее прегрешению. Но предоставьте ей делать все, что заблагорассудится, когда ее защищает имя мужа, и общество закроет глаза на все ее преступления. Добавьте к этому факту общий насмешливый дух, господствующий в высшем свете и интеллектуальных кругах, высмеивание религии, высмеивание чувств, высмеивание всех лучших и благороднейших свойств человеческой натуры. Приплюсуйте к этому всеобщее распространение «свободомыслия», а значит, противоречивости и неустойчивости убеждений, позвольте всему вышеупомянутому продолжаться еще несколько лет – и Англия станет взирать на соседние страны, как смелая женщина во время игры в домино. Ее лицо частично скрыто, якобы для того, чтобы избежать позора, но глаза ее холодно сверкают из-под маски, показывая всем, что она втайне упивается новым стилем поведения из-за беззакония пополам с жадностью. Ибо она навсегда останется алчной, и самое худшее, что из-за ее прозаической натуры ей будет недоступна искупительная благодать, которая придала бы ей блеск и очарование. Франция весьма недобродетельна, Бог тому свидетель, но все же на ее губах осталась лучезарная улыбка, так радующая сердце. Италия столь же недобродетельна, но все же ее голос полон мелодий, похожих на пение птиц, а ее лицо – воспеваемая поэтами дивная мечта! Но недобродетельная Англия походит на мелочно-расчетливую и несколько сварливую матрону, одержимую несвойственной и не идущей ей резвостью и проворством, лишенную смеха, песни и улыбки, с единственным богом по имени Злато и единственной заповедью, предположительно одиннадцатой: «Не попадайся!»

В ту ночь я спал на палубе. Капитан предложил мне собственную небольшую каюту и в своем добросердечии был искренне расстроен моим настойчивым отказом занять ее.

– Под лунным светом спать опасно, синьор, – обеспокоенно произнес он. – Говорят, от этого сходят с ума.

Я улыбнулся. Если уж мне и суждено было сойти с ума, то это произошло бы прошлым вечером.

– Не бойтесь, – тихо ответил я. – Я люблю лунный свет, он успокаивает меня. Я прекрасно здесь отдохну, друг мой, не беспокойтесь обо мне.

Капитан замешкался, а потом внезапно ушел, но через две-три минуты вернулся с толстым куском овчины. Он с такой озабоченностью настаивал, чтобы я взял овчину, чтобы укрыться от прохладного ночного воздуха, что я, лишь только чтобы сделать ему приятное, поддался на его уговоры и лег, закутавшись в теплую шкуру. Добряк пожелал мне спокойной ночи и спустился к себе в каюту, насвистывая веселую мелодию.

Улегшись на палубе, я смотрел на мириады звезд, мягко мерцавших на теплых фиолетовых небесах, смотрел на них долго и пристально, пока мне не показалось, что наш корабль тоже сделался звездой и пустился в плавание по космосу вместе со своими сверкающими спутниками. Я гадал, какие существа населяют эти таинственные планеты. Обычные мужчины и женщины, которые жили, любили и врали друг другу так же смело, как и мы? Или высшие существа, которым неведома даже малейшая ложь? Есть ли среди них хоть один мир, где никогда не рождались женщины? В моем мозгу проносились смутные фантазии и странные теории.

Я вновь переживал страдания своего заточения в склепе. Снова заставлял себя наблюдать сцену между моей женой и ее любовником, свидетелем которой я стал. Вновь обдумывал все мелочи, необходимые для свершения ужасной мести, которую я задумал. Я часто удивлялся тому, что в странах, где разрешены разводы, обманутый муж может довольствоваться столь скудной компенсацией за свои унижения, как простое избавление от изменившей ему женщины. Это для нее не наказание – это исполнение ее желаний. При нынешнем уровне отношений в обществе в этом даже нет никакого особого позора. Будь публичная порка узаконенным наказанием замужней женщины за измену, подобные скандалы случались бы реже – за бичеванием мог бы последовать развод. Воспитанная в изящной и изысканной обстановке, такая особа подумала бы дважды, нет, пятьдесят раз, прежде чем пойти на риск, что ее нежное тело исхлестают кнуты, сжимаемые безжалостными руками парочки представительниц ее же пола. Подобная перспектива публичного унижения, страданий, позора и попрания гордости подавила бы в ней животные инстинкты куда действеннее, нежели церемонные судебные заседания и тщательно отобранные присяжные.

Задумайтесь над этим, короли, аристократы и простолюдины! Порка кнутом привязанного к телеге человека некогда была узаконенным наказанием. Если хотите остановить растущую безнравственность и бесстыдные женские пороки, то лучше возродить эту традицию. Вот только применять это наказание нужно в равной степени и к бедным, и к богатым. Ибо вполне вероятно, что резвые графини и герцогини в ваших странах будут нуждаться в подобных «охаживаниях» гораздо чаще, нежели измотанные работой жены тружеников. Роскошь, праздность и любовь к нарядам суть рассадники греха – поэтому ищите его не в лачугах голодающих, а в благоухающих розами и мускусом будуарах аристократок. Ищите его, как бесстрашные врачи ищут возбудителей смертельных болезней, грозящих опустошить огромный город, и затопчите его, если вы можете и желаете сохранить добрую славу о своих странах в глазах грядущих поколений.

Не жалейте розог именно для «миледи»! С распущенными в очаровательной беспорядочности густыми волосами и со слезами на глазах она взывает к вам о милосердии – и именно по причине своего богатства и положения заслуживает куда меньшего снисхождения и жалости, чем размалеванная блудница, не знающая, где добыть кусок хлеба. Высокое положение обязывает к высокой ответственности! Однако я говорю дикие вещи. С поркой давно покончено, по крайней мере в отношении женщин, и при мысли о ней мы вполне обоснованно вздрагиваем от отвращения. Но когда мы с таким же отвращением вздрагиваем от чудовищной распущенности нашего общества? Очень редко или никогда. Между тем в случае супружеской неверности мужья и жены могут жить порознь и сравнительно спокойно идти каждый своей дорогой. Да, некоторые могут и поступают именно так – но я не из их числа. Ни один закон в мире не поможет сшить заново разорванное знамя моей чести, поэтому я сам должен сделаться законом – адвокатом, присяжными, судьей, всем сразу, и мой вердикт обжалованию не подлежит! Затем я должен буду взять на себя роль палача, а какая пытка столь же изысканна и уникальна, как та, которую придумал я?

Вот так я размышлял, лежа без сна, с обращенным к небу лицом, глядя, как лунный свет струился на морские воды, словно золотистый дождь, а вода плескалась и билась о борта брига, разлетаясь веселыми белыми хлопьями пены, пока мы неслись вперед.

Глава 10

Весь следующий день дул попутный ветер, и мы прибыли в Палермо за час до заката. Едва мы успели зайти в гавань, как на борт поднялся небольшой отряд полицейских и жандармов, вооруженных пистолетами и карабинами, предъявив документ, разрешавший им осмотреть бриг, чтобы убедиться, что на нем не прячется Кармело Нери. Я немного забеспокоился о безопасности своего друга-капитана, однако он нисколько не встревожился, а заулыбался и приветствовал вооруженных стражей порядка, как самых близких друзей.

– Откровенно говоря, мое мнение таково, – обратился он к ним, откупоривая бутылку кьянти, – что этот злодей Кармело находится где-нибудь рядом с Гаэтой. Врать я вам не стану, зачем мне это? Разве за его голову не объявлена награда, а я не бедняк? Слушайте, я бы сделал все, чтобы вам помочь!

Один из прибывших смерил его подозрительным взглядом.

– Мы получили данные, – начал он, деловито чеканя слова, – что Нери вот уже два месяца как исчез с Гаэты при помощи и содействии некоего Андреа Луциани, владельца каботажного брига «Лаура», курсирующего по торговым делам между Неаполем и Палермо. Вы – Андреа Луциани, а это бриг «Лаура». Все верно, не так ли?

– Как будто бы вы когда-нибудь ошибались, дорогой мой! – воскликнул капитан с прежней веселостью, хлопнув того по плечу. – Нет, если бы святой Петр в дурном расположении духа закрыл бы вам вход на небеса, у вас бы хватило хитрости отыскать лазейку! Ах, Боже мой, истинно так! Да, вы правы насчет моего имени и названия брига, но в остальном… – Тут он потряс пальцами, выражая свое несогласие. – Вы ошибаетесь, и ошибаетесь очень глубоко! – Он разразился веселым смехом. – Да, ошибаетесь – но не станем из-за этого ссориться! Выпейте еще кьянти! От поиска разбойников очень хочется пить. Полнее стаканы, друзья мои, и не глядите на бутылку – под трапом таких еще штук двадцать!

Полицейские невольно заулыбались, выпив предложенное вино, и самый молодой на вид, проворный симпатичный парень, тоже развеселился вслед за капитаном, хотя явно полагал, что сможет заманить его в ловушку и ненароком вытянуть признание при помощи своей беспечности и дружелюбия.

– Браво, Андреа! – весело воскликнул он. – Так останемся же добрыми друзьями! К тому же что плохого в том, чтобы взять на борт разбойника? Он ведь, несомненно, заплатил гораздо больше, чем любой торговец!

Однако Андреа не купился на эту уловку. Наоборот, он всплеснул руками и возвел глаза к небу с притворным выражением тревоги и испуга.

– Да простит вас Мадонна и все святые! – благоговейно воскликнул он. – Простит за мысли о том, что я, честный моряк, возьму хоть грош у проклятого разбойника! Ведь потом несчастья станут преследовать меня до скончания дней! Нет-нет, тут какая-то ошибка, мне ничего не известно о Кармело Нери, и надеюсь, что все святые помогут мне никогда с ним не встречаться!

Он говорил с такой неподражаемой искренностью, что стражи закона пришли в явное замешательство, хотя сам факт этого не помешал им тщательно осмотреть бриг. Разочаровавшись в своих ожиданиях, они допросили всех находившихся на борту, включая меня, однако не смогли, разумеется, получить сколько-нибудь удовлетворительных ответов. К счастью, они приняли мой наряд за принадлежность к моему ремеслу и, хотя с любопытством разглядывали мои белые волосы, похоже, не нашли во мне ничего подозрительного. После нескольких высказанных капитаном любезностей и подобающих случаю льстивых выражений они удалились, совершенно сбитые с толку и полностью уверенные в том, что полученные ими данные отчего-то оказались неверными. Как только они скрылись из виду, весельчак Андреа, словно ребенок, запрыгал по палубе и громко защелкал пальцами.

– Клянусь Бахусом! – в восторге воскликнул он. – Они скорее заставят священника выдать тайну исповеди, нежели принудят меня, честного Андреа Луциани, предать человека, подарившего мне прекрасные сигары! Пусть бегут обратно в Гаэту и обыщут там все уголки и закутки! Кармело может спокойно отдыхать в Монтемаджоре, жандармы его не потревожат! Ах, синьор! – обратился он ко мне, поскольку я подошел попрощаться. – Мне действительно очень жаль с вами расставаться! Надеюсь, вы не осуждаете меня за то, что я помог бедному разбойнику, который мне доверился?

– Только не я! – искренне ответил я. – Наоборот, мне хотелось бы, чтобы было побольше людей вроде вас. – Я протянул ему оговоренную ранее плату за проезд. – Прощайте и примите мою благодарность. Я не забуду вашу доброту, и, если вам понадобится помощь друга, пошлите за мной.

– Однако, – произнес он с наивной смесью любопытства и застенчивости, – как мне это сделать, если синьор не назвал мне своего имени?

Я обдумал это минувшей ночью. Я знал, что нужно взять себе другое имя, и решил присвоить себе фамилию одноклассника, к которому был сильно привязан в детстве и который утонул у меня на глазах во время купания у одного из венецианских островов. Поэтому я с легкостью ответил на вопрос Андреа.

– Спросите графа Чезаре Оливу, – сказал я. – Я вскоре вернусь в Неаполь, и если вы станете меня искать, то непременно найдете.

Сицилиец приподнял шляпу и почтительно мне поклонился.

– Я верно догадался, – с улыбкой заметил он, – что у синьора графа руки не ныряльщика за кораллами. О да! Я сразу распознаю благородного человека, как только его вижу, хотя мы, сицилийцы, говорим о себе, что все мы – благородные люди. Неплохая похвальба, но увы! Она не всегда верна! До свидания, синьор! Располагайте мной, когда вам угодно, я к вашим услугам!

Пожав ему руку, я легко спрыгнул с борта брига на причал.

– До свидания! – крикнул я ему. – И тысячу раз спасибо!

– О, почту за честь, почту за честь!

На том мы и расстались. Он продолжал стоять с непокрытой головой на палубе своего небольшого корабля, и его загорелое лицо светилось добротой, словно на нем отражался негасимый луч солнца. Добродушный и веселый жулик! В нем странно переплеталось хорошее и дурное, и все же его ложь звучала лучше многих истин, высказанных нам беспристрастными друзьями. И можете быть уверены, что великий ангел-летописец понимает разницу между ложью во спасение и убивающей правдой и, соответственно, отмеряет нам воздаяние или наказание на небесах.

Оказавшись на улицах Палермо, я первым делом решил обзавестись одеждой из лучших тканей, соответствующей облику благородного человека. Портному, в чье заведение я зашел с этой целью, я объяснил, что присоединился к компании ныряльщиков за кораллами из чистого любопытства и временно переоделся в их одежду. Хозяин мастерской с еще большей готовностью поверил в мою историю, когда я заказал ему в кратчайший срок пошить мне несколько костюмов, назвавшись графом Чезаре Оливой и дав адрес лучшей в городе гостиницы. Он обслужил меня с подобострастной любезностью и позволил воспользоваться одной из задних комнат, где я сменил лохмотья ныряльщика на одежду благородного господина – готовый костюм, который сидел на мне более-менее сносно.

Вжившись в новый образ, я арендовал комнаты в лучшей гостинце Палермо, заплатив за несколько недель вперед. Недель, которым предстояло стать наполненными тщательными приготовлениями к жестокому возмездию, которое мне надлежало исполнить. Одной из моих главных задач было поместить имевшиеся у меня деньги в надежные руки. Я разыскал самого авторитетного в Палермо банкира и, представившись вымышленным именем, заявил, что только что вернулся на Сицилию после многолетнего отсутствия. Он принял меня очень благожелательно и, хотя, похоже, поразился огромному богатству, которое я принес с собой, проявил достаточное желание обеспечить все для его безопасного хранения, включая мешочек с драгоценными камнями – некоторые из них своим необычным размером и блеском вызвали у него неподдельное восхищение. Видя все это, я настоял, чтобы он принял от меня великолепный изумруд и два больших бриллианта, все неоправленные, и попросил его заказать себе кольца, которые он мог бы носить. Удивленный моей щедростью, он вначале отказался, но естественное желание заполучить такие редкие камни наконец взяло верх, и он взял их, осыпав меня благодарностями. Я же был вполне доволен тем, что благодаря своим драгоценным подношениям столь ненавязчиво заручился его преданностью, так что он или забыл, или более не видел необходимости в том, чтобы спросить у меня сведения, которые в моем случае получить было бы либо исключительно трудно, либо совсем невозможно.

Покончив с этим делом, я приступил к следующему вопросу. Как мне изменить свой облик и биографию настолько, чтобы никто не смог обнаружить во мне ни малейшего сходства с покойным Фабио Романи – ни в моем внешнем облике, ни в голосе, ни в манере себя вести? Я всегда носил усы, и они сделались белоснежными, как и волосы. Теперь я отпустил еще и бороду – она тоже была белой. Однако, в противоположность этим признакам возраста, мое лицо начало округляться и снова выглядело молодым. Мои глаза, всегда большие и темные, обрели свой прежний блеск и несколько дерзкое выражение. И это выражение, как мне показалось, могло навести на мысли о сходстве тех, кому доводилось знать меня до моей кончины. Да, глаза мои выражали то, что нужно было забыть и о чем надо было молчать. Что же мне делать со своими глазами-обличителями?

Я подумал над этим и вскоре принял решение. Нет ничего проще, чем симулировать слабое зрение, зрение человека, ослепленного ярким южным солнцем. Я буду носить очки с затемненными стеклами. Я купил их сразу же, как только эта мысль пришла мне в голову, и, запершись у себя в комнате, примерил их перед зеркалом. Я остался доволен: они прекрасно дополняли мой новый облик. С очками, белоснежными волосами и бородой я выглядел как неплохо сохранившийся мужчина лет пятидесяти пяти или около того, единственным физическим недостатком которого было слабое зрение.

Теперь следовало изменить голос. От природы я обладал необычайно мягким голосом и быстрым, но четким выговором, и у меня вошло в привычку, как почти у каждого итальянца, сопровождать слова энергичной и выразительной жестикуляцией. Я начал тренироваться, как актер готовится к роли. Я стал говорить с резкими интонациями, неторопливо и холодно растягивая слова, иногда даже саркастически-отрывисто, тщательно избегая малейших движений головой или руками во время разговора. Все это давалось мне чрезвычайно тяжело, забирая массу времени и сил. Но за образец для подражания я взял себе англичанина средних лет, остановившегося в той же гостинице, что и я, а этот накрахмаленный флегматик не расслаблялся ни на минуту. Он был своего рода человеком-айсбергом, безупречным и респектабельным, с выражением благочестивой мрачности и недовольства, которое сыны Британии напускают на себя, оказываясь в заморских краях. Я старался как можно точнее копировать его манеру поведения: держал рот на замке с тем же видом непробиваемого упрямства, ходил с такой же прямой, как доска, спиной и рассматривал окружающих с той же высокомерной брезгливостью. Я понял, что наконец-то добился успеха, когда случайно услышал, как официант в разговоре со своим напарником назвал меня «белым медведем».

Я сделал кое-что еще. Я написал учтивое письмо редактору самой популярной в Неаполе газеты, которую, как я знал, всегда читали на вилле Романи, и вложил в него пятьдесят франков. Я попросил его лично для меня добавить в следующий номер небольшую заметку. Заметка эта в общих чертах звучала следующим образом:

Как стало известно редакции, синьор граф Чезаре Олива, дворянин, долгие годы проживший за границей, только что вернулся на родину, обретя почти сказочное богатство, и собирается прибыть в Неаполь, где в будущем намерен обосноваться. Верхушка здешнего общества, несомненно, с восторгом примет столь выдающееся дополнение к его блистательному кругу.

Редактор исполнил мою просьбу и слово в слово напечатал в газете то, что я ему отправил. Он прислал мне номер с заметкой, добавив к нему «миллион наилучших пожеланий», но скромно промолчал о пятидесяти франках, хотя я уверен, что он с величайшей радостью положил их себе в карман. Пошли я ему вдвое большую сумму, и он провозгласил бы меня королем или императором, путешествующим инкогнито. Редакторы газет выставляют себя людьми благородными. Возможно, в Англии дело именно так и обстоит, но в Италии большинство из них за деньги сделают что угодно. Вот ведь бедняги! Но разве можно их винить, учитывая, как мало они зарабатывают тем, что марают бумагу чернилами? На самом деле я вовсе не уверен, что редакторы английских газет не способны принять взятку, если размер ее достаточно велик и если поднести ее с должной деликатностью. Например, в Лондоне точно есть пара журналов, которые не откажутся напечатать неважно или даже плохо написанную статью, если предложить им за это тысячу фунтов!

В предпоследний день своего пребывания в Палермо я сидел, удобно устроившись в мягком кресле у окна курительной комнаты гостиницы, глядя на переливчатые воды залива. Было почти восемь вечера, и, хотя небеса еще багровели волшебными красками заката, с моря подул довольно свежий ветерок, возвещая о приближении прохладной ночи. Образ, в который я вжился, а именно немного резкого и циничного человека, повидавшего жизнь и не очень ее любившего, благодаря ежечасным тренировкам сделался практически моей второй натурой. Мне и вправду становилось трудно возвращаться к тому легкому и беспечному «я», которое осталось в прошлом. Я постигал искусство быть грубым, пока не сделался грубым: мне предстояло сыграть главную роль в намечавшейся драме, и я в совершенстве изучил эту роль.

Я сидел, тихо попыхивая сигарой, ни о чем особо не думая, поскольку покончил с раздумьями насчет своих планов и вся моя энергия переключилась на действия. Внезапно я вздрогнул от нарастающего шума большой толпы, надвигавшегося на меня, словно прилив. Я выглянул в окно, но ничего не увидел и стал гадать, что бы значил этот шум. В этот миг взволнованный официант распахнул дверь курительной и, задыхаясь, прокричал:

– Кармело Нери, синьор! Кармело Нери! Его взяли, беднягу! Наконец-то его взяли!

Хотя услышанная новость заинтересовала меня так же сильно, как и официанта, я не позволил себе выказать любопытства. Я ни на секунду не забывал об образе, в который вжился, поэтому, медленно вынув сигару изо рта, произнес:

– Значит, отпетого разбойника схватили. Поздравляю с этим правительство! И где же он?

– На главной площади, – нетерпеливо ответил официант. – Если синьор соизволит прогуляться и повернуть за угол, он увидит там Кармело, связанного и закованного в кандалы. Да смилуются над ним все святые! Собралась такая толпа, что яблоку негде упасть! Я и сам туда пойду – и за тысячу франков не пропущу такое зрелище! – И он убежал, радостно предвкушая, как будет глазеть на пойманного бандита, словно ребенок, впервые отправившийся на ярмарку.

Я надел шляпу и неспешно направился к центру всеобщего волнения. Передо мной предстала весьма живописная картина. Площадь походила на темное море нетерпеливо поворачивающихся голов и беспокойно жестикулирующих фигур, а в центре волнующейся и бормочущей толпы находилась небольшая группа конных жандармов с обнаженными саблями, сверкавшими в бледном закатном свете. И лошади, и люди были неподвижны, словно бронзовые статуи. Они выстроились напротив головного участка карабинеров, где командовавший отрядом офицер спешился, чтобы по всей форме доложить подробности поимки перед тем, как сдать пленника властям.

Печально известный Нери располагался между вооруженными, бдительно следившими за ним стражниками. Его ноги были привязаны к коренастому мулу, закованные в тяжелые кандалы руки связаны за спиной. Взгляд у него был хмурый и исполненный ярости, как гроза в горах. На нем не было шляпы, и его густые волосы, длинные и спутанные, свалявшимися прядями падали ему на плечи. Густая борода и усы, чрезвычайно черные и всклоченные, торчали в разные стороны, так что почти закрывали грубое злобное лицо, хотя я видел, как сверкали его похожие на тигриные клыки острые белые зубы, когда он в бессильной ярости и отчаянии кусал нижнюю губу. А его глаза, словно пляшущие огоньки, свирепо блестели из-под косматых бровей. Он был огромным, тяжеловесным человеком, широкоплечим и мускулистым, и его руки, связанные и скованные за спиной, походили на жуткие молоты, способные убить одним ударом. Весь его вид внушал ужас и отвращение, в нем не было ни капли раскаяния, и даже его показная стойкость казалась лишь бравадой, напускной храбростью, которую первая же неделя на галерах выжмет из него с той же легкостью, с какой выжимается сок из спелой грозди винограда.

На нем был наряд из разноцветных тканей, собранных в складки, которые вызвали бы восхищение у художника. Одежду стягивал небрежно завязанный ярко-алый пояс. Мускулистые руки были обнажены до плеч, из-под разорванной жилетки виднелись сильная загорелая шея и грудь, вздымавшаяся от бушевавших в нем гнева и страха. Его мрачную фигуру оттеняла игра света на небе – длинное и широкое багровое облако, словно бог солнца опрокинул кубок с красным вином и оставил его растекаться по гладко блестящему синему дворцовому полу. Густое закатное зарево горело красным отсветом на возбужденных смуглых лицах людей в толпе, с удивлением и опасливым восхищением взиравших на жестокую физиономию знаменитого вора и убийцы, долгие годы наводившего ужас на всю Сицилию. Я продирался сквозь толпу, чтобы поближе взглянуть на него, как вдруг связанный Нери сильно дернулся, заставив жандармов с предупреждающим лязгом скрестить сабли у него перед глазами. Разбойник хрипло рассмеялся.

– Клянусь телом Христовым! – пробормотал он. – Вы думаете, что связанный по рукам и ногам человек может убежать, как олень? Я в капкане и знаю это! Но скажите ему, – кивком головы он указал на кого-то в толпе, – скажите ему, пусть подойдет поближе, я хочу ему кое-что сказать.

Жандармы переглянулись, потом в замешательстве посмотрели на бурлившую толпу: они ничего не поняли.

Кармело, больше не тратя на них слов, выпрямился настолько, насколько это позволяли его путы, и прокричал:

– Луиджи Бискарди! Капитан! Вы что же, решили, что я вас не заметил?! Боже мой! Да я и в аду вас разгляжу! Подойдите поближе, я хочу вам кое-что сказать на прощание.

От звука его сильного резкого голоса на гомонящую толпу опустилась тишина, полная ужаса и благоговения. Внезапно началось движение: люди расступались, чтобы дать дорогу какому-то молодому человеку – стройному, высокому и довольно симпатичному, с бледным лицом и холодными насмешливыми глазами. Он был щегольски одет в изящную форму королевских стрелков и расталкивал толпу локтями с непринужденной самоуверенностью аристократа. Подойдя к разбойнику, молодой человек заговорил небрежно, с издевательской улыбкой, игравшей в уголках его рта.

– Чудесно! – произнес он. – Тебя наконец схватили, Кармело! Ты звал меня – и вот я здесь. Что тебе от меня нужно, бандит?

Нери яростно выругался сквозь зубы и на мгновение стал похож на готового к прыжку дикого зверя.

– Вы меня предали, – яростным полушепотом произнес он. – Вы преследовали меня и выследили! Тереза все мне рассказала. Да, теперь она принадлежит вам, ваше желание исполнилось. Идите и возьмите ее, она вас ждет, заставьте ее говорить и сказать, как она вас любит, – если сможете!

Насмешка и скрытая угроза в словах разбойника явно сбили молодого офицера с толку, потому что он торопливо воскликнул:

– Ты о чем это, негодяй? Ведь ты – Боже мой! – ведь ты же не убил ее?

Кармело разразился громким жутким смехом.

– Она сама себя убила! – в исступлении крикнул он. – Ха-ха, я-то знал, что вы от этого содрогнетесь! Она схватила мой нож и сама себя заколола! Да, лишь бы снова не увидеть ваше бледное лживое лицо, лишь бы не ощутить ваших проклятых прикосновений! Отыщите ее, она лежит мертвая и улыбающаяся вон там, в горах, и ее последний поцелуй предназначался мне – мне, слышите вы! Теперь ступайте! Да проклянет вас сам дьявол!

Жандармы угрожающе лязгнули саблями, и разбойник вновь погрузился в состояние напускного равнодушия, за которым угадывалась с трудом сдерживаемая ярость. Но человек, с которым он говорил, зашатался – казалось, он вот-вот упадет. Его бледное лицо побледнело еще больше, он двинулся сквозь толпу вытаращивших глаза зевак механической поступью человека, не знающего, жив он или мертв. Он явно испытал внезапное потрясение, получил глубокую рану, которая заживет еще не скоро.

Я подошел к стоявшему ближе всех ко мне жандарму и сунул ему в руку пятифранковую монету.

– Можно мне с ним переговорить? – небрежно спросил я.

Жандарм замешкался.

– Только одну минуту, синьор. Постарайтесь покороче.

Я обратился к разбойнику, произнося слова тихо, но отчетливо:

– Вы хотите что-нибудь передать некоему Андреа Луциани? Я его друг.

Нери взглянул на меня, и на его лице сверкнула мрачная улыбка.

– Андреа – добрая душа. Если хотите, скажите ему, что Тереза умерла. А я даже хуже покойника. Он-то знает, что я не убивал Терезу. Не смог бы! Нож оказался у нее в груди прежде, чем я успел ей помешать. Но так даже лучше.

– Она сделала это, чтобы не принадлежать другому? – спросил я.

Кармело Нери кивнул. То ли зрение меня подвело, то ли у этого отпетого разбойника в глазах блеснули слезы.

Жандарм подал мне знак, и я отошел. Почти сразу же появился возглавлявший небольшой отряд офицер. Размеренно и мелодично позвякивая шпорами, он прошел по брусчатке тротуара, запрыгнул в седло и отдал команду. Толпа расступилась, лошади перешли на рысь, и через несколько мгновений вся группа вместе с находившимся в ее центре грузным угрюмым разбойником исчезла вдали. Люди разбились на небольшие группки и, оживленно обсуждая увиденное, стали расходиться по сторонам, возвращаясь домой или к своим делам. Огромная площадь опустела быстрее, чем можно было себе представить.

Я некоторое время задумчиво расхаживал туда-сюда, погруженный в свои мысли. Перед моим внутренним взором предстала мертвая Тереза, худенькая и хрупкая, такая, как описал ее капитан-сицилиец. Она лежала на пустынной земле Монтемаджоре с нанесенной самой себе раной в груди, освободившей ее от любви и посягательств мужчин. Значит, есть женщины, которые предпочитают смерть неверности? Странно! Очень странно! Конечно же, это должны быть женщины-простолюдинки, такие как возлюбленная этого разбойника. Элегантная герцогиня в шелковых нарядах сочла бы кинжал довольно вульгарным утешителем и скорее выбрала бы любовника, а еще лучше – целый сонм любовников. Лишь грубое невежество предпочитает могилу бесчестию, нынешняя же просвещенность дает нам более мудрые наставления и учит нас быть не слишком щепетильными в том, что касается нарушенного слова или обещания. Благословенный век прогресса! Время постоянного движения вперед, когда яблоко порока столь хитро маскируется и столь искусно приукрашается, что мы и вправду можем поместить его на фарфоровое блюдо и угощать им своих друзей как редким, отборным плодом добродетели. И никто не заметит совершаемого нами обмана, мы ведь и сами едва его видим, настолько великолепна эта подделка!

Прогуливаясь по площади, я обнаружил, что раз за разом прохожу мимо головного участка карабинеров, и, повинуясь внезапно вспыхнувшему во мне любопытству, наконец вошел в здание, решив разузнать некоторые подробности поимки разбойника. Меня принял симпатичный молодой человек интеллигентного вида. Он взглянул на протянутую мной визитную карточку и учтиво меня приветствовал.

– О да! – ответил он в ответ на мои расспросы. – Нери доставил нам массу неприятностей. Но мы подозревали, что он покинул Гаэту, где некоторое время скрывался. Разрозненные обрывки информации, полученные из разных источников, вывели нас на верный путь.

– Легко было его взять или же он сопротивлялся?

– Синьор, он сам сдался, как ягненок! Вот как все произошло: один из наших людей следил за женщиной, с которой жил Нери, некоей Терезой, и довел ее до одного места, узкого прохода у горного перевала, где она исчезла. Он доложил об этом, и мы выслали туда вооруженный отряд. В полночь бойцы проползли туда и образовали плотное кольцо вокруг места, где предположительно находился Нери. С первыми лучами солнца они бросились на приступ и взяли его. Похоже, он этому нисколько не удивился, лишь сказал: «Я ждал вас!» Его обнаружили сидящим рядом с телом его возлюбленной – у нее были ножевые ранения, она истекала кровью. Несомненно, это он убил ее – он ведь врет как дышит.

– А где же были его сообщники? Вроде бы он верховодил большой бандой, разве нет?

– Именно так, синьор, но мы всего пару недель назад поймали трех его главных сообщников, а остальных след простыл. Полагаю, Кармело сам распустил их и отправил разбойничать по всей стране. В любом случае банды больше не существует, а с подобными субъектами там, где нет единства, нет и опасности.

– И какой же приговор ждет Нери? – спросил я.

– О, разумеется, пожизненная каторга на галерах, других вариантов нет.

Я поблагодарил «просветившего» меня офицера и вышел из участка. То, что я узнал, меня обрадовало, поскольку обнаруженные мною в фамильном склепе сокровища теперь безраздельно принадлежали только мне. Нечего было даже думать, что кто-нибудь из банды Нери рискнет приблизиться к Неаполю, чтобы их разыскать. Я с мрачной улыбкой подумал: знай предводитель разбойников историю моих злоключений, он бы, скорее всего, обрадовался, что его сокровищам суждено помочь в осуществлении столь замысловатого плана мести. Все трудности передо мной сами собой исчезали, препятствия устранялись, и мой путь становился совершенно свободен. Каждый малозначительный инцидент казался очередным указующим перстом, направлявшим меня по прямой дороге, ведущей к желаемой развязке. Казалось, сам Господь стал на мою сторону, а ведь Он всегда на стороне справедливости! Пусть нечестивые не думают, что, вознося длинные молитвы, регулярно наведываясь в церковь с кротким выражением лица и молитвенно сложенными руками, они способны обмануть Вечную Мудрость. Моя жена молилась, преклоняла колени, словно прекрасная святая, в тусклом свете свечей у священного алтаря, обратив бездонные глаза к безупречному и бесконечно порицающему Христу. И поглядите же! Каждое произнесенное ею слово было богохульством, которому суждено пасть проклятием на ее голову. Молитва опасна для лжецов, она подобна прыжку на обнаженную шпагу. В качестве благородного оружия шпага защищает, а выхваченная как последнее средство труса – убивает.

Глава 11

Когда заканчивалась третья неделя сентября, я вернулся в Неаполь. Погода сделалась прохладнее, и благоприятные прогнозы о постепенном угасании эпидемии холеры начали обнадеживать исстрадавшихся и истерзанных ужасом людей. Торговля возобновилась, прожигатели жизни вернулись к своим удовольствиям, и общество опять закружилось в легкомысленном вальсе, словно никогда и не переставало танцевать. Я приехал в город довольно рано и располагал временем для некоторых предварительных приготовлений к осуществлению своего плана. Я снял самые шикарные апартаменты в лучшей гостинице, поразив всех своим богатством и значительностью. В разговоре с владельцем гостиницы я как бы невзначай обмолвился, что желаю купить экипаж и лошадей, что мне нужен первоклассный камердинер, и добавил, что полагаюсь на его вкус и рекомендации в том, где лучше всего получить то, что я ищу. Стоит ли говорить, что он стал моим рабом – даже монарху не служили лучше, чем мне, и даже официанты наперебой спешили угодить мне, а слухи о моих сказочных богатствах, щедрости и расточительности передавались из уст в уста, явив тот результат, которого я и стремился достичь.

Итак, наступил вечер моего первого дня в Неаполе. Я, предполагаемый граф Чезаре Олива, аристократ, которому все завидовали и льстили, сделал первый шаг к отмщению. Стоял изумительный вечер, удивительный даже для этого чудесного края, с моря дул легкий ветерок, небо было жемчужного оттенка и чистое, как опал, расцвеченное плывущими по нему облаками темно-красного и розово-лилового цвета, крохотными ворсистыми кудряшками, похожими на дождик из лепестков, пришедший из какой-то неведомой страны цветов. Ветер гнал по заливу легкую рябь, поднимавшуюся небольшими темно-синими волнами с легкими гребешками пены.

После ужина я вышел из гостиницы и направился к одному очень популярному кафе, где любил проводить время в свою бытность Фабио Романи. Гвидо Феррари тоже был завсегдатаем этого заведения, и я знал, что обязательно его там найду. Роскошные, отделанные в бело-розовых и золотистых тонах залы были полны посетителей, десятки столиков в этот прохладный вечер выставили на улицу. За ними сидели компании людей, угощавшихся мороженым, вином или кофе и поздравлявших друг друга с добрыми известиями о неуклонном спаде бушевавшей в городе эпидемии. Я быстро огляделся по сторонам, стараясь не привлекать к себе внимания. Да, я не ошибся! Мой бывший друг, а теперь предатель и враг сидел за столиком, вальяжно откинувшись на спинку своего стула и положив ноги на соседний, и, покуривая, просматривал колонки парижской «Фигаро». Одет он был во все черное – лицемерный наряд, мрачность которого выгодно оттеняла его бледность и делала его красивое лицо еще более привлекательным. На мизинце руки, которую он время от времени поднимал, чтобы поправить торчавшую во рту сигару, красовался бриллиант, мириадами ярких брызг сверкавший в вечернем свете. Он был исключительной величины и чистоты, и даже издали я узнал в нем камень, который некогда принадлежал мне!

Итак, это любовный дар или же память о потерянном бесценном друге? Я гадал, глядя на него с мрачным презрением. Затем, взяв себя в руки, медленно направился в его сторону и, заметив рядом с ним свободный столик, придвинул к нему стул и сел. Гвидо равнодушно взглянул на меня поверх газеты, но в седом мужчине в темных очках не было ничего примечательного, и он вернулся к чтению «Фигаро». Кончиком трости я постучал по столу, подзывая официанта, и, когда тот явился, заказал кофе. Затем зажег сигару и закурил, подражая небрежной позе Феррари. Что-то в моем облике привлекло его внимание, поскольку он отложил сигару и снова взглянул на меня, на сей раз с большим интересом и какой-то неловкостью. «Начинается, дружище!» – подумал я, но тем не менее отвернулся, притворившись, что поглощен открывшимся передо мной видом. Принесли кофе, и я расплатился, оставив официанту довольно большие чаевые. Естественно, он счел необходимым с дополнительным рвением протереть мой столик и собрать все лежавшие поблизости газеты, с иллюстрациями и без, после чего положил их стопкой справа от меня. Я обратился к услужливому официанту тщательно отрепетированным грубоватым размеренным тоном:

– Полагаю, вы хорошо знаете Неаполь?

– О да, синьор!

– В таком случае не могли бы вы подсказать мне дорогу к дому некоего графа Фабио Романи, богатого аристократа, проживающего в вашем городе?

Ха! На этот раз в десятку! Я не смотрел на Феррари, но все же заметил, что он вздрогнул как ужаленный, после чего взял себя в руки и сел прямо, весь превратившись в слух. Тем временем официант в ответ на мой вопрос всплеснул руками, поднял глаза к небу и пожал плечами, всем своим видом выражая смиренную печаль.

– Ах, Боже праведный! Ведь он скончался!

– Скончался! – воскликнул я с притворным удивлением. – Такой молодой! Просто невозможно поверить!

– Ах, что поделать, синьор! Это был мор, от которого нет лекарства. Мор не разбирает, старый ты или молодой, и не щадит ни бедных, ни богатых.

Я на мгновение уронил голову на руки, сделав вид, что шокирован внезапным известием. Затем, подняв взгляд, с грустью произнес:

– Увы! Я опоздал! Я был другом его отца. Я долгие годы путешествовал, и мне очень хотелось повидаться с младшим Романи, которого я в последний раз видел совсем ребенком. У него остались родные, он был женат?

Официант, чье лицо приняло скорбное выражение, подобающее выказанным мною чувствам, тотчас же просиял и с готовностью ответил:

– О да, синьор! На вилле живет графиня Романи, хотя, полагаю, со дня смерти мужа она никого не принимает. Она молода и прекрасна, как ангел. Еще у графа остался маленький ребенок.

Торопливое движение Феррари заставило меня обратить взгляд или скорее очки в его сторону. Он подался вперед, приподнял шляпу со столь знакомой мне изящной учтивостью и вежливо проговорил:

– Прошу прощения, синьор, что прерываю вас! Я знал покойного молодого графа Романи, возможно, лучше, чем кто-либо в Неаполе. Буду чрезвычайно рад предоставить вам о нем любые сведения, которые вы, вероятно, хотите узнать.

О, как впился в мое сердце и пронзил его этот музыкальный голос, знакомый, словно припев любимой с детства песенки. На мгновение я лишился дара речи: от гнева и печали у меня перехватило горло. К счастью, это чувство оказалось мимолетным. Я медленно приподнял шляпу в ответ на его приветствие и чопорно произнес:

– Я ваш покорный слуга, синьор. Вы меня премного обяжете, если поможете связаться с родственниками этого несчастного молодого аристократа. Старший граф Романи был мне ближе, чем брат, – у мужчин иногда возникают подобные привязанности. Позвольте представиться. – И я с легким, подобающим случаю поклоном протянул ему свою визитную карточку.

Он принял ее и, увидев написанные на ней имя и фамилию, бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалось уважение пополам с приятным удивлением.

– Граф Чезаре Олива! – воскликнул он. – Почту за величайшее счастье с вами познакомиться! О вашем прибытии нас уже известила бегущая впереди молва, так что мы прекрасно осведомлены, – тут он непринужденно рассмеялся, – что вам в Неаполе по праву будет оказан самый теплый прием. Мне лишь остается сожалеть, что столь печальные новости омрачили ваше возвращение в этот город после долгого отсутствия. Позвольте выразить надежду, что они станут для вас единственным облаком на нашем озаренном солнцем южном небе! – И он протянул мне руку с той всегдашней откровенностью и добродушием, которые свойственны характеру итальянцев в целом и его в особенности.

У меня по жилам пробежал леденящий холодок. Боже! Могу ли я принять его руку? Должен, если хочу виртуозно сыграть свою роль, ведь отказ он сочтет странным, даже грубым, и я проиграю всю игру в результате одного неверного хода. С натянутой улыбкой я неохотно протянул ему свою руку, не сняв перчатку, однако, когда он радушно ее пожал, меня словно огнем обожгло. Я чуть не вскрикнул от боли – такие внутренние мучения я испытывал в тот момент. Но все кончилось, суровое испытание осталось позади, и я убедился, что отныне смогу пожимать ему руку так же часто и с таким же равнодушием, как любому другому. Лишь в первый раз его рукопожатие уязвило меня до глубины души.

Феррари ничего не заметил, он пребывал в прекрасном настроении и, повернувшись к официанту, задержавшемуся посмотреть на церемонию нашего знакомства, воскликнул:

– Официант, еще кофе и пару рюмок «Глории»! – Затем он взглянул на меня. – Вы ведь не против «Глории», граф? Нет? Замечательно. А вот и моя карточка. – Он вынул из кармана визитку и положил ее на стол. – Гвидо Феррари к вашим услугам – художник, и очень бедный. Отпразднуем наше знакомство, выпив за здоровье друг друга!

Я поклонился. Официант исчез, чтобы выполнить заказ, а Феррари придвинул стул к моему столику.

– Я вижу, вы курите, – весело произнес он. – Позволите угостить вас сигарой? Превосходный сорт. Разрешите? – Он протянул мне богато украшенный серебряный портсигар – с геральдическими символами, с гербом Романи и выгравированными на нем моими инициалами. Конечно, это была моя вещь, и я принял портсигар с мрачной веселостью: ведь я не видел его со дня своей смерти!

– Чудесная старинная вещица, – равнодушно заметил я, повертев портсигар в руках. – Весьма любопытная и дорогая. Это подарок или семейная реликвия?

– Он принадлежал моему покойному другу, графу Фабио, – ответил Гвидо, выпустив облачко дыма и вынув сигару изо рта. – Священник, ставший свидетелем его кончины, обнаружил портсигар у него в кармане. Потом его и другие личные вещи, находившиеся при покойном, отправили его жене, и…

– Она, естественно, подарила этот портсигар вам в память о вашем друге, – прервал я его.

– Именно так. Вы угадали. Спасибо. – И он взял у меня портсигар, который я вернул ему с учтивой улыбкой.

– А графиня Романи молода? – не без усилия спросил я.

– Молода и прекрасна, как летнее утро! – восторженно ответил Феррари. – Сомневаюсь, чтобы солнце когда-либо озаряло более очаровательную женщину! Будь вы молодым человеком, граф, я бы умолчал о ее прелестях, однако ваши белоснежные волосы внушают мне доверие. Торжественно заверяю вас, что, хоть Фабио и был моим другом и во многом прекрасным человеком, он никогда не был по-настоящему достоин женщины, на которой женился!

– Неужели? – холодно произнес я, хотя его слова пронзили мне сердце. – Я знавал его еще мальчишкой. Тогда он, казалось, обладал открытым и любящим нравом, возможно излишне великодушным и чрезмерно доверчивым, однако подавал большие надежды. Так считал его отец, и, должен признаться, так же думал и я. Время от времени до меня доходили известия о том, как он распоряжался доставшимся ему огромным состоянием. Много жертвовал на благотворительность, ведь так? И разве он не любил книги и простые радости жизни?

– О, в этом можете не сомневаться! – с некоторым нетерпением ответил Феррари. – Он был самым высоконравственным человеком в безнравственном Неаполе, если вас это интересует. Начитанным, настоящим философом, совершеннейшим аристократом, чертовски гордым, добродетельным, лишенным подозрительности – и в то же время глупцом!

Я начал закипать, но это было опасно, и я, взяв себя в руки и вспомнив свою роль в задуманной мною драме, разразился громким резким смехом.

– Браво! – воскликнул я. – Легко заметить, какой вы прекрасный человек! Вы не любите моралистов – ха-ха, превосходно! Согласен с вами. Сегодня добродетель и глупость стали синонимами. Да, я прожил достаточно долго, чтобы в этом убедиться! А вот и наш кофе вместе с «Глорией»! С удовольствием выпью за ваше здоровье, синьор Феррари, мы с вами должны подружиться!

На мгновение он, казалось, удивился моей внезапной вспышке веселья, но в следующий момент сам рассмеялся от души, а когда появился официант с кофе и коньяком, пользуясь случаем, отпустил несколько двусмысленную и бестактную шутку насчет прелестей некоей Антуанетты, на которую официант вроде бы имел матримониальные виды. Тот широко улыбнулся, нисколько не обидевшись, и принял очередные чаевые от Феррари и от меня, после чего отправился обслуживать других посетителей, явно довольный собой. Возобновляя прерванный разговор, я спросил:

– А этот бедный недотепа Романи – он скончался внезапно?

– На удивление внезапно, – ответил Феррари, откинувшись на спинку стула и подняв свое красивое раскрасневшееся лицо к небу, где одна за другой начали зажигаться звезды. – Судя по всему, он встал очень рано и отправился на прогулку невыносимо жарким августовским утром, но на самом краю своих владений наткнулся на умиравшего от холеры юного продавца фруктов. Разумеется, с его донкихотскими идеалами он не мог не остановиться и не поговорить с мальчишкой, после чего, как безумный, побежал по жаре в Неаполь, чтобы найти ему врача. Вместо врача ему повстречался священник, он повел его на помощь продавцу фруктов (который к тому времени умер и больше в помощи не нуждался), но тут его самого поразила холера. Его отнесли в какой-то трактир, где примерно через пять часов он скончался, все время угрожая проклятиями тем, кто осмелился бы отнести его домой, живого или мертвого. Хотя бы в этом он продемонстрировал наличие у него здравого смысла: естественно, он не хотел заразить свою жену и ребенка.

– А у него мальчик или девочка? – рассеянно спросил я.

– Девочка. Совсем малышка, неинтересная и старомодная, прямо вся в отца.

Моя бедная маленькая Стелла.

Все мое существо затрепетало от негодования при виде безразличной холодности, с какой он, качавший ее на руках и делавший вид, что любит этого ребенка, теперь говорил о ней. Она, и ему это было известно, осталась без отца. Кроме того, он, несомненно, имел веские причины подозревать, что мать не очень-то о ней заботится. Из этого мне стало ясно, что она уже была или очень скоро окажется совсем одинокой и брошенной всеми в собственном доме. Но я ничего не сказал, лишь с рассеянным видом несколько секунд потягивал коньяк, а потом спросил:

– А как похоронили графа? Ваш рассказ чрезвычайно меня заинтересовал.

– О, находившийся рядом с ним священник отдал распоряжения насчет похорон и, я полагаю, смог его соборовать. В любом случае графа со всеми надлежащими почестями поместили в фамильный склеп – я лично присутствовал на похоронах.

Я невольно вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

– Вы лично присутствовали… Вы… Вы… – Слова застряли у меня в горле.

Феррари удивленно приподнял брови.

– Конечно! Вас это изумляет? Но вы, возможно, не до конца все понимаете. Я был самым близким другом графа, даже ближе, чем брат, позволю себе сказать. Было вполне естественно и даже необходимо, чтобы я проводил его в последний путь.

К этому мгновению я окончательно овладел собой.

– Понимаю, понимаю, – поспешно пробормотал я. – Прошу вас меня извинить – с возрастом я стал восприимчивее к самым разным болезням и подумал, что и вас могла испугать опасность заражения.

– Меня! – беспечно рассмеялся он. – Я в жизни ничем не болел и ничуть не боюсь холеры. Полагаю, я немного рисковал, хотя в то время над этим не задумывался, но священник, монах из ордена бенедиктинцев, умер на следующий же день.

– Потрясающе! – пробормотал я, глядя в кофейную чашку. – Просто потрясающе. Вы и в самом деле совсем за себя не боялись?

– Нисколько. По правде сказать, я вооружен против инфекционных болезней убеждением, что мне не суждено умереть от заразы. Пророчество… – Тут лицо его омрачилось. – Когда я родился, было оглашено странное пророчество, которое, сбудется оно или нет, позволяет мне не паниковать в дни эпидемий.

– Вот как? – с интересом отозвался я, поскольку это было для меня новостью. – А позвольте узнать, в чем заключается это пророчество?

– О, конечно же. Оно состоит в том, что я приму смерть от руки человека, некогда бывшего моим другом. Это всегда казалось мне абсурдом, нянькиными сказками, а теперь звучит еще абсурднее, если учесть, что единственный друг, который у меня был, умер и похоронен. И его имя – Фабио Романи.

Он тихо вздохнул. Я поднял голову и пристально посмотрел на него.

Глава 12

Спасительная чернота моих очков не позволила ему заметить мой испытующий, немигающий взгляд. Лицо его сделалось слегка печальным, а взор – задумчивым и почти грустным.

– Значит, вы его любили, несмотря на все недостатки? – спросил я.

Он очнулся от задумчивости, в которую было погрузился, и улыбнулся.

– Любил? Нет! Конечно нет – никаких сильных чувств! Но он мне нравился: он купил несколько моих картин, а бедный художник всегда испытывает добрые чувства к тем, кто покупает его работы. Да, он мне действительно нравился, пока не женился.

– Ха! Полагаю, между вами встала его жена?

Он слегка покраснел и торопливо допил коньяк.

– Да, – сухо ответил он, – она встала между нами. После женитьбы мужчина уже не тот, что прежде. Однако мы немного засиделись. Давайте прогуляемся?

Ему явно очень хотелось переменить тему разговора. Я медленно поднялся, словно мои суставы с возрастом потеряли гибкость, и вынул часы, украшенные драгоценными камнями, чтобы взглянуть, который час. Они показывали начало десятого.

– Быть может, – обратился я к нему, – вы проводите меня до гостиницы? Как правило, мне приходится рано ложиться, я страдаю хронической болезнью глаз, как вы заметили. – Тут я поправил очки. – Не очень хорошо переношу искусственный свет. Поговорить мы можем по дороге. Вы дадите мне возможность взглянуть на ваши картины? Почту за счастье стать одним из ваших заказчиков.

– О, благодарю вас! – весело отозвался он. – С удовольствием покажу вам свои скромные творения. Если вы найдете среди них что-нибудь по своему вкусу, сочту за честь. Однако, слава богу, я уже не столь сильно нуждаюсь в заказчиках. Вообще-то примерно через полгода я намереваюсь и вовсе оставить это ремесло.

– В самом деле? Вы получили наследство? – рассеянно спросил я.

– Ну… не совсем, – беспечно ответил он. – Собираюсь жениться, а ведь это почти одно и то же, не так ли?

– Совершенно верно! Поздравляю вас! – произнес я намеренно равнодушным и несколько скучающим тоном, хотя сердце у меня бешено колотилось от закипавшего в нем гнева.

Я прекрасно понимал, о чем он вел речь. Через полгода он намеревался жениться на моей вдове. Полгода – самый короткий возможный срок между кончиной прежнего мужа и свадьбой с другим человеком, который нужно выдержать, чтобы соблюсти приличия, но даже этот срок был столь короток, что обычно едва ли считался подобающим. Полгода! За это время многое может произойти: масса немыслимых и нежелательных событий, тщательно продуманные, медленные истязания, внезапное и суровое наказание! Погруженный в эти мрачные мысли, я шагал рядом с ним в глубоком молчании. Ярко светила луна, девушки танцевали на берегу со своими возлюбленными под звуки флейт и мандолин, откуда-то из залива доносилось красивое и печальное пение сидевших в невидимой лодке. Вечер был напоен красотой, покоем и любовью. Но я… Пальцы мои дрожали от нестерпимого желания впиться в горло этого изящного лгуна, спокойно и уверенно шедшего рядом со мной. О господи, если бы он только знал! Если бы он мог увидеть правду, сохранилась ли бы на его лице эта беззаботная улыбка, вел бы он себя столь же непринужденно и раскованно? Я украдкой взглянул на него: он мурлыкал себе под нос какую-то мелодию, однако, инстинктивно почувствовав на себе мой взгляд, умолк и обратился ко мне с вопросом:

– Вы много путешествовали и много повидали, да, граф?

– Да.

– А в какой стране вы встретили самых красивых женщин?

– Прошу прощения, мой юный друг, – холодно ответил я, – деловые обязанности почти полностью лишили меня дамского общества. Я посвятил себя исключительно накоплению богатства, досконально уяснив, что золото является ключом ко всему, даже к любви женщины, пожелай я ею обладать, чего я вовсе не желаю. Боюсь, я не большой ценитель женской красоты, женщины меня никогда не привлекали. А теперь, в моем возрасте, с устоявшимися привычками, я не намерен менять свое мнение на их счет. Честно вам признаюсь, что оно противоположно благосклонному или благоприятному.

Феррари рассмеялся.

– Вы напоминаете мне Фабио! – сказал он. – Он говорил примерно так же, перед тем как женился, хотя был молод и не испытал ничего, что могло сделать циником вас, граф! Тем не менее он очень быстро изменил свои взгляды – и неудивительно!

– Значит, его жена такая красивая? – спросил я.

– Очень! Она красива хрупкой, изящной красотой. Однако вы, несомненно, сами ее увидите. Вы ведь навестите ее как друг отца ее покойного мужа, правда?

– К чему мне это? – довольно грубо отозвался я. – У меня нет никакого желания с ней встречаться! К тому же безутешная вдова редко принимает гостей, и я не стану мешать ее скорби!

Не было лучшего хода, чем это выказанное с моей стороны полное равнодушие. Казалось, чем меньше я проявлял интереса к знакомству с графиней Романи, тем больше Феррари хотелось меня ей представить – представить меня моей же жене, – и он с удвоенным рвением принялся готовить собственную гибель.

– Однако вы обязательно должны ее увидеть! – нетерпеливо воскликнул он. – Она примет вас, я уверен, как почетного гостя. Ваш возраст и ваше прежнее знакомство с семейством ее покойного мужа обеспечат вам ее крайнюю любезность и учтивость, поверьте! К тому же она не столь уж безутешна…

Внезапно он остановился. Мы подошли ко входу в мою гостиницу. Я пристально на него посмотрел.

– Не столь уж безутешна? – с интересом переспросил я.

Феррари делано рассмеялся.

– Конечно нет! – ответил он. – С чего бы? Она молода и легкомысленна, совершенно очаровательна и в самом расцвете юности и сил. Нельзя ожидать, чтобы она долго горевала, особенно по человеку, который был ей безразличен.

Я сделал пару шагов к двери гостиницы.

– Прошу вас, зайдите! – сказал я, жестом приглашая его последовать за мной. – Выпейте бокал вина, прежде чем уйти. Так, значит, вы говорите, что она его не любила?

Обрадованный моим дружеским приглашением и расположением к нему, Феррари повел себя еще более непринужденно, взял меня под руку, когда мы вместе входили в широкие двери гостиницы, и доверительным тоном произнес:

– Мой дорогой граф, как может женщина любить мужчину, навязанного ей отцом из-за денег, которые он ей давал? Как я уже сказал, мой покойный друг был совершенно нечувствителен к красоте своей жены – он оставался холодным как камень и предпочитал книги. Так что естественно, что у нее не было к нему никакой любви!

К этому времени мы дошли до моего номера. Распахнув дверь, я заметил оценивающий взгляд, которым Феррари окинул роскошное убранство и дорогую мебель. В ответ на его последнее замечание я с холодной улыбкой произнес:

– Как я вам уже говорил, мой дорогой синьор Феррари, я ничего не знаю о женщинах, и еще меньше меня заботят их привязанности и антипатии! Я всегда считал их не более чем игривыми котятами, которые мурлычут, когда их ласкают, и визжат и царапаются, когда им наступают на хвост! Попробуйте это «Монтепульчано»!

Он принял протянутый мною бокал и пригубил вино с видом знатока.

– Великолепно! – пробормотал он, лениво потягивая напиток. – Вы тут прямо по-королевски устроились, граф! Завидую вам!

– Не стоит, – ответил я. – У вас есть молодость и здоровье, а также, как вы намекнули, любовь. Все это, как говорят, куда лучше богатства. В любом случае молодость и здоровье – это хорошо, а в любовь я не верю. Что же до меня, то я всего лишь любитель роскоши, обожающий комфорт и легкость и ставящий их превыше всего. Я пережил много всякого и теперь отдыхаю по своему вкусу.

– Вкусу весьма изысканному и тонкому! – улыбнулся Феррари, непринужденно откидываясь на атласные подушки мягкого кресла, в которое он опустился. – Знаете, граф, теперь, когда я вас хорошенько рассмотрел, мне кажется, что в молодости вы были очень привлекательны! У вас превосходная фигура.

Я сдержанно поклонился.

– Вы мне льстите, синьор! Полагаю, что я никогда не отличался каким-то особым уродством, однако внешность мужчины всегда стоит на втором месте по сравнению с силой, а сила во мне еще осталась.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – ответил он, по-прежнему рассматривая меня с какой-то скрытой тревогой.

– Вот ведь совпадение, скажете вы, но в вашем росте и телосложении я замечаю поразительное сходство с моим покойным другом Романи.

Недрогнувшей рукой я налил себе вина и выпил.

– В самом деле? – отозвался я. – Рад, что вам его напоминаю, если это вызывает у вас приятные воспоминания! Но если говорить о фигуре, то все высокие мужчины похожи друг на друга, при условии что они хорошо сложены.

Феррари задумчиво наморщил лоб и ничего не ответил. Он по-прежнему смотрел на меня, и я без тени смущения выдержал его взгляд. Наконец он выпрямился, улыбнулся и допил вино. Потом встал и начал прощаться.

– Надеюсь, вы позволите упомянуть о вас в разговоре с графиней Романи? – дружелюбно спросил он. – Я уверен, что она вас примет, коль скоро вы этого захотите.

Я изобразил на лице досаду и сделал рукой резкий нетерпеливый жест.

– Дело в том, – наконец ответил я, – что я очень не люблю разговаривать с женщинами. Они нелогичны, а их легкомыслие и ветреность меня утомляют. Однако вы столь ко мне расположены, что я попросил бы вас кое-что передать графине, если вы, конечно же, не возражаете. Мне не хотелось бы без особой нужды вас обременять, к тому же, возможно, вам в ближайшие дни не представится случай ее увидеть.

Он чуть покраснел и неловко повернулся. Затем с некоторым усилием ответил:

– Напротив, я увижусь с ней нынче же вечером. Уверяю вас, что с удовольствием передам ей любое приветствие, какое вам будет угодно.

– О, это не приветствие, – спокойно ответил я, внимательным взором подмечая признаки смущения на его лице. – Просто некоторые факты, которые, однако, помогут вам понять, почему мне так хотелось повидать ныне покойного молодого человека. В пору моей юности граф Романи-старший оказал мне неоценимую услугу. Я никогда не забывал его доброты – моя память крепко хранит и добрые, и злые дела, – и мне всегда хотелось отплатить ему наиболее подходящим образом. У меня с собой есть несколько практически бесценных самоцветов, я сам их выбирал и хранил для подарка сыну своего старинного друга просто как обычные сувениры или же как выражение благодарности за прежде оказанную мне его семьей поддержку и помощь. Его внезапная кончина лишила меня удовольствия осуществить это намерение, но, поскольку эти драгоценные камни для меня совершенно бесполезны, я исполнен желания передать их графине Романи, если та соблаговолит их принять. Они принадлежали бы ей, останься ее муж в живых, и должны принадлежать ей теперь. Буду вам премного обязан, если вы, синьор, сообщите ей эти факты и узнаете ее пожелания касательно этого дела.

– С удовольствием исполню вашу просьбу, – ответил Феррари, одновременно собравшись уходить. – Горжусь тем, что выполняю столь приятное поручение. Красивые женщины обожают драгоценные камни, и кто их за это упрекнет? Сверкающие глаза и сверкающие бриллианты так дивно смотрятся вместе! Полагаю, мы станем часто видеться.

– Не сомневаюсь, что так, – тихо ответил я.

Мы обменялись дружеским рукопожатием, я ответил на его прощальные слова с мимолетной холодностью, которая уже вошла у меня в привычку, и на этом расстались. Из окна гостиной я видел, как он легко сбежал по лестнице и вышел на улицу. Как же я его проклинал, когда он зашагал прочь своей небрежной походкой, как же ненавидел его учтивое очарование и непринужденные манеры! Я наблюдал за тем, как ровно он держит изящную голову и плечи, я заметил его уверенную осанку и безмерное тщеславие. Само поведение этого человека говорило о его полном довольстве самим собой и об абсолютной уверенности в светлом будущем, которое откроется перед ним, когда истекут положенные полгода напускного траура по моей безвременной кончине. Один раз он остановился и оглянулся, затем приподнял шляпу, чтобы охладить голову дуновением ветерка. Полная луна освещала его лицо, высвечивая профиль, словно изящно изваянную камею на фоне темно-синего вечернего неба.

Я смотрел на него с тем мрачным восхищением, которое испытывает охотник, глядя на загнанного оленя, прежде чем перерезать ему глотку. Он был в моей власти, он по своей воле бросился в поставленный капкан. Он полностью зависел от милосердия того, кто никакого милосердия не ведал. Он не сказал и не сделал ничего, что заставило бы меня отказаться от задуманного. Если бы он выказал хоть немного нежности при воспоминании обо мне, Фабио Романи, его друге и благодетеле, если бы он почтил мою память хоть одним добрым словом, если бы он хоть раз пожалел о моей кончине, я мог бы заколебаться, мог бы каким-то образом изменить план действий, дабы наказание пало на него в меньшей мере, чем на нее. Ибо я знал, что она, моя жена, совершила больший грех из них двоих. Если бы она выбрала самоуважение, то вся запретная любовь мира не смогла бы запятнать ее честь. Поэтому малейшее проявление со стороны Феррари раскаяния или привязанности ко мне, его предположительно скончавшемуся другу, склонило бы чашу весов в его пользу, и, несмотря на его предательство, помня, что она, очевидно, ему потворствовала, я бы, по крайней мере, избавил его от мучений. Однако не было произнесено ни единого слова скорби, поэтому не было нужды в сомнениях и жалости, и я этому радовался!

Так я думал, глядя на него, стоявшего с непокрытой головой в свете луны, остановившегося на пути к… к кому? Конечно же, к моей жене. Я прекрасно это знал. Он станет утирать ее вдовьи слезы, успокаивать ее разрывающееся сердце – прямо-таки добрый самаритянин! Он зашагал дальше и медленно скрылся из виду. Я подождал, пока его удалявшаяся фигура в последний раз мелькнула в лунном свете, и отошел от окна, довольный выполненной за день работой. Отмщение началось.

Глава 13

На следующий день Феррари явился ко мне довольно рано. Я завтракал, и он извинился, что побеспокоил меня за едой.

– Однако, – доверительно пояснил он, – графиня Романи отправила меня со столь срочным поручением, что мне пришлось подчиниться. Мы, мужчины, рабы женщин!

– Не всегда, – сухо ответил я, жестом пригласив его сесть. – Существуют исключения, например я. Не угодно ли кофе?

– Спасибо, я уже позавтракал. Прошу вас, не беспокойтесь, я совсем ненадолго. Графиня пожелала, чтобы я вам сказал…

– Вы виделись с ней вчера вечером? – перебил его я.

Он слегка покраснел.

– Да… то есть… всего несколько минут. Я передал ей ваши слова. Она поблагодарила вас и пожелала через меня передать вам, что и не подумает принять драгоценные камни, пока вы не почтите ее своим визитом. Она не принимает посетителей в связи с недавней тяжелой утратой, однако вам, старинному другу семьи ее мужа, будет оказан самый радушный прием.

Я церемонно поклонился.

– Чрезвычайно польщен! – с некоторым сарказмом отозвался я. – Я редко получаю столь любезные приглашения! Сожалею, что не могу его принять – по крайней мере, в настоящий момент. Передайте даме мои наилучшие пожелания и сделайте это в наиболее учтивой и галантной форме, дабы усладить ее слух.

Лицо Феррари сделалось удивленным и обескураженным.

– Вы действительно хотите сказать, – произнес он, – что не посетите ее, откажете ей в ее просьбе?

Я улыбнулся.

– Я действительно хочу сказать, дорогой мой синьор Феррари, что, привыкнув всегда поступать по-своему, не делаю исключений для дам, сколь бы восхитительны они ни были. У меня в Неаполе дела, требующие первоочередного пристального внимания. Когда я их закончу, то, возможно, позволю себе ради перемены обстановки немного развеяться, а в настоящий момент я не подхожу для общества прекрасного пола. Как сами видите, я пожилой, тертый жизнью путешественник, грубоватый и непривычный к учтивой лжи. Однако обещаю вам, что для графини я отрепетирую учтивые фразы и изысканные поклоны, когда у меня выдастся время нанести ей визит. Тем временем я всецело полагаюсь на вас в деле принесения ей самых вежливых извинений за мое отсутствие.

Удивленное и озадаченное выражение лица Феррари сменилось улыбкой, и он рассмеялся.

– Честное слово! – воскликнул он. – Вы поистине замечательный человек, граф! И чрезвычайно циничный! Я уже почти готов поверить, что вы положительно ненавидите женщин.

– О, никоим образом! Никакой жгучей ненависти, – холодно ответил я, чистя и разрезая спелый персик, венчавший мой завтрак. – Ненависть – сильное чувство, и, чтобы ненавидеть, сначала надо полюбить. Нет-нет, я не считаю женщин достойными ненависти, я просто к ним равнодушен. Мне они представляются одной из нош, обременяющих жизнь мужчины: изысканные, со вкусом украшенные, с виду нетяжелые, но на самом деле ужасно тяжкие и разрушающие душу.

– И все-таки многие с радостью принимают на себя подобное бремя! – с улыбкой перебил меня Феррари.

Я пристально на него посмотрел.

– Мужчины редко владеют искусством держать в узде свои чувства, – ответил я. – Они спешат воспользоваться всяким доступным им удовольствием. Влекомые диким животным инстинктом, который называют любовью, они бросаются на женскую красоту, как школьник на спелые фрукты. А когда ею овладевают, чего она стоит? Вот вам пример. – Я взял косточку персика, который только что съел. – Плод съеден, и что остается? Косточка с горькой сердцевиной.

Феррари пожал плечами.

– Не могу с вами согласиться, граф, – произнес он, – но и спорить не стану. По-своему вы, возможно, правы, но, когда человек молод и жизнь простирается перед ним, словно ярмарка наслаждений, любовь и улыбка женщины – это как падающий на цветы свет солнца! Вы наверняка испытали это, несмотря на все ваши слова. Скорее всего, было время, когда и вы любили!

– О, конечно, у меня были симпатии! – ответил я с равнодушным смешком. – Женщина, которую я страстно желал, оказалась святой, я был ее недостоин – по крайней мере, так мне говорили. В любом случае я столь уверился в ее добродетельности и собственной никчемности, что… расстался с ней.

Его лицо выразило удивление.

– Определенно странная причина для прекращения отношений, вы не находите?

– Очень странная и очень необычная, но для меня вполне приемлемая. Прошу вас, давайте поговорим о чем-нибудь более интересном, например о ваших картинах. Когда мне можно на них взглянуть?

– Когда угодно, – с готовностью ответил он, – хотя, боюсь, они едва ли стоят вашего визита. В последнее время я не очень много работал. И всерьез сомневаюсь, что у меня найдется что-то заслуживающее вашего внимания.

– Вы недооцениваете свои способности, – с напускной учтивостью возразил я. – Позвольте мне зайти к вам в мастерскую сегодня днем. У меня будет свободное время между тремя и четырьмя часами, если это вас устраивает.

– Совершенно устраивает, – ответил он с благодарным выражением. – Однако боюсь, что вы будете разочарованы. Уверяю вас, что я посредственный художник.

Я улыбнулся. Я прекрасно это знал, но не ответил на это его замечание, а сказал:

– Насчет драгоценных камней для графини Романи… не угодно ли вам на них взглянуть?

– И вправду стоило бы, – ответил он. – Полагаю, они в своем роде уникальны?

– Думаю, да, – ответил я, подошел к стоявшему в углу секретеру и достал из него массивную резную дубовую шкатулку квадратной формы, которую мне сделали в Палермо.

В ней лежало ожерелье с крупными рубинами и бриллиантами, браслеты, заколки для волос, а также кольцо с сапфиром, крест с прекрасными розовыми бриллиантами и жемчужный кулон, который я самым первым нашел в склепе. Все драгоценности, за исключением кулона, были заново вставлены в оправы искусным ювелиром в Палермо, работавшим под моим наблюдением. Феррари с удивленными и восхищенными возгласами по очереди взял в руки сверкающие игрушки, оценивая размер и чистоту драгоценных камней.

– Это так, пустяки, – беспечно произнес я. – Но они могут понравиться женщине. А еще они обладают определенной стоимостью. Вы окажете мне неоценимую услугу, если согласитесь преподнести их графине Романи от моего имени и уговорите ее принять их как вестников моего будущего визита. Уверен, вы знаете, как уговорить ее принять то, что, безусловно, принадлежало бы ей, останься ее муж жив. Они и вправду ее, и ей не следует отказываться от того, что ей принадлежит.

Феррари замялся и посмотрел на меня испытующим взглядом.

– Вы… действительно нанесете ей визит? Надеюсь, она может полагаться на твердость ваших намерений?

Я улыбнулся.

– Похоже, вы из-за этого очень переживаете. Можно спросить почему?

– Думаю, – тотчас ответил он, – что графиня окажется в весьма неловком положении, если вы не дадите ей возможности отблагодарить вас за столь щедрый и великолепный подарок. И пока она не убедится, что сможет это сделать, уверен, она его не примет.

– Можете не волноваться, – ответил я. – Она отблагодарит меня от всего сердца. Даю вам слово, что в течение нескольких дней я нанесу этой даме визит. Помнится, вы говорили, что представите меня ей, и я принимаю ваше предложение!

Феррари, казалось, пришел в восторг и, схватив мою руку, дружески ее пожал.

– В таком случае я с радостью доставлю ей драгоценности! – воскликнул он. – И позволю себе заметить, граф, что обыщи вы весь белый свет, то не нашли бы другой красавицы, на которой они засверкали бы ярче, чем на ней. Уверяю вас, что ее красота – самая изысканная и утонченная!

– Не сомневаюсь! – сухо ответил я. – Полагаюсь в этом на ваше слово. Не мне судить о красоте лица или фигуры. А теперь, мой дорогой друг, не сочтите за грубость, если я попрошу вас оставить меня одного. Между тремя и четырьмя часами я зайду к вам в мастерскую.

Он тотчас же поднялся и собрался уходить. Я положил дубовую шкатулку с драгоценностями в кожаный дорожный кофр, застегнул и запер его, потом протянул Феррари вместе с ключом. Он рассыпался в комплиментах и благодарностях – по правде сказать, почти подобострастных, – и я обнаружил еще один изъян его характера, о котором как друг в былые дни даже не догадывался. Я заметил, что он при малейшем потворстве превращается в подхалима, услужливо пресмыкающегося перед богачами. А во времена нашей дружбы я верил, что он выше подобной подлости и скорее являет собой стойкую и независимую натуру, презирающую лицемерие. Вот так нас вводят в заблуждение самые дорогие и близкие, и вот что интересно: хорошо или плохо для нас, что мы в конце концов прозреваем? Разве крушение иллюзий не пагубнее самих иллюзий? Так я размышлял, когда мой бывший друг тем утром жал мне руку на прощание. Чего бы я не отдал, лишь бы верить ему, как раньше! Я придержал дверь, пока он выходил, держа в руках кофр с драгоценностями для моей жены. И, когда я коротко с ним попрощался, мне вспомнилась всем известная история о Тристане и короле Марке. Он, Гвидо, как и Тристан, вскоре повесит драгоценное ожерелье на шею женщине, столь же прекрасной и лживой, как Изольда, а я… Я должен выступить в роли обманутого короля? Как это воспел в своих стихах увенчанный лаврами английский поэт?

«Вот наказанье Марка!» – молвил Марк,

ему разбивши череп.

Слишком скорая и легкая смерть для такого предателя! Корнуэльскому королю следовало бы знать, как помучить того, кто его предал! Я это знал и методично обдумывал каждую мелочь своего плана, пока целый час сидел в одиночестве после ухода Феррари. Мне предстояло множество дел. Я решил сделаться в Неаполе важной персоной, поэтому написал и отправил несколько писем с визитными карточками влиятельным аристократическим семьям в качестве предварительного шага для достижения желаемой цели. В тот же день я нанял камердинера, молчаливого и скрытного тосканца по имени Винченцо Фламма. Он оказался превосходно вышколенным слугой: никогда не задавал вопросов, считал сплетни выше своего достоинства, подчинялся мгновенно и беспрекословно. Он был своего рода джентльменом и обладал гораздо лучшими манерами, чем большинство претендующих на это звание. Винченцо тотчас же приступил к своим обязанностям, и я не замечал, чтобы он упускал из виду даже самую незначительную мелочь, обеспечивая мне полнейший комфорт.

Пока я отдавал ему распоряжения и улаживал мелкие дела, время незаметно пролетело, и днем в назначенный час я отправился в мастерскую Феррари. Я помнил ее с былых времен, и мне не понадобилось заглядывать в оставленную им карточку с адресом. Мастерская помещалась в несколько странном на вид доме, стоявшем на самом верху поднимавшейся в гору улицы, и из ее окон открывался превосходный вид на залив и его окрестности. Множество счастливых часов провел я там до женитьбы, читая любимые книги или наблюдая за тем, как Феррари набрасывал пейзажи или портреты, которые я по доброте душевной покупал, как только он их заканчивал. Небольшое крыльцо, заросшее жасмином, показалось мне странно и печально знакомым, и сердце мое разрывалось от тоски по прошлому, когда я потянул за шнурок и услышал тихий перезвон, который отлично помнил. Феррари открыл мне дверь поспешно и нетерпеливо. Он весь сиял и казался взволнованным.

– Входите, входите! – радушно воскликнул он. – У меня тут полный беспорядок, так что прошу меня извинить. Давненько я не принимал гостей. Осторожно, тут ступеньки, граф! Здесь довольно темно, и все спотыкаются именно на этом углу.

Болтая без умолку и смеясь, он проводил меня по короткой узкой лестнице в светлую просторную комнату, где он обычно работал. Оглядевшись, я тотчас же заметил следы запустения и беспорядка. Он явно долго здесь не появлялся, хотя и предпринял к моему приходу попытку расставить все более-менее по местам. На столе красовалась большая ваза с цветами, подобранными с огромным вкусом, и я инстинктивно почувствовал, что сюда их поставила моя жена. Я подметил, что Феррари не начал никаких новых работ: все законченные и незаконченные картины я сразу же узнал. Я устроился в кресле и окинул своего недруга холодным критическим взглядом. Он был, как сказали бы англичане, при полном параде. По-прежнему одетый во все черное, он тем не менее сменил сюртук из обычной ткани, который был на нем утром, на бархатный. В петлице у него белела камелия, лицо было бледным, а глаза как-то необычно сверкали. Выглядел он великолепно, я это признавал и прекрасно понимал, что праздное, стремящееся к наслаждениям существо женского пола легко могло увлечься чисто внешней красотой его фигуры и лица. Часть своих мыслей я высказал вслух.

– Вы художник не только по роду занятий, синьор Феррари, но еще и во внешнем облике.

Он слегка покраснел и улыбнулся.

– Вы очень любезны, – ответил он, и его удовлетворенное тщеславие тотчас же отразилось у него на лице. – Но я прекрасно понимаю, что вы мне льстите. Кстати, пока не забыл, должен вам сообщить, что выполнил вашу просьбу.

– Относительно графини Романи?

– Именно. Не могу вам описать удивления и восторга, которые она испытала при виде присланных вами драгоценностей. Было очень приятно наблюдать ее невинную радость.

Я рассмеялся.

– Ария Маргариты с драгоценностями из «Фауста», полагаю, в новой постановке и с новыми декорациями? – чуть насмешливо спросил я.

Феррари прикусил губу, лицо его выразило раздражение. Однако он спокойно ответил:

– Понимаю, что вам хочется пошутить, граф, но припомните, что коль скоро вы отводите графине роль Маргариты, то сами, как даритель драгоценностей, естественно, должны выступать в роли Мефистофеля.

– А вы, конечно же, будете Фаустом! – весело подхватил я. – Что ж, можно поставить оперу с дополнительными персонажами и поразить представлением весь Неаполь! Что скажете? Однако ближе к делу. Мне нравится картина, стоящая у вас на мольберте, вон там. Можно взглянуть на нее поближе?

Феррари пододвинул ее ко мне. Это был броский пейзаж с лучами заката. Написан он был плохо, но я расхвалил его и купил за пятьсот франков. Он показал мне еще четыре наброска в похожем стиле. Их я тоже купил. К тому времени, когда мы закончили с делами, настроение у него стало превосходное. Он угостил меня чудесным вином и выпил сам, без умолку болтая и развлекая меня изо всех сил. Однако моя внутренняя веселость была вызвана не его остротами и разговорами. Нет, мой зловещий смех объяснялся тем, что я был взволнован тем новым положением, в котором мы оба оказались. Поэтому я внимательно его слушал, аплодировал его шуткам – все их я уже слышал раньше, – восхищался его остроумием и дурачил его самовлюбленную душу, пока в нем не осталось ни капли уважения к самому себе.

Он полностью открыл мне свой характер, и я наконец узнал, что в нем крылось: смесь эгоизма, алчности, чувственности и бессердечности, время от времени смягчаемых проблесками добродушия и сочувственной привязанности, являвшихся простым следствием молодости и крепкого здоровья – не более того. Таков был человек, которого я когда-то любил. Мужлан, рассказывающий скабрезные истории, достойные портового кабака, хохочущий над шутками довольно сомнительного свойства. Этот тщеславный, безмозглый, мускулистый представитель человеческого рода был тем, к кому я испытывал непреходящую покровительственную нежность!

Наш разговор наконец прервал стук колес приближавшегося экипажа. Он двигался вверх по улице и остановился у двери. Я поставил на стол бокал с вином, который было поднес к губам, и пристально посмотрел на Феррари.

– Вы ждете кого-то еще? – спросил я.

Он смутился и, улыбнувшись, пробормотал:

– Ну… не уверен… но…

Зазвонил звонок. Извинившись, Феррари быстро пошел открывать. Я вскочил с кресла: я знал, чувствовал, кто это. Усилием воли я заставил себя успокоиться. Унял забившееся сердце, поправил на глазах темные очки, выпрямился и стал спокойно ждать. Я слышал, как Феррари поднимался по лестнице: легкая поступь вторила его тяжелым шагам. Он с кем-то перешептывался. Еще мгновение – и он широко распахнул дверь в мастерскую с поспешностью и почтительностью, подобающей входу королевы. Послышалось легкое шуршание шелка, по комнате разнесся аромат духов, и тут… я оказался лицом к лицу со своей женой!

Глава 14

Как ослепительно прекрасна она была! Я смотрел на нее с тем же смущением и восхищением, которые помутили мой рассудок, когда я впервые ее увидел. Ее черное одеяние, длинная траурная вуаль, откинутая с тщательно убранных волос и миловидного личика, – все эти строгие атрибуты ее траурного наряда служили лишь для того, чтобы оттенить и подчеркнуть ее красоту. Поистине скорбящая вдова! Я, ее недавно скончавшийся муж, легко поддался магнетической силе ее чар! Она на мгновение задержалась на пороге, обаятельно улыбаясь, чуть замешкалась и наконец учтиво произнесла:

– Думаю, не ошибусь, если скажу, что вижу перед собой благородного графа Чезаре Оливу?

Я попытался ответить, но не смог. Во рту у меня пересохло от волнения, горло перехватило от сдерживаемого гнева и отчаяния. Я ответил на ее вопрос церемонным поклоном. Она тотчас же направилась ко мне, протянув обе руки с тем пленительным изяществом, которым я столь часто восхищался.

– Я графиня Романи, – сказала она, по-прежнему улыбаясь. – Я слышала от синьора Феррари, что сегодня днем вы намеревались зайти к нему в студию, и не могла устоять пред соблазном приехать и лично выразить вам признательность за почти королевский подарок, который вы мне прислали. Камни поистине великолепные. Позвольте выразить вам самую искреннюю благодарность!

Я взял ее протянутые руки и крепко их сжал, так крепко, что кольца у нее на пальцах, наверное, впились ей в плоть и сделали ей больно, однако ее прекрасное воспитание не позволило ей издать ни звука. Я полностью овладел собой и приготовился играть свою роль.

– Напротив, синьора, – ответил я резким и грубым голосом, – благодарности должны исходить целиком от меня – за ту честь, которую вы мне оказали, приняв эти занятные безделушки, особенно теперь, когда холодный блеск бриллиантов, возможно, облегчит ваши страдания, вызванные недавней утратой. Поверьте, я глубоко сочувствую вашему горю. Будь ваш муж жив, эти драгоценности стали бы подарком от него, и он показался бы вам куда более приятным! Горжусь сознанием того, что вы соблаговолили принять их из рук столь недостойных, как мои.

При этих моих словах лицо ее побледнело, приняв ошеломленное выражение, она впилась в меня внимательным взором. Спрятавшись за темными очками, я без смущения выдержал взгляд ее больших темных глаз. Она медленно высвободила тонкие пальцы из моих ладоней. Я придвинул ей кресло, и она мягко опустилась в него с изнеженной непринужденностью избалованной императрицы или фаворитки султана, в то же время продолжая внимательно меня разглядывать. Феррари, тем временем принесший еще вина, а также блюдо с фруктами и пирожными, рассмеялся.

– Вот вы и попались! – весело воскликнул он. – Вы, очевидно, догадываетесь, что мы с графиней спланировали это сообща, чтобы вас удивить. Неизвестно, когда бы удалось уговорить вас нанести визит графине, а она не знала бы покоя, не имея возможности вас отблагодарить, вот мы и устроили эту встречу. Что могло быть лучше? Ну же, граф, признайтесь, что вы очарованы!

– Конечно же, очарован! – ответил я с легкой иронией. – А кого не очарует соседство такой молодости и красоты! Я также польщен, ибо знаю, какую исключительную честь мне оказывает графиня Романи, позволив познакомиться с ней в то время, которое для нее должно быть исполнено уединения и печали.

При этих словах лицо моей жены приняло выражение задумчивой грусти и трогательной нежности.

– Ах, бедный, несчастный Фабио, – вздохнула она. – Как же ужасно, что его здесь нет, что он не может вас приветствовать! С какой радостью он принял бы друга своего отца, которого боготворил, бедняжка! Не могу поверить, что он умер. Все случилось так внезапно и так ужасно! Думаю, что никогда не смогу оправиться от тяжести этой потери.

Тут ее глаза и вправду наполнились слезами, хотя меня это ничуть не удивило, поскольку многие женщины могут заплакать, когда захотят, – нужно лишь чуть-чуть потренироваться. Мы, мужчины, такие глупцы, что не знаем, как это делается. Мы принимаем напускную плаксивость за настоящее горе и мучаемся, стараясь найти способ утешить женские печали, причины которых кроются лишь в тщеславии и себялюбии. Я быстро перевел взгляд с жены на Феррари: он закашлялся и выглядел смущенным, однако актерства в нем было гораздо меньше, чем в ней. Оглядев их обоих, я не мог определить точно, какое чувство во мне возобладало – презрение или отвращение.

– Утешьтесь, синьора, – холодно произнес я. – Время быстро залечивает раны таких молодых и прекрасных особ, как вы! Что до меня, то я очень скорблю о кончине вашего мужа, однако прошу вас не поддаваться горю, которое, хоть и искренне, к несчастью, может оказаться бесполезным. Впереди у вас вся жизнь, и пусть вас ожидает самое счастливое будущее, которого вы только заслуживаете!

Она улыбнулась, и слезы ее исчезли, как утренняя роса под жарким солнцем.

– Благодарю вас за теплые слова, граф, – сказала она, – однако в вашей власти вновь вернуть мне счастливые дни, почтив меня своим визитом. Вы ведь приедете, не так ли? Мой дом и все, что в нем есть, в вашем распоряжении!

Я замешкался. Феррари казался раззадоренным.

– Графине неизвестно о вашей нелюбви к женскому обществу, – заявил он, и в его словах послышалась насмешка.

Я бросил на него холодный взгляд и обратился к своей жене.

– Синьор Феррари совершенно прав, – сказал я, наклонившись к ней и понизив голос. – Я зачастую веду себя неучтиво, избегая общества прекрасных дам, но, увы! Я совершенно беззащитен перед улыбкой ангела. – Тут я отвесил глубокий церемонный поклон.

Лицо ее просияло, она наслаждалась собственным очарованием, и в ней тотчас же проснулась страсть к покорению сердец. Она томным грациозным движением взяла у меня из рук бокал с вином и с улыбкой посмотрела мне прямо в глаза чарующим взглядом.

– Прекрасные слова, – благосклонно протянула она. – И они, конечно же, означают, что вы завтра приедете. Ангелы требуют повиновения! Гви… то есть синьор Феррари, вы составите графу компанию и проводите его на виллу?

Феррари несколько натянуто поклонился. Лицо его немного помрачнело.

– Рад видеть, – несколько раздраженно заметил он, – что ваши уговоры подействовали на графа Оливу сильнее, чем мои. Со мной он был совершенно непреклонен.

Моя жена весело рассмеялась.

– Разумеется! Лишь женщина всегда добивается того, чего хочет. Разве я не права, граф?

Тут она бросила на меня лукавый взгляд, в котором читались и веселость, и злоба. Как же она обожала творить зло! Она видела, что Гвидо уязвлен, и с еще большим жаром продолжила над ним издеваться.

– Не могу сказать наверняка, синьора, – ответил я. – Я столь мало знаю о прекрасном поле, что мне нужно подучиться. Однако инстинктивно чувствую, что вы правы, что бы вы ни говорили. Ваши глаза и неверного сделали бы христианином!

Она снова бросила на меня сияющий, соблазнительный и разящий, как стрела, взгляд, а потом поднялась, собравшись уходить.

– Поистине визит ангела, – весело произнес я, – сладостный, но краткий!

– Мы увидимся завтра, – с улыбкой ответил она. – Считаю, что заручилась вашим обещанием, и вы не должны его нарушать! Приезжайте завтра днем пораньше, как только сможете, и тогда увидите мою маленькую дочь Стеллу. До завтра, всего доброго!

Она протянула мне руку. Я поднес ее к губам. Она улыбнулась, убирая ее, и, взглянув на меня, точнее на мои очки, спросила:

– У вас что-то с глазами?

– Ах, синьора, ужасный изъян! Не переношу свет. Но не хочу жаловаться впустую – это все от возраста.

– А вы, кажется, вовсе не старый, – задумчиво проговорила она.

Острым женским взглядом она подметила отсутствие морщин на моей гладкой коже, которое не скрыть никакими ухищрениями. Однако я воскликнул с напускным удивлением:

– Не старый! Это с седыми-то волосами!

– Седина часто встречается и у молодых, – возразила она. – В любом случае она часто сопутствует среднему возрасту или людям, как говорится, в расцвете сил. Что же до вас, то вам она очень идет!

Учтиво подняв на прощание руку, она направилась к двери. Мы с Феррари бросились проводить ее до экипажа, ждавшего у двери, – той самой коляске, запряженной парой гнедых пони, которую я подарил ей на день рождения. Феррари вызвался помочь ей устроиться на сиденье. Она с игривой шуткой отвела его руку и приняла мою. Я помог ей усесться и накрыл ее ноги вышитым покрывалом, она благосклонно кивнула нам обоим, когда мы стояли с непокрытыми головами под лучами солнца, наблюдая за ее отъездом. Кони пошли легким галопом, и через пару минут изящный экипаж скрылся из виду.

Когда в воздухе осталось лишь поднятое колесами облако пыли, я взглянул на своего спутника. Лицо у него сделалось мрачным, а брови сурово нахмурились. «Задело за живое!» – подумал я. Крохотная змейка ревности уже всадила в него свое острое жало! Мимолетного благоволения, которое его ветреная возлюбленная и моя жена выказала мне, предпочтя его руке мою, на секунду на нее опершись, оказалось достаточно, чтобы уязвить его гордость. Господи! Какие же мужчины слепцы! Со всеми их огромными способностями и стремлением к бессмертным деяниям, со всеми их завоеваниями мира, они теряют присутствие духа и лишаются последних сил от одного лишь пренебрежительного слова или надменного жеста легкомысленного женского существа, чья высшая преданность принадлежит зеркалу, отражающему его в самом выгодном свете! Насколько же облегчается мое отмщение, размышлял я, глядя на Феррари.

Я тронул его за плечо, он вздрогнул, очнувшись от неловкой задумчивости, и натянуто улыбнулся. Я протянул ему портсигар.

– О чем мечтаете? – весело спросил я. – О Гебе, прислуживающей богам, или о Венере, в нагой красоте восставшей из волн? Или об обеих сразу? Уверяю вас, что хороший табак в своем роде столь же приятен, что и улыбка женщины.

Он взял сигару, раскурил ее, но ничего не ответил.

– Вы приуныли, друг мой, – с улыбкой продолжил я, взяв его под руку и ведя по дорожке к двери дома. – Остроумие, как говорят, должно оттачиваться острым взглядом, так отчего же притупилось ваше острословие? Возможно, ваши чувства слишком глубоки, чтобы выразить их словами? Коли так, я ничуть не удивляюсь, поскольку дама действительно чрезвычайно красива.

Феррари быстро взглянул на меня.

– Разве я об этом не говорил?! – воскликнул он. – Из всех небесных созданий она уж точно самое совершенное! Даже вы, граф, с вашими циничными убеждениями насчет женщин, даже вы немного смягчились и растаяли перед ней. Я же видел!

Я медленно затянулся сигарой и сделал вид, что задумался.

– Разве? – наконец спросил я с хорошо разыгранным удивлением. – Неужели смягчился и растаял? Нет, не думаю. Однако признаюсь, что никогда еще не видел столь прекрасной женщины.

Он остановился, высвободил руку и пристально на меня посмотрел.

– Я же вам говорил, – отчеканил он. – Вы наверняка помните, что я вам это говорил. А теперь мне, возможно, следует вас предостеречь.

– Предостеречь! – с деланой тревогой воскликнул я. – От чего? От кого? Определенно не от графини Романи, которой вы так хотели меня представить? Не болеет ли она чем-нибудь заразным? И не опасна ли эта болезнь для жизни?

Феррари рассмеялся над выказанной мною озабоченностью своим здоровьем, которую мне удалось преподнести почти комично, и, казалось, немного успокоился.

– О нет, – ответил он. – Я не имел в виду ничего подобного. Думаю лишь, что следует вам сказать, что она ведет себя очень обольстительно и может оказывать вам небольшие знаки внимания, которые польстили бы любому мужчине, не знающему, что они лишь часть ее ребяческого, шаловливого характера. Короче говоря, они могли бы заставить его ошибочно предполагать, что он является предметом ее особого расположения и…

Я расхохотался и хлопнул его по плечу.

– В вашем предостережении нет никакой необходимости, мой добрый юный друг, – сказал я. – Ну же, неужели я похож на человека, который привлечет внимание всеми обожаемой капризной красавицы? К тому же в моем возрасте подобные мысли просто чудовищны! Я ей в отцы гожусь, как и вам, если угодно, но на роль возлюбленного… Нет, это невозможно!

Он внимательно смотрел на меня.

– Она сказала, что вы не выглядите старым, – пробормотал он.

– О, заверяю вас, она, конечно же, сделала мне маленький комплимент, – ответил я, с усмешкой подумав о терзавших его подозрениях. – И я воспринял его в том же ключе, в каком он замышлялся, – как доброту. Я полностью отдаю себе отчет, какой избитой и неприглядной развалиной должен выглядеть перед нею по сравнению с вами, сэр Антиной!

Он покраснел от удовольствия. Затем несколько виноватым тоном произнес:

– Ну, вы должны меня простить, если я показался вам чересчур щепетильным. Графиня мне… как сестра. На самом деле мой покойный друг Фабио поощрял существовавшую между нами братскую привязанность, и теперь, когда его нет, я больше, чем когда-либо, чувствую обязанность оберегать ее, как бы выразиться, от себя самой. Она так молода, легкомысленна и беспечна, что… Ну, вы меня понимаете, не так ли?

Я поклонился. Я прекрасно его понимал. Он не нуждался в браконьерах на земле, где воровал сам. С его точки зрения он был совершенно прав! Но, в конечном итоге, я был законным владельцем этой земли и по этому вопросу имел совершенно иное мнение. Однако я никак не отреагировал на его слова и сделал вид, что мне наскучил разговор, принявший подобный поворот. Видя это, Феррари повел себя соответственно: он снова сделался веселым и занятным собеседником, назначив время нашего визита на виллу Романи, перевел разговор на темы, связанные с Неаполем, его обитателями и их образом жизни. Я рискнул высказать несколько замечаний насчет общего падения нравов и фривольности, возобладавших среди людей, просто для того, чтобы разговорить Феррари и получше изучить его характер, хотя, как я думал, его взгляды были мне прекрасно известны.

– Полноте, мой дорогой граф! – воскликнул он, рассмеявшись, выбросил окурок сигары и смотрел, как тот тлеет, словно светлячок, среди зеленой травы, в которую упал. – Что, в конечном итоге, есть безнравственность? Всего лишь дело вкуса. Возьмем банальную добродетель супружеской верности. Когда она соблюдается до конца, что в этом хорошего, к чему это приводит? Зачем мужчине быть привязанным к одной женщине, если его любви хватит и на двадцать? Хорошенькая стройная девушка, которую он выбрал себе в спутницы жизни в юности, может превратиться в толстую, грубую, краснолицую, наводящую ужас представительницу женского пола как раз тогда, когда мужская сила в нем начнет бурлить во всей своей полноте. И тем не менее, пока она жива, закон требует, чтобы все потоки страсти изливались в одном направлении, на тот же скучный, ровный, непримечательный берег! Закон абсурден, но он существует, и естественным следствием является его нарушение. Общество делает вид, что приходит от этого в ужас, но это всего лишь притворство. И дело в Неаполе обстоит не хуже, чем в Лондоне, столице высоконравственного британского содружества, просто здесь мы полностью откровенны и не пытаемся скрыть свои маленькие прегрешения, в то время как там их тщательно скрывают и выставляют себя добродетельными. Это сущий вздор, очередная притча о фарисее и мытаре.

– Не совсем, – заметил я. – Ибо мытарь раскаивался, а Неаполь нет.

– А почему он должен это делать? – весело спросил Феррари. – Что хорошего в том, что кто-то в чем-то покается? Разве это что-то изменит? Кому наше раскаяние доставит умиротворение или удовольствие? Богу? Дорогой мой граф, нынче очень немногие из нас верят в какое-то божество. Творение – это чистейший каприз сил природы. Лучшее, что мы можем сделать, – это наслаждаться, пока живем, времени нам на это отпущено очень мало, а когда мы умрем, то наступит конец всему, насколько нам это известно.

– Это ваше кредо? – спросил я.

– Конечно, это мое кредо. И Соломон в глубине души верил в то же. «Ешь, пей, веселись, ибо завтра мы умрем». Это кредо Неаполя и почти всей Италии. Разумеется, низшие классы по-прежнему цепляются за несостоятельные теории, основанные на суевериях, но люди образованные уже давно отбросили все старосветские понятия.

– Я вам верю, – сдержанно ответил я. Я не испытывал желания с ним спорить, мне хотелось лишь тщательнее изучить его мелкую душонку, дабы окончательно убедиться в его полной никчемности. – Согласно достижениям современной цивилизации, нет никакой особой нужды быть добродетельным, если это нас не устраивает. Единственное, что нужно для жизни в удовольствиях, – это избегать публичных скандалов.

– Именно так! – согласился Феррари. – И это всегда можно легко сделать. Возьмем репутацию женщины: ничто не рушится так легко, как нам всем известно, до того, как она выйдет замуж. Однако выдайте ее замуж удачно – и она свободна. Она может завести дюжину любовников, если захочет, а если она умеет хорошо все обставлять, то ее мужу и не нужно беспокоиться. У него есть свои любовницы – так отчего ей не последовать его примеру? Лишь немногие женщины неумелы, чересчур чувствительны и легко себя выдают. Затем обманутый муж (тщательно скрывающий свои милые шалости) обо всем узнает, и начинается жуткий скандал, в котором худшее – это моральная сторона. Но по-настоящему умная женщина всегда сможет избежать злословия, если захочет.

«Презренный негодяй!» – подумал я, с едва скрываемым отвращением глядя на его симпатичное лицо и фигуру. При всей своей образованности и воспитанности он был злодеем до мозга костей, таким же низким, если не хуже, как разбойник с большой дороги, которому не писаны человеческие законы. Однако в ответ я лишь заметил:

– Сразу видно, что вы обладаете глубокими знаниями о мире и его правилах. Восхищаюсь вашей проницательностью! Из ваших слов я заключаю, что вы нисколько не сочувствуете обманутым супругам?

– Нисколько, – сухо ответил он. – Их слишком много, и они слишком смешны. «Обманутый муж», каким он себя считает в подобных случаях, всегда являет собой абсурдное зрелище.

– Всегда? – с неприкрытым любопытством спросил я.

– Ну, вообще говоря, да. Как он может что-то исправить? Он может лишь бросить вызов любовнику жены. Можно устроить дуэль, на которой ни один из противников не будет убит: они легонько ранят друг друга, потом обнимаются, плачут, вместе пьют кофе, а на будущее полюбовно договариваются по очереди пользоваться благосклонностью дамы.

– И действительно! – воскликнул я с деланым смешком, внутренне проклиная его отвратительную распущенность. – Теперь именно так модно мстить?

– Это абсолютно приемлемый способ мщения, – ответил он. – Лишь отпетый негодяй способен на полном серьезе пролить чужую кровь.

Лишь отпетый негодяй! Я пристально посмотрел на него. Его улыбающиеся глаза встретили мой взгляд с добродушной, лишенной страха искренностью. Он явно не стыдился своих взглядов, скорее гордился ими. Стоя передо мной с освещенным ярким солнцем лицом, он казался воплощением юности и мужской силы, Аполлоном снаружи и Силеном внутри. При виде его душа моя корчилась от отвращения. Я знал, что чем скорее оборвется его распутная жизнь, тем лучше, в любом случае в мире станет одним предателем меньше. Мысль о моем страшном, но справедливом долге овеяла меня, словно дуновение тленного ветра, по телу пробежала нервная дрожь. Очевидно, на моем лице отразилась бушевавшая во мне буря, поскольку Феррари воскликнул:

– Граф, вам нехорошо?! Не больны ли вы?! Прошу вас, обопритесь на меня! – С этими словами он протянул мне свою руку.

Я мягко, не непреклонно отстранил ее.

– Ничего особенного, – холодно ответил я. – Просто легкая дурнота, которая часто одолевает меня, последствие недавней болезни.

Тут я взглянул на часы: день быстро приближался к концу.

– Прошу меня извинить, – продолжил я. – Сейчас я вас покину. Что касается картин, которые вы позволили мне выбрать, то мой слуга зайдет за ними вечером и избавит вас от необходимости их отправлять.

– Меня не затруднит… – начал Феррари.

– Простите, – прервал я его, – но позвольте мне поступить по-моему. Я немного своеволен, как вам известно.

Он поклонился и улыбнулся улыбкой придворного льстеца – именно такие улыбки я ненавидел. Он с готовностью предложил проводить меня до гостиницы, однако я в довольно категоричной форме отклонил его предложение, в то же время поблагодарив его за любезность. На самом же деле я едва выносил его общество: стало сказываться нервное напряжение, и мне очень хотелось побыть одному. Я чувствовал, что если пробуду с ним немного дольше, то не смогу побороть искушения вцепиться ему в глотку и придушить. Поэтому я распрощался с ним дружелюбно, но достаточно холодно и церемонно, а он рассыпался в благодарностях за честь, которую я ему оказал, купив его картины. Я отказался от его благодарностей, заверив его, что моя радость от покупки его картин далеко превосходит его восторги и я горжусь тем, что стал обладателем столь ценных свидетельств его гения. Он проглотил мою лесть так же жадно, как рыба заглатывает наживку, и мы расстались, совершенно довольные друг другом. Стоя в дверях, он смотрел, как я шел по бугристой дороге медленной и осторожной походкой пожилого человека. Едва скрывшись из виду, я ускорил шаг, поскольку из-за бушевавших во мне противоречивых чувств с огромным трудом сохранял самообладание. Когда я вошел в свои гостиничные апартаменты, первым, что бросилось мне в глаза, была большая корзина из ивовых прутьев, полная спелых фруктов и цветов, стоявшая в центре стола и сразу же бросавшаяся в глаза.

Я позвал камердинера.

– Кто это прислал? – спросил я.

– Графиня Романи, – с едва скрываемой важностью ответил Винченцо. – Там приложена визитная карточка, если ваше сиятельство соизволит взглянуть.

Я соизволил. Это была визитная карточка моей жены, на которой красовались написанные ее изящным почерком слова:

Напоминание графу об обещанном им завтрашнем визите.

Меня вдруг охватил гнев. Я скомкал в кулаке клочок плотной глянцевой бумаги и отшвырнул его в сторону. Смешанный аромат цветов и фруктов ударил мне в нос.

– Я не нуждаюсь в подобных пустяках, – едва сдерживаясь, обратился я к Винченцо. – Отнесите их дочке владельца гостиницы, она ребенок, и ей очень понравится. Унесите немедленно.

Винченцо послушно взял корзину и вышел с ней за дверь. Мне стало легче, когда рассеялся исходивший от нее аромат и исчезло буйство красок. Чтобы я получал подарки из собственного сада! Раздосадованный, с болью в сердце я рухнул в кресло и тотчас же расхохотался.

Вот как! «Мадам затевает игру», – подумал я. Уже оказывает знаки внимания человеку, о котором знает лишь, что он, по слухам, сказочно богат. Золото, извечное золото! Что только оно не сделает! Поставит гордецов на колени, заставит упрямцев раболепствовать, победит отвращение и предубеждение. Весь мир – раб его желтоватого блеска, и любовь женщины, этот скоропортящийся товар, всегда в его распоряжении. Хотите поцелуй ярко-алых губ, кажущихся напоенными медовой сладостью? Заплатите за него сверкающим бриллиантом: чем больше камень, чем дольше поцелуй! Чем больше бриллиантов дадите, тем больше ласк получите. Это прекрасно знает золотая молодежь, проматывающая себя и наследие своих родов ради модной смазливой куколки на сцене.

Я горько улыбнулся, вспомнив томный чарующий взгляд, которым меня одарила жена, сказав: «А вы, кажется, вовсе не старый». Я прекрасно понимал, что значил этот взгляд, я не зря так долго изучал в нем игру света и тени. Мой путь был прямым и идеально ровным – возможно, слишком ровным. Мне бы хотелось встретить трудности и препятствия, но их не существовало – ни одного. Предатели сами шли в расставленную для них ловушку. Я вновь и вновь спокойно и беспристрастно спрашивал себя: есть ли причина, по которой я должен над ними сжалиться? Выказали ли они хоть малейшее стремление к покаянию? Было ли в них какое-то благородство, честность, хоть одно положительное качество, которое могло бы укрепить мои сомнения? И всегда звучал один и тот же ответ: нет! У обоих в сердцах были пустота, лицемерие и ложь, даже греховная страсть, которую они испытывали друг к другу, не содержала в себе серьезных намерений и подчинялась лишь стремлению к сиюминутным наслаждениям. Ведь Нина во время того судьбоносного разговора на тропинке, безмолвным и снедаемым страданиями слушателем которого я стал, намекнула, что, возможно, устанет от своего любовника, а он в тот же день откровенно признался мне, что абсурдно полагать, будто мужчина может быть всю жизнь верен одной женщине.

Короче говоря, оба они заслуживали надвигавшейся на них участи. Я знаю, что такие мужчины, как Гвидо, и такие женщины, как моя жена, часто встречаются во всех слоях общества, но от этого они не становятся менее вредоносными тварями и заслуживают уничтожения так же, если не больше, как и не столь опасные хищники. Бедные звери хотя бы не лгут, и после смерти их шкуры хоть чего-то стоят. Но кто измерит вред, нанесенный лживым языком, и какой толк от трупа лгуна – разве что заражать воздух губительной вонью? В свое время я удивлялся превосходству человека над остальным животным миром, но теперь понимаю, что превосходство это достигается в огромной мере благодаря исключительному себялюбию и хитрости. Огромный, добродушный и неразумный лев, знающий лишь один способ себя защитить – зубами и когтями, – не идет ни в какое сравнение с прыгающим двуногим хитрецом, который прячется за кустами и стреляет из ружья прямо в сердце крупного зверя. И все же львиный способ вести борьбу куда благороднее, а снаряды, торпеды и другие современные средства ведения войны – не что иное, как свидетельства человеческой трусости и жестокости, равно как и дьявольской человеческой изобретательности. Спокойно сравнивая обычную жизнь людей и животных и оценивая их лишь по абстрактным достоинствам, я склоняюсь к мнению, что животные заслуживают большего уважения!

Глава 15

– Добро пожаловать на виллу Романи!

Эти слова произвели на меня странное впечатление. Видел ли я сон или же и вправду стоял на ухоженной зеленой лужайке в своем саду, машинально приветствуя свою жену, которая, сладко улыбаясь, радушно приглашала меня в дом? На несколько мгновений в голове у меня все смешалось, знакомая веранда, увитая розами и жасмином, закачалась у меня перед глазами, величественное здание, дом моего детства, место моего былого счастья, волнами поплыл в воздухе, словно собирался вот-вот рухнуть. У меня перехватило горло. Даже самые стойкие иногда роняют слезы. И какие слезы! Скупые, сочащиеся, словно капли крови из самого сердца. И я… я тоже чуть не расплакался. О, старый милый дом! Каким прекрасным и одновременно печальным он предстал перед моим полным тоски взором! Ему бы, конечно, больше пристало лежать в руинах, разрушенным и повергнутым в прах, как честь и душевный покой его хозяина. Его хозяина, сказал я? А кто теперь его хозяин? Я невольно взглянул на стоявшего рядом Феррари. Не он, только не он, ради всего святого, он никогда не должен стать его хозяином! Но разве у меня есть на него законные права? Я явился сюда как незнакомец и чужак. Изголодавшийся нищий, который не знает, где преклонить голову, не испытал большего отчаяния и пустоты в сердце, чем я, когда с тоской смотрел на дом, принадлежавший мне до моей кончины!

Я заметил, что кое-что здесь изменилось. Например, мое глубокое кресло, которое всегда стояло в углу веранды, исчезло, ручная птица, которую я так любил и чья клетка висела среди вившихся по стене роз, тоже куда-то подевалась. Пожилой дворецкий, открывший нам с Феррари ворота, стоял с выражением усталости и боли на постаревшем лице, чего раньше не было и что я теперь с грустью наблюдал. А мой пес, благородный шотландский колли, что стало с ним? Его подарил мне юный уроженец тамошних гор, который провел со мной зиму в Риме и по возвращении в родные края в память о нашей теплой дружбе прислал мне щенка, прекрасного представителя своей породы. «Бедный Уивис!» – подумал я. Раньше он постоянно был на виду, в доме или в саду. Его любимым местечком была самая нижняя ступенька на веранде, где он лежал и грелся на солнышке. А теперь он пропал. Я молчаливо вознегодовал от его исчезновения, но обуздал свои чувства и вовремя вспомнил о роли, которую мне предстояло играть.

«Добро пожаловать на виллу Романи!» – так сказала моя жена. Затем, заметив молчание, с которым я оглядывался по сторонам, она милым вкрадчивым голосом произнесла:

– Боюсь, вы все же сожалеете, что приехали ко мне!

Я улыбнулся. Мне следовало вести себя как можно галантнее и учтивее, поэтому я ответил:

– Прошу прощения, синьора! Если бы я об этом жалел, то оказался бы самым неблагодарным из смертных! Подумайте, жалел ли Данте, когда ему разрешили увидеть рай?

Она улыбнулась и опустила глаза, обрамленные длинными изогнутыми ресницами. Феррари нетерпеливо нахмурился, но промолчал.

Нина повела нас в дом, в прохладную гостиную с высокими потолками, широкие окна которой были распахнуты в сад. Там все было как прежде, за исключением одного: убрали мраморный бюст, который изображал меня ребенком. Крышка рояля была открыта, на приставном столике лежала мандолина, выглядевшая так, словно на ней недавно играли, во всех высоких вазах венецианского стекла стояли свежие цветы и папоротники. Я сел и сделал комплимент красоте дома и окружавшего его участка.

– Я прекрасно все это помню, – тихо добавил я.

– Помните! – быстро воскликнул Феррари, словно чему-то удивившись.

– Разумеется. Забыл сказать вам, друг мой, что мальчишкой часто бывал здесь. Мы с графом Романи-старшим вместе тут играли. Тут все мне очень знакомо.

Нина слушала с явным интересом.

– А вы когда-нибудь видели моего покойного мужа? – спросила она.

– Всего лишь раз, – мрачно ответил я. – Тогда он был совсем ребенком, и, насколько мне удалось заметить, подающим большие надежды. Его отец, похоже, был очень к нему привязан. Я также знал его мать.

– В самом деле?! – воскликнула она, присев на низенькую оттоманку и впившись в меня взглядом. – А какой она была?

Я чуть помедлил с ответом. Мог ли я говорить с этим развращенным, хоть и прекрасным существом о ничем не запятнанной женщине-ангеле, подлинном образце жены и матери?

– Она была прекрасной женщиной, не осознававшей своей красоты, – наконец произнес я. – Этим все сказано. Казалось, ее единственной целью в жизни было самозабвенное служение счастью других и создание в доме атмосферы добра и благодати. Она умерла молодой.

Феррари посмотрел на меня со зловещей насмешкой во взгляде.

– Ей повезло, – бросил он. – Она не успела устать от своего мужа, иначе… кто знает?

Кровь мгновенно закипела у меня в жилах, но я сдержался.

– Я вас не понимаю, – ответил я с нарочитой холодностью. – Дама, о которой я говорю, жила и умерла в прежние времена, когда положение обязывало ко многому. Я не столь сведущ в современных общественных и моральных нормах, как вы.

Нина торопливо вмешалась в разговор.

– О, мой дорогой граф, – сказала она, рассмеявшись. – Не обращайте внимания на синьора Феррари! Иногда он поступает необдуманно и говорит глупые вещи, однако на самом деле он вовсе не имеет их в виду. Такой уж у него характер! Мой бедный покойный муж частенько на него сердился, хотя искренне его любил. Однако, граф, поскольку вы так много знаете о нашем семействе, я уверена, что вам захочется увидеть мою маленькую Стеллу. Послать за ней или же дети вас утомляют?

– Напротив, синьора, я их очень люблю, – ответил я, собрав в кулак все свое самообладание, хотя при мысли о том, что я снова увижу мою малышку, сердце у меня защемило от восторга и вместе с тем от боли. – А ребенок сына моего старого друга вызывает у меня еще больший интерес.

Моя жена позвонила и велела явившейся служанке тотчас же привести девочку. Тем временем Феррари занял меня разговором и, демонстрируя глубокое уважение к моему мнению, пытался, как я заметил, загладить обиду, которую могло вызвать у меня его недавнее замечание. Прошло несколько минут, затем ручка двери, ведшей в гостиную, несмело повернулась, нажатая явно слабой и неуверенной рукой. Нина нетерпеливо произнесла:

– Заходи, милая! Не бойся, заходи!

После этих слов дверь медленно отворилась, и вошла моя дочурка. Хотя я отсутствовал совсем недолго, я сразу заметил, что она сильно изменилась. Она выглядела подавленной и испуганной, а лицо ее выражало страх и недоверие. Веселость исчезла из ее юных глазок, сменившись серьезным взглядом, выражавшим страдальческую замкнутость, которую было тяжело видеть у ребенка ее нежного возраста. Уголки рта печально опустились, и во всем ее облике сквозило беспокойство, которое болью отдавалось у меня в душе и ясно говорило о том, что она забыта и заброшена. Девочка нерешительно двинулась к нам, но на полпути остановилась и с сомнением посмотрела на Феррари. Он ответил на ее встревоженный взгляд насмешливой улыбкой.

– Иди сюда, Стелла! – произнес он. – Не надо пугаться! Я не буду тебя ругать, если ты не станешь шалить. Вот глупый ребенок! У тебя такой вид, будто я сказочный великан, который съест тебя на обед. Подойди сюда и поговори с этим господином, он знал твоего папу.

При этих словах глаза ее просияли, шажки сделались увереннее и тверже, она подошла и положила свою крохотную ручку на мою. От робкого прикосновения ее мягких нежных пальчиков я едва не лишился чувств. Я притянул ее к себе и посадил на колени. Сделав вид, что целую ее, на мгновение спрятал лицо в ее вьющихся белокурых волосах, подавив сентиментальные слезы, невольно навернувшиеся на глаза. Моя бедная малышка! Я до сих пор не могу понять, как мне тогда удалось сохранить самообладание перед невинной задумчивостью ее серьезного вопрошающего взгляда! Я полагал, что ее, возможно, испугают мои темные очки – подобные вещи иногда вызывают у детей страх, – но этого не случилось. Нет, она сидела у меня на коленях с очень довольным видом, хотя глядела на меня так серьезно, что я с трудом сохранял внешнее спокойствие. Нина и Феррари смотрели на нее с некоторой веселостью, однако она не обращала на них никакого внимания, продолжая пристально меня разглядывать. Потом вдруг улыбнулась спокойной улыбкой довольного ребенка, протянула ко мне ручки и сама вытянула губки, чтобы меня поцеловать! Пораженный подобным проявлением симпатии, я торопливо прижал ее к себе и ответил на ее ласку, а потом украдкой посмотрел на жену и Гвидо. Не заподозрили ли они чего-нибудь? Нет! С чего бы вдруг? Разве Феррари своими глазами не видел, как меня похоронили? Успокоенный этой мыслью, я обратился к Стелле, заговорив как можно более резким и скрипучим голосом, поскольку опасался детской догадливости и проницательности.

– Какое очаровательное юное создание! – шутливо произнес я. – Значит, тебя зовут Стелла? Это потому, что ты похожа на звездочку, да?

Она задумалась.

– Папа говорил, что да, – тихо и застенчиво ответила она.

– Папа тебя избаловал! – вмешалась Нина, прижав к глазам кружевной платок с черной каймой. – Бедный папа! С ним ты так не шалила, как со мной.

Губы у девочки задрожали, но она промолчала.

– О, право же! – несколько ворчливо произнес я. – Неужели ты любишь шалить? Конечно нет! Все звездочки такие хорошие, никогда не плачут, они всегда яркие и спокойные.

Стелла по-прежнему молчала, лишь ее грудка приподнялась от вздоха, подходящего скорее глубокому старику. Она прижалась головкой к моей руке и подняла на меня вопрошающий взгляд.

– А вы видели моего папу? – робко спросила она. – Он скоро вернется?

Я замешкался с ответом. Феррари грубо ответил за меня:

– Не говори глупостей, милая! Ты же знаешь, что папа уехал, ты себя с ним слишком плохо вела, и он никогда не вернется. Он уехал туда, где нет надоедливых девочек, которые ему докучают.

Безрассудные и жестокие слова! Я сразу понял тайную печаль, которая томила сердце ребенка. Каждый раз, когда она капризничала или дерзила, они явно внушали ей, что ее отец уехал из-за того, что она слишком много шалит. Девочка приняла это близко к сердцу и, несомненно, неумело, по-детски над этим размышляла, терзаясь вопросом, чем она могла так разозлить отца, что тот решил уехать и не возвращаться. Но о чем бы она ни думала, она не выдала своих мыслей ни словами, ни плачем, лишь взглянула на Феррари с очевидным презрением и гордостью, которые странно было видеть в маленьком ребенке, – это был характерный взгляд семейства Романи, который я часто замечал за своим отцом и который, как я знал, нередко сверкал и в моих глазах. Феррари заметил это и расхохотался.

– Вот! – воскликнул он. – Она полная копия своего отца! Прямо смешно! Вылитая Фабио! Для полного портретного сходства не хватает только одного!

И, приблизившись к ней, он взял ее длинный локон и приложил ко рту, изображая усы. Девочка принялась недовольно сопротивляться и прижалась лицом к моему сюртуку. Чем больше она старалась защититься, тем больше упорства проявлял Феррари, мучая ее. Ее мать не вмешивалась и лишь смеялась. Я прижал к себе малышку, укрыв ее в своих объятиях, и, подавив в голосе негодование, произнес тихо, но твердо:

– Играйте по-честному, синьор! По-честному! Сила становится еще более издевательской, когда используется против полной беззащитности.

Феррари снова рассмеялся, на сей раз неловко, и, прекратив свои обезьяньи выходки, отошел к окну. Разгладив спутавшиеся волосы Стеллы, я добавил с саркастической улыбкой:

– Эта маленькая барышня сможет отыграться, когда вырастет. Помня о том, как один мужчина дразнил ее в детстве, она, в свою очередь, сочтет себя вправе дразнить всех мужчин. Вы не согласны со мной, синьора? – спросил я, повернувшись к жене, которая посмотрела на меня кокетливым взглядом и ответила:

– Ну, право же, граф, не знаю! Вспоминая мужчину, который ее дразнил, она также может припомнить человека, который был к ней добр, – вас, – и ей будет трудно найти золотую середину.

В этих словах скрывался тонкий комплимент. Я принял его безмолвным жестом восхищения, который она тотчас же поняла и оценила. Кто-либо из мужчин оказывался когда-нибудь в ситуации, когда ему тонко льстила его жена? Думаю, что нет! Обычно женатые люди похожи на близких друзей, предпочитающих говорить друг другу весьма неприятную правду, при этом избегая высказывать даже крупицу лести. Хотя, учитывая положение вещей, ее слова меня скорее развеселили.

Тут слуга распахнул дверь и объявил, что ужин подан. Я осторожно снял дочурку с колен и прошептал ей на ушко, что скоро зайду опять. Она доверчиво улыбнулась и, повинуясь повелительному жесту матери, тихонько выскользнула из комнаты. Как только она ушла, я восторженно отозвался о ее красоте, поскольку она и вправду была прелестным созданием, однако заметил, что ни моя жена, ни ее любовник не очень-то разделяют мое восхищение.

Мы отправились ужинать, и мне, как гостю, выпала честь сопровождать мою верную и непорочную супругу! Когда мы вошли в столовую, Нина сказала:

– Вы старинный друг нашей семьи, граф, и, возможно, не будете против занять место во главе стола?

– Сочту за честь, синьора! – ответил я, галантно поклонившись, и сразу же занял свое законное место за своим же столом, Феррари сел по правую руку от меня, а Нина – по левую. Дворецкий, служивший моему отцу и мне, стоял, как и прежде, у меня за спиной, и всякий раз, когда он подливал мне вина, я замечал, что он смотрел на меня с каким-то робким любопытством. Однако я понимал, что своим видом привлекаю к себе внимание и это легко объясняет его интерес ко мне. Напротив меня висел портрет моего отца, и разыгрываемая мною роль позволяла мне пристально на него смотреть и без опаски издавать глубокие вздохи, которые, впрочем, были вполне искренними. Глаза на портрете, казалось, взирали на меня с печальным сочувствием, и я почти видел, как твердо сжатые губы вздрагивали, откликаясь на мой вздох.

– Хорошее портретное сходство? – вдруг спросил Феррари.

Я вздрогнул и, взяв себя в руки, ответил:

– Замечательное! Настолько поразительное, что вызывает у меня долгую череду воспоминаний – как горьких, так и приятных. Ах, каким гордым он был человеком!

– Фабио тоже был очень гордым, – прозвенел сладкий голос моей жены. – Очень холодным и надменным.

Вот лгунья! Как она посмела клеветать, вспоминая обо мне! Надменным я мог быть с другими, но никак не с ней, и холодность никогда не присутствовала у меня в характере. А если бы и присутствовала! Если бы я был ледяным столбом, неспособным растаять в лучах ее колдовской улыбки! Она забыла, что я был ее рабом? Забыла, в какого несчастного, обожающего и страстного глупца превратился под воздействием ее лицемерных ласк? Так я думал, а вслух сказал:

– В самом деле? С удивлением это слышу. Высокомерие Романи на моей памяти всегда сочеталось с добродушием и уступчивостью. Я знаю, что мой друг всегда был очень великодушен к тем, кто от него зависел.

Тут дворецкий виновато кашлянул, прикрыв рот рукой, – это был его старый прием, означавший желание заговорить.

Феррари рассмеялся и, подняв свой бокал, попросил еще вина.

– Это старый Джакомо, – сказал он, легонько кивнув в его сторону. – Он помнит обоих Романи. Спросите его мнение о Фабио – он боготворил своего хозяина.

Я повернулся к своему слуге и обратился к нему благожелательным тоном:

– Ваше лицо мне незнакомо, мой друг. Наверное, вас здесь еще не было, когда я навещал графа Романи-старшего?

– Нет, ваше сиятельство, – ответил Джакомо, нервно потирая морщинистые руки и говоря с плохо скрываемым волнением. – Я поступил на службу к хозяину всего за год до смерти графини, то есть матери молодого графа.

– А, значит, я не успел с вами познакомиться, – добродушно произнес я, жалея бедного старика, поскольку заметил, как у него дрожали губы и каким надломленным он выглядел. – Выходит, вы знали покойного молодого графа с самого детства?

– Да, ваше сиятельство, – И он с встревоженным любопытством посмотрел на меня слезящимися глазами.

– Вы любили его? – сдержанно спросил я, смущенно глядя на него.

– Ваше сиятельство, я никогда не желал бы лучшего хозяина. Он был сама доброта – великодушный, красивый и щедрый человек, да хранят его душу святые угодники! Хотя иногда мне не верится, что он умер. Когда я услышал об этом, мое старое сердце чуть не разорвалось. С того дня все во мне навсегда изменилось – вот хозяйка вам скажет, она часто бывает мною недовольна. – Он с тоской поглядел на нее, и в его неуверенном голосе послышались просительные нотки.

Моя жена нахмурила тонкие брови, что я когда-то считал признаком легкого мимолетного раздражения, а теперь воспринимал как проявление ее характера.

– Да, и вправду, Джакомо, – произнесла она резким тоном, совершенно не вязавшимся с ее мелодичным голосом. – Вы становитесь таким забывчивым, что это положительно меня раздражает. Вы знаете, что мне приходится по нескольку раз повторять вам одно и то же. А ведь одного указания вам должно быть вполне достаточно.

Джакомо озабоченно провел рукой по лбу, вздохнул и промолчал. Затем, словно вспомнив о своих обязанностях, подлил мне вина и, шагнув в сторону, занял прежнее место у меня за спиной.

Разговор перешел на общие и отвлеченные темы. Я знал, что моя жена – прекрасный собеседник, но в тот вечер она превзошла саму себя. Она решила поразить и очаровать меня, я это сразу заметил, и не жалела сил для достижения своей цели. Остроумные реплики, меткие словечки, приправленные острой иронией, хорошо и живо рассказанные веселые истории – все это непринужденно слетало с ее губ, так что, хоть я и хорошо ее знал, она почти поразила меня широтой кругозора и изяществом речи.

Однако в женщине подобный дар вести беседу зачастую вводит в заблуждение слушателя, поскольку он редко является результатом работы мысли, а еще реже – свидетельством ее умственных способностей. Речь женщины напоминает журчание ручейка – приятное, но без глубины. Ее осведомленность обычно самого поверхностного свойства. Она лишь снимает сливки с каждой новости и подает их вам на свой лад, мало заботясь о том, правда это или нет. И чем живее она говорит, тем более вероятно, что в глубине души она двулична и хладнокровна, поскольку сама сила ее остроумия склонна пагубно влиять на более тонкие струны ее души и черты ее характера. Покажите мне красивую женщину, известную написанием эпиграмм или упражняющуюся в сатире, и я покажу вам существо, чья жизнь есть маскарад, полный тщеславия, чувственности и гордыни. Женившийся на такой особе мужчина должен смириться со вторыми ролями в доме и прожить свою жизнь как муж-подкаблучник, со всем возможным смирением, на которое он только способен.

Ответьте мне, исстрадавшиеся мужья «светских женщин»: что бы вы не отдали за то, чтобы вновь обрести свободу и самоуважение? За то, чтобы с поднятой головой ходить перед своими же слугами? За то, чтобы отдавать приказы без опаски, что их тотчас же отменят? Ах, бедные мои друзья! Ни за какие миллионы вам не купить подобных радостей. Пока ваши очаровательные вторые половины будут, как жена цезаря, оставаться «вне подозрений» (а они обычно искусно вами управляют), ровно столько же вы будете танцевать перед ними, словно добродушные неуклюжие медведи, коими вы и являетесь, лишь иногда давая себе волю и выражая свои чувства рычанием, которое в лучшем случае вызовет лишь насмешки.

Моя жена оказалась абсолютно земной женщиной. Я никогда не видел столь явных и ярких проявлений ее характера, как теперь, когда она прилагала все силы к тому, чтобы увлечь и очаровать меня. Я считал ее возвышенной, чистой, ангельской натурой! Но уж если кто и был ангелом, то только не она! Когда она заговорила, я тут же заметил, как изменилось лицо Феррари. Он сделался более молчаливым и угрюмым, в то время как она все сильнее блистала красноречием и радушием. Я ничем не выдал, что увидел его нараставшую скованность, и продолжал вовлекать его в разговор, заставляя высказывать свое мнение о различных предметах, связанных с искусством, в котором он якобы бы сведущ. Он отвечал с огромной неохотой, и когда ему приходилось говорить, его слова звучали резко и даже раздраженно, причем настолько, что моя жена со смехом попеняла ему за это.

– Вы положительно несносны, Гвидо! – воскликнула она. Потом, осознав, что назвала его по имени, повернулась ко мне и добавила: – Дома я всегда называю его Гвидо, вы же знаете, что он мне как брат.

Он посмотрел на нее, и глаза его угрожающе вспыхнули, однако он промолчал. Нине явно было приятно видеть его в расстроенных чувствах, ей доставляло удовольствие уязвлять его гордость, и, когда он пристально взглянул на нее со смесью укора и удивления, она весело рассмеялась. Затем, встав из-за стола, с кокетливой любезностью обратилась к нам.

– Я оставлю вас, господа, допивать вино, – сказала она. – Я знаю, что мужчины обожают обсуждать разные скандалы, а для этого их нужно оставить одних. Вы же потом присоединитесь ко мне на веранде? Кофе подадут туда.

Я поспешил открыть ей дверь, когда она с улыбкой выходила из столовой, и, вернувшись к столу, налил еще вина себе и Феррари, который сидел, угрюмо рассматривая свое отражение в широком сверкающем ободке серебряного блюда для фруктов. Дворецкий Джакомо давно вышел из комнаты, мы остались совершенно одни. Пару секунд я обдумывал свой план, игра завязывалась интересная, как шахматная задача. С расчетливостью осторожного игрока я сделал следующий ход.

– Прекрасная женщина, – задумчиво пробормотал я, потягивая вино, – и к тому же умная. Восхищаюсь вашим вкусом, синьор!

Он резко вздрогнул.

– Что… Что вы имеете в виду? – со сдерживаемой яростью спросил он.

Я разгладил усы и добродушно улыбнулся.

– Ах, молодая кровь, молодая кровь! – вздохнул я, покачав головой. – Она свое возьмет! Зачем стыдиться своих чувств, мой дорогой? Я от всей души вам симпатизирую, и если дама не оценила внимания столь пылкого и учтивого поклонника, тогда она и вправду небольшого ума! Не каждой женщине выпадает такая возможность обрести счастье.

– Вы считаете… вы полагаете… что я…

– Что вы в нее влюблены? – сдержанно закончил я. – Ну, разумеется! А почему бы и нет? Ведь так и должно быть. Даже покойный граф не желал бы для своей вдовы лучшей доли, чем стать женой своего самого близкого друга. Позвольте выпить за ваше здоровье! Удачи вам в любви!

Закончив говорить, я осушил свой бокал. Несчастный глупец! Он был полностью обезоружен, его подозрения относительно меня растаяли, как дымка под лучами утреннего солнца. Лицо его просияло, он схватил меня за руку и с силой пожал ее.

– Простите меня, граф! – с искренним раскаянием произнес он. – Боюсь, что повел себя грубо и неучтиво. Ваши добрые слова вернули меня на путь истинный. Вы считаете меня ревнивым безумцем, но я действительно решил, что вы почувствовали к ней симпатию, и я (прошу меня простить!) уже подумывал… убить вас!

Я негромко рассмеялся.

– В самом деле? Как мило с вашей стороны! Благое намерение, но вы ведь знаете, куда вымощен путь подобными замыслами?

– Ах, граф, ваше благородство позволяет вам столь легко принять мое признание, однако уверяю вас, что последний час был для меня совершенно ужасен!

– Это присуще всем влюбленным, полагаю, – ответил я. – Мучить себя без всякой нужды! Что же, что же, весьма забавно! Мой юный друг, когда доживете до моих лет, вы предпочтете звон золота смеху и поцелуям женщин. Сколько еще повторять, что я совершенно равнодушен к нежной страсти? Верьте или нет, но это так.

Он одним глотком осушил свой бокал и с некоторым волнением заговорил:

– Тогда я вам признаюсь. Да, я действительно люблю графиню. Люблю – слишком мягкое слово, чтобы описать все, что я чувствую. От одного прикосновения ее руки меня бросает в дрожь, от ее голоса душа моя просто переворачивается, а ее глаза прожигают меня насквозь! Ах! Вы этого не знаете… Вам не понять всей радости и боли…

– Успокойтесь, – холодно проговорил я, глядя на свою жертву, чьи скрытые чувства вырывались наружу. – Самое главное – это сохранять холодную голову, когда кипит кровь. Вы думаете, она вас любит?

– Думаю! Боже праведный! Она… – Тут он умолк и густо покраснел. – Нет! Я не имею права говорить об этом. Мне известно, что она никогда не любила своего мужа.

– Мне это тоже известно! – ровным тоном ответил я. – Это бросилось бы в глаза даже увидевшему ее случайному прохожему.

– Ну, и неудивительно! – с жаром воскликнул он. – Он был таким флегматичным глупцом! Вот ведь пришло ему в голову жениться на таком дивном создании!

Сердце у меня подпрыгнуло от внезапной вспышки ярости, но я совладал с голосом и спокойно ответил:

– Пусть покоится с миром! Он умер, и мы не станем его тревожить. Чем бы он ни провинился, его жена, разумеется, была ему верна, пока он жил на этом свете. Она считала его достойным верности, разве не так?

Он опустил взгляд и невнятно пробормотал:

– О, конечно же!

– А вы… Вы были ему верным и преданным другом, несмотря на соблазнительный блеск глаз его супруги?

Он ответил хриплым голосом:

– Ну, разумеется! – Однако его изящная рука, лежавшая на столе рядом с моей, задрожала.

– Ну, в таком случае, – спокойно продолжил я, – любовь, которую вы питаете к его благочестивой вдове, полагаю, есть именно то, что он бы одобрил. Если, как вы говорите, она была совершенно чиста и невинна, чего иного можно пожелать? Пусть она получит награду, которой заслуживает!

Пока я говорил, Гвидо нервно ерзал на стуле, то и дело бросая на портрет моего отца беспокойные и раздраженные взгляды. Полагаю, он увидел в нем сходство со своим покойным другом. Помолчав пару секунд, он с деланой улыбкой повернулся ко мне.

– А вы и вправду не испытываете к графине никаких чувств?

– О, простите меня, я и вправду испытываю к графине сильное чувство, но оно не такого свойства, как вы думаете. Если вас это утешит, то гарантирую вам, что я никогда не окажу ей знаков приватного внимания, если только…

– Если только что? – нетерпеливо спросил он.

– Если только не случится так, что она окажет мне подобные знаки! В этом случае будет невежливо ей отказать! – И я хрипло рассмеялся.

Он в удивлении вытаращил на меня глаза.

– Она окажет вам подобные знаки! – воскликнул он. – Да вы шутите. Она такого никогда не сделает.

– Конечно нет! – ответил я, встав и хлопнув его по плечу. – Женщины никогда не ухаживают за мужчинами, это неслыханно и противоречит законам природы. Поэтому не переживайте, друг мой, вы, разумеется, получите вознаграждение, которого столь заслуживаете. Идемте выпьем кофе в обществе прекрасной дамы.

И мы рука об руку, самым дружеским образом проследовали на веранду. К Феррари вернулась вся его прежняя веселость, и Нина, как мне показалось, отметила это с облегчением. Было видно, что она боялась его, – это нужно было запомнить. Она приветливо улыбнулась, когда мы подошли, и принялась разливать ароматный кофе. Вечер выдался чудесный: луна уже сияла высоко в небесах, и из далекого леса доносились трели соловьев. Когда я уселся в низенькое кресло, заботливо поставленное хозяйкой рядом со своим, мой слух поразило долгое печальное завывание, то и дело переходившее в нетерпеливое поскуливание.

– Что это? – спросил я, хотя в этом не было нужды: я сразу же узнал эти звуки.

– О, это несносный пес, Уивис, – раздраженно ответила Нина. – Он принадлежал Фабио. Своим воем он портит такой прекрасный вечер.

– А где он?

– Ну, после смерти мужа он стал таким надоедливым, бегает по всему дому и воет. Потом взял себе моду спать в комнате Стеллы, рядом с ее кроваткой. Он не дает мне покоя ни днем ни ночью, так что я велела посадить его на цепь.

Бедняга Уивис! Его жестоко наказали за преданность.

– Я очень люблю собак, – медленно проговорил я, – и они обычно быстро ко мне привязываются. Можно мне взглянуть на вашего пса?

– О, разумеется! Гвидо, сходите отвязать его?

Феррари не шевельнулся и продолжал сидеть, откинувшись на спинку стула, и потягивал кофе.

– Благодарю покорно, – с усмешкой ответил он. – Возможно, вы забыли, как в прошлый раз, когда я его отвязывал, он чуть не разорвал меня на части. Если не возражаете, я лучше поручу это дело Джакомо.

– Возможно, после такого рассказа о поведении собаки графу не захочется ее увидеть. Ведь и вправду, – сказала Нина, поворачиваясь ко мне, – Уивис очень невзлюбил синьора Феррари, хотя он добродушный пес и всегда играет с дочуркой, когда та к нему подходит. Вы действительно желаете его видеть?

Когда я поклонился в знак согласия, она дважды позвонила в колокольчик. Появился дворецкий.

– Джакомо, – продолжила она, – отвяжите Уивиса и приведите сюда.

Джакомо снова посмотрел на меня робким вопрошающим взглядом и отправился выполнять приказание. Через пять минут вой внезапно стих, и по залитой лунным светом лужайке вприпрыжку пронеслась вытянутая гибкая черная тень – это Уивис мчался во весь опор. Не обращая внимания ни на хозяйку, ни на Феррари, он с радостным лаем бросился ко мне. Пес без устали вилял хвостом, торопливо дышал от волнения, прыгал вокруг моего стула, потом, нагнув голову, принялся лизать мои ноги и руки, преданно терся о колено. Моя жена и Феррари в полном изумлении наблюдали за этими бурными проявлениями восторга. Я заметил их реакцию и небрежным тоном произнес:

– Я же говорил вам, как все будет! Ничего из ряда вон выходящего, уверяю вас. Все собаки так со мной себя ведут.

С этими словами я повелительным жестом положил руку на шею пса. Тот сразу же лег, лишь изредка поднимая свои большие задумчивые карие глаза и глядя мне в лицо, словно пытаясь понять, что же во мне так сильно изменилось. Но никакой маскарад не мог обмануть его чутья – верный пес узнал хозяина. Тут мне показалось, что Нина побледнела. Ее унизанная украшениями маленькая белая рука, лежавшая рядом с моей, слегка дрожала.

– Вы боитесь это благородное животное, синьора? – спросил я, внимательно глядя на нее. Она делано рассмеялась.

– О нет! Но Уивис обычно стесняется незнакомых людей, и я никогда не видела, чтобы он столь восторженно приветствовал кого-то, кроме моего покойного мужа. Это очень странно!

Феррари, судя по его лицу, был с ней согласен и, похоже, неприятно озадачен подобным обстоятельством.

– Вот что еще странно, – заметил он. – Уивис вдруг совершенно забыл обо мне. А ведь он всегда меня облаивает, когда я прохожу мимо.

Услышав его голос, пес и вправду тревожно зарычал, но прикосновение моей руки тотчас его успокоило. Демонстративная враждебность пса по отношению к Феррари удивила меня: это было что-то новое, поскольку до моих похорон он относился к нему совершенно дружелюбно.

– В свое время мне довелось много работать с собаками, – произнес я невозмутимым тоном. – Их чутье показалось мне поразительным: они, похоже, почти всегда тотчас же распознают, кто их друг. Этот ваш Уивис, графиня, явно понял, что у меня много друзей среди его собратьев, так что в его отношении ко мне нет ничего странного.

Намеренная отчужденность, с которой я говорил, и проявление бурного восторга Уивиса по отношению ко мне постепенно успокоили обоих предателей, поскольку после небольшой паузы инцидент был исчерпан и наш разговор продолжился в ровной и непринужденной манере. Однако перед уходом я предложил посадить пса на цепь.

– Поскольку, если это сделаю я, – добавил я, – то гарантирую, что он своим воем не нарушит ваш ночной покой.

Мое предложение одобрили, и Феррари повел меня показать место, где стояла конура. Я посадил Уивиса на цепь и ласково его погладил. Пес, похоже, все понял и покорился своей участи, безропотно улегшись на соломенную подстилку и лишь умоляюще взглянув на меня умными глазами, когда я повернулся и пошел прочь.

Прощаясь с Ниной, я вежливо, но твердо отказался от предложения Феррари проводить меня до гостиницы.

– Обожаю бродить один под луной, – пояснил я. – Позвольте мне и на этот раз последовать своей привычке.

После добродушных препираний они уступили моему желанию. Я равнодушно пожелал им обоим спокойной ночи, низко склонился к руке жены и довольно холодно – видит Бог – ее поцеловал, однако этого оказалось достаточно, чтобы она зарделась от удовольствия. Феррари лично проводил меня до ворот и убедился, что я вышел на дорогу. Пока он смотрел мне вслед, я медленно и задумчиво шагал в сторону города, но, как только лязгнули запираемые им ворота, я осторожными бесшумными шагами вернулся обратно.

Обогнув главный вход, я проскользнул к западному краю владения, где находились густые заросли лавра, тянувшиеся почти до самой веранды, откуда я только что ушел. Зайдя в них и осторожно раздвигая в стороны ветви, я пробирался вперед и вскоре оказался в точке, откуда мог хорошо видеть веранду и слышать все, о чем там говорилось. Гвидо сидел в низеньком кресле, с которого я совсем недавно поднялся, откинув голову на грудь моей жены. Она вытянула руку, обняв его за шею, и приникла головой к его лицу. Так, полуобнявшись, они некоторое время просидели в полном молчании. Вдруг Феррари заговорил:

– Какая же ты жестокая, Нина! Ты и вправду заставила меня думать, будто очарована этим богатым стариком графом.

Она рассмеялась.

– А вот и очарована! Он был бы настоящим красавцем, если бы не эти жуткие очки. А его драгоценности – просто прелесть. Хотелось бы от него еще получить!

– А если бы он тебе их предложил, ты бы им заинтересовалась, Нина? – ревниво спросил он. – Конечно же нет. К тому же ты понятия не имеешь, насколько он тщеславен. Он сказал, что никогда не окажет женщине знаков внимания, пока она первая ему это не сделает. И что ты об этом думаешь?

Она снова рассмеялась, более игриво, чем раньше.

– Что думаю? Ну, что он – большой оригинал, и к тому же очаровательный! Зайдешь в дом, Гвидо?

Феррари встал, выпрямился и подхватил ее на руки едва не вместе со стулом.

– Да, зайду, – ответил он, – и получу сотню поцелуев за каждый взгляд и улыбку, которыми ты удостоила графа! Маленькая кокетка! Ты бы и с родным дедом флиртовала!

Нина с вызывающей нежностью прижалась к нему, поигрывая цветком у него в петлице, а потом с каким-то страхом в голосе произнесла:

– Скажи, Гвидо, а ты не думаешь, что он немного похож… похож на Фабио? Разве в его поведении нет чего-то такого, что кажется знакомым?

– Признаюсь, мне так показалось пару раз, – задумчиво ответил Феррари. – Какое-то странное сходство присутствует. Однако что с того? Многие люди почти что копии друг друга. Но вот что я тебе скажу. Я почти уверен, что он – какой-то давно забытый дальний родственник вашего семейства. Дядя Фабио, насколько нам известно, не хочет распространяться о своем родстве. Полагаю, он довольно милый старик, и, разумеется, богат как Крез и может оказаться нам обоим очень полезным другом. Пойдем, моя женушка, пора уже и отдыхать.

И они скрылись в доме, затворив за собой ставни. Я тотчас покинул свое укрытие и направился в Неаполь. Я был доволен, что они ничего не заподозрили. В конце концов, с моей стороны было бы глупо полагать, что они могли что-то заметить, поскольку в подавляющем большинстве людям несвойственно думать, что похороненный мертвец способен воскреснуть. Я полностью управлял игрой и решил закончить ее как можно скорее.

Глава 16

Время бежало быстро, пролетел месяц, потом полтора, и за этот короткий период я стал в Неаполе очень важной персоной – из-за моего богатства и образа жизни. Ни одно из многочисленных светских семейств, жаждавших знакомства со мной, не волновало, обладаю ли я умом или какими-то особыми личными качествами. Они вполне довольствовались тем, что я держал коляску и пару лошадей – элегантный дорогой экипаж, отделанный атласом и запряженный двумя арабскими кобылами цвета отполированного черного дерева. Притягательность моей дружбы определялась роскошью моей ложи в театре и изяществом отделки моей яхты, быстрого и юркого судна с превосходной обстановкой. На ней имелся небольшой струнный оркестр, исполнявший дивную музыку, когда луна изливала рожок серебристого сияния на игривые волны. Через некоторое время я знал всех, кто имел в Неаполе хоть какой-то вес, мое имя было везде на слуху, о моих передвижениях писали газетные колонки светской хроники, рассказы о моей невиданной щедрости передавались из уст в уста, а сплетни о моем неслыханном богатстве восторженным шепотом рассказывались на каждом углу и во всех кафе. Торговцы подстерегали моего молчаливого камердинера Винченцо и совали ему подношения в надежде, что он направит меня к ним. Эти «чаевые» он клал себе в карман со своей привычной сдержанностью, однако ему всегда хватало честности рассказать о них мне. Он без обиняков сообщал мне имя и адрес того или иного искусителя его верности, каждый раз добавляя:

– Хорош или плох товар у этого пройдохи – ведомо одной лишь Мадонне, но он и вправду дал мне тридцать франков, чтобы заручиться расположением вашего сиятельства. Хотя и за такие деньги я бы его не порекомендовал, если ваше сиятельство знает более честного человека.

Среди прочих признаков известности, обусловленных моим богатством, было назойливое внимание матерей, озабоченных будущим замужеством своих дочерей. Темные очки, которые я всегда носил, ничуть не смущали этих хитроумных синьор. Наоборот, некоторые из них уверяли меня, что очки мне очень к лицу, – так сильно они желали заполучить меня в качестве зятя. Со мной церемонно знакомили юных девиц, не достигших двадцатилетнего возраста, краснеющих и бесхитростных, – или, точнее сказать, их выставляли на мое обозрение, словно рабынь на невольничьем рынке, хотя, надо отдать им должное, для столь нежного возраста они обладали чрезвычайной проницательностью и сообразительностью. Сколь бы молоды они ни были, они прекрасно понимали всю важность выгодной партии и, несомненно, строили в своих красивых наивных головках многочисленные изощренные планы, связанные с будущей свободой и наслаждениями, когда одна из них станет графиней Оливой и будет дурачить старого мужа в темных очках как ей заблагорассудится. Излишне говорить, что планам их не суждено было осуществиться, хотя мне весьма нравилось наблюдать за уловками, с помощью которых они пытались меня очаровать. Я ловил умильные взоры очаровательных глазок, слышал шепот восхищения моими «прекрасными седыми волосами» – «Как изысканно!», – наблюдал жеманные ухищрения, от мрачности до веселья, от ветреной радости до чарующей томности. Часто вечерами я сидел, непринужденно развалившись, на своей яхте и, усмехаясь про себя, наблюдал, как одна, а порой две или три интриганки благородных кровей напряженно ломали свои юные головки в поисках новых способов опутать старого миллионера, каковым они меня считали, священными узами брака. Я постоянно видел их глаза, сверкавшие при свете дня и делавшиеся влажными и мечтательными в мягком сиянии октябрьской луны. Они смотрели на меня с неясным томным желанием, которое было упоительно созерцать, и с восхитительным притворством! Я мог положить руку на пухлую белую ручку, и меня бы не отвергли, я мог сколь угодно долго сжимать маленькие цепкие пальчики, не вызывая раздражения. Таковы лишь некоторые особые права, даруемые богатством!

Во всех увеселительных мероприятиях, которые я устраивал – а их было немало, – разумеется, участвовали моя жена и Феррари. Сначала Нина отказывалась под печальным предлогом «недавней тяжелой утраты», но я легко ее уговорил. Я даже просил некоторых знакомых дам навещать ее и подкреплять их собственные уговоры моими, с благожелательностью и добродушием пожилого человека заявляя, что такой молодой женщине не следует зря тратить время и разрушать свое здоровье бесполезным трауром. Должен признаться, что она с восхитительной готовностью увидела в этом здравое зерно и быстро приняла получаемые ею многочисленные приглашения, хоть и всегда с хорошо разыгранной неохотой, говоря при этом, что соглашается лишь «потому, что граф Олива – очень давний друг семейства, знавший моего бедного покойного мужа еще ребенком».

Я буквально засыпал Феррари всевозможными благодеяниями. Я тайком оплатил его карточные долги, чтобы сделать ему сюрприз, и его благодарностям не было предела. Я потакал ему в его небольших причудах, играл на его страстях, как рыбак играет с попавшейся на крючок добычей, и завоевал его полное доверие. Я не то чтобы мог в любой миг выманить у него признание в его порочной любви, но он всегда держал меня в курсе того, что ему нравилось называть «успехами в симпатии», и сообщал мне множество мелких подробностей, которые хоть и воспламеняли гневом мою кровь и сознание, но еще более укрепляли меня в моем плане отмщения. Он и представить себе не мог, кому доверился! Знать не знал, кому играл на руку! Иногда меня охватывало какое-то жуткое изумление, когда я слушал его болтовню и рассуждения о планах на будущее, которому не суждено было настать. Он казался полностью уверенным в своем счастье, всецело убежденным в том, что ничто не сможет ему помешать. Будучи предателем, он не мог предвидеть грядущего наказания, истинный прагматик, он понятия не имел о высшем законе воздаяния. Я часто испытывал опасные порывы, желание бросить ему прямо в лицо:

– Ты – приговоренный к смерти преступник, конченый человек на краю могилы. Оставь свои пустые разговоры и фривольные шутки. Пока есть время, приготовься к смерти!

Однако я сдерживал себя и держал язык за зубами. В дополнение к этому мне частенько хотелось схватить его за глотку и, объявив, кто я такой на самом деле, предъявить ему обвинение в предательстве, но я всегда успевал остановиться. Я хорошо знал одну черту его характера, и знал ее давно – это чрезмерная любовь к хорошему вину. Я всячески способствовал и потакал этой его слабости, и каждый раз, когда он появлялся у меня, заботился о том, чтобы к его услугам был широкий выбор коллекционных вин. Нередко после веселого вечера в моих апартаментах с другими молодыми людьми его возраста и взглядов он уходил нетвердой походкой, а его багрово-красное лицо и заплетающийся язык свидетельствовали о том, что он находится в сильном подпитии. В таких случаях я с язвительной усмешкой размышлял, как его примет Нина, поскольку она не находила ничего предосудительного в страстях, которым предавалась сама, но приходила в ужас от любого проявления грубости и вульгарности, а пьянство относилось к тем низменным порокам, которые она особенно презирала.

«Ступай к своей возлюбленной, мой прекрасный Силен!» – думал я, наблюдая, как он выходит из гостиницы с парой собутыльников, по пути спотыкаясь и громко хохоча или же распевая двусмысленные песенки неаполитанских низов. «На тебя нахлынет буйство дикаря, а ее более тонкие животные инстинкты восстанут против тебя: так изящная газель бросается прочь от жутких прыжков носорога. Она уже тебя боится, совсем скоро она станет смотреть на тебя с презрением и отвращением – тем хуже для вас, тем лучше для меня!»

На вилле Романи я, разумеется, занимал положение близкого друга. Я всегда был там желанным гостем, я мог смотреть и читать свои книги в своей же библиотеке (вот какой привилегии я удостоился!), мог свободно разгуливать по саду в сопровождении Уивиса, который, конечно, всегда увивался за мной. Короче говоря, дом был практически в моем распоряжении, хотя я ни разу там не заночевал. Я тщательно продолжал разыгрывать роль рано постаревшего человека, потрепанного долгой нелегкой жизнью в дальних странах, и в присутствии Феррари соблюдал особую осторожность по отношению к моей жене. Я ни разу не позволил себе ни единого слова или действия, которые могли бы вызвать его ревность или подозрение. Я относился к ней с отцовской добротой и сдержанностью, однако она – оставьте интриги женщинам! – быстро поняла причины моего поведения. Как только Феррари поворачивался спиной, она бросала на меня кокетливо-испытующие взгляды и улыбалась насмешливой и чуть раздраженной улыбкой. Иногда она отпускала в его адрес какое-нибудь пренебрежительное замечание, сопровождая его предназначенным мне завуалированным комплиментом. Не в моих интересах было раскрывать ее тайны, я не видел смысла рассказывать Феррари, что каждое утро она присылала мне в гостиницу горничную с фруктами и цветами, при этом справляясь о моем здоровье. А мой камердинер Винченцо никогда бы не признался, что доставлял подобные подарки и послания от меня к ней.

Однако к началу ноября дела зашли уже слишком далеко, и я оказался в необычном положении, когда моя собственная жена оказывала мне тайные знаки внимания! А я столь же скрытно оказывал ей такие же знаки! То, что я не пренебрегал обществом и других дам, уязвляло ее тщеславие, она знала, что я считался завидной партией, и решила меня покорить. Я, со своей стороны, также решил быть покоренным. Воистину мрачные ухаживания – между мертвецом и его вдовой! Феррари так ничего и не заподозрил: он отзывался обо мне как о «несчастном глупце Фабио, которого слишком легко одурачить». Однако не существовало человека, одурачить которого было бы легче, чем его самого, и никто более него не подходил под определение «несчастный глупец». Как я уже говорил, он был уверен – слишком уверен – в своем счастливом будущем. Иногда мне хотелось возбудить в нем недоверие и вражду, однако я понял, что этого делать нельзя. Он доверял мне – да! Так же, как в былые времена я доверял ему. Поэтому катастрофа для него должна была стать столь же внезапной, сколь и фатальной – в конечном счете, это, возможно, и к лучшему.

Во время частых визитов на виллу Романи я подолгу проводил время со своей дочерью Стеллой. Она страстно ко мне привязалась – бедняжка! – любовь ее была всего лишь природным инстинктом, хоть она этого и не знала. Ее няня Ассунта частенько привозила ее ко мне в гостиницу, где мы вместе проводили час с небольшим. Для нее это было огромной радостью, и восторг ее достигал апогея, когда я сажал ее на колени и рассказывал ей ее любимую сказку о том, как папа послушной маленькой девочки внезапно уехал, как девочка грустила о нем, пока, наконец, добрые феи не помогли ей его отыскать. Сначала я немного побаивался старой Ассунты: она ведь и меня нянчила – а вдруг она меня узнает? В первый раз, когда я увидел ее в своем новом образе, у меня от волнения перехватило дыхание, но добрая старушка почти ослепла и, по-моему, едва различала даже мой силуэт. Она представляла собой полную противоположность дворецкому Джакомо, искренне верила, что ее хозяин умер, и на то у нее были все причины. Однако Джакомо, как ни странно, в это не верил и с фанатичным упорством утверждал, что его «молодой хозяин» не мог умереть так внезапно. Он упрямо на этом настаивал, и моя жена заявила, что он, очевидно, сходит с ума. Ассунта, напротив, многословно рассуждала о моей смерти и с полной уверенностью говорила мне:

– Этого следовало ожидать, ваше сиятельство: для нас он был слишком хорош, вот святые его и забрали. Конечно, он понадобился Пресвятой Деве – она всегда выбирает лучших из нас. Бедняга Джакомо меня не слушает, он слабеет и впадает в детство, а уж как он любил своего хозяина – даже слишком любил… – Тут ее голос становился укоризненно-торжественным. – Да, даже больше, чем сам святой Иосиф! И, конечно же, за подобные вещи наказывают. Я всегда знала, что хозяин умрет молодым: ребенком он был слишком нежным, а мужчиной – слишком добросердечным, чтобы надолго задержаться на этом свете. – И она качала седой головой, перебирала четки и возносила молитвы за упокой моей души.

Несмотря на все усилия, мне так и не удалось из нее ничего вытянуть о ее хозяйке – это была одна из тем, на которую она неизменно отказывалась говорить. Как-то раз, когда я с восторгом отозвался о красоте и достоинствах молодой графини, она вдруг посмотрела на меня мрачно и вопросительно, вздохнула, но ничего не сказала. Мне было радостно видеть, что она безгранично предана Стелле, и ребенок отвечал ей тем же, хотя с наступлением ноябрьских дней моя дочурка стала выглядеть не лучшим образом. Она побледнела и похудела, глаза ее казались неестественно большими и серьезными, и она очень быстро уставала. Я обратил внимание Ассунты на эти нездоровые признаки, и та ответила, что разговаривала с графиней, но «мадам» не придала значения болезненному состоянию ребенка. Затем я сам обмолвился об этом в разговоре с Ниной, но она лишь благодарно улыбнулась мне и ответила:

– Право же, граф, вы слишком добры! У Стеллы все хорошо, у нее прекрасное здоровье. Возможно, она ест слишком много конфет и довольно быстро растет – вот и все. Как любезно с вашей стороны о ней беспокоиться! Однако уверяю вас: с ней все в порядке.

Я подобной уверенности не разделял, однако мне приходилось скрывать свое беспокойство, поскольку излишняя озабоченность здоровьем ребенка не соответствовала моему вымышленному образу.

Немногим позже середины ноября произошло одно событие, которое дало толчок моим планам и ускорило их воплощение в жизнь. Дни становились холодными и неприветливыми даже в Неаполе – прогулки на яхте закончились, и я планировал несколько обедов и балов к приближавшемуся зимнему сезону, когда однажды днем Феррари вошел ко мне без доклада и упал в ближайшее кресло, издав нетерпеливое восклицание. Лицо у него было раздраженное и раздосадованное.

– В чем дело? – беспечно спросил я, украдкой бросив на него внимательный взгляд. – Денежные затруднения? Прошу вас, обращайтесь! Я стану самым покладистым банкиром!

Он улыбнулся смущенной, но благодарной улыбкой.

– Благодарю вас, граф… Но дело совсем не в этом… Тут… Боже мой! Как же мне не везет!

– Надеюсь… – Тут я придал своему лицу выражение глубочайшего беспокойства. – Надеюсь, что прекрасная графиня вас не обманула? Она отказалась выходить за вас?

Он рассмеялся со сквозившими в его смехе нотками высокомерного торжества.

– О, на этот счет нет никакой опасности! Она не посмеет меня обмануть.

– Не посмеет? Довольно сильно сказано, мой друг!

Я погладил бороду и пристально посмотрел на него. Он, похоже, сам понял, что высказался слишком поспешно и откровенно, поскольку покраснел и с некоторым смущением произнес:

– Ну, я не совсем это хотел сказать… Конечно же, она вольна поступать как пожелает… Однако, по-моему, она не сможет мне отказать после стольких проявлений расположения ко мне.

Я взмахнул рукой, выражая свое полное согласие.

– Конечно не сможет, – ответил я. – Если только она не отъявленная кокетка, а потому совершенно никчемная женщина. А вам, так хорошо знающему ее внутреннее совершенство и чистоту, нет никакой причины опасаться. Однако если это не любовь и не деньги, то что же вас тревожит? Судя по вашему лицу, это, наверное, что-то серьезное.

Он рассеянно поиграл подаренным мною кольцом, несколько раз покрутив его на пальце, прежде чем ответить.

– Ну, дело в том, – наконец произнес он, – что мне на некоторое время придется уехать из Неаполя.

Мое сердце в радостном предвкушении подпрыгнуло в груди. Уезжает из Неаполя! Оставляет поле сражения и отдает мне победу! Фортуна явно мне благоволила. Однако я отреагировал с деланым беспокойством:

– Уезжаете! Этого определенно не может быть. Почему? Зачем? И куда?

– Мой дядя умирает в Риме, – раздраженно ответил он. – Он объявил меня наследником, и ради соблюдения приличий я обязан находиться при нем в последние дни. Они могут растянуться надолго, эти последние дни, но стряпчие настаивают, что мне лучше находиться там, потому что старику на последнем вздохе может взбрести в голову лишить меня наследства. Полагаю, что отсутствие мое долго не продлится – самое большее две недели, – а в это время… – Тут он замялся и озабоченно поглядел на меня.

– Продолжайте, дорогой мой, продолжайте! – с некоторым нетерпением воскликнул я. – Если я что-то смогу сделать в ваше отсутствие, только скажите.

Он поднялся с кресла, подошел к окну, где я устроился полулежа, поставил напротив меня маленький стул, сел и доверительно положил руку мне на запястье.

– Вы можете сделать очень многое, – серьезным тоном ответил он. – И я чувствую, что могу всецело вам довериться. Присмотрите за ней! Ее некому будет защитить, а она так красива и беспечна! Вы сможете ее охранять, ваш возраст, титул и положение, а также то, что вы давний друг семейства, – все это обеспечит бдительный надзор над ней, и вы сможете помешать другим мужчинам попасть в поле ее зрения…

– Если хоть кто-то посмеет! – воскликнул я, поднявшись с места с наигранно трагическим видом. – Я не буду знать покоя, пока моя шпага не войдет в его тело, как в ножны! – Тут я громко рассмеялся и хлопнул его по плечу.

Это были те самые слова, которые он произнес, когда я стал свидетелем его разговора с моей женой на тропинке. Похоже, ему они тоже показались знакомыми, поскольку вид у него сделался сконфуженный и озадаченный. Заметив это, я поспешил повернуть его размышления в другую сторону. Внезапно прекратив смеяться, я напустил на себя серьезный и озабоченный вид и сказал:

– Нет-нет! Понимаю, что этот предмет слишком важен для вас, чтобы с ним шутить, – простите мне мой легкомысленный тон! Заверяю вас, мой дорогой Феррари, что стану присматривать за вашей дамой с ревнивым усердием брата – притом старшего брата, а посему способного представлять собой образец благопристойности. Хотя должен откровенно признаться, что не очень-то подхожу для подобной задачи, которая мне не совсем по вкусу. И все же я сделаю все, чтобы вам угодить и чтобы вы смогли уехать из Неаполя со спокойным сердцем. Обещаю вам… – Тут я взял его руку и крепко ее пожал. – Обещаю, что оправдаю ваше доверие с той же верностью и преданностью, какие вы столь благородно проявили по отношению к вашему покойному другу Фабио! История не могла бы привести мне лучшего примера!

Он вздрогнул, будто его ужалили, вся кровь до последней капли отхлынула от его лица, сделав его мертвенно-бледным. Он посмотрел на меня с удивлением и сомнением во взгляде, однако я разыграл такое дружелюбие и откровенность, что он подавил готовые сорваться с губ слова и, взяв себя в руки усилием воли, коротко сказал:

– Благодарю вас! Я знал, что могу положиться на вашу честь.

– Можете! – решительно произнес я. – Так же, как полагаетесь на свою!

Он снова вздрогнул, словно его хлестнули невидимым кнутом. Отпуская его руку, я с напускным сожалением спросил:

– И когда вы должны нас покинуть, дорогой мой?

– К несчастью, немедленно, – ответил он. – Я выезжаю завтра первым утренним поездом.

– Что же, я рад, что вовремя узнал об этом, – сказал я, взглянув на письменный стол, заваленный неотправленными визитными карточками и сметами от оформителей и устроителей балов. – Я и думать забуду о развлечениях, пока вы не вернетесь.

Он посмотрел на меня с благодарностью.

– Правда? Очень любезно с вашей стороны, однако было бы жаль расстраивать ваши планы…

– Ни слова больше об этом, друг мой, – весело прервал его я. – Все может подождать до вашего возвращения. К тому же я уверен, что вы предпочли бы думать, что графиня станет жить в некотором уединении во время вашего вынужденного отсутствия…

– Мне бы не хотелось, чтобы она скучала! – с жаром воскликнул он.

– О нет! – ответил я, чуть улыбнувшись его глупости: словно она, Нина, позволит себе заскучать! – Я об этом позабочусь. Небольшие развлечения вроде нечастых поездок и тихих музыкальных вечеров для избранных! Я все понимаю – предоставьте это мне! Но танцы, ужины и прочие увеселения подождут до вашего возвращения.

Его глаза радостно сверкнули. Он был очень польщен и доволен.

– Вы необычайно добры ко мне, граф! – серьезным тоном произнес он. – Я никогда не смогу вас отблагодарить должным образом.

– Когда-нибудь я потребую доказательств вашей благодарности, – ответил я. – А теперь не пора ли вам собираться в дорогу? Завтра наступит скоро. Утром я приду вас проводить.

Получив эти уверения как очередное подтверждение нашей дружбы, он ушел. В тот день я его больше не видел. Легко догадаться, где он был! У моей жены, конечно же! Несомненно, связывая ее самыми торжественными клятвами, которые только мог придумать, чтобы она была ему верна – так же верна, как была неверна мне. Я воображал, как он сжимает ее в своих объятиях, в пылу страсти покрывает ее поцелуями, умоляя ее хранить ему верность день и ночь, пока он не вернется к ее сладостным ласкам! Я холодно улыбнулся, когда эта сияющая картина предстала перед моим внутренним взором. Ах, Гвидо! Целуй ее и ласкай, как душа пожелает, – ведь это в последний раз! Больше никогда чарующий взгляд не обратится на тебя в страхе или с симпатией, никогда больше это нежное тело не будет покоиться в твоих жарких объятиях, никогда больше твои поцелуи не станут обжигать изящно изогнутые губы – никогда, никогда больше! Твое время истекло – настали последние недолгие мгновения твоих греховных утех, так получи же от них все! Тебе никто не помешает! Испей последнюю каплю сладкого вина – моя рука не оторвет чашу от твоих губ в эту последнюю ночь твоей любви! Предатель, лжец и лицемер! Спеши насладиться счастьем то недолгое время, что тебе отпущено, закрой дверь плотнее, дабы чистые белые звезды не увидели твой любовный экстаз! Но дай ароматическим светильникам пролить свой мягкий искусственный блеск на всю ту сияющую красоту, которая разрушила твою чувственную душу и на которую тебе позволено взглянуть в последний раз! И пусть звучит музыка, музыка ее голоса, шепчущего тебе на ухо чарующую ложь! Она будет верна, говорит она. Ты должен ей верить, как верил я, и, веря ей вот так, расстанься с ней неторопливо и нежно, как ты желаешь. Расстанься с ней – навсегда!

Глава 17

На следующее утро, как мы и договорились, я встретил Феррари на вокзале. Лицо у него было бледное и осунувшееся, однако, увидев меня, он немного воодушевился. Он на удивление раздраженно и сварливо переругивался с носильщиками, таскавшими его багаж, спорил с ними упрямо и настойчиво, словно глухая старуха. Нервы у него явно были расстроены и напряжены, и все с облегчением вздохнули, когда он наконец вошел в свое купе. В руке он держал завернутый в желтую бумагу томик. Я спросил у него, интересная ли книга, на что он равнодушно ответил:

– Право, не знаю, только что купил. Очередная вещь Виктора Гюго. – Он показал мне титульный лист.

– «Последний день приговоренного к смерти», – медленно и отчетливо прочел я вслух. – А и в самом деле. Обязательно прочитайте. Очень занимательно.

Поезд почти было тронулся, когда он высунулся из окна и знаком попросил меня подойти.

– Помните! – прошептал он. – Я вверяю вам заботу о ней!

– Ничего не бойтесь! – ответил я. – Сделаю все, что в моих силах, чтобы заменить вас!

Он улыбнулся слабой смущенной улыбкой и пожал мне руку. Это были последние сказанные нами слова, поскольку поезд издал прощальный гудок, тронулся с места и уже через минуту быстро исчез из виду. Я остался один, один и с полной свободой действий: теперь я мог поступить со своей женой так, как мне заблагорассудится. Я мог бы даже убить ее, если бы захотел, – и никто бы мне не помешал. Я мог бы приехать к ней тем же вечером, объявить, кто я такой, обвинить ее в неверности и убить ударом ножа в сердце! Любой итальянский суд присяжных отыскал бы для меня смягчающие обстоятельства. Но зачем? Зачем мне попадать под обвинение в убийстве, пусть даже ради правого дела? Нет! Мой изначальный план был идеален, и мне нужно терпеливо следовать ему, хоть это и было нелегко. Пока я размышлял подобным образом, шагая от вокзала к дому, меня вдруг поразило неожиданное появление моего камердинера, который внезапно вырос передо мной будто из-под земли. Задыхаясь от бега, он вручил мне записку с пометкой «Чрезвычайно срочно». Она была от моей жены, и в ней содержалась всего одна строка:

Прошу вас, приходите немедленно. Стелла очень больна и хочет вас видеть.

– Кто это принес? – спросил я, ускорив шаг и знаком велев Винченцо следовать за мной.

– Старик, ваше сиятельство, Джакомо. Он плакал, весь трясся от горя и сказал, что у барышни горловая лихорадка – по-моему, он хотел сказать, что у нее дифтерия. Ей стало плохо посреди ночи, но няня решила, что ничего серьезного. С утра ей все хуже и хуже, и это очень опасно.

– За врачом, конечно же, послали?

– Да, ваше сиятельство. Так Джакомо сказал. Но…

– Но что? – быстро спросил я.

– Ничего, ваше сиятельство. Старик лишь сказал, что врач прибыл слишком поздно.

У меня упало сердце, к горлу подступили рыдания. Я остановился и велел Винченцо кликнуть извозчика – их пролетки стоят повсюду на главных улицах Неаполя. Я запрыгнул на сиденье и, приказав кучеру как можно быстрее везти меня на виллу Романи, сказал Винченцо, что не вернусь в гостиницу до вечера, после чего мы помчались по ведущей вверх дороге. Доехав до виллы, я увидел, что ворота открыты, словно меня ждали, а когда приблизился к главному входу, мне навстречу вышел Джакомо.

– Как ребенок? – нетерпеливо спросил я.

Он не ответил, лишь мрачно покачал головой и показал на человека с добродушным лицом, спускавшегося по лестнице. В нем я тотчас узнал известного врача-англичанина, жившего по соседству. Я повторил ему свой вопрос, он жестом пригласил меня пройти в боковую комнату и закрыл дверь.

– Дело в том, – прямо сказал он, – что случай очень запущенный. Девочка, очевидно, в последнее время находилась в ослабленном состоянии, поэтому легко подхватила витавшую рядом инфекцию. От природы организм у нее сильный, это я заметил, и, если бы меня вызвали, когда симптомы только начали проявляться, я бы ее вылечил. Няня сказала, что не решилась зайти в комнату к матери и побеспокоить ее после полуночи, иначе она позвала бы ее взглянуть на ребенка. К сожалению, сейчас я ничего не могу сделать.

Я слушал его словно во сне. Даже старая Ассунта не осмелилась зайти в комнату хозяйки после полуночи! Хотя ребенок мог быть серьезно болен и испытывать страдания. Причина была мне хорошо известна – слишком хорошо! Значит, пока Феррари наслаждался страстными объятиями и нежными прощаниями, мою малышку оставили бороться с болью и лихорадкой без материнской заботы и ласки. Не то чтобы они сильно помогли, но я, по своей глупости, надеялся, что хоть капелька женской добродетели оставалась в той, которую я напрасно считал первой и единственной любовью своей жизни! Доктор молча смотрел на меня, пока я стоял в задумчивости, и после паузы снова заговорил.

– Девочка очень хотела вас видеть, – сказал он. – И я уговорил графиню послать за вами, хоть ей очень не хотелось этого делать, поскольку она сказала, что вы можете заразиться. Конечно, всегда есть риск…

– Я не трус, – прервал я его, – хотя многие из нас, итальянцев, во время холеры оказываются малодушными и охваченными паникой тряпками, особенно по сравнению с отважными и бесстрашными англичанами. И все же есть исключения…

Доктор вежливо улыбнулся и поклонился.

– Тогда мне больше нечего сказать, кроме того, что вам неплохо бы тотчас пройти к моей маленькой пациентке. Мне необходимо отлучиться на полчаса, но после я вернусь.

– Постойте! – воскликнул я, схватив его за руку. – Есть хоть какая-то надежда?

Он мрачно посмотрел на меня.

– Боюсь, что нет.

– И ничего нельзя сделать?

– Ничего… кроме как обеспечивать ей покой и тепло. Я оставил у няни кое-какие лекарства, которые позволят ослабить боль. Я смогу лучше судить о ее состоянии, когда вернусь – тогда в болезни наступит кризис.

Еще через пару минут он вышел из дома, и молоденькая служанка проводила меня в детскую.

– А где графиня? – шепотом спросил я, мягкими шагами поднимаясь по лестнице.

– Графиня? – повторила девушка, широко открыв глаза от удивления. – У себя в спальне, ваше сиятельство. Синьора и не думает оттуда выходить из-за страха перед инфекцией.

Я сдержал едва не сорвавшееся с губ грубое ругательство. «Еще одно доказательство крайнего бездушия этой женщины!» – подумал я.

– Так она не видела ребенка?

– С тех пор, как та заболела? О нет, ваше сиятельство!

Очень осторожно, ступая на цыпочках, я вошел в детскую. Ставни было наполовину прикрыты, поскольку яркий свет беспокоил ребенка, у небольшой кроватки, застеленной белым, сидела Ассунта – ее смуглое лицо побледнело и почти застыло в тревожном ожидании. При моем появлении она подняла на меня взгляд и тихонько прошептала:

– Вот так всегда. Пресвятая Дева забирает лучших: сначала отца, потом дочь. Это верно и справедливо – остаются только худшие.

– Папа! – раздался негромкий стон, и Стелла села на постели среди смятых подушек с широко раскрытыми полубезумными глазами, пылающими щеками и полуоткрытым ртом, из которого вырывались торопливые прерывистые вздохи. Потрясенный ее искаженным страданиями лицом, я нежно обнял ее. Она слабо улыбнулась и попыталась меня поцеловать. Я прикрыл ладонью ее пересохший ротик и успокаивающим тоном прошептал:

– Стелла должна вести себя терпеливо и тихо. Стелла должна прилечь, так боль уйдет. Вот, вот так!

Девочка покорно улеглась, не сводя с меня пристального взгляда. Я опустился на колени рядом с кроваткой и с тоской смотрел на нее, пока Ассунта обтирала ей губы влажной салфеткой и делала все, чтобы облегчить боль, которую малышка так кротко терпела. С каждой секундой ее дыхание все больше учащалось и слабело.

– Ты ведь мой папа, да? – спросила девочка. Ее лоб и щеки запылали еще сильнее.

Я не ответил, лишь поцеловал крохотную ручку, которую держал в своей ладони. Ассунта покачала головой.

– Ах, бедняжка! Ее время близится – она видит отца. А почему бы нет? Он так ее любил – и уж точно бы пришел за ней, если бы святые позволили.

Она упала на колени и принялась с жаром молиться, перебирая четки. А Стелла обняла меня ручкой за шею, полуприкрыв глаза, и заговорила, дыша все натужнее.

– Папа, у меня так горло болит! – жалобно произнесла она. – Ты можешь сделать так, чтобы оно прошло?

– Как бы я этого хотел, дорогая! – прошептал я. – Я забрал бы у тебя всю боль, будь это возможно!

Она с минуту помолчала, потом сказала:

– Как же долго тебя не было! А сейчас я сильно заболела, чтобы с тобой поиграть! – Тут ее лицо озарилось бледной улыбкой. – Вот погляди на Тото! – слабым голосом воскликнула она, когда взгляд ее упал на старенькую потертую куклу в костюме клоуна, лежавшую у ее кроватки. – Бедненький Тото! Он подумает, что я его больше не люблю, потому что у меня болит горло. Дай его мне, папа! – Когда я выполнил ее просьбу, она обняла куклу одной рукой и, держась другой за меня, добавила: – Тото помнит тебя, папа. Ты знаешь, что привез его из Рима, и он тоже тебя любит… но не так сильно, как я.

Ее темные глаза лихорадочно заблестели. Она вдруг перевела взгляд на Ассунту, стоявшую на коленях, обхватив руками седую голову.

– Ассунта!

Старуха подняла взгляд.

– Малышка! – отозвалась она, и ее старческий голос задрожал.

– Почему ты плачешь? – с неподдельным удивлением спросила Стелла. – Ты не рада видеть папу?

Слова ее оборвал острый приступ боли, отдавшийся во всем теле. Она ловила ртом воздух, едва не задыхаясь. Мы с Ассунтой осторожно приподняли ее и прислонили спиной к подушкам. Боль медленно уходила, но ее личико побелело и застыло, на лбу выступили крупные капли пота. Я попытался ее успокоить.

– Дорогая, тебе нельзя говорить, – умоляюще прошептал я. – Постарайся лежать смирно, и горлышко будет не так болеть.

Она посмотрела на меня с тоской в глазах. А через пару минут тихонько попросила:

– Поцелуй меня, тогда я буду хорошей.

Я нежно ее поцеловал, и она закрыла глаза. Прошло десять минут, двадцать, тридцать – она не шевелилась. Потом вошел врач. Он взглянул на нее, предостерегающе посмотрел на меня, после чего тихонько встал у изголовья кровати. Внезапно девочка проснулась и улыбнулась нам троим ангельской улыбкой.

– Тебе больно, дорогая? – тихо спросил я.

– Нет! – пролепетала она так слабо и робко, что мы все затаили дыхание, чтобы ее услышать. – Я почти выздоровела. Ассунта снова должна одеть меня в белое платье, ведь здесь папа. Я знала, что он вернется!

И она посмотрела на меня ясными и умными глазами.

– У нее спутанное сознание, – тихо и сочувственно произнес врач. – Скоро все кончится.

Стелла его не услышала, она повернулась и устроилась у меня в объятиях, спросив сбивчивым шепотом:

– Ты ведь уехал не потому, что я плохо себя вела, да, папа?

– Нет, дорогая! – ответил я, зарывшись лицом в ее пышные кудри.

– А почему у тебя на глазах эти жуткие черные штуки? – спросила она так слабо и жалобно, как только возможно, так тихо, что я сам едва ее расслышал. – Тебе кто-то поранил глаза? Покажи мне глаза!

Я замешкался. Посмею ли я исполнить ее желание в последний час? Я поднял взгляд. Врач снова смотрел куда-то в сторону. Ассунта стояла на коленях, уткнувшись лицом в простыню и вознося молитвы святым. Я быстро опустил очки на нос и посмотрел в глаза своей малышке. Она тихонько вскрикнула от восторга:

– Папа, папа! – Потом вытянула ручки, и тут по всему ее телу прошла страшная дрожь.

Доктор подошел ближе, я незаметно поправил очки, и мы оба озабоченно склонились над страдающим ребенком. Лицо ее побледнело, потом приобрело синеватый оттенок, ее прекрасные глазки закатились и застыли, она вздохнула, обмякнув у меня на руках… умирая. И вот – умерла! Бедная моя девочка! Горло у меня перехватило от рыданий, я прижал к себе ее безжизненное тельце, и из глаз у меня хлынули горькие и жаркие слезы. В комнате воцарилось долгое молчание – гробовое, трепетное, благоговейное молчание, когда ангел смерти, бесшумно войдя и удалившись, забрал мою белую розу в свой бессмертный сад цветов.

Глава 18

Через некоторое время вкрадчивый голос врача, слегка дрожавший от волнения, вывел меня из горестных раздумий.

– Синьор, позвольте мне попросить вас удалиться. Бедное дитя! Теперь она освободилась от боли. Ее фантазия, что вы – ее отец, стала для нее прекрасным самообманом. Она сделала счастливыми ее последние минуты. Прошу вас пройти со мной – я вижу, что вы испытали сильное потрясение.

Я благоговейно положил хрупкое тельце на еще теплые подушки. Любовно погладил белокурую головку, закрыл темные, заведенные кверху остекленевшие глаза, поцеловал желтоватые, словно воск, щеки и бледные губы и сложил маленькие ручки в молитвенном положении. На мертвом детском личике застыла улыбка, выражавшая высшую мудрость и радость, величественная в своей простоте. Ассунта встала с колен и положила на грудь девочке распятие, по ее испещренному морщинами лицу лились слезы. Она вытерла их передником и проговорила дрожащим голосом:

– Надо сказать госпоже.

Доктор нахмурился. Он, очевидно, был истинным британцем, прямолинейным во взглядах и достаточно решительным, чтобы открыто их высказывать.

– Да, – отрывисто произнес он. – Госпоже, как вы ее называете, следовало быть здесь.

– Ангелочек не раз о ней спрашивала, – пробормотала Ассунта.

– Верно, – ответил он.

И снова воцарилось молчание. Мы стояли вокруг маленькой кроватки, глядя на пустую шкатулку, из которой исчезла утраченная драгоценность – дивная жемчужина невинного детства, которая отправилась, согласно красивому поверью, украсить праздничный наряд Святой Девы, во всем своем величии шествовавшей по небесам. Я ощущал глубокую печаль, к которой примешивалось какое-то странное мрачное удовлетворение. Мне казалось, что я как будто бы не потерял ребенка, а скорее заполучил его только для себя, чего раньше не было. Мертвой она казалась мне ближе, чем живой. Кто мог сказать, каким было бы ее будущее? Она бы выросла и стала женщиной – и что тогда? Какова обычная судьба, уготованная даже лучшим из женщин? Печаль, боль, переживания по пустякам, неутоленные желания, недостигнутые цели, разочарование в несовершенной и ограниченной жизни. Можете говорить что угодно в защиту противоположного мнения, но ее неполноценное положение по сравнению с мужчиной, физическая слабость, неспособность совершить что-то значимое на благо мира, в котором она живет, всегда будут в той или иной мере делать ее предметом жалости. В лучшем случае ей нужны нежность, поддержка и рыцарское заступничество ее супруга и мужчины. В худшем – она достойна того, что получает: безжалостного пренебрежения и безграничного презрения. Моя Стелла избежала этих опасностей и печалей – для нее печаль более не существовала. Мне показалось, что я радовался этому, глядя, как Ассунта закрывает ставни, словно показывая прохожим, что в дом пришла смерть. По знаку врача я вместе с ним вышел из комнаты. На лестнице он внезапно обернулся и спросил:

– Графине вы сообщите?

– Прошу прощения, – решительно ответил я. – Я совсем не в настроении наблюдать сцену.

– Вы думаете, она устроит сцену? – произнес он, удивленно приподняв брови. – Полагаю, однако, что вы правы! Она прекрасная актриса.

К этому моменту мы уже спустились по лестнице.

– Она очень красива, – уклончиво ответил я.

– О, очень! Несомненно. – Тут врач как-то странно нахмурил лоб. – На мой вкус, я предпочел бы уродство такой красоте. – С этими словами он ушел, скрывшись в коридоре, который вел в спальню «госпожи».

Оставшись один, я принялся расхаживать взад-вперед по гостиной, рассеянно глядя на ее дорогое убранство со множеством роскошных безделушек и украшений, большинство из которых я подарил жене в первые несколько месяцев после свадьбы. То и дело я слышал громкие истерические рыдания, сопровождаемые быстрыми шагами и шелестом дамских юбок. Через несколько мгновений вошел врач с сардонической улыбкой на лице.

– Да! – ответил он на мой вопрошающий взгляд. – Истерика, кружевные платочки, одеколон и попытки упасть в обморок. Все прекрасно сыграно! Я заверил даму, что нет ни малейшей опасности заразиться и по моему распоряжению в доме проведут тщательную дезинфекцию. Теперь мне нужно идти. Да, кстати, графиня просит, чтобы вы подождали здесь несколько минут, она хочет вам что-то передать и надолго вас не задержит. Я бы порекомендовал вам как можно скорее вернуться в гостиницу и выпить хорошего вина. До свидания! Если что-то смогу для вас сделать, прошу, обращайтесь!

Радушно пожав мне руку, он ушел, и я услышал, как за ним закрылась парадная дверь. Я снова принялся расхаживать из угла в угол, погруженный в печальные мысли. Я не услышал осторожных шагов по ковру у себя за спиной, поэтому, когда внезапно обернулся, с изумлением обнаружил, что оказался лицом к лицу со старым Джакомо, который протянул мне серебряный поднос с запиской, глядя на меня таким нетерпеливым и испытующим взором, что мне стало не по себе.

– Значит, ангелочек умерла, – пробормотал он тонким дрожащим голосом. – Умерла! Ах, какая жалость, какая жалость! Но мой хозяин не умер – нет-нет! Не такой уж я старый дурак, чтобы в это поверить.

Я, не обращая внимания на его сбивчивое бормотание, прочел записку, которую Нина передала мне через него.

«У меня разбито сердце! – гласили изящно написанные карандашом строки. – Не могли бы вы оказать любезность и телеграфировать синьору Феррари о моей ужасной потере? Буду вам премного обязана».

Я поднял взгляд от надушенного письма и посмотрел на морщинистое лицо дворецкого. Он был невысокого роста, очень сгорбленный, и что-то в моем мимолетном взгляде явно его зацепило и привлекло внимание, поскольку он сложил руки и пробормотал что-то, чего я не расслышал.

– Передайте своей госпоже, – медленно, повелительным тоном проговорил я, – что я выполню ее пожелание. Что я всецело к ее услугам. Понимаете?

– Да-да! Понимаю! – нервно пролепетал Джакомо. – Мой хозяин никогда не считал меня дураком, я всегда его понимал…

– Знаете, мой друг, – заметил я нарочито холодно и резко, – я уже слишком много наслышан о вашем хозяине. Эта тема меня раздражает! Будь ваш хозяин жив, он сказал бы, что у вас старческое слабоумие! Немедленно передайте графине мои слова.

Лицо у старика побледнело, губы задрожали, он попытался выпрямить согбенную старческую фигуру и продемонстрировать хоть какое-то достоинство, потом ответил:

– Ваше сиятельство, мой хозяин никогда бы так со мной не говорил… Никогда, никогда! – Тут его пыл угас, и он тихо пробормотал: – Хотя просто… я дурак… я ошибся… крепко ошибся… нет никакого сходства! – После небольшой паузы он послушно добавил: – Я передам ваши слова, ваше сиятельство. – И, согнувшись еще больше, он, шаркая, вышел из комнаты.

Сердце у меня сжалось. Я нагрубил бедному старику, однако подсознательно чувствовал, что так было нужно. Он внимательно и неустанно меня рассматривал, приближался ко мне с опаской, как-то странно дрожал, когда я к нему обращался, – все это служило мне предостережениями, что с этим верным слугой надо быть начеку.

Я взял шляпу и вышел из дома. Проходя по верхней террасе, заметил лежавший в траве круглый предмет – мячик Стеллы, который она бросала Уивису, чтобы тот ловил его и приносил ей. Я с нежностью поднял эту игрушку и положил в карман. Снова взглянув на темные окна детской, послал прощальный поцелуй своей дочурке, которая спала там вечным сном. Затем, усилием воли обуздав чувства, которые готовы был взять надо мною верх, торопливо зашагал прочь.

По дороге в гостиницу я зашел на телеграф и передал известие о смерти Стеллы в Рим Гвидо Феррари. Он удивится, подумал я, но уж никак не опечалится: бедный ребенок всегда стоял ему поперек дороги. Вернется ли он в Неаполь утешать теперь уже бездетную вдову? Только не он! Он прекрасно знает, что ей не нужны никакие утешения и что она воспримет смерть Стеллы так же, как и мою: как благословение, а не как утрату.

Войдя к себе в апартаменты, я велел Винченцо отвечать всем, кто бы ни пришел, что меня нет, и провел остаток дня в полном одиночестве. Мне предстояло много о чем подумать. Порвалась последняя тонкая ниточка, связывавшая меня с женой: ребенок, последнее хрупкое звено в длинной цепи лжи и обмана, ушел навсегда. Радовало меня это или печалило? Я сотни раз задавался этим вопросом и посмотрел правде в глаза, хоть и осознал ее не без дрожи. Я радовался – да, радовался! Радовался, что мой ребенок умер! Возможно, вы сочтете это бесчеловечным? Почему? Ей суждено было стать несчастной, теперь она стала счастливой!

Отныне трагедия жизни ее родителей могла разыгрываться, не огорчая и не омрачая дней ее детства, она была отрешена от всего этого, и я с радостью это осознавал. Ибо я оставался совершенно непреклонным: если бы моя малышка Стелла осталась жить, то даже ради нее я ни на йоту не отступил бы от своего плана мщения. Ничто не казалось мне столь первостепенным, как необходимость восстановить уважение к самому себе и свою поруганную честь. В Англии, как мне известно, подобными вещами занимается суд по бракоразводным делам. Адвокатам платят баснословные гонорары, а имена виновных и невиновных полощут на страницах бульварной лондонской прессы. Возможно, это прекрасный способ, но он не способствует возвышению человека в собственных глазах и, уж разумеется, не очень-то помогает восстановить утраченное достоинство. Он обладает одним преимуществом, позволяя преступной стороне действовать по-своему без дальнейшего вмешательства: обманутый муж свободен, брошен на произвол судьбы и осмеян. Несомненно, прекрасное разрешение вопроса, но мне оно не подходит. У каждого свой вкус! Любопытно было бы узнать: довольны ли бывшие супруги разводом, когда его получают? Пошла ли им на пользу вся эта разведенная ради них бумажная бюрократическая волокита и стала ли легче их жизнь? Рад ли, например, обманутый муж избавиться от неверной жены, бросив ее (в полном соответствии и с разрешения закона) в объятия своего соперника? Позвольте в этом усомниться! Как-то раз я услышал об одном странном деле в Англии. Человек, вращавшийся в высшем обществе, имея нечто большее, чем подозрения в неверности жены, развелся с ней – суд признал ее виновной. Несколько лет спустя он, будучи свободным, снова с ней встретился, влюбился в нее во второй раз и опять на ней женился. Она (естественно!) пришла в восторг от того, что он выставил себя таким дураком – поскольку после, что бы они ни делала, он не мог в отсутствие веских причин возмущаться без риска быть поднятым на смех. Так что теперь о количестве и «диапазоне» ее любовников скандально известно в определенных светских кругах, где она вращается, в то время как он, бедняга, должен держать язык за зубами и думать не сметь считать себя обманутым. В мире нет ничего более жалкого, чем такой человек: его же приятели тайком издеваются и глумятся над ним, его положение еще хуже, чем у раба на галерах, а в своих глазах он пал так низко, что не смеет даже втайне представить себе глубину своего падения. Некоторые, возможно, решат, что развод равносилен некоему клейму бесчестия. Наверное, раньше так оно и было, однако в наши дни общество сделалось весьма терпимым. Разведенные женщины появляются в самом изысканном светском обществе, и, что странно, там их в большинстве случаев отлично принимают и жалеют.

«Бедняжка! – скажет общество, беря лупу и благосклонно разглядывая прекрасную героиню свежего аристократического скандала. – Каким же негодяем был ее муж! Неудивительно, что ей понравился душка лорд такой-то! Конечно, с ее стороны это неправильно, но она так молода! Вышла замуж в шестнадцать лет – совсем ребенком! – сама не знала, что делала!»

Муж, о котором шла речь, мог быть лучшим и благороднейшим из людей – и уж никак не «негодяем», – однако его отчего-то представляют именно таковым и сочувствия ему не оказывают. И, кстати, весьма примечателен тот факт, что все красивые, известные и скандально знаменитые женщины «вышли замуж в шестнадцать лет». Как же это происходит? Я могу судить о южных народах, где девушки полностью созревают к шестнадцати годам, а к тридцати уже старухи. Но мне непонятно, как об этом говорят в Англии, где барышня в шестнадцать лет – чрезвычайно угловатая и нескладная простушка, без каких-либо «прелестей», чьи разговоры бессодержательны и глупы до полного изнеможения тех, кто вынужден их слушать. Эти замужества в шестнадцать лет, однако, являют собой единственное объяснение, которое резвые английские матроны могут дать столь значительному числу подобных семейств. Эти ранние браки вполне правдоподобно объясняют причины любви к чрезмерному употреблению косметики и частой окраске волос. Будучи молодыми (как они благородно заявляют), они хотят выглядеть еще моложе. Вот и прекрасно! Если мужчины не могут распознать этот тонкий обман, им нужно винить самих себя. Что же до меня, то я верю в ветхозаветную и, очевидно, глупую легенду о согрешении Адама и Евы и последовавшем за ним проклятии. Проклятии на мужчину, которое неумолимо исполняется и по сей день. Бог сказал:

«За то (запомните это за то!), что ты послушал голоса жены твоей (или твоей женщины, кем бы она ни была) и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: “не ешь от него” (дерево или плод, бывшие злом, изначально были предложены мужчине женщиной), проклята земля за тебя; со скорбию будешь питаться от нее во все дни жизни твоей».

Истинная правда! Проклятие довлеет над всеми, кто слишком доверится женщине, скорбь суждена всем, кто поддастся ее чарующей лести. Что толку от ее пустых оправданий в древней легенде: «Змей обольстил меня, и я ела». Если бы она его не послушала, ее бы не обольстили. Слабость и предательство были заключены в ней самой, и до сих пор там заключены. Сквозь все проникает их горечь. Женщина искушает, мужчина поддается, и врата рая, рая чистой совести и незапятнанной души, закрываются перед ними. На веки вечные божественное порицание эхом раздается над поколениями людскими, словно далекий гром, пробивающийся сквозь тучи. На веки вечные мы бессознательно несем его сквозь свои жизни тяжким грузом, пока боль не одолевает сердце и не утомляется разум. И мы жаждем конца всего этого, который есть смерть – таинственное безмолвие и тьма, от которой мы иногда содрогаемся, смутно гадая: может ли она быть хуже жизни?

Глава 19

Со дня смерти Стеллы прошло больше десяти дней. Ее мать попросила меня взять на себя хлопоты по организации похорон, объявив себя слишком больной, чтобы чем-то заниматься. Я был весьма рад выполнить ее просьбу, поскольку мог выбрать другое место для упокоения дочери, нежели фамильный склеп Романи. Я не мог вынести мысли о том, что крохотное, взлелеянное мною тело поместят разлагаться в жутком месте, где я пережил такие ужасы. Поэтому, известив всех, кого это могло касаться, что я действую по распоряжению графини, я выбрал чудесное место на открытом участке кладбища рядом с деревом, где услышал соловья в час своего величайшего отчаяния и страдания. Здесь мою малышку положили для вечного упокоения в тепло матери-земли, я густо обсадил могилу душистыми фиалками и примулами, а на поставленном там простом белом мраморном кресте распорядился выгравировать слова «Una Stella svanita»[3] в добавление к именам ее родителей и датам рождения и смерти.

С момента завершения всех обрядов я несколько раз навещал свою жену. Для меня она всегда была дома, хотя, разумеется, ради соблюдения приличий отказывала в приеме всем остальным. Выглядела она краше прежнего, принятый ею вид утонченной томности шел ей так же, как хрупкая белизна подходит оранжерейной лилии. Она полностью осознавала силу своей красоты и пользовалась ею в своих энергичных попытках меня очаровать. Однако я изменил тактику: я почти не обращал на нее внимания и никогда не отправлялся к ней с визитом, если она уж очень настойчиво меня об этом не просила. Все комплименты и знаки внимания с моей стороны совершенно прекратились. Теперь она ухаживала за мной, а я принимал ее ухаживания с безответным молчанием. Я играл роль неразговорчивого и сдержанного человека, предпочитавшего чтение старинного глубокомысленного трактата по метафизике даже ее очаровательному обществу. И частенько, когда ей очень хотелось со мной пообщаться, я сидел у нее в гостиной, перелистывая книгу и делая вид, что совершенно поглощен этим занятием, в то время как она, сидя в деревянном кресле с бархатной обивкой, в глубокой задумчивости смотрела на меня, и взгляд ее сочетал в себе уважение и восхищение – это выражение, прекрасно разыгранное, сделало бы честь и Саре Бернар.

Мы оба получали известия от Гвидо Феррари. Его писем к моей жене я, разумеется, не видел, однако она мне сказала, что он «глубоко потрясен и опечален известием о смерти Стеллы». Его адресованное мне послание звучало совсем по-иному. В нем он писал:

Вы сможете понять, мой дорогой граф, что я не слишком скорблю из-за смерти ребенка Фабио. Если бы его дочь осталась жить, признаюсь, ее присутствие сделалось бы для меня постоянным напоминанием о том, что я предпочел бы забыть. Она меня никогда не любила, она могла бы стать источником неприятностей и неудобств. Так что в целом я рад, что она не стоит у меня на дороге.

Далее в своем письме он сообщал:

Мой дядя находится на пороге смерти, но, хотя эта дверь перед ним распахнута настежь, он не может решиться сделать шаг вперед. Его нежелание не продлится очень долго – так говорят врачи. В любом случае я весьма надеюсь, что ждать мне придется не слишком долго, в противном случае я вернусь в Неаполь и пожертвую своим наследством, ибо очень обеспокоен и несчастен без Нины, хотя и знаю, что она находится в безопасности под вашей надежной защитой.

Именно этот абзац я прочитал своей жене, внимательно за нею наблюдая, пока медленно произносил содержавшиеся в нем слова. Она слушала, и ее щеки залились ярким румянцем – вспышкой негодования, – а брови расстроенно нахмурились, что было мне так знакомо. Губы ее сложились в сладостную и вместе с тем холодную улыбку, когда она тихо сказала:

– Должна вас поблагодарить, граф, за то, что вы мне показали, до какой степени может дойти дерзость синьора Феррари. Удивлена тем, какими словами он вам пишет! Дело в том, что мой муж был к нему столь привязан, что теперь он считает, будто имеет на меня некое воображаемое право. Он полагает, что я и впрямь являюсь его сестрой, которую он может тиранить, как иногда поступают братья! Я искренне сожалею, что была с ним столь терпелива и позволила ему слишком много вольностей.

«Совершенно верно!» – подумал я и горько улыбнулся. Моя игра была в самом разгаре, ходы приходилось делать быстро, на колебания и размышления времени не оставалось.

– Полагаю, синьора, – произнес я, нарочито растягивая слова, пока складывал письмо Гвидо и убирал его в записную книжку, – что синьор Феррари горячо надеется в весьма скором времени стать для вас кем-то большим, чем брат.

О женское лицемерие! Неудивительно, что они добиваются выдающихся успехов на театральной сцене: актерство есть их естественное состояние, они притворяются, как дышат! Эта особь не выказала ни тени смущения, она чистыми глазами посмотрела на меня с явным удивлением и издала презрительный смешок.

– И в самом деле! – произнесла она. – Тогда, боюсь, синьор Феррари обречен на разочарование в своих надеждах! Дорогой граф! – При этих словах она поднялась и быстро прошла по комнате ко мне тем грациозным скользящим шагом, который всегда напоминал мне приближение пантеры. – Вы и вправду хотите мне сказать, что его дерзость достигла подобной степени – это в высшей степени абсурдно, – что он надеется на мне жениться? – И, опустившись в кресло рядом со мной, она посмотрела на меня спокойным вопрошающим взглядом. Пораженный двуличностью этой женщины, я коротко ответил:

– Полагаю, да! Именно это он мне доверительно сообщил.

Она презрительно улыбнулась.

– Как много мне чести! А вы, граф, хоть не секунду подумали, что подобное предложение встретит мое одобрение?

Я молчал. Мысли у меня путались: мне было трудно столкнуться с таким предательством и противостоять ему. Как? Неужели у нее совсем нет совести? Разве все страстные объятия, долгие поцелуи, клятвы в верности и слова нежных признаний – ничто? Разве они стерлись у нее из памяти, как буквы на доске стираются губкой? Я почти пожалел Гвидо! Его судьба в ее руках была совершенно такой же, что в своем время и моя. Но, в конце концов, чему мне удивляться? С чего мне кого-то жалеть? Разве не я все это задумал? И разве это не часть моего отмщения?

– Скажите мне, – не умолкал сладкий голос моей жены, прервавший мои размышления, – вы и вправду воображаете, что предложение синьора Феррари было бы принято мною благосклонно?

Нужно было отвечать, продолжая разыгрывать комедию. Так что я без обиняков сказал:

– Синьора, я действительно так думал. Это казалось мне естественным заключением, сделанным на основании хода событий. Он молод, несомненно, красив и после кончины дяди обретет изрядное богатство – чего же большего вам желать? К тому же он был другом вашего мужа…

– И вот именно по этой причине я никогда за него не выйду! – оборвала она меня, решительно взмахнув рукой. – Даже если бы он мне и нравился в достаточной степени, что совсем наоборот (о, жалкая предательница), я не рискнула бы пойти на это, памятуя, что скажет общество о подобном союзе.

– Как, синьора? Прошу меня простить, если я вас не совсем понимаю.

– Как же вы не видите, граф? – продолжала она вкрадчивым тоном, словно прося, чтобы ей поверили. – Если бы я вышла замуж за человека, который слыл самым близким другом моего покойного мужа, то люди бы наверняка сказали, что до его кончины между нами что-то было, – общество так любит позлословить. Я просто знаю, что пошли бы подобные разговоры, а такой клеветы мне не вынести!

Как говорится, шила в мешке не утаишь! Вот тут ее виновность частично возвестила о себе. Совершенно безупречная женщина не смогла бы предвидеть осуждение общества с такой готовностью. Не ведая о зле, она не смогла бы просчитать последствия. Чрезмерно осторожная женщина выдает сама себя. Благородная дама, добродетельно вздрагивающая при виде античной статуи или обнаженной натуры, тем самым сразу заявляет всем, кто пожелает услышать, что в мыслях своих она подразумевает нечто большее, нежели произведение искусства, которое она осуждает. Абсолютная чистота не боится общественного порицания, она знает себе цену и уверена, что в конечном итоге одержит верх. Моя жена – увы, что я ее так называю! – была изначально порочна и лжива, однако сколь последовательна она была в своих попытках обеспечить себе благоприятное мнение общества! Бедный старый мир! Как же искусно его водят за нос и как снисходительно он принимает это одурачивание! Однако мне надо было ответить этой прекрасной лгунье, которая раскинула сеть из чудесных обманов, чтобы поймать меня, поэтому я с напускной учтивостью произнес:

– В моем присутствии, графиня, никто не посмеет вас оклеветать.

Она поклонилась и мило улыбнулась.

– Однако, – продолжал я, – если верно то, что вам нисколько не нравится синьор Феррари…

– Это так! – с внезапным жаром воскликнула она. – Он груб и невоспитан, я видела его пьяным, иногда он просто невыносим! Я его боюсь!

Я спокойно взглянул не нее. Лицо ее побледнело, а руки, занятые вышиванием по шелку, немного дрожали.

– В таком случае, – медленно продолжил я, – хоть мне и жаль бедного Феррари, он будет чрезвычайно разочарован! Признаться, с другой стороны, я даже рад, поскольку…

– Поскольку что? – нетерпеливо спросила она.

– Ну, – ответил я, разыграв некоторое смущение, – поскольку у других мужчин, которые будут добиваться руки прекрасной графини Романи, появится больше шансов.

Она покачала головой, и по ее лицу пробежало едва заметное разочарование.

– «Другие мужчины», о которых вы говорите, граф, вряд ли будут способны на подобные устремления, – легко вздохнув, произнесла она. – А особенно, – тут ее глаза возмущенно сверкнули, – после того, как синьор Феррари счел своим долгом приставить ко мне стражу. Полагаю, он хочет сохранить меня для себя – чрезвычайно дерзкое и глупое намерение! Остается лишь одно: я покину Неаполь до его возвращения.

– Зачем? – спросил я.

Она густо покраснела.

– Я не желаю с ним видеться, – после небольшой паузы ответила она. – Честно сказать, в последнее время он доставил мне немало причин для беспокойства. Я не потерплю его настойчивых ухаживаний, и, как я уже вам говорила, я его боюсь. Под вашей защитой я уверена, что нахожусь в полной безопасности, но я не всегда могу позволить себе такое удовольствие…

Момент настал. Я сделал пару шагов вперед.

– Почему нет? Все зависит только от вас.

Она вздрогнула и привстала с кресла. Рукоделие выпало у нее из рук.

– Что вы имеете в виду, граф? – неуверенно проговорила она смущенно и тревожно. – Я вас не понимаю!

– Я имею в виду то, что говорю, – ответил я холодно и, наклонившись, поднял упавший кусок шелка и протянул его ей. – Однако прошу вас, не волнуйтесь! Вы говорите, что не всегда можете позволить себе удовольствие пользоваться моей защитой. Полагаю, что вы это сможете, став моей женой.

– Граф! – Она запнулась.

Я поднял руку, знаком прося ее помолчать.

– Я прекрасно отдаю себе отчет, – деловито продолжил я, – что между нами существует большая разница в возрасте. У меня нет ни молодости, ни здоровья, ни красоты, дабы привлечь вас. Невзгоды и горькие разочарования сделали меня тем, каков я есть. Однако я обладаю почти неисчерпаемым богатством, у меня есть влияние и положение в обществе, и в дополнение к ним, – тут я пристально посмотрел на нее, – у меня есть огромное желание воздать должное вашим восхитительным качествам и дать вам все, чего вы заслуживаете. Если вы считаете, что способны быть со мной счастливы, скажите откровенно. Я не могу предложить страстного обожания молодого человека – кровь моя охладела, а сердце бьется медленно. Но что смогу сделать – сделаю обязательно!

Сказав это, я умолк, пристально глядя на нее. Она то бледнела, то краснела и, казалось, ненадолго погрузилась в раздумья. Затем вдруг торжествующе улыбнулась и посмотрела на меня дивными огромными глазами, взгляд которых был трогательным, томным и нежным. Она осторожно отложила вышивание и подошла ко мне. Я почувствовал на щеке ее теплое дыхание, ее странный взгляд зачаровывал меня, по моему телу пробежала невольная дрожь.

– Вы хотите сказать, – произнесла она с некоторым пафосом, – что хотите жениться на мне, но на самом деле меня не любите? – И она почти умоляюще положила мне на плечо белую руку. Ее музыкальный голос звучал низко и волнующе, она тихонько вздохнула.

Я молчал, отчаянно борясь с вспыхнувшим во мне глупым желанием прижать эту хрупкую ведьму к сердцу, покрыть ее уста поцелуями, поразить ее страстными объятиями! Однако я подавил в себе этот безумный порыв и стоял, не говоря ни слова. Продолжая смотреть на меня, она медленно сняла руку с моего плеча и ласково погладила меня по волосам.

– Нет… Вы и вправду меня не любите, – прошептала она. – Но я скажу вам правду: я люблю вас! – Она выпрямилась во весь рост и снова улыбнулась, произнеся эту ложь.

Я знал, что это ложь, однако схватил руку, чьи ласки жалили меня, крепко ее сжал и воскликнул:

– Вы любите меня? Нет, нет, не могу поверить… Это невозможно!

Она негромко рассмеялась.

– Однако это правда, – настойчиво проговорила она. – В тот первый раз, когда я вас увидела, я поняла, что непременно вас полюблю! Мой муж мне никогда даже не нравился, и, хотя кое в чем вы его напоминаете, вы совершено другой человек и превосходите его во всем. Верьте или нет, как вам угодно, но вы единственный мужчина на целом свете, которого я полюбила!

Она заявила это без малейшей тени смущения, с гордостью и сознанием собственного достоинства.

– Значит, вы станете моей женой?

– Стану! – ответила она. – И скажите… ведь вас зовут Чезаре, верно?

– Да, – машинально произнес я.

– Тогда, Чезаре, – нежно проворковала она, – я заставлю вас очень сильно меня полюбить!

И изящным движением своей гибкой фигуры она мягко прижалась ко мне, приблизив свое сияющее радостное лицо к моему.

– Поцелуйте меня! – сказала она и замерла в ожидании.

Словно во сне, я наклонился и поцеловал эти лживые сладкие губы! Я с куда большей охотой коснулся бы ртом жала ядовитого змея! И все же этот поцелуй пробудил во мне какую-то ярость. Я обвил руками ее наклоненную фигуру, осторожно повлек ее к кушетке, с которой она только что встала, и посадил рядом с собой, не переставая обнимать.

– Вы и вправду меня любите? – почти свирепо спросил я.

– Да!

– И я первый мужчина, который вам небезразличен?

– Да-да!

– И Феррари вам никогда не нравился?

– Никогда!

– Он хоть раз поцеловал вас, как я?

– Ни разу!

Господи! Как же свободно лилась из нее ложь! Прямо водопадом! И она произносила ее так искренне! Я поразился легкости и быстроте, с которыми она слетала с языка этой прелестной женщины, ощущая нечто похожее на тупое удивление, которое демонстрирует селянин, впервые увидевший, как ярмарочный фигляр метр за метром вытягивает изо рта разноцветную ленту. Я взял ее маленькую руку, на которой все еще было надетое мною обручальное кольцо, и тихонько надел ей на палец тонкий перстень с великолепными розовыми бриллиантами. Я долго носил с собой эту безделушку в ожидании момента, который все-таки настал. Нина с восторженным возгласом выскользнула из моих объятий.

– О, Чезаре! Какая прелесть! Как вы ко мне добры! – И, прильнув ко мне, она меня поцеловала. Затем, положив голову мне на плечо, вытянула руку, чтобы полюбоваться игрой бриллиантов на свету, но вдруг с некоторым беспокойством в голосе спросила: – Вы ведь не скажете Гвидо? Пока что?

– Нет, – ответил я. – Разумеется, я не стану ему ничего сообщать до его возвращения. Иначе он сразу же покинет Рим, а ведь мы не хотим, чтобы он тотчас вернулся, не так ли? – И я почти машинально принялся поигрывать ее белокурыми локонами, внутренне поражаясь столь быстрому успеху своего плана.

Она тем временем сделалась задумчивой и отрешенной. Несколько мгновений мы оба молчали. «Если бы она только знала, – подумал я. – Если бы она только вообразила, что ее обнимает рука ее же мужа, человека, которого она дурачила и обманывала, бедного глупца, над которым она издевалась и которого презирала, чья жизнь стала препятствием на ее пути и чьей смерти она радовалась!» Улыбалась ли она тогда столь же сладко? Стала бы она тогда меня целовать?

Она продолжала прижиматься ко мне, некоторое время пребывая в задумчивости, то и дело вертя на пальце подаренное мною кольцо. Вскоре она подняла на меня взгляд.

– Вы окажете мне одну услугу? – томным голосом спросила она. – Сущую мелочь, пустяк! Но она доставит мне огромное удовольствие!

– Какую же? – поинтересовался я. – Вам стоит лишь сказать, и я все выполню!

– Ну… Снимите ваши темные очки лишь на минуту! Мне хочется увидеть ваши глаза.

Я быстро вскочил с дивана и ответил ей с некоторой холодностью:

– Просите, все, что пожелаете, кроме этого, моя красавица. Самый слабый свет причиняет моим глазам острейшую боль, которая потом долгие часы изматывает мне нервы. Поэтому пока что довольствуйтесь мною таким, каков я теперь, однако обещаю вам, что ваше желание исполнится…

– Когда же? – нетерпеливо прервала она меня.

Я наклонился и поцеловал ей руку.

– Вечером в день нашей свадьбы, – ответил я.

Она покраснела и кокетливо отвернулась.

– Ах, как же долго ждать! – с легкой обидой произнесла она.

– Очень надеюсь, что не очень долго, – выразительно заметил я. – Сейчас у нас ноябрь. Могу я просить вас уменьшить мое ожидание? Позвольте мне назначить нашу свадьбу на второй месяц будущего года?

– Но мое вдовство! Смерть Стеллы! – слабо возразила она, осторожно прижав к глазам надушенный платочек.

– В феврале исполнится полгода со дня смерти вашего мужа, – решительным тоном произнес я. – Вполне достаточное время для траура такой молодой женщины, как вы. А потеря ребенка настолько усиливает ваше одиночество, что совершенно естественно и даже необходимо, чтобы вы как можно скорее обрели покровителя. Общество вас не осудит, можете быть уверены. К тому же уж я-то знаю, как заставить замолчать сплетников, смакующих пикантные подробности.

Ее губы изогнулись в торжествующей улыбке победительницы.

– Будь по-вашему, – сдержанно согласилась она. – Если вы, известный всему Неаполю как совершенно равнодушный к женщинам человек, теперь захотите вести себя как нетерпеливый влюбленный, я не стану возражать! – И она одарила меня быстрым задорным взглядом ее мечтательных темных глаз. Я это заметил, однако церемонно отвечал:

– Вам, графиня, как и мне, хорошо известно, что я не влюбленный по общепринятым представлениям, но я с готовностью признаю: да, я нетерпелив.

– И почему же? – спросила она.

– Потому что, – ответил я, чеканя каждое слово, – я желаю, чтобы вы были моей, и только моей, желаю безраздельно владеть вами и осознавать, что никто не сможет встать между нами и помешать моим желаниям, связанным с вами.

Она весело рассмеялась.

– В добрый час! Вы и вправду влюбленный, хоть этого и не знаете! Ваше достоинство не позволяет вам поверить в то, что вы действительно влюблены в меня, но наперекор самому себе вы влюблены – и это так!

Некоторое время я стоял перед ней в почти угрюмом молчании и наконец произнес:

– Если вы так говорите, графиня, значит, наверное, так оно и есть. У меня нет опыта в так называемых сердечных делах, и мне трудно подобрать определение охватившим меня чувствам. Я лишь ясно осознаю очень сильное желание стать абсолютным властелином вашей судьбы. – При этих словах я непроизвольно сжал руку в кулак.

Она этого не заметила, однако ответила мне с изящным наклоном головы и улыбкой.

– Я не желала бы себе лучшей доли, – сказала она, – ибо уверена, что судьба моя будет заключать в себе блеск и красоту, а вы станете ее направлять!

– Она будет такой, какой вы пожелаете, – тихо пробормотал я. Затем, внезапно сменив тон, произнес: – Желаю вам спокойной ночи, графиня. Уже поздно, а состояние моего здоровья требует раннего отхода ко сну.

Она поднялась с кушетки и сочувственно посмотрела на меня.

– Значит, вы и впрямь сильно страдаете? – нежно спросила она. – Простите меня! Но, возможно, внимательный уход поможет вам полностью восстановить силы. Мне будет отрадно думать, что я смогу помочь вам поддерживать себя в добром здравии.

– Покой и счастье, несомненно, пойдут мне на пользу, – ответил я. – И все же предупреждаю вас, дорогая моя, что, беря меня в мужья, вы получите человека, побитого жизнью, чрезвычайно капризного, чье хроническое недомогание может оказаться бременем для вашей молодой натуры. Вы уверены, что приняли разумное решение?

– Совершенно уверена! – твердо ответила она. – Ведь я вас люблю! И не всегда же вы станете болеть – на вид вы такой сильный.

– В известной мере я силен, – ответил я, машинально выпрямляясь во весь рост. – Что касается мышц, они у меня остались, но моя нервная система совершенно расстроена. Я… Как, что случилось? Вам нездоровится?

Она вдруг смертельно побледнела, в глазах ее мелькнули изумление и ужас. Решив, что она вот-вот упадет в обморок, я протянул руки, чтобы поддержать ее, однако она отстранила их благодарным и вместе с тем тревожным жестом.

– Ничего страшного, – слабо пробормотала она. – Внезапное головокружение… Мне показалось… Нет, пустое! Скажите, а вы не родня семейству Романи? Когда вы выпрямились, вы стали так похожи на… на Фабио! Я решила, – с содроганием закончила она, – что увидела его призрак!

Я подвел ее к стулу и настежь распахнул окно, хотя вечер выдался прохладный.

– Вы устали и перенервничали, – спокойно ответил я. – У вас слишком живое воображение. Нет, я не родня семейству Романи, хотя, возможно, мне присущи некоторые особенности их поведения. В этом многие люди похожи друг на друга. Но вы не должны поддаваться подобным фантазиям. Посидите спокойно, отдохните, и скоро вам станет лучше.

Я налил в стакан воды и протянул его ей. Она медленно сделала несколько глотков, откинувшись на спинку стула, на который я ее усадил, и мы молча стали глядеть на темнеющее ноябрьское небо. Взошла луна, но ее скрывали плывшие по небосводу облака, в которых то и дело появлялись разрывы, и в лунном свете лицо Нины казалось мертвенно-бледным, похожим на неприкаянный дух жертвы обмана и убийства. Порывистый ветер зловеще стонал в листве увядающего плюща и шумел в тяжелых ветвях огромного кипариса, стоявшего на лужайке, будто гигантский призрачный плакальщик, затянутый в черное и словно ожидавший лесной тризны. Падали редкие крупные капли дождя – нежданные слезы, выжатые некоей силой из темного сердца неба. Моя жена вздрогнула.

– Закройте окно, – сказала она и оглянулась на меня, стоявшего у стула у нее за спиной. – Мне гораздо лучше. Я повела себя очень глупо. Сама не знаю, что на меня нашло, но в какое-то мгновение я испугалась, ужасно испугалась – вас!

– Не очень-то хорошо по отношению к будущему мужу, – тихо заметил я, по ее просьбе закрывая окно на запоры. – Так мне настаивать на извинении или нет?

Она нервно рассмеялась и поиграла кольцом с розовыми бриллиантами.

– Еще не поздно, – продолжал я. – Если вы, собравшись с мыслями, все-таки решите не выходить за меня, просто скажите об этом. Я спокойно приму свою судьбу и не стану вас винить.

При этих словах она очень встревожилась, встала и просительным жестом коснулась моей руки.

– Вы точно не обиделись? – спросила она. – Знаете, я ведь не вас испугалась… просто глупые фантазии… не могу их объяснить. Но теперь я пришла в себя, и я всего лишь слишком счастлива. Нет, ни за что на свете я не утрачу вашу любовь – вы должны мне поверить! – И она ласково коснулась губами моей руки.

Я осторожно убрал руку и с почти отеческой нежностью погладил ее по голове, после чего тихо сказал:

– Если так, то мы обо всем договорились и все хорошо. Позвольте посоветовать вам хорошенько выспаться этой ночью: нервы у вас ослабли и подверглись небольшому потрясению. Хотите, чтобы я сохранил нашу помолвку в тайне?

Пару секунд она размышляла, потом ответила:

– Пока что, возможно, так будет лучше всего. Хотя, – рассмеялась она, – каким наслаждением было бы увидеть, как у всех остальных женщин слюнки потекут от зависти, когда они узнают о моей удаче! И все же, если рассказать эту новость кому-то из наших друзей… Кто знает?.. Она может случайно дойти до Гвидо, и…

– Понимаю! Можете рассчитывать на мою осмотрительность. Спокойной ночи, графиня!

– Можете называть меня Ниной, – тихо прошептала она.

– В таком случае, Нина, – произнес я с некоторым усилием, легонько целуя ее, – спокойной ночи! И пусть приснюсь вам я!

Она ответила на мои слова благодарной улыбкой, а когда я выходил из комнаты, махнула мне на прощание рукой. На пальце у нее, словно огненный язычок, сверкнуло подаренное мною кольцо с бриллиантами. Свет от розовых ламп, свисавших с расписного потолка, оттенял ее изысканную красоту, смягчая черты до воздушного свечения и нежного сияния, и, когда я шел домой в вечерней тьме, а отяжелевший воздух сулил приближение бури, ее прекрасное лицо и фигура стояли у меня перед глазами, словно мираж. Ее блестящие волосы вились перед моим мысленным взором подобно огненным змейкам. Ее точеные руки, казалось, манили к себе, а жар ее губ догорал на моих губах.

Погруженный в мучительные раздумья, я несколько часов бродил по городу. Наконец разразилась гроза. Дождь стоял сплошной стеной, но, не обращая внимания на непогоду, я продолжал идти, словно позабытый всеми изгой. Похоже, я один остался в живых среди стихии и темноты. Завывание ветра и раскаты грома, яростный грохот волн, торопливо бивших о берег, потоки воды, лившиеся на мою непокрытую голову, – ничего этого я не слышал и не чувствовал. В жизни человека случаются моменты, когда физические ощущения притупляются под бременем сердечных мук, когда негодующая душа, уязвленная омерзительной несправедливостью, на время забывает о своем жалком тленном узилище. Полагаю, именно такое настроение овладело мною тогда, поскольку, делая шаг за шаг, я не отдавал себе отчета, куда направляюсь. Похоже, на меня нахлынуло ощущение полного одиночества, самим мною созданное безмолвие. Мне казалось, что даже зло обходит меня стороной, что во всей огромной вселенной не существует ничего, кроме меня и неотступного темного ужаса, называемого Отмщением. Внезапно в голове у меня прояснилось, я больше не двигался в глухом и слепом оцепенении. Перед глазами у меня сверкнула молния, за которой последовал свирепый раскат грома. Я увидел, в какое дикое место забрел. Эти тяжелые ворота, тянущийся куда-то вдаль участок земли, призрачное белесое мерцание, словно из тьмы вырастали тени дорожных столбов – как же все это было мне знакомо! Кладбище!

Я смотрел сквозь железную ограду с лихорадочным любопытством зрителя, наблюдающего за поднятием занавеса перед последним актом трагедии. Небо вновь расколола вспышка молнии, на мгновение высветив вдали очертания мраморного склепа Романи. Там драма началась – где же она закончится? Медленно, очень медленно перед моим мысленным взором предстало лицо моей умершей дочери, казавшееся таким юным и серьезным, когда на него снизошла спокойная и не по-земному мудрая улыбка смерти. И тут меня охватила какая-то странная жалость, сожаление о том, что ее тельце будет лежать не в склепе, а под мокрой землей, омываемой потоками дождя. Мне захотелось поднять ее с холодного ложа, перенести в какое-то прибежище, где есть свет, тепло и веселье, согреть в своих объятиях и вернуть к жизни. И, пока мой ум одолевали эти глупые фантазии, из моих глаз потекли горячие слезы, обжигавшие щеки. Эти слезы принесли мне облегчение: натянутые как струна нервы постепенно успокоились, и я мало-помалу пришел в себя. Отвернувшись от манивших меня надгробий, я сквозь ревущую грозу зашагал обратно в город, на сей раз с уверенностью и осознанием того, куда иду. К гостинице я подошел уже за полночь, но для Неаполя это не поздно, так что ни мое неурочное появление, ни моя грязная и мокрая одежда не вызвали любопытства толстого швейцара-француза.

– О, Боже мой! – вскричал он. – Такой достопочтенный мсье – и ему в грозу было нечем укрыться! Почему мсье не послал за своим экипажем?

Я оборвал эти восклицания, положив ему во всегда бывшую наготове руку пять франков, и заверил его, что прогулка в такую погоду доставила мне массу новых ощущений. Он в ответ улыбнулся и принялся поздравлять меня с тем же пылом, с которым только что меня жалел.

Когда я дошел до своих апартаментов, мой камердинер Винченцо уставился на мою мокрую растрепанную одежду, но тактично промолчал. Он быстро помог мне сменить промокший костюм на теплый халат, затем принес бокал горячего портвейна с пряностями, однако выполнил эти обязанности с такой непроницаемой серьезностью, что я внутренне улыбнулся и вместе с тем восхитился сдержанностью этого человека. Уже собираясь отойти ко сну, я бросил ему наполеондор[4]. Он посмотрел на него задумчивым и вопрошающим взглядом и спросил:

– Его сиятельство желает что-то купить?

– Ваше молчание, друг мой, вот и все, – смеясь, ответил я. – Поймите, Винченцо, и вам, и мне будет лучше, если вы будете безоговорочно выполнять мои распоряжения, не задавая вопросов. Счастлив слуга, который, каждый вечер видя своего хозяина пьяным, рассказывает всем, что никогда не служил у такого трезвого и обходительного господина! Вот ваша роль, Винченцо, играйте ее должным образом, и мы никогда не поссоримся.

Он мрачно улыбнулся и без единого слова положил в карман золотой – как истинный тосканец, каковым он и был. Сентиментальный слуга, чьи возвышенные чувства не позволяют ему принять дополнительные чаевые, – полный вздор, уж будьте уверены. В такое я никогда не верил. Труд всегда требует оплаты, а что в наш век сложнее, чем быть честным? Так уж легко молчать о чужих делах? Подобные геракловы подвиги заслуживают награды! Слуге, которому щедро сыплешь поощрения в дополнение к его жалованью, можно доверять, если же ему недоплачивать, то никакие небесные и земные силы не заставят его держать язык за зубами.

Оставшись наконец один в своей спальне, я не стал сразу ложиться. Я снял темные очки, так верно мне служившие, и с некоторым любопытством посмотрел на себя в зеркало. Я никогда не разрешал Винченцо заходить ко мне в спальню ночью или утром до того, как оденусь, чтобы он не застал меня без этого неотъемлемого элемента моего нового образа, поскольку в этом случае, полагаю, даже его вышколенное самообладание могло бы поколебаться. Ведь, лишившись дымчатых очков, я выглядел бы таким, каким был на самом деле, – молодым и энергичным, несмотря на седые волосы и бороду. Мое лицо, прежде осунувшееся и усталое, теперь округлилось и приобрело здоровый цвет, в то время как мои глаза, зеркало души, сверкали ясностью и огнем природного здоровья и физической силы.

Задумчиво глядя на свое отражение, я гадал: как получилось, что я не выглядел больным? Душевные страдания, которые я постоянно испытывал, хоть и сопровождались неким мрачным удовлетворением, обязательно должны были оставить на моем лице неизгладимый след. Однако известно, что люди с ввалившимися глазами и выражением безысходности на землистом лице не обязательно находятся в бедственном положении. Куда чаще они страдают от разлития желчи или несварения желудка и не знают более тяжких горестей, чем неспособность утолить свой аппетит произведениями кулинарного искусства. Человек может быть наделен большой физической силой и безупречным телосложением, его лицо и внешний вид могут свидетельствовать о его полной внутренней гармонии. При этом нервы его могут находиться в напряжении и он способен испытывать куда большие душевные страдания, чем если бы его тело медленно резали на части зазубренными ножами. И все же это не оставит у него на лице никаких следов, пока его кровью и плотью правит молодость.

Так это происходило и со мной, и я думал, что бы она – Нина – сказала, если бы увидела меня без маски, таким, какой я есть, в тишине моей спальни. Эта мысль породила еще одну, при которой я мрачно улыбнулся. Я обручен! Обручен со своей же женой и во второй раз помолвлен с одной и той же женщиной! Какая же разница между этими и моими первыми ухаживаниями за ней! Кто тогда был большим глупцом, чем я – обожающим, страстным и преданным? И кто теперь более зловеще устремлен, кто холоднее и безжалостнее меня? До кульминации моего отмщения оставалась пара шагов. Я смотрел в будущее, как смотрят в бинокль на море, и видел надвигавшуюся, словно корабль-призрак, развязку. Она приближалась не быстро и не медленно, но неотвратимо и безмолвно. Я мог просчитать каждое событие и очередность его наступления и знал, что мне не стоило опасаться неудачи. Сама природа – солнце, луна и звезды, смена времен года – все, похоже, способствовало восстановлению справедливости. Двуличие человека может на некоторое время помочь сокрытию истины, однако в конце концов правда всегда восторжествует. Однажды решившись, твердо следуйте к достижению своей цели, и вы с удивлением увидите, как все вокруг способствует этому, если только вы не поддадитесь внутренней слабости, заставляющей вас колебаться. Знаю, что прежде я был слаб, очень слаб, иначе бы жена и лучший друг меня не одурачили. Но теперь мне передалась сила живущего внутри меня демона. Моя рука уже железной хваткой вцепилась в две никчемные, лживые жизни, и я поклялся не знать отдыха и не отступать, пока не свершится возмездие. Поклялся! Свидетелями моей клятвы стали земля и небо, и теперь они взывали к ее неукоснительному исполнению.

Глава 20

Быстро наступила зима, или то, что неаполитанцы считают зимой. Еще через некоторое время воздух наполнился несильным холодом и промозглой влажностью, которые, будучи недостаточными для бодрящего морозца, значительно снизили темп жизни и угнетающе повлияли на настроение жителей города. Однако смена времени года не очень-то подействовала на их беспечное, веселое отношение к жизни: люди пили больше горячего кофе, чем обычно, и согревали ноги танцами от полуночи до самой зари. Холера отошла далеко в прошлое, уборка города и профилактические меры, о которых так много говорили и которые советовали соблюдать, дабы не допустить очередной вспышки в следующем году, были забыты, и смеющиеся толпы легко перепрыгивали через могилы умерших, словно это были источавшие аромат цветочные клумбы. «Сегодня! Сегодня!» – вот что все кричали. Неважно, что случилось вчера или что произойдет завтра, – оставьте это всем святым и Мадонне! В конце концов, в этом безрассудстве присутствовало некое рациональное зерно, поскольку корень всех самых горьких бед человечества кроется в пагубной привычке оглядываться в прошлое или смотреть в будущее и никогда полноценно не жить сегодняшним днем. К тому же приближался карнавал, который хоть и лишился многих своих лучших, самых привлекательных черт, по-прежнему прокатывался по улицам Неаполя с каким-то красочным безумием, которым в свое время сопровождались празднества в честь бога Бахуса.

Я вспомнил о приближавшемся празднике утром 21 декабря, когда заметил некие необычные попытки Винченцо контролировать выражение своего лица, которое, несмотря на все его усилия, расплывалось в лучезарной улыбке, словно он думал о чем-то забавном. Наконец он выдал себя, осторожно спросив, не собираюсь ли я поучаствовать в карнавале. Я улыбнулся и покачал головой. Винченцо сначала засомневался, но потом набрался смелости и произнес:

– Ваше сиятельство разрешит?..

– Вам выставить себя дураком? – прервал я его. – Разумеется! В свободное время веселитесь как вам заблагорассудится. Обещаю, что не стану спрашивать, чем вы занимались.

Он остался очень доволен и стал служить мне с еще большим рвением, нежели раньше. Когда он накрывал стол к завтраку, я спросил его:

– Кстати, когда начинается карнавал?

– Двадцать шестого числа, – несколько удивленно ответил он. – Вашему сиятельству, конечно же, это известно.

– Да-да, – нетерпеливо бросил я. – Знаю, но забыл. Я уже не столь молод, чтобы забивать голову всякими пустяками. Что там у вас за письма?

Он протянул мне небольшой поднос с письмами в конвертах различной формы: от знатных дам, просящих почтить их моим обществом, от торговцев, умоляющих оказать им честь, став их покупателем. Все от подхалимов и льстецов мужского и женского пола, подумал я, с отвращением просматривая их. Тут мой взгляд упал на конверт необычной квадратной формы с жирной черной каймой и четким почтовым штемпелем «Рим». «Наконец-то!» – подумал я и тяжело вздохнул. Затем повернулся к камердинеру, который тщательно протирал чашку и блюдце.

– Можете идти, Винченцо, – коротко сказал я.

Винченцо поклонился, дверь бесшумно открылась и закрылась – он ушел.

Я медленно вскрыл печать на конверте, содержащем судьбоносное письмо от Гвидо Феррари, его смертный приговор самому себе!

Мой лучший друг! – гласило письмо. – По «черному флажку» на конверте вы догадываетесь, что у меня хорошие вести. Мой дядя, благодарение Богу, наконец-то скончался! Я его единственный и бесспорный наследник. Я свободен и, конечно же, тотчас вернусь в Неаполь после того, как улажу со стряпчими пустяковые юридические формальности. Полагаю, что могу спланировать свое возвращение на 23-е или 24-е число текущего месяца, но точную дату телеграфирую, а также, если возможно, и точный час своего приезда. Не откажите в любезности не извещать об этом графиню, поскольку я хочу сделать ей сюрприз. Бедняжка! Уверен, что ей очень одиноко, и я хочу увидеть в ее глазах первую вспышку восторга и удивления! Вы это понимаете, друг мой, не так ли, или это кажется вам безрассудством? Как бы то ни было, я счел бы весьма неучтивым держать вас в неведении касательно моего возвращения домой и знаю, что вы исполните мое желание не сообщать это известие Нине. Как же она обрадуется и что за прекрасный карнавал ждет нас этой зимой! Знаете, у меня никогда не было так легко на сердце! Возможно, это все оттого, что карманы у меня значительно потяжелели. Я рад деньгам, поскольку они делают меня более достойным ее, и хотя все ее письма ко мне полны величайшей нежности, мне все-таки кажется, что она будет обо мне лучшего мнения, поскольку теперь мое положение стало ближе к ее. Что же до вас, мой дорогой граф, то по возвращении я первым делом с лихвой верну вам свой довольно большой долг. Тогда честь моя будет восстановлена, и вы, уверен, будете лучшего мнения о вашем покорном слуге,

Гвидо Феррари.

Вот такое я получил письмо и вновь и вновь его перечитывал. Некоторые слова врезались мне в память, словно выжженные пламенем. «Все ее письма ко мне полны величайшей нежности». О, жалкий простофиля! Одураченный до высшей степени безрассудства, как и я в свое время! Она, достигшая совершенства в предательстве, дабы усмирить его ревность и пресечь малейшие подозрения насчет своего поведения в его отсутствие, несомненно, писала ему сладкие, как мед, послания, наполненные нежными эпитетами и клятвами в верности, даже когда знала, что собирается замуж за меня. Меня! Боже праведный! Что же это за дьявольская пляска смерти!

«По возвращении я первым делом с лихвой верну вам свой довольно большой долг» (весьма большой, Гвидо, – настолько большой, что вы понятия не имеете о его размере). «Тогда честь моя будет восстановлена, – частично и моя тоже, – и вы, уверен, будете лучшего мнения о вашем покорном слуге». Возможно, что и так, Гвидо, мой покорный слуга, вероятно, когда вы послужите мне до самого конца, я, не исключено, буду о вас лучшего мнения. Но не раньше! А пока что… Несколько минут я напряженно размышлял, затем, сев к столу, написал следующее письмо.

Дорогой друг! С восторгом узнал о вашей удаче и с еще большей радостью воспринял весть о том, что вы вскоре вновь осчастливите нас своим присутствием! Я восхищен вашим планом удивить графиню и для этого выполню все ваши пожелания. Однако вы, со своей стороны, должны оказать мне пустяковую услугу: после вашего отъезда все мы сильно заскучали, и я намереваюсь заново начать увеселения, дав 24-го числа (в канун Рождества) званый ужин в честь вашего возвращения – эпикурейский пир для мужского общества. Поэтому прошу вас оказать мне любезность, назначив возвращение на этот день, и по прибытии в Неаполь направиться прямиком ко мне в гостиницу, дабы я мог иметь удовольствие первым поприветствовать вас должным образом. Телеграфируйте ответ и точное время прибытия вашего поезда – мой экипаж будет ожидать вас на вокзале. Начало ужина, конечно же, можно назначить по вашему желанию: как вам восемь часов вечера? После трапезы вы можете отправиться на виллу Романи, когда соблаговолите, – ваша радость от сюрприза даме и ее восторгов еще более усилится, если последует легкая задержка. Уверенный, что вы не откажетесь выполнить прихоть старика, остаюсь навеки ваш,

Чезаре Олива.

Закончив это послание, написанное нарочито измененным и неразборчивым почерком, я сложил его, запечатал и надписал адрес, после чего вызвал Винченцо и велел ему немедленно его отправить. Как только тот ушел исполнять мое поручение, я принялся за свой так и не тронутый завтрак и постарался поесть как обычно. Однако мысли мои текли слишком быстро, чтобы обеспечить хороший аппетит. Я сосчитал по пальцам оставшиеся дни – четыре, всего четыре между мною и… чем? Ясно было одно: мне нужно увидеться со своей женой, или, лучше сказать, невестой – и сегодня же. Затем я начал размышлять о том, как развивались мои ухаживания с того вечера, когда она объявила, что любит меня. Я виделся с ней часто, хотя и не ежедневно, а ее поведение поочередно выражало нежность, обожание, застенчивость, великодушие и пару раз страстную любовь, хотя такие ее порывы я с холодностью пресекал. Ибо хоть я и многое мог вынести, любая вспышка показных чувств с ее стороны вызывала у меня отвращение и пробуждала во мне такую всепоглощающую ненависть, что, когда она вела себя со мной нежнее обычного, я боялся, как бы моя сдерживаемая ярость не вырвалась наружу и не заставила бы убить ее тут же, как ядовитую змею, расплющив ей череп, – а это была бы слишком легкая смерть для такой, как она.

Я предпочитал добиваться ее расположения одними лишь подарками, а ее руки всегда были готовы принять то, что я или другие хотели ей предложить. Она никогда ни от чего не отказывалась – от редкого бриллианта до простого цветка, а ее самыми сильными страстями были тщеславие и алчность. Сверкающие драгоценности из украденной сокровищницы Кармело Нери, безделушки, которые я отобрал специально для нее, кружева, богато вышитые наряды, букеты оранжерейных цветов, позолоченные коробки с дорогими конфетами – ей годилось все, и она забирала все это с алчным блеском в глазах, который даже не трудилась скрывать. Нет, она скорее демонстрировала всем своим поведением, что воспринимала эти подношения как должное.

В конечном итоге какая разница, думал я, сколько стоило то, чем я владел, если это помогало мне свершить наказание, которое я ей уготовил? Я изучал ее нрав с научной холодностью и видел его врожденную порочность, искусно скрываемую под тонким слоем добродетели. С каждым днем она все ниже опускалась в моих глазах, и меня мучила мысль о том, как я вообще мог полюбить такую вульгарную и пошлую особу. Разумеется, она красива. Но столь же красивы многие падшие женщины, которые продают себя на улицах за деньги и которые, несмотря на свой преступный промысел, менее отвратительны, чем женщина, на которой я когда-то женился. Просто красивое лицо и фигуру можно купить столь же легко, как цветок, но верное сердце, чистая душа и возвышенный ум, способные сделать из женщины ангела, не продаются и редко достаются кому-то из мужчин. Ибо красота, хоть и быстро преходящая, становится для всех нас ловушкой: она горячит нам кровь помимо нашей воли – уж таковы мы, мужчины. Как же получилось, что даже я, теперь возненавидевший ту, которую когда-то любил, не смог смотреть на ее внешнюю красоту без вновь вспыхнувшей глупой страсти? Страсти, несшей в себе нечто убийственное, восхищения, бывшего почти звериным, чувства, которое я не мог обуздать, хоть и презирал себя все то время, пока оно длилось! В сильнейшем из нас есть ахиллесова пята, и коварные женщины прекрасно знают, где мы наиболее уязвимы. Всего один тщательно рассчитанный булавочный укол – и рушатся все преграды из осторожности и сдержанности. Мы готовы отдать душу за улыбку или поцелуй. Разумеется, в Судный день, перед лицом вечной погибели, мы сможем привести Творцу свой последний довод, повторив слова первого обманутого мужчины: «Жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел!»

В тот день я, не теряя времени, отправился на виллу Романи. Я поехал туда в своем экипаже, взяв с собой обычные галантные подношения в виде большой позолоченной корзины, полной белых фиалок. Их дивный аромат напомнил мне тот день, когда родилась Стелла, и тотчас же у меня в ушах прозвучали слова, сказанные тогда Гвидо Феррари. Какими загадочными они показались мне в то время и как ясно прозвучали теперь! Прибыв на виллу, я нашел свою невесту в ее будуаре, одетую в простое домашнее платье, если таковым можно назвать длинное одеяние из белого кашемира, отороченное брабантскими кружевами и лебяжьим пухом. Ее густые волосы свободно ниспадали на плечи, она уютно устроилась с книгой в бархатном кресле у пылающего камина. Весь ее вид выражал изнеженную непринужденность и грациозность, но она вскочила на ноги, как только камеристка доложила о моем приходе, и подошла ко мне с обычной очаровательной приветливостью, в которой угадывалось нечто величественное, словно монарх, принимающий подданного.

Я преподнес ей цветы, произнеся несколько обычных светских комплиментов, предназначавшихся скорее для ушей задержавшейся в комнате служанки, после чего добавил, понизив голос:

– У меня важные новости. Могли бы мы поговорить с глазу на глаз?

Она улыбнулась в знак согласия, изящным жестом пригласила меня сесть и тотчас отпустила камеристку. Как только за девушкой закрылась дверь, я сразу перешел к делу, не дожидаясь, пока моя жена снова усядется в кресло у камина.

– Я получил письмо от синьора Феррари.

Она слегка вздрогнула, но ничего не сказала, лишь наклонила голову и вопросительно приподняла изящно изогнутые брови, словно говоря: «В самом деле! И какое же это имеет отношение ко мне?» Я пристально посмотрел на нее и продолжил:

– Он вернется через два-три дня и говорит, что наверняка… – Тут я улыбнулся. – Что вы наверняка будете очень рады его видеть.

На этот раз Нина чуть привстала с кресла, губы ее шевельнулись, словно она собиралась что-то сказать, но она промолчала и сильно побледнела, вновь опустившись на лиловые бархатные подушки.

– Если, – продолжал я, – у вас есть причина полагать, что он поведет себя с вами дурно, узнав о вашей помолвке со мной, из-за несбывшихся надежд, тщеславия или своекорыстия (ибо вы, конечно же, никогда не давали ему повода), я бы посоветовал вам отправиться на несколько дней навестить каких-нибудь друзей, пока его раздражение немного не уляжется. Как вам такой план?

Похоже, она несколько секунд размышляла, затем подняла свои прекрасные глаза, одарила меня томным послушным взглядом и ответила:

– Все будет так, как вы захотите, Чезаре! Синьор Феррари, разумеется, вспыльчив и горяч, он вполне может совершить какую-то дерзость… Но в этом деле вы совершенно не думаете о себе! Конечно же, и вам угрожает опасность подвергнуться оскорблениям с его стороны, когда он все узнает.

– Я буду начеку, – тихо произнес я, – К тому же я с легкостью прощу любую выходку с его стороны – по-моему, это будет совершенно естественно! Лишиться всякой надежды когда-либо завоевать любовь такой женщины, как вы, наверное, станет тяжелым испытанием для его страстной и порывистой натуры. Бедняга! – вздохнул я и благожелательно-снисходительно покачал головой. – Кстати, это правда, что вы ему писали?

Я задал этот вопрос как бы между прочим, но он застал ее врасплох. У нее перехватило дыхание, она впилась в меня острым тревожным взглядом, но, увидев, что лицо мое осталось бесстрастным, сразу же взяла себя в руки и ответила:

– О да! Мне пару раз пришлось написать ему о делах, связанных с моим покойным мужем. К моему превеликому сожалению, Фабио на случай своей смерти назначил его одним из доверенных лиц, распоряжающихся наследством, и подобное его положение доставляет мне чрезвычайные неудобства, поскольку дает ему некоторое право надзирать за моими действиями. На самом же деле он ничего не может. Он, несомненно, преувеличил, говоря, сколько раз я ему писала, – подобный поступок вполне соответствует его дерзкой натуре.

Хотя последнее замечание адресовалось мне почти как вопрос, я оставил его без ответа и вернулся к первоначальной теме разговора.

– Итак, что же вы думаете? – спросил я. – Останетесь здесь или уедете на несколько дней?

Она поднялась с кресла, подошла и опустилась на колени рядом со мной, обхватив мою руку крохотными ладошками.

– С вашего позволения, – тихо ответила она, – я отправлюсь в монастырь, где меня воспитывали. Он находится в двенадцати или пятнадцати километрах отсюда, и я думаю… – тут ее лицо приняло прелестнейшее выражение невинности и кротости, – думаю, мне хочется побыть в уединении, то есть на некоторое время посвятить себя молитвам, прежде чем я вступлю во второй брак. Любезные монахини будут так рады меня увидеть… Вы ведь, конечно, не возражаете? Это станет прекрасной прелюдией и приготовлением к моему будущему.

Я схватил ее нежные руки и сильно сжал их, глядя на ее коленопреклоненную фигуру, похожую на фигуру возносившей молитвы облаченной в белые одежды праведницы.

– Разумеется! – хрипло проговорил я. – Это станет лучшей подготовкой из всех возможных! Никто из нас не ведает, что может произойти, мы не в в состоянии предсказать, ждет нас жизнь или смерть, и очень мудро подготовиться и к тому, и к другому словами покаяния и молитвы! Я восхищаюсь вашим высоким духовным стремлением, моя дорогая! Конечно же, поезжайте в монастырь! Я навещу вас там, когда гнев и горестные страдания нашего друга Феррари сменятся молчанием и смирением. Да, отправляйтесь в монастырь к добрым и праведным монахиням и, когда станете молиться за себя, помолитесь за упокой души вашего покойного мужа. И… И за меня! Эти молитвы, искренние и чистые, произнесенные вашими чистыми устами, быстро долетят до небес! Что же до молодого Гвидо… Не бойтесь… Обещаю, что больше он не станет вам доку– чать!

– Ах, вы его не знаете! – прошептала она, покрывая поцелуями мои руки, все еще сжимавшие ее запястья. – Боюсь, что он доставит вам множество неприятностей.

– В любом случае я найду, как его унять, – сказал я, отпуская ее и глядя, как она вставала с колен и выпрямлялась рядом со мной, гибкая и хрупкая, словно покачивающийся на ветру белый ирис. – Вы никогда не давали ему повода надеяться – поэтому у него нет причин жаловаться.

– Верно! – с готовностью ответила она, улыбаясь безмятежной улыбкой. – Но я так нервничаю! Я всегда воображаю себе беды, которые в результате не случаются. Итак, Чезаре, когда же мне следует отправиться в монастырь?

Я с равнодушным видом пожал плечами.

– Ваша покорность моей воле, моя красавица, – холодно произнес я, – очаровательна и весьма мне льстит, однако я вам не повелитель… пока что! Прошу вас, решайте сами и назначьте отъезд на удобное для вас время.

– Тогда, – с решительным видом ответила она, – я поеду сегодня. Чем скорее, тем лучше, ибо какое-то предчувствие подсказывает мне, что Гвидо нас переиграет и приедет раньше обещанного. Да, я отправлюсь сегодня же.

Я поднялся, собираясь уходить.

– В таком случае вам пора собираться в дорогу, – с церемонной вежливостью произнес я. – Заверяю вас, что одобряю ваше решение. Если вы сообщите настоятельнице монастыря, что я ваш жених, полагаю, мне позволят увидеться с вами, когда я приеду?

– О, разумеется, – ответила она. – Добрые монахини сделают для меня все что угодно. Их устав предусматривает непрестанное молитвенное бдение, и правила у них очень строгие, но они не касаются прежних воспитанниц, а я – одна из их любимиц.

– Естественно! – заметил я. – А вы тоже присоединитесь к непрестанному бдению?

– О да!

– Нужна незапятнанная душа вроде вашей, – произнес я с ироничной улыбкой, которой она не заметила, – дабы молиться перед гостией, не испытывая угрызений совести! Завидую вашему счастью. Я бы не смог… но вы, наверное, куда ближе к ангелам, нежели нам это известно. Значит, вы станете за меня молиться?

Она подняла глаза, глядя на меня с благоговейной нежностью.

– Конечно, стану!

– Благодарю вас! – произнес я, подавив в себе жгучее презрение и отвращение, вызванное ее лицемерием. – Благодарю вас от всего сердца! От всего сердца! Прощайте!

Она подошла, или, скорее, подплыла ко мне, и ее белое одеяние струилось вслед за ней, а золотистые волосы сверкали в отблесках пламени в камине и лившихся в окно лучах зимнего солнца. Она взглянула на меня – в ее глазах сверкнула колдовская томность – и надула красные губки.

– И вы не поцелуете меня на прощание? – спросила она.

Глава 21

На какой-то момент я потерял самообладание. Теперь я едва помню, что тогда делал. Знаю лишь, что почти грубо сжал ее в объятиях, помню, что страстно целовал ее губы, шею и лоб и, когда пылко ее обнимал, вдруг подумал, какая же она злодейка, и это заставило меня отпустить ее с такой быстротой, что она схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Нина тяжело и возбужденно дышала, лицо ее покраснело. Выглядела она пораженной, но уж точно не раздосадованной. Нет, она не злилась, но я испытал приступ раздражения на самого себя из-за то, что так глупо себя повел.

– Прошу прощения, – пробормотал я. – Я забыл, я…

Едва заметная улыбка тронула уголки ее губ.

– Вы полностью прощены, – тихо проговорила она. – И не нужно извинений.

Улыбка ее сделалась шире, она вдруг рассмеялась прерывистым смехом, сладким и серебристым, как звук колокольчика, и смех этот пронзил меня, словно нож. Не этот ли самый смех звенел у меня в ушах, когда я стал свидетелем ее любовных объяснений с Гвидо на тропинке? Не эта ли жестокая насмешка едва не свела меня с ума? Я не мог больше этого выносить и отшатнулся, а она перестала смеяться и удивленно посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Послушайте! – произнес я нетерпеливо, почти яростно. – Не надо так смеяться! Ваш смех рвет мне нервы, он… он ранит меня! И вот почему. Когда-то… очень давно… в годы юности… я любил одну женщину. Она не была похожа на вас… нет… поскольку была лживой! Лживой до мозга костей… лживой в каждой сказанном ею слове. Понимаете? Она ничем вас не напоминает… ничем! Но она смеялась надо мной… она сломала и исковеркала мою жизнь… она разбила мне сердце! Сейчас это все в прошлом, я никогда о ней не думаю, вот только ваш смех напомнил мне о ней… Вот так! – Я взял ее за руки и поцеловал их. – Я рассказал вам о своей юношеской глупости – забудьте об этом и простите меня! Теперь же вам пора готовиться к отъезду? Если я могу быть чем-то полезен, скажите – вы знаете, где меня найти. До свидания! И да будет покойна ваша чистая совесть! – И я положил свою пылающую руку на ее голову с тяжелой копной золотистых волос.

Она решила, что я таким образом ее благословляю. А я подумал… одному Богу ведомо, что я подумал… если подобным образом можно налагать проклятия, то в тот момент я увенчал ее своим гневом! Я не осмелился больше оставаться рядом с ней, поскольку не ручался за себя, и, не сказав больше ни слова и не взглянув на нее, быстро вышел.

Я знал, что она поражена и одновременно довольна, считая, что таким образом смогла подвигнуть меня на выражение чувств, однако я даже не оглянулся, чтобы поймать ее прощальный взгляд. Я просто не мог это сделать, меня буквально тошнило и от нее, и от самого себя. Я в прямом смысле разрывался между любовью и ненавистью. Любовью, порожденной лишь физическим влечением, и ненавистью, порожденной глубокой душевной раной, излечить которую было едва ли возможно.

Как только я избавился от чар ее кружащей голову красоты, мысли мои потекли спокойнее, а поездка в экипаже обратно в гостиницу по приятному однообразию декабрьского дня остудила мою разгоряченную кровь и окончательно привела меня в чувства. День выдался великолепный, ясный и свежий, в ветерке ощущался привкус моря. Воды залива сверкали стальной синевой, переходящей в темный желтовато-коричневый цвет, над берегами Амальфи висел легкий туман, напоминавший серый, с серебристыми и золотистыми вкраплениями занавес. По улицам шли женщины в красочных нарядах, неся на головах наполненные до краев корзины с фиалками, оставлявшие за собой чудесный аромат. Туда-сюда сновали грязные оборванные ребятишки, отбрасывая спутанные темные кудри с карих миндалевидных глаз, и с яркими, как солнце, улыбками протягивали перед собой букеты роз и нарциссов, умоляя проезжавших купить их «ради младенца Христа, который скоро придет на землю!».

В церквях звонили и перекликались колокола в честь святого Фомы, чей праздник отмечался в тот день, и город погрузился во всеобщее веселье, которое на самом деле свойственно всем городам на континенте, но кажется странным мрачному лондонцу, впервые наблюдающему подобное беспричинное веселье. Он привык к сдержанному смеху, вырывающемуся у него во время редких посещений театра, где он может посмотреть «оригинальный» английский перевод французской комедии, но не способен понять, почему глупые неаполитанцы так задорно смеются, поют и кричат, просто радуясь жизни. И после долгих и мучительных раздумий он решает, что они просто плуты, отбросы общества и только он один может считаться достойным представителем рода человеческого, образцом цивилизованности и респектабельности. И посему являет собой печальное зрелище в глазах «неполноценных» иностранцев. В глубине души нам его жаль, и мы верим, что если бы он смог отказаться от своих «островных» привычек и предрассудков, то, вероятно, смог бы наслаждаться жизнью так же, как и мы!

Проезжая по улицам, я заметил собравшуюся на углу небольшую толпу, оживленно жестикулирующую и громко смеющуюся. Эти люди слушали импровизатора – странствующего поэта, пухлого человечка, у которого наготове были всевозможные рифмы и который умел с поразительной легкостью сочинять стихи на любую тему и акростихи на любое имя. Я остановил экипаж, чтобы послушать его стихотворные экспромты, многие из которых оказались превосходными, и бросил ему три франка. Он один за другим подбросил их в воздух и поймал ртом, сделав вид, что проглотил, после чего с неповторимой гримасой стянул с головы мятую шляпу и воскликнул:

– Я все еще голоден, ваше сиятельство!

Это вызвало очередной взрыв смеха у его развеселившихся слушателей. Он оказался веселым поэтом, лишенным всякого тщеславия, и его добродушный юмор заслуживал еще нескольких серебряных монет, которые я ему и вручил. В ответ он пожелал мне «хорошего аппетита и благоволения Пресвятой Девы!». Представьте себе увенчанного литературными лаврами английского лорда, стоящего на углу Риджент-стрит и глотающего полупенсовики за свои вирши! Тем не менее странные гордецы, встретившись с таким «импровизатором», могли бы собрать материал для многих так называемых «поэтов», чьи имена загадочным образом восхваляются в Англии.

Далее мне попалась группа ловцов кораллов в красных шляпах, сгрудившихся вокруг небольшой жаровни, где потрескивали каштаны, сверкая гладкими глянцевыми бочками и испуская дивные ароматы. Они весело подпевали звукам старой гитары, выводя знакомую мне песню. Подождите! Где я ее слышал? Постойте-ка!

Лимона цвет прекрасный,

Пусть все умрут от страсти,

Ты прыгай, тра-ля-ля…

Вспомнил! Когда я выполз из склепа через вырытый разбойниками ход, когда сердце мое наполнялось радостными ожиданиями, которым не суждено было сбыться, когда я верил в истинность любви и дружбы, когда увидел сверкавшее на глади моря утреннее солнце и подумал – бедный глупец! – что его длинные лучи походят на множество радостных золотистых флажков, развешанных на небесах для олицетворения счастья от моего освобождения из когтей смерти и возвращения к свободе, – вот тогда я услышал вдали голос моряка, напевавшего эти куплеты. И искренне вообразил, что эти страстные строки говорили обо мне! Ненавистная музыка – воистину горькая и сладкая! Я чуть было не зажал руками уши, услышав ее теперь и вспомнив, в каких обстоятельствах услышал ее перед этим! Ведь тогда мое сердце было страстным, чувствительным и живым для всех проявлений нежности и любви, а теперь оно умерло и сделалось холодным, словно камень. Лишь его останки были со мной, утягивая меня за собой вниз, в странную могилу, где они лежали, в могилу, где упокоились и все мои заблуждения, горестные сожаления и воспоминания. Поэтому не удивительно, что их крохотные призраки восставали из небытия и преследовали меня, говоря: «Не заплачешь ли ты по этой утраченной сладости? Не смягчишься ли при этом воспоминании?» или «Не влечет ли тебя желание былой радости?». Однако душа моя стала глуха и неумолима ко всем этим искушениям. Я жаждал лишь справедливости, сурового и неумолимого правосудия – и знал, что обрету его.

Возможно, вам трудно представить себе, что человек способен вы́носить и исполнить столь длительный план мести, как мой. Если читающий эти строки англичанин, то, знаю, это покажется ему почти непостижимым. Холодная кровь северянина в сочетании с его открытым и не склонным к подозрительности характером обладает, надо признаться, преимуществами над нами в делах, касающихся личных оскорблений. Англичанин, насколько мне известно, неспособен долгое время копить в себе чувство обиды даже по отношению к неверной жене: он слишком равнодушен, он считает это ниже своего достоинства. Но мы, неаполитанцы, можем продолжать вендетту всю жизнь – из поколения в поколение! Вы скажете, что это плохо, аморально и не по-христиански. Несомненно! В душе мы больше чем наполовину язычники, мы такие, какими нас сделала наша родина и ее традиции. Нам нужно второе пришествие Христа, прежде чем мы научимся прощать тех, кто так бессовестно нас использует. Подобная доктрина представляется нам всего лишь игрой слов, хромающим на обе ноги принципом, годящимся лишь для детей и священников. А кроме того, простил ли сам Христос Иуду? В Евангелии об этом не говорится!

Добравшись до своих апартаментов в гостинице, я почувствовал себя измотанным и измученным. В тот день я отдыхал и не принимал гостей. Когда я отдавал распоряжения Винченцо, в голову мне пришла одна мысль. Я подошел к стоявшему в комнате шкафчику и отпер потаенный ящик. Внутри лежал прочный кожаный кофр. Я вытащил его, потом велел Винченцо отстегнуть ремешки и открыть его. Он повиновался и не выказал ни тени удивления, когда его глазам предстала пара богато украшенных пистолетов.

– Неплохое оружие? – небрежно спросил я.

Камердинер вытащил их из кофра один за другим и придирчиво осмотрел.

– Их нужно почистить, ваше сиятельство.

– Хорошо! – коротко ответил я. – Тогда вычистите их и приведите в порядок. Они могут мне понадобиться.

Невозмутимый Винченцо поклонился и, взяв пистолеты, собрался было выйти из комнаты.

– Постойте!

Он обернулся. Я пристально посмотрел на него.

– Полагаю, вам можно доверять, Винченцо, – произнес я.

Он преданно выдержал мой взгляд.

– Может настать день, – тихо продолжил я, – когда мне придется испытать вашу верность.

Темные глаза тосканца, секундой ранее острые и ясные, сверкнули и увлажнились.

– Ваше сиятельство, вам стоит только приказать! Когда-то я был солдатом и знаю, что такое долг. Однако есть куда лучшая служба – благодарность. Я всего лишь ваш бедный слуга, но вы покорили мое сердце. Я отдам за вас жизнь, коли вы этого захотите!

Он умолк, несколько устыдившись подобного проявления чувств, грозившего уничтожить его маску бесстрастия, снова поклонился и повернулся к двери, но я вновь его окликнул.

– Вашу руку, друг мой, – просто сказал я.

Он принял ее с удивленным и польщенным видом, потом наклонился и поцеловал ее прежде, чем я смог ее убрать, и на этот раз буквально выскочил из комнаты, напрочь позабыв о своей обычной чопорности.

Оставшись один, я в смущении раздумывал над его поведением. Бедняга любил меня, это было очевидно, но почему, я не знал. Я сделал для него не больше, чем обычный хозяин может сделать для хорошего слуги. Я частенько вел себя с ним нетерпеливо и даже грубо, и все же «покорил его сердце» – он сам это сказал. Какое ему до меня дело? И почему мой старый дворецкий, бедняга Джакомо, столь преданно хранил воспоминания обо мне? Почему даже пес до сих пор любил и слушался меня, в то время как самые дорогие и близкие мне люди – жена и лучший друг – с такой радостью забыли обо мне и так стремились вычеркнуть меня из памяти! Возможно, верность теперь не в чести среди образованных людей? Вероятно, это истлевшая добродетель, сохранившаяся лишь у грубой черни и животных? Возможно, прогресс стремился к такому результату – и, несомненно, к нему привел.

Я устало вздохнул, упал в стоявшее у окна кресло и стал смотреть на лодки с белыми парусами, скользившие, словно серебристые всполохи, по сине-зеленым водам. Вскоре мое рассеянно обращенное на залив внимание привлекли звуки бубна, и, выглянув на проходившую под балконом улицу, я увидел танцевавшую там молодую девушку. На нее было приятно смотреть: она танцевала с изысканной и одновременно скромной грацией. Однако красота ее лица заключалась не столько в совершенстве линий, сколько в задумчивом выражении, в котором читались благородство и гордость. Закончив танцевать, она подняла бубен с ясной, но просящей улыбкой. В бубен посыпались медь и серебро, я тоже внес свою лепту, и она тотчас же высыпала все полученное в кожаный мешочек, который нес сопровождавший ее красивый молодой человек, увы, совершенно слепой. Эта пара была мне хорошо знакома, я часто их видел, и история их весьма трогательна.

Девушка обручилась с молодым человеком, когда он занимал приличное положение, работая по серебру в ювелирной мастерской. Но внезапно тот лишился зрения, и без того испорченного напряженным и кропотливым трудом. Конечно же, он сразу потерял место и остался без всяких средств. Юноша предложил невесте расторгнуть помолвку, но та предпочла отказаться от свободы и настояла, чтобы они немедленно поженились. Она добилась своего и всецело посвятила себя мужу – танцевала и пела на улицах, чтобы они могли хоть как-то прокормиться. Она научила его плести корзины, чтобы он не чувствовал себя целиком зависящим от нее, а потом продавала их, да так успешно, что он постепенно всерьез занялся этим ремеслом. Бедное дитя! Она и вправду была почти дитя, с прелестным личиком, освещенным самоотречением и отвагой ее повседневной жизни. Неудивительно, что она завоевала симпатии добросердечных и импульсивных неаполитанцев: они смотрели на нее, словно на героиню романа. А когда она проходила по улицам, осторожно ведя за руку ослепшего мужа, никто в городе, даже самые отпетые негодяи, не смел и взглядом обидеть ее и обращался к ней не иначе как с уважением. Она была доброй, невинной и честной. Как же так вышло, раздумывал я, что мне не удалось покорить сердце такой же женщины, как она? Разве только беднякам дано обладать старыми как мир добродетелями – честью и верностью, любовью и преданностью? Было ли что-то в жизни богачей, что убивало добродетель на корню? Очевидно, что рано начатое воспитание никак не связано с конечными результатами: разве мою жену не воспитывали в монастыре, где монахини славились простотой и набожностью, разве ее родной отец не назвал ее «чистой, как цветок на алтаре Пресвятой Девы»? И все же в ней таилось зло, и ничто его не искоренило, ведь в ее случае даже религия была всего лишь изящной ширмой, сценическим эффектом, призванным скрыть ее врожденное лицемерие.

Мои мысли начали тяготить и утомлять меня. Я взял том с очерками по философии и принялся читать с целью отвлечься от размышлений на одну и ту же тему. День тянулся медленно, и я обрадовался наступлению вечера, когда Винченцо, заметив, что ночь будет холодной, затопил у меня в комнате камин и зажег лампы. Незадолго до того, как подать ужин, он протянул мне письмо, сказав, что его только что доставил кучер графини Романи. На конверте стояла печать с моим девизом. Я развернул послание. Оно начиналось со слов «Монастырь Благовещения Пресвятой Девы» и содержало следующее:

Любимый! Добралась благополучно, монахини были очень рады меня видеть, и вам будет оказан самый теплый прием, когда вы приедете. Постоянно о вас думаю – как же я была счастлива нынче утром! Вы, кажется, очень сильно меня любите, отчего же вы не всегда так внимательны к вашей верной Нине?

Я с яростью скомкал письмо и швырнул его в пляшущие языки пламени недавно затопленного камина. От исходившего от него слабого запаха духов меня затошнило – этот тонкий аромат напоминал африканскую циветту, неслышно и мягко крадущуюся за добычей сквозь переплетение тропических зарослей. Надушенная бумага всегда вызывала у меня отвращение – и среди мужчин я не одинок: напрашивается мысль, что пальцы пишущей на ней женщины, наверное, источают какую-то ядовитую или заразную субстанцию, которую дама пытается скрыть с помощью химических соединений. Не позволив себе думать о «верной» Нине, как она себя называла, я снова принялся за чтение и не отрывался от него даже за ужином, когда Винченцо подавал мне блюда с безмолвной торжественностью, хоть я и чувствовал, что он смотрел на меня с некоторым беспокойством. Полагаю, я выглядел усталым – и уж точно так себя чувствовал, поэтому отправился спать раньше обычного. Время, казалось, тянулось слишком медленно – неужели конец никогда не наступит?

Следующий день принес с собой томительные часы ожидания, продлившиеся до самого заката, словно узник, влачащий за собой цепь с тяжелыми кандалами. И, когда серое зимнее небо на пару мгновений озарилось алым сиянием, когда вода стала похожей на кровь, а облака – на пламя, по телеграфным проводам пронеслись несколько слов. Слова эти подстегнули мое нетерпение, встряхнули душу и подтолкнули каждую клеточку моего тела к немедленному действию. Они были чрезвычайно просты, ясны и лаконичны:

От Гвидо Феррари, Рим, в Неаполь графу Чезаре Оливе. Приезжаю к вам 24 сего месяца. Поезд прибывает в 6:30 вечера. Непременно прибуду к вам, как вы того пожелали.

Глава 22

Вот и сочельник! День выдался на редкость холодным, с частыми недолгими секущими дождями, но ближе к пяти часам вечера погода улучшилась. Тучи, плотной серой пеленой застилавшие небо, начали расползаться в стороны, открывая небольшие голубые и золотистые просветы. Море стало похоже на широкую атласную ленту, собранную в складки и отсвечивавшую синевато-матовым блеском. По улицам расхаживали цветочницы, мелодично и призывно крича: «Цветы! Кому цветы?» – и протягивали прохожим свой соблазнительный товар: не пучки остролиста и омелы, как это принято в Англии, а розы, лилии и нарциссы. Магазины были украшены букетами и корзинами фруктов и цветов, всюду были красочно разложены подарки для людей любого возраста, на любой вкус и кошелек – от коробки конфет за франк до диадемы за миллион. Во многих окнах красовались рождественские вертепы с лежащим в яслях младенцем Иисусом. Ребятишки с круглыми от восторга глазами любовно разглядывали его восковую фигурку, после чего, взявшись за руки, бежали в ближайшую церковь, где, по обряду, тоже стояли ясли. Там они опускались на колени и молили младенца Иисуса, своего «братика», чтобы тот их не забывал, с верой столь же трогательно наивной, сколь и незапятнанной.

Мне говорили, что в Англии в канун Рождества самым обыденным зрелищем являются витрины мясных лавок, увешанные тушами недавно забитых животных, из пастей которых торчат пучки остролиста, что прохожие воспринимают с чревоугодническим одобрением. Разумеется, в подобном чествовании рождения Христа нет ничего благолепного. Ничего живописного, ничего поэтического. Даже ничего правоверного, ибо Христос родился на востоке, где люди вообще едят мало, особенно мяса. Остается только удивляться, какое отношение это пышное и грубое пищевое великолепие имеет к появлению Спасителя, который явился к нам в столь убогой обстановке, что у Него не было даже приличного крова над головой. Однако, возможно, англичане трактуют Евангелие как-то по-своему и считают, что волхвы с востока, которые должны были поднести Сыну Божьему дары из золота, ладана и мирры, на самом деле преподнесли Ему куски говядины, индейки и пудинга с изюмом – эту жуткую трудноперевариваемую смесь, при виде которой итальянец с отвращением пожмет плечами. По-моему, в британских обычаях по-прежнему остается что-то варварское, напоминающее им древний уклад до римского завоевания, когда их высшим идеалом наслаждения было зажарить целого быка и пить брагу, пока они не упадут под стол, дойдя до состояния худшего, чем перекормленные свиньи. Жирное и грубое изобилие по-прежнему остается главной особенностью ужина английских и американских выскочек. Они едва ли имеют понятие об умеренности, которая может сопровождать обычную потребность в еде, об изысканных маленьких хитростях и правилах трапезы, которые частично постигнуты французами, но, однако, нигде не достигают такого совершенства и отточенности, как в застольях образованных и умудренных опытом итальянских аристократов. Некоторые из них воистину напоминают «празднества богов» и сделали бы честь легендарному Олимпу. Именно такое угощение я и приготовил Гвидо Феррари в честь его возвращения из Рима – приветственный и прощальный пир!

На его подготовку были брошены все резервы гостиницы, в которой я проживал. Знаменитый своим мастерством шеф-повар передал все заботы о табльдоте своим подчиненным и мобилизовал все свое кулинарное искусство для приготовления заказанного мною изысканного ужина. Владелец гостиницы, сам того не желая, то и дело издавал восторженные возгласы, записывая мои распоряжения, касающиеся самых редких, тонких и выдержанных вин. Слуги с чрезвычайно важным видом сновали взад-вперед, выполняя различные приказания. Метрдотель, превосходный знаток этикета, взял на себя личную ответственность за сервировку стола, и все мысли и разговоры были лишь о великолепии приближавшегося приема.

Около шести часов вечера я отправил свой экипаж на вокзал, чтобы встретить Феррари, как ему и обещал. Затем по приглашению хозяина гостиницы пошел осмотреть сцену, приготовленную для важного представления, составлявшего часть задуманной мною драмы. Все было готово: декорации, освещение и бутафория. Дабы избежать перестановок в моих апартаментах, я выбрал для званого ужина зал на первом этаже гостиницы, который часто сдавали для свадебных церемоний и других подобных случаев. Он имел восьмиугольную форму, был не очень большим, и я велел для этого случая украсить его самым изысканным образом. На стенах висели портьеры из золотистого шелка и алого бархата, тут и там перемежаемые высокими зеркалами, украшенными хрустальными люстрами с десятками лампочек под розовыми стеклянными абажурами. В дальнем конце зала взору открывалась миниатюрная оранжерея, полная редких папоротников и экзотических цветов с тонкими ароматами, посередине ее с мелодичным журчанием бил фонтан. Чуть позже тут должны были разместиться струнный оркестр и хор мальчиков, дабы прекрасная музыка звучала, не открывая при этом ее исполнителей. Одно-единственное створчатое окно высотой от пола до потолка оставили незашторенным – его просто завесили бархатом, как прикрывают полотном незаконченную картину, и сквозь него глазу открывался великолепный вид на белесый от света зимней луны Неаполитанский залив.

Накрытый к ужину стол на пятнадцать персон сверкал роскошными серебряными кувертами, венецианским стеклом и редчайшими цветами. На полу лежал ковер с ворсом из бархата, по которому разбросали крупинки серой амбры, дабы при ходьбе ноги утопали, словно во мху, источающем благоухание тысяч весенних первоцветов. Стулья же, на которых предстояло сидеть гостям, были изысканной формы и с мягкой набивкой – на них можно было откинуться на спинку или устроиться почти полулежа. Короче говоря, все было обставлено одновременно с роскошью и пышностью, почти приличествовавшей пиршеству восточных властителей, и с тонким вкусом, дабы без внимания не осталась ни одна деталь.

Я был совершенно доволен, однако зная, как неразумно хвалить прислугу за то, что она делает за деньги, выразил свое удовлетворение, лишь небрежно кивнув хозяину и одобрительно ему улыбнувшись. Он, с благоговейной почтительностью ловивший каждый мой жест, воспринял это проявление снисходительности с таким восторгом, словно оно исходило от самого короля, и я заметил, что сам факт того, что я не высказал никакой похвалы результатам его трудов, еще более возвысил меня в его глазах.

Я отправился к себе в апартаменты, чтобы переодеться, и увидел, что Винченцо тщательнейшим образом очищает мой фрак от малейших пылинок. Остальные предметы моего туалета он уже аккуратно разложил на кровати – их оставалось только надеть. Я отпер платяной шкаф и достал оттуда три запонки-пуговицы, каждая с бриллиантом редкой чистоты и блеска, и протянул их ему, чтобы он прикрепил их мне на манишку. Я пристально смотрел на него, пока он любовно натирал их рукавом, а потом позвал:

– Винченцо!

Он вздрогнул.

– Да, ваше сиятельство?

– Сегодня вечером вы будете стоять у меня за спиной и поможете разливать вино.

– Слушаюсь, ваше сиятельство.

– Вы станете, – продолжил я, – оказывать особое внимание синьору Феррари, который сядет по правую руку от меня. Позаботьтесь, чтобы его бокал никогда не пустел.

– Слушаюсь, ваше сиятельство.

– Что бы ни говорилось или ни делалось, – спокойно продолжал я, – вы не должны выказывать ни малейших признаков тревоги или удивления. С начала ужина и до того, как я велю вам идти, запомните: ваше место неизменно позади меня.

Верный слуга сделался немного озадаченным, но ответил как и прежде:

– Слушаюсь, ваше сиятельство.

Я улыбнулся, шагнул к нему и тронул его за руку.

– Что с пистолетами, Винченцо?

– Они почищены и готовы к бою, ваше сиятельство, – ответил он. – Я положил их вам в ящичек.

– Это хорошо! – сказал я и удовлетворенно кивнул. – Можете идти и приготовьте гостиную к приему моих друзей.

Он ушел, а я занялся своим туалетом, к которому на этот раз отнесся с необычайной тщательностью. Фрачная пара мало кому идет, однако некоторые мужчины прекрасно в ней выглядят. Их, несмотря на сходство во внешнем виде одежды, никогда не спутают с официантами. Есть и другие, которые в обычной одежде смотрятся более-менее сносно, но превращаются в настоящих плебеев, когда облачаются в совершено не идущий им вечерний костюм. К счастью, я относился к первой группе людей – строгий черный цвет, широкий белый вырез накрахмаленной машинки и изящный галстук очень мне шли, как мне казалось, даже чересчур. Для моей цели было бы лучше казаться старше и грузнее.

Я едва успел закончить свой туалет, когда во внутреннем дворике послышался стук колес. Кровь бросилась мне в лицо, и сердце у меня лихорадочно забилось. Однако я вышел из комнаты, где одевался, уверенным шагом и с невозмутимым лицом и вошел в гостиную как раз тогда, когда двери ее распахнулись настежь и голос «Синьор Феррари!» возвестил о прибытии моего гостя. Гвидо с улыбкой переступил порог, его лицо сияло от радостного ожидания. Выглядел он еще лучше, чем обычно.

– Вот я и здесь! – воскликнул он, с жаром пожимая мне обе руки. – Мой дорогой граф, я безумно рад вас видеть! Какой же вы замечательный человек! Словно добрый джинн из «Тысячи и одной ночи», занятый устройством счастья смертных. Как вы? Выглядите просто замечательно!

– Могу ответить вам тем же! – весело отозвался я. – Сегодня вы похожи на Антиноя больше, чем когда-либо.

Он с довольным видом рассмеялся и присел, стянув перчатки и расстегнув дорожное пальто.

– Ну, полагаю, большие деньги поднимают человеку настроение и вообще улучшают самочувствие, – ответил он. – Но, мой дорогой друг, вы приоделись к ужину – прямо светский лев! Я положительно не гожусь для вашего общества! Вы настояли, чтобы я по прибытии направился прямо к вам, но мне и вправду нужно переменить одежду. Ваш слуга забрал мой чемодан, там мой вечерний костюм. На переодевание у меня не уйдет и десяти минут.

– Сначала выпейте бокал вина, – сказал я, наливая его любимое «Монтепульчано». – У нас масса времени. Сейчас только семь, а ужинать мы сядем не раньше восьми. – Он принял от меня бокал и улыбнулся. Я улыбнулся в ответ и добавил: – Мне доставляет огромное удовольствие принимать вас, Феррари! Я с нетерпением ждал вашего возвращения, почти так же нетерпеливо, как…

Он замер с бокалом у рта, глаза его сверкнули от восторга.

– Как она? Ах, малышка! Как же я хочу ее снова увидеть! Клянусь вам, друг мой, будь моя воля, я бы сразу поехал на виллу Романи, однако я обещал вам прибыть сюда, и в целом вечер удался. – Тут он рассмеялся, вложив в свой смех скрытый смысл. – И удастся еще лучше!

Я сжал кулаки, но ответил с напускной веселостью:

– Разумеется! Удастся еще лучше! Не Байрон ли сказал, что женщины, как и звезды, лучше всего выглядят ночью? Вы найдете ее все той же – поразительно красивой и совершенно очаровательной. Наверное, это ее искренняя, чистая душа делает ее лицо столь прекрасным! Вам, возможно, станет легче при известии, что мне одному разрешалось навещать ее в ваше отсутствие!

– Благодарение Богу за это! – с жаром воскликнул Феррари, залпом допивая вино. – А теперь скажите мне, дорогой граф, что за эпикурейцы соберутся здесь сегодня вечером? Боже мой, я более расположен к ужину, нежели к делам сердечным!

Я хрипло рассмеялся.

– Конечно! Любой здравомыслящий мужчина предпочтет прекрасную трапезу даже прекрасной женщине! Вы спрашиваете, кто мои гости? Думаю, вы их всех знаете. Во-первых, граф Филиппо Марина.

– Боже мой! – перебил меня Гвидо. – Настоящий джентльмен, который своим поведением, похоже, бросает вызов всей вселенной, дабы сохранить свое достоинство. Способен ли он сделать одолжение вкушать пищу в присутствии посторонних? Мой дорогой граф, вы должны были задать ему этот вопрос!

– Затем, – продолжал я, не обращая внимания на то, что меня перебили, – синьор Фраскетти и маркиз Джулано.

– Джулано пьет как рыба, – рассмеялся Феррари, – а если начнет смешивать вина, того и гляди перережет всех официантов еще до середины ужина.

– В смешивании вин, – холодно ответил я, – ему лишь остается следовать вашему примеру, мой дорогой друг.

– Да, но я-то это выношу, а вот он не может! Немногие неаполитанцы могут тягаться со мной!

– За ними следует капитан Луиджи Фречча.

– Что! Неистовый пожиратель огня?! – воскликнул Феррари. – Который через слово богохульствует то как язычник, то как христианин и никак не уяснит, какая же между ними разница?

– Потом прославленные служители муз Криспиано Дульчи и Антонио Бискарди, художники, как и вы, – продолжил я.

Он чуть нахмурился, а потом улыбнулся.

– Желаю им приятного аппетита! Было время, когда я завидовал их мастерству, но теперь могу себе позволить быть великодушным. Насколько мне известно, им открыты пути на любое поприще искусства. Я навсегда распрощался с кистью и палитрой – и больше никогда не стану писать.

«Истинная правда!» – подумал я, глядя на изящную белую руку, которой он только что пригладил черные усы, ту самую руку, на которой звездочкой сверкало мое фамильное кольцо с бриллиантом.

– Продолжайте, граф, я сгораю от нетерпения. Кто следующий?

– Еще одни пожиратели огня, как, полагаю, вы бы их назвали, – ответил я. – И к тому же французы. Мсье маркиз Давенкур и красавец капитан Эжен де Амаль.

Феррари поразился.

– Клянусь Бахусом! – воскликнул он. – Два известных парижских дуэлянта! Зачем… Какая вам нужда в столь доблестных приятелях? Признаться, ваш выбор меня удивляет.

– Я считал их вашими друзьями, – сдержанно произнес я. – Если помните, это вы меня с ними знакомили. Об этих господах мне неизвестно ничего, кроме того, что они приятные люди и прекрасные собеседники. Что же до их предполагаемых занятий, я склонен полагать, что это чистой воды слухи, и в любом случае мой званый ужин едва ли станет ареной для демонстрации их искусства фехтования.

Гвидо рассмеялся.

– Конечно нет! Но этим субъектам очень бы этого хотелось – они ведь затеют ссору из-за приподнятой брови. А что же остальное общество?

– Неразлучные братья-скульпторы Карло и Франческо Респетти, шевалье Манчини, ученый и литератор, Лучиано Салустри, поэт и музыкант, и великолепный маркиз Ипполито Гуальдро, чьи разговоры, как вам известно, чаруют больше, чем голос Аделины Патти. Остается лишь добавить, – тут я чуть иронично улыбнулся, – имя синьора Гвидо Феррари, настоящего друга и преданного влюбленного, – и список завершен.

– Чудесно! Всего пятнадцать, включая вас, – весело откликнулся Феррари, пересчитав гостей по пальцам. – Матерь Божия! В такой приятной компании и с хозяином, принимающим нас по-королевски, мы весело проведем время. А вы, друг мой, и вправду устроили этот пир, чтобы отпраздновать возвращение столь недостойной персоны, как я?

– Только и исключительно по этой причине.

Он вскочил со стула и хлопнул меня по плечам.

– В добрый час! Но почему, во имя всех святых или дьявола, вы так ко мне благоволите?

– Почему я к вам так благоволю? – медленно переспросил я. – Мой дорогой Феррари, я, конечно же, не единственный почитатель ваших превосходных качеств! Разве вы не нравитесь всем? Разве вы не всеобщий любимец? Разве не вы мне говорили, что ваш покойный друг граф Романи ценил вас больше всех на свете после своей супруги? Вот и славно! Так зачем же себя недооценивать?

Он медленно снял руки с моих плеч, и лицо его исказилось легкой гримасой боли.

– Опять Фабио! Его имя и воспоминания о нем меня преследуют! Я говорил вам, что он был глупцом, и частью его глупости была чрезмерная любовь ко мне… возможно. Вы знаете, что в последнее время я очень много думал о нем?

– В самом деле? – Тут я сделал вид, что поправляю в петлице звездообразную камелию. – Почему?

Его обычно дерзкий взгляд сделался серьезным и задумчивым.

– Я видел, как умирал мой дядя, – тихо продолжил он. – Он был стариком, сил у него оставалось очень мало… И все же он вел беспощадную битву со смертью… беспощадную! Я как сейчас его вижу… его перекошенное желтое лицо… его скрюченные пальцы… его изогнутые, как клешни, ладони, цепляющиеся за воздух… потом жутко отвисшую челюсть… вытаращенные остекленевшие глаза… уфф! Меня от этого тошнило!

– Ну же, ну же! – успокаивающе проговорил я, по-прежнему возясь с петлицей и втайне гадая, какое же новое чувство обуяло ветреную натуру моей жертвы. – Несомненно, зрелище это было угнетающее, однако не стоит так уж изводить себя сожалениями… Он ведь был старик, и, хоть и не следует повторять банальную истину, все мы когда-то должны умереть.

– Сожалениями?! – воскликнул Феррари, говоря скорее с самим собой, нежели со мной. – Да я обрадовался! Он был старый пройдоха, глубоко увязший во всех пороках общества. Нет, я ни о чем не сожалел, вот только когда наблюдал за его неистовой борьбой за каждый вздох, я подумал… сам не знаю почему… о Фабио.

Глубоко потрясенный, однако скрывая это потрясение за маской безразличия, я засмеялся.

– Честное слово, Феррари… Простите меня за эти слова, но воздух Рима, похоже, вызвал у вас помутнение рассудка! Признаться, я не совсем понимаю, что вы хотите сказать.

Он тяжело вздохнул.

– Неудивительно! Я и сам себя едва понимаю. Но если старику было так тяжело уходить из жизни, то каково же было Фабио! Мы с ним вместе учились, мы, бывало, ходили обнявшись, словно школьницы, он был молод и полон жизни, к тому же физически сильнее меня. Наверное, он боролся за жизнь, до предела напрягая все силы. – Он умолк и содрогнулся. – Господи Боже! Мы должны умереть более легкой смертью! Это же очень страшно!

Меня охватила жалость пополам с отвращением. Он не только предатель, но еще и трус? Я легонько взял его за руку.

– Простите меня, мой юный друг, если я вам прямо скажу, что ваш мрачный разговор немного меня утомил. Я не могу его воспринимать как подобающую прелюдию к ужину! И позвольте вам напомнить, что вам еще нужно переодеться.

Легкая ирония в моем голосе заставила его поднять глаза и улыбнуться. Лицо его прояснилось, он провел рукой по лбу, словно отбрасывал неприятные мысли.

– Полагаю, я перенервничал, – с полуулыбкой сказал он. – В последние несколько часов меня мучают мрачные раздумья и предчувствия.

– Неудивительно! – рассеянно заметил я. – После такого зрелища, что вы описали, предавшись воспоминаниям. Вечный город напоен неприятными ароматами могил. Стряхните с ваших ног прах цезарей и наслаждайтесь жизнью, пока она продолжается!

– Прекрасный совет! – с улыбкой согласился он. – И ему нетрудно будет последовать. Теперь пойду переоденусь к празднику. Вы позволите?

Я позвонил в колокольчик, вызвал Винченцо и велел ему поступить в распоряжение синьора Феррари. Гвидо вышел, сопровождаемый им, кивнув и рассмеявшись на прощание. Я с какой-то странной жалостью смотрел ему вслед. Это чувство возникло во мне впервые с того часа, как я узнал о его предательстве. Его воспоминания о том, как мы вместе учились, когда мы, как он выразился, «ходили обнявшись, словно школьницы», тронули меня гораздо сильнее, чем я готов был признать. Верно, тогда мы были счастливы – два беззаботных юноши, и весь мир лежал у наших ног, словно нехоженая тропа. Тогда она еще не омрачила наше искреннее доверие. Она еще не явилась ко мне со своим ангельско-лживым личиком, чтобы превратить меня в слепого и страстно обожавшего ее безумца, а из него сделать лжеца и лицемера. Это целиком ее вина, она виновна во всех унижениях и ужасах. Она стала проклятием для нас обоих и заслужила самое тяжкое наказание – и она его получит. Но, Господи, если бы мы только никогда ее не видели! Ее красота, словно меч, перерубила связывавшие нас узы дружбы, которая, если и вправду существует между мужчинами, куда лучше и благороднее, чем любовь женщины. Однако теперь все сожаления сделались бесполезными: зло свершилось, и исправить уже ничего нельзя. Времени на раздумья у меня почти не оставалось: каждая ушедшая в прошлое секунда приближала меня к развязке, которую я спланировал и предвкушал.

Глава 23

Приблизительно без четверти восемь начали съезжаться гости, и один за другим собрались все, кроме двух – братьев Респетти. Пока мы их ожидали, появился Феррари в вечернем костюме, вошедший с видом красавца, сознающего, что выглядит как никогда хорошо. Я с готовностью признал его очаровательную манеру себя вести: разве я сам в прежние счастливые и сумасбродные времена не поддавался его обаянию? Все собравшиеся господа, многие из которых принадлежали к числу его близких друзей, восторженно его поприветствовали и поздравили с возвращением в Неаполь. Все они горячо его обнимали, что свойственно итальянцам, за исключением величественного герцога Марины, который лишь вежливо поклонился и справился о некоторых знатных семействах, приехавших в Рим на зимний светский сезон.

Феррари со своей обычной легкостью, изяществом и непринужденностью отвечал на его вопросы, когда мне принесли записку с пометкой «Срочно». В ней содержались многословные и витиевато изложенные извинения Карло Респетти, который глубоко сожалел, что непредвиденно возникшие неотложные дела лишили его и его брата возможности удостоиться неоценимой чести отужинать со мной тем вечером. Потом я позвонил в колокольчик, тем самым давая знак, что ужин нельзя более задерживать, и, повернувшись к собравшимся, объявил о непредвиденном отсутствии двух приглашенных.

– Жаль, что Франческо не смог прийти, – посетовал капитан Фречча, подкручивая кончики длинных усов. – Он обожает хорошее вино, а еще больше – хорошее общество.

– Дорогой капитан! – раздался мелодичный голос маркиза Гуальдро. – Вы же знаете, что Франческо никуда не ходит без своего любимого Карло. Карло не сможет прийти – значит, и Франческо не придет. Если бы все люди были такими дружными!

– Будь оно так, – рассмеялся Лучиано Салустри, вставая из-за рояля, на котором что-то тихонько наигрывал самому себе, – полмира бы не знало, чем заняться. Вот вы, например, – повернулся он к маркизу Давенкуру, – едва ли нашли бы, куда девать время.

Маркиз улыбнулся и примирительно взмахнул рукой, которая, кстати, была такой маленькой и изящной, что выглядела почти хрупкой. Однако сила и ловкость руки Давенкура снискали легендарную славу среди тех, кто видел, как он управляется со шпагой – для развлечения или всерьез.

– Это несбыточная мечта, – произнес он, отвечая на замечания Гуальдро и Салустри, – что все люди объединятся во всеобщем свинарнике братства. Посмотрите на классовые различия! Происхождение, воспитание и образование превращают человека в отважное и чувствительное существо, именуемое дворянином, и никакие в мире социалистические теории не заставят его опуститься на один уровень с невежественным грубияном, чей приплюснутый нос и рубленое лицо выдают в нем плебея прежде, чем услышишь его голос. С этим ничего не поделаешь. Не думаю, что мы бы что-то с этим поделали, даже если бы и хотели.

– Вы совершенно правы, – отозвался Феррари. – Нельзя впрягать скаковых лошадей в плуг. Я всегда полагал, что самая первая в истории ссора между Каином и Авелем, наверное, произошла из-за классовых различий или из зависти. Вероятно, Авель был темнокожим, а Каин – белым, или наоборот. Это объяснило бы существующую и по сей день расовую вражду.

Герцог Марина величественно откашлялся и пожал плечами.

– Первая ссора, – сказал он, – как она изложена в Библии, была чрезвычайно пошлой. Наверное, она представляла собой поединок за первенство. И он еще не окончен.

Гуальдро восторженно рассмеялся.

– Как это на вас похоже, Марина! – воскликнул он. – Говорить подобные слова! Я разделяю ваши чувства! Представьте себе мясника Авеля, наваливающего в кучу вонючие туши и разжигающего огонь, а по другую сторону от него стоит зеленщик Каин, поджаривающий капусту, репу, морковь и прочие овощи! Что за зрелище! Оно бы вызвало тошноту у богов на Олимпе! Однако иудейское божество или скорее откормленный священник, его представлявший, продемонстрировал в этом свой хороший вкус. Я сам предпочитаю запах жареного мяса довольно противной вони подгоревших овощей!

Мы засмеялись, и в этот момент распахнулась дверь и метрдотель торжественным голосом, соответствовавшим его величественной фигуре, объявил:

– Ужин подан, господин граф!

Я тотчас же шагнул в зал для празднества, а гости весело последовали за мной, болтая и перешучиваясь на ходу. Все они находились в превосходном настроении, и никто из них еще не заметил многозначительной пустоты, образовавшейся из-за отсутствия братьев Респетти. Я же это отметил – ведь теперь число моих гостей составляло тринадцать вместо пятнадцати. Тринадцать человек за столом! Я задумался – а нет ли среди них людей суеверных? Феррари не суеверен, это я знал, разве что нервы у него немного расстроились вследствие присутствия у смертного одра своего дядюшки. Как бы то ни было, я решил не говорить ничего, что могло бы привлечь внимание гостей к этому зловещему стечению обстоятельств. Если кто-то что-то заметит, будет нетрудно отшутиться от этого и других подобных суеверий. Лично на меня это обстоятельство произвело глубокое впечатление, получив любопытное и мистическое значение.

Я настолько увлекся этими размышлениями, что едва прислушивался к тому, что говорил мне герцог Марина, шедший рядом и, казалось, расположенный к более раскованному разговору, чем обычно. Мы дошли до ведущей в зал двери, которая при нашем приближении распахнулась настежь, и наш слух усладили дивные звуки музыки. Из уст гостей раздался тихий шепот удивления и восхищения представшей перед их глазами великолепной картиной. Сделав вид, что не слышу их похвал, я уселся во главе стола. Справа от меня расположился Феррари, слева – герцог Марина. Музыка зазвучала громче и торжественнее, и, пока гости рассаживались на приготовленных для них местах, хор юных свежих голосов запел неаполитанский «мадригал», слова которого, насколько я мог их перевести, были следующими:

Час веселья наступает!

Лейте красное вино в чаши золотые!

Здоровье доблестных мужей, гости дорогие!

Час веселья наступает!

Буйная радость пусть эхом разнесется!

Пусть забудется печаль и вином зальется!

Пусть радость праздника продлится!

Вино – повелитель веселья и света!

Сама смерть нынче умрет от смеха!

Да продлится веселия час!

В адрес исполнивших эти строки невидимых певцов раздались восторженные аплодисменты, музыка смолкла, и завязался общий разговор.

– Клянусь небом! – воскликнул Феррари. – Если это олимпийское пиршество задумано в мою честь, могу сказать лишь, что я его не заслуживаю. Оно больше походит на приветственную трапезу одного монарха по случаю визита другого!

– Вот именно! – ответил я. – Есть ли более достойные государи, нежели честные люди? Будем надеяться, что станем лишь еще более достойны уважения в глазах друг друга.

Он бросил благодарный взгляд в мою сторону и умолк, слушая герцога Марину, выражавшего похвалу изысканному вкусу, проявленному при сервировке стола.

– Вы, несомненно, много путешествовали по Востоку, граф, – произнес аристократ. – Ваш ужин напоминает мне один прочитанный мною роман о восточной жизни под названием «Ватек».

– Именно что! – воскликнул Гвидо. – По-моему, Олива и есть Ватек во плоти.

– Едва ли! – с холодной улыбкой возразил я. – Я не претендую на сверхъестественные способности. Мне достаточно великолепия и в обычной жизни.

Антонио Бискарди, художник, человек с изысканными манерами и тонкими чертами лица, оглядел нас и скромно заметил:

– Думаю, вы правы, граф. Красоты природы и человеческого мира столь разнообразны и многогранны, что, если бы не неутолимая жажда бессмертия, одолевающая каждого из нас, мы бы вполне довольствовались нашим миром в его нынешней ипостаси.

– Вы говорите как художник и человек с уравновешенным характером, – вмешался маркиз Гуальдро, быстро покончивший с супом, чтобы иметь возможность поговорить, поскольку разговоры доставляли ему наивысшее наслаждение. – Что до меня, я никогда ничем не довольствуюсь. Мне всегда всего мало! Такова уж моя натура. Когда я вижу красивые цветы, мне хочется их больше, когда вижу прекрасный закат, мне хочется наблюдать его снова и снова, когда вижу красивую женщину…

– Вы бы любили бесконечное количество женщин! – рассмеялся француз капитан де Амаль. – Право же, Гуальдро, вам бы турком родиться!

– А почему бы и нет? – осведомился Гуальдро. – Турки очень тонкие натуры, они знают, как заварить кофе, куда лучше нас. А что может быть великолепнее гарема? Он, наверное, похож на благоухающую оранжерею, где можно свободно разгуливать целый день, срывая то великолепную лилию, то простую фиалку, а то и…

– Уколоться о шипы? – вставил Салустри.

– Ну, возможно! – рассмеялся маркиз. – Ради чудесной розы можно пойти и на такой риск.

Шевалье Манчини, носивший в петлице орден Почетного легиона, поднял взгляд. Это был худой человек с острым взглядом и умным лицом, которое, хоть и казалось суровым, могло в любой момент покрыться чудесными морщинками смеха.

– В этом утверждении, несомненно, есть что-то привлекательное, – заметил он, тщательно выговаривая каждое слово. – Я всегда полагал, что принятый у нас институт брака представляет собой большую ошибку.

– И именно поэтому вы так никогда в него и не вступили? – с веселым видом спросил Феррари.

– Разумеется! – На суровом лице шевалье появилась ироничная усмешка. – Я решил, что закон никогда не обяжет меня целовать только одну женщину. При теперешнем положении вещей я могу целовать их всех, если захочу.

Это его замечание было встречено веселыми возгласами и криками «Ох! ох!», однако Феррари не собирался сдаваться.

– Всех? – спросил он, как бы сомневаясь. – Вы имеете в виду всех, кроме замужних?

– Когда я говорю всех, я всех и имею в виду, – ответил Манчини. – А замужних особенно. Им, бедняжкам, так недостает внимания, они частенько сами на него напрашиваются – а отчего бы и нет? Их мужья, скорее всего, утратили любовный пыл после первых месяцев семейной жизни.

Я рассмеялся.

– Вы правы, Манчини! – согласился я. – И даже если мужья достаточно глупы, чтобы продолжать любезничать, они заслуживают того, чтобы их дурачили, – и, в общем, так оно и есть! Ну же, друг мой, – добавил я, поворачиваясь к Феррари, – это ведь ваши убеждения, вы часто мне о них говорили.

Гвидо неловко улыбнулся и нахмурил брови. Я отлично видел, что он раздражен. Чтобы сменить тональность разговора, я подал знак музыкантам снова начать играть, и тотчас же по залу разлилась медленная, чувственная мелодия венгерского вальса. Ужин был почти в разгаре, аппетит моих гостей разжигали изысканные, вкуснейшие блюда, приготовленные с величайшим вкусом и умением, которые первоклассный шеф-повар только может проявить в своей работе. Редкие вина лились рекой.

Винченцо покорно выполнял мои приказания, стоя у меня за спиной и двигаясь, только чтобы подлить вина Феррари и время от времени предложить герцогу Марину освежить бокал. Тот, однако, был воздержанным и осторожным человеком и следовал доброму примеру мудрейших итальянцев, которые никогда не смешивают вина. Он оставался верным первому, которое выбрал, – хорошо выдержанному кьянти, пил его от души, и на его бледном аристократическом лице не было и следа румянца. Теплый, богатый букет вина лишь придал блеска его глазам и развязал ему язык, отчего он сделался таким же приятным собеседником, как и маркиз Гуальдро. Последний же, не имевший за душой ни гроша и каждый день роскошно обедавший за чужой счет, осчастливливая хозяев своим обществом, к этому времени уже развлекал сидевших рядом с ним зажигательными рассказами и остроумными шутками.

По мере смены блюд веселье становилось все более шумным. Громкий гул разговоров частенько прерывался взрывами хохота, смешиваясь со звоном бокалов и звяканьем приборов. То и дело слышался громкий голос капитана Фречча, изрыгавшего свои любимые ругательства со звучностью и выразительностью известного тенора. Иногда другие голоса перекрывал голос маркиза Давенкура с отличительным напевным парижским говором. Или изысканный тосканский диалект поэта Лучиано Салустри прокатывался мелодичными волнами, словно он распевал строки Данте или Ариосто, а не разглагольствовал о пустяках. Я тоже участвовал во всеобщем веселье, хотя в основном разговаривал с Феррари и герцогом, уделяя им обоим, и особенно Феррари, самое пристальное внимание – наивысшая честь, которую хозяин может оказать тем, кого вызвался развлекать.

Обед уже достиг того этапа, когда принято подавать дичь. Невидимый хор мальчиков только что закончил восхитительное сторнелло[5] в сопровождении мандолин, и в зале воцарилась тишина, странная и необъяснимая пауза, зловещее безмолвие, словно в зал вошло некое высшее существо и велело всем замолчать. Похоже, никому не хотелось говорить или двигаться, шаги официантов гасились мягким бархатом ковров, не было слышно ни звука, кроме размеренного плеска фонтана, взмывавшего среди папоротников и цветов. Луна, светившая холодной белизной в незашторенное окно, отбрасывала на одну из портьер длинный бледно-зеленый луч, похожий на протянутую в мольбе руку призрака. Это оптическое явление еще более усиливалось ярким пламенем восковых свечей. Все переглядывались с каким-то неловким смущением, и я, открыв было рот, чтобы разогнать наваждение, отчего-то растерялся и не смог подобрать подходящих обстановке слов. Феррари машинально поигрывал бокалом, герцог, похоже, всецело погрузился в раскладывание узоров из лежавших рядом с его тарелкой крошек. Тишина затянулась настолько, что, казалось, повисла в воздухе удушающим бременем. Внезапно Винченцо по праву главного «виночерпия» с громким хлопком откупорил бутылку шампанского. Мы все вздрогнули, словно под ухом у каждого выстрелили из пистолета, и маркиз Гуальдро расхохотался.

– Клянусь Бахусом! – воскликнул он. – Наконец-то вы проснулись! Вас что, громом поразило, друзья мои, что вы внимательно и с такой восхитительной серьезностью уставились на скатерти? Да хранит меня святой Антоний и его свинья, но в какой-то момент мне показалось, что я оказался на тризне по другую сторону Стикса, а вы, мои спутники, все сплошь мертвецы!

– От подобной мысли и у вас язык онемел, что само по себе необъяснимое чудо, – рассмеялся Лучиано Салустри. – Вы разве не слышали удивительную легенду, связанную с внезапно наступившей во время шумного пира тишиной? Является ангел, даруя всем свое благословение.

– Эта история древнее самой церкви, – заметил шевалье Манчини. – Это развенчанная теория, поскольку мы перестали верить в ангелов и теперь этим словом называем женщин.

– Браво, старина! – вскричал капитан де Амаль. – Я разделяю ваше мнение с одним небольшим отличием. Вы верите, что женщины – ангелы, а я знаю, что они – дьяволы, пусть и выглядящие как божества. Не станем придираться к словам. Ваше здоровье, мой дорогой! – Он осушил бокал, кивнув Манчини, который последовал его примеру.

– Возможно, – раздался ровный и размеренный голос капитана Фречча, – причиной нашего молчания стало инстинктивное осознание чего-то нехорошего в нашей компании, какая-то мелкая неувязка, недочет, о котором, смею заметить, наш радушный хозяин не счел нужным упомянуть.

Все головы дружно повернулись в его сторону. Раздались голоса:

– Что вы имеете в виду? Какой недочет? Объяснитесь!

– На самом деле это сущая ерунда, – лениво ответил Фречча, восхищенным взором гурмана глядя на поставленное перед ним шикарное блюдо из фазана. – Уверяю вас, что лишь необразованный мужлан придал бы этому стечению обстоятельств хоть какое-то значение. Во всем нужно винить прекрасных братьев Респелли: их отсутствие этим вечером вызвало… Однако зачем мне нарушать ваше спокойствие? Я не суеверен, но кто знает, возможно, кто-то из вас…

– Я понял, о чем вы! – быстро перебил его Салустри. – Нас за столом тринадцать!

Глава 24

При этих словах мои гости принялись украдкой переглядываться, и я заметил, что каждый из них самостоятельно пересчитывает несчастливое число собравшихся. Они, без всякого сомнения, были умными и образованными людьми, но толика суеверия присутствовала у них в крови, и все, за исключением, пожалуй, Фречча и всегда хладнокровного маркиза Давенкура, пришли в смущение из-за открывшегося им факта. Любопытным образом это повлияло и на Феррари: он содрогнулся, и лицо его налилось краской.

– Дьявол! – пробормотал он себе под нос и, схватив свой никогда не пустевший бокал, жадно осушил его одним глотком, словно его мучила жажда, после чего дрожащей рукой отодвинул от себя тарелку.

Я же тем временем возвысил голос и весело обратился к гостям:

– Наш уважаемый друг Салустри совершенно прав, господа. Я и сам некоторое время назад заметил эту особенную деталь, однако я знаю, что все вы – люди прогрессивные и давно уже освободились от суеверий и предрассудков, являющихся результатом всепроникающего влияния религии и сохранившихся исключительно у низших классов. Поэтому я ничего не сказал. Глупое поверье, касающееся несчастий, сопровождающих число тринадцать, как вам известно, происходит из рассказа о Тайной вечере, а женщины и дети, возможно, до сих пор верят, что один из тринадцати сидящих за столом – предатель или обречен на смерть. Но мы-то, мужчины, знаем лучше. Ни один из нас, собравшихся нынче вечером за этим столом, не имеет причины выступать в роли Христа или Иуды, ибо все мы – добрые друзья, разделяющие трапезу. Я и на мгновение не смею предположить, что это маленькое облачко может серьезно повлиять на ваше настроение. Вспомните, что сегодня сочельник, а согласно величайшему в мире поэту, Шекспиру:

Тогда не ранят нас планеты,

Не докучают феи нам, и ведьмы не чаруют,

Столь благодатно и священно это время.

Негромкие добродушные аплодисменты стали мне наградой за эту небольшую речь. Маркиз Гуальдро вскочил на ноги.

– Во имя неба! – воскликнул он. – Мы не сборище перепуганных старух, чтобы трястись от страха из-за каких-то предрассудков! Полнее бокалы, господа! Официант, еще вина! Клянусь Бахусом! Если бы сам Иуда Искариот пировал, как мы, прежде чем повеситься, его не слишком бы жалели! Выпьем, друзья! За здоровье нашего благородного хозяина графа Чезаре Оливы!

Он трижды поднял свой бокал, все последовали его примеру и с огромным удовольствием выпили. Я поклонился в знак благодарности и признательности, и суеверный страх, который, несомненно, охватил всех собравшихся, быстро рассеялся. Снова зазвучали разговоры и смех, веселье возобновилось, и вскоре все, казалось, забыли об этом досадном обстоятельстве. Лишь Гвидо Феррари, похоже, оставался немного выбитым из колеи, но даже его беспокойство постепенно улетучилось, и, подогретый уже выпитым, он принялся хвастливо рассказывать о своих любовных победах и рассказывал скабрезные анекдоты в такой манере, что вызвал надменное удивление у герцога Марины, который время от времени поглядывал на него с плохо скрываемым раздражением, граничившим с отвращением. Я же, напротив, слушал его с подчеркнутой вежливостью, подшучивал над ним и провоцировал сколько можно, с довольным видом улыбаясь его плоским шуткам и вульгарным остротам. А когда он произнес что-то совсем уж непотребное, ограничился лишь добродушным покачиванием головы и негромким замечанием:

– Ах, молодая кровь, молодая кровь!

Подали десерт, а с ним и дорогие вина, которые я велел приберечь к самому концу. Бесценное «Шато д'Икем», «Кло де Вужо» многолетней выдержки, коллекционное «Вальполичелло» и совершенно превосходное «Лакрима Кристи». Их одно за другим попробовали, оценили и превознесли до небес. Также подали уникальный сорт шампанского ценой почти сорок франков за бутылку, которое искрилось и ласкало вкус, но обладало зажигательным свойством. Оно имело особый чарующий аромат, и все пили его без остановки, в результате чего самые молчаливые сделались самыми шумными и разговорчивыми. Антонио Бискарди, тихий и незаметный художник, вместе с Криспиано Дульчи, обычно стеснительным молодым человеком, внезапно раскрепостились и понесли жуткий вздор об искусстве. Капитан Фречча обсуждал тонкости фехтовального мастерства с маркизом Давенкуром, причем оба подкрепляли свои аргументы искусным втыканием десертных ножей в лежавшие на тарелках спелые персики. Лучиано Салустри развалился на стуле, откинув изящную голову на бархатные подушки, и низким, хорошо поставленным голосом читал свои стихи, почти не заботясь о том, слушает его кто-нибудь или нет. Бойкий язык маркиза Гуальдро безостановочно болтал, хотя хозяин его частенько терял нить своих мыслей и путался в лабиринте противоречивых суждений. А довольно большой нос шевалье Манчини заметно покраснел от беспричинного смеха. Короче говоря, стол превратился в сверкающий водоворот безумия и лихорадочного сумасбродства, которое от малейшего взгляда или ненароком брошенного слова грозило превратиться в яростную и бурную ссору. Из всех собравшихся лишь я и герцог Марина сохраняли привычную сдержанность. Он отказался от шампанского, а что же до меня, то я не попробовал ни одного из этих превосходных вин и выпил лишь пару бокалов некрепкого кьянти.

Я пристально наблюдал за бурным весельем, примечал раскрасневшиеся лица и быструю жестикуляцию своих гостей, слушал гомон перебивавших друг друга голосов. Обозрев стол, я глубоко вздохнул, рассчитав, что самое позднее через пару-тройку минут настанет момент выложить козырную карту, которую я придерживал весь вечер.

Я внимательно посмотрел на Феррари. Он немного отодвинулся от меня и о чем-то вполголоса говорил с соседом, капитаном де Амалем, – тихо и заплетавшимся от вина языком, однако я явственно расслышал, как он в малопристойных выражениях перечислял прелести некоей женщины – я терялся в догадках, какой именно. И тут меня словно обожгло: он мог описывать прелести моей жены этому де Амалю, ничтожному бретеру, для которого никогда не существовало ничего святого. Кровь мгновенно закипела у меня в жилах – до сих пор помню, как у меня неистово застучало в висках, а руки и ноги сделались ледяными. Я поднялся с места и постучал по столу, требуя тишины и внимания, но некоторое время споры и болтовня не умолкали, так что я не смог заставить выслушать себя. Герцог попытался поддержать меня, но тщетно. Наконец Феррари удалось привлечь внимание сидевших за столом. Он обернулся, взял десертный нож и принялся бить им по столешнице и своей тарелке с таким шумом и настойчивостью, что громкий смех и разговоры внезапно стихли. Момент настал – я поднял голову, поправил на носу очки и заговорил четким, ровным голосом, первым делом украдкой поглядев на Феррари. Тот лениво развалился на стуле и закуривал сигарету.

– Друзья мои! – начал я, отвечая улыбкой на обращенные ко мне вопрошающие взгляды. – Я решил ненадолго прервать ваше веселье не для того, чтобы его завершить, а чтобы внести в него свежую струю. Как известно, я позвал всех вас сюда нынче вечером, дабы вы почтили меня своим присутствием и поприветствовали нашего общего друга, синьора Гвидо Феррари.

Тут меня прервали громкие аплодисменты и одобрительные возгласы, Феррари же между затяжками сигаретой дружеским тоном пробормотал:

– Много чести, друг мой, слишком много чести!

Я продолжал:

– Этот молодой достойный господин, который, полагаю, является всеобщим любимцем, был вынужден из-за семейных дел отсутствовать последние несколько недель. И я считаю, что ему самому известно, как нам не хватало его приятного общества. Однако вы, как и я, с радостью узнаете, что он вернулся в Неаполь гораздо богаче, нежели когда из него уехал, что фортуна воздала ему должное и, обладая теперь значительным состоянием, он наконец-то вознагражден за все свои достоинства и заслуги!

Снова раздались аплодисменты и одобрительные возгласы, сидевшие рядом с Феррари подняли бокалы и выпили за его здоровье, попутно его поздравив, а он на все эти любезности ответил непринужденным и самодовольным поклоном. Я снова посмотрел на него – каким спокойным он выглядел, откинувшись на алые подушки, со стоявшим рядом бокалом шампанского и с сигаретой во рту! Однако глаза его полусонно смотрели в незашторенное окно, через которое был виден сверкавший в лунном свете Неаполитанский залив.

Я невозмутимо продолжал:

– То, что я собираюсь сказать, весьма возможно, вас очень удивит. Я вам известен как человек немногословный и, боюсь, обладающий вспыльчивым и резким характером…

Сразу же раздались крики «Нет, нет!» вперемешку с почтительными заверениями со всех концов стола. Я с благодарностью поклонился, а когда снова настала тишина, произнес:

– В любом случае вы не отнесли бы меня к тем, кто смог бы снискать симпатии дам.

Тут мои гости переглянулись с удивлением и любопытством. Феррари вынул изо рта сигарету и в полном изумлении уставился на меня.

– Нет, – задумчиво продолжил я, – такому старику, как я, да в придачу и полуслепому инвалиду, кажется невероятным, что на нем мог задержаться взгляд хоть какой-нибудь женщины. Однако я встретил – позволю себе согласиться с шевалье Манчини – ангела, который нашел мое общество не лишенным приятности, и… Короче говоря, я собираюсь жениться!

Повисло молчание. Феррари немного приподнялся и, казалось, хотел что-то сказать, но, очевидно, передумал и промолчал. Лицо его немного побледнело. От минутного замешательства, охватившего моих гостей, не осталось и следа.

Все, за исключением Гвидо, принялись хором меня поздравлять, при этом смеясь и весело надо мной подшучивая.

– Навсегда распрощайтесь с весельем, граф! – воскликнул шевалье Манчини. – Однажды прельстившись мелодичным шорохом дамского платья, вы никогда не увидите таких пиров, как нынче вечером! – И он с полупьяной тоской покачал головой.

– Клянусь богами! – вскричал Гуальдро. – Ваше известие меня поразило! Я-то считал вас последним, кто пожертвовал бы свободой ради женщины. К тому же одной! Зачем, дружище? Свобода дала бы вам двадцать!

– Ах! – негромко и с чувством пробормотал Салустри. – Но одна неподражаемая жемчужина, один безупречный бриллиант…

– Ба, Салустри, да вы почти спите! – вмешался Гуальдро. – Это вино говорит, а не вы сами. Бутылка вас одолела, друг мой. Вы, любимец всех неаполитанских женщин, говорите об одной! Спокойной ночи, малыш!

Я по-прежнему стоял упершись руками в край стола.

– То, что сказал наш достойный Гуальдро, – продолжил я, – есть истинная правда. Я известен своей антипатией к прекрасному полу. Но когда одна из красивейших женщин делает все, чтобы меня искусить, когда она сама привлекает весь арсенал бесконечных уловок, дабы снискать мое расположение, когда она оказывает мне особые почести и ясно дает понять, что я вовсе не бесцеремонен в попытках завоевать ее руку и сердце, что мне остается делать, кроме как принять судьбу, уготованную мне провидением? Я прослыл бы самим неблагодарным из мужчин, если бы отверг столь драгоценный дар небес. И надо признаться, что я вовсе не намерен отвергать то, что сулит мне полное счастье. Поэтому прошу всех вас наполнить бокалы и сделать мне одолжение, выпив за здоровье и счастье моей невесты.

Гуальдро резко выпрямился, высоко подняв бокал, и все последовали его примеру. Феррари несколько неуверенно встал с места, рука его с бокалом шампанского заметно дрожала.

Герцог Марина обратился ко мне, сделав учтивый жест:

– Вы, конечно же, окажете нам честь, назвав имя прекрасной дамы, за которую мы с надлежащим почтением готовы выпить?

– Я собирался задать тот же вопрос, – хрипло вставил Феррари. Губы у него пересохли, и ему, похоже, было трудно говорить. – Возможно, мы с нею не знакомы?

– Напротив, – ответил я, с холодной улыбкой глядя ему в глаза. – Вам прекрасно известно ее имя! Глубокоуважаемые господа! – прозвенел мой голос. – За здоровье моей будущей жены, графини Романи!

– Лжец! – прокричал Феррари и с яростью швырнул мне в лицо бокал шампанского.

На секунду воцарилось полное смятение. Все повскакивали со своих мест и окружили нас. Я стоял прямо и совершенно спокойно, смахивая носовым платком струившиеся по одежде ручейки вина. Бокал упал мне под ноги, задев стол и разбившись вдребезги.

– Вы пьяны или сошли с ума?! – вскричал капитан де Амаль, хватая Феррари за руку. – Вы понимаете, что вы наделали?

Тот злобно взглянул на него, словно затравленный тигр. Лицо его налилось краской, словно его вот-вот хватит удар. На лбу, словно веревки, вздулись жилы. Дышал он тяжело, как будто долго бежал. Наконец он уставился на меня выпученными глазами.

– Будь ты проклят! – прошипел он сквозь стиснутые зубы, а потом, едва не перейдя на визг, прокричал: – Ты умоешься кровью, даже если мне придется вырвать у тебя сердце! – И он попытался броситься на меня.

Маркиз Давенкур схватил его за другую руку и сжал ее, словно в тисках.

– Не так быстро, не так быстро, мой дорогой, – спокойно проговорил он. – Вы же не убийца! Какой дьявол в вас вселился, что вы бросаете нашему хозяину столь необоснованные оскорбления?

– А вы его спросите! – яростно огрызнулся Феррари, стараясь вырваться из крепких рук французов. – Он-то точно знает! Его спросите!

Все вопрошающе посмотрели на меня. Я молчал.

– Благородный граф действительно не обязан давать никаких объяснений, – заметил капитан Фречча, – даже если допустить, что они у него есть.

– Уверяю вас, друзья мои, – сказал я, – мне совершенно не известна причина этого скандала, за исключением того, что этот молодой господин сам претендовал на руку дамы, чье имя столь серьезно на него повлияло.

На мгновение мне показалось, что Феррари вот-вот задохнется.

– Претендовал, претендовал! – прохрипел он. – Боже правый! Послушайте его! Послушайте этого жалкого пройдоху!

– Ах, довольно! – насмешливо воскликнул шевалье Манчини. – Это все? Чистая безделица! Феррари, раньше вы были куда благоразумнее! Что? Ссориться с добрым другом из-за женщины, которая вдруг предпочла его вам? Вздор! Женщин много – друзей мало.

– Если… – продолжил я, аккуратно смахивая винные капли с фрака и манишки. – Если этот безумный всплеск эмоций со стороны синьора Феррари является следствием понятного разочарования, я готов его извинить. Он молод и горяч, пусть извинится, и я охотно его прощу.

– Клянусь честью! – с негодованием отозвался герцог Марина. – Граф, подобная снисходительность – нечто неслыханное! Позвольте заметить, что ее можно считать выходящей из ряда вон после такого оскорбительного поведения.

В безмолвной ярости Феррари переводил взгляд с одного гостя на другого. Лицо у него побледнело, как у мертвеца. Он пытался вырваться из крепко державших его рук Давенкура и де Амаля.

– Глупцы! Отпустите меня! – вопил он. – Вы все против меня, я же вижу!

Он шагнул к столу, налил бокал воды и залпом осушил его. Потом повернулся ко мне и откинул голову. Глаза его сверкали злобой и болью.

– Лжец! – снова вскричал он. – Проклятый двуличный лжец! Ты украл ее, одурачил меня… Но, клянусь Богом, ты жизнью за это заплатишь!

– Охотно! – ответил я с насмешливой улыбкой, поднятием руки уняв возгласы окружавших меня гостей, возмущенных очередными нападками. – Весьма охотно, синьор! Однако извините меня, если я не найду причины, по которой вы считаете себя обманутым. Дама, являющаяся моей невестой, не питает к вам ни малейшей привязанности – она сама мне это сказала. Выкажи она хоть малую толику подобных чувств, я, возможно, и отказался бы от своих притязаний. Однако, при теперешнем положении вещей, что я вам сделал плохого?

Меня прервал хор возмущенных голосов.

– Стыдитесь, Феррари! – воскликнул Гуальдро. – Граф говорит как истинный дворянин и человек чести. Будь я на его месте, я не дал бы вам никаких объяснений. Даже не снизошел бы до разговора с вами, клянусь небом!

– Я тоже! – надменно произнес герцог.

– И я! – добавил Манчини.

– Разумеется, – произнес Лучиано Салустри, – Феррари должен публично извиниться.

Наступило молчание. Все с нетерпением глядели на Феррари. Внезапная ссора протрезвила всех собравшихся лучше холодного душа. Лицо Феррари становилось все бледнее, пока губы его не приобрели жуткий синеватый оттенок. Он рассмеялся с горькой иронией. Затем медленно подошел ко мне, посмотрел на меня горевшими жаждой мести глазами и медленно, тихо произнес:

– Вы это говорите… Вы говорите, что она меня никогда не любила… Вы! И я должен перед вами извиняться! Вор, трус, предатель – вот мои извинения! – И он с такой силой дал мне пощечину, что кольцо с бриллиантом у него на пальце (мое кольцо) до крови поранило мне щеку.

Все возмущенно вскрикнули. Я повернулся к маркизу Давенкуру.

– На это может быть только один ответ, – равнодушно и холодно произнес я. – Синьор Феррари сам для себя все решил. Маркиз, окажете мне честь все устроить?

Маркиз поклонился.

– Почту за счастье!

Феррари злобно огляделся по сторонам и спросил:

– Фречча, будете моим секундантом?

Капитан Фречча пожал плечами.

– Покорнейше прошу меня извинить, – ответил он. – Совесть не позволяет мне выступить на стороне столь неправого дела, каковым является ваше, синьор. Я с удовольствием составлю пару Давенкуру за графа, если позволите.

Маркиз радушно принял его слова, и они начали деловой разговор. Затем Феррари обратился с такой же просьбой к своему бывшему другу де Амалю, который также отказался быть его секундантом, как и остальные собравшиеся. Он со злобным и уязвленным видом прикусил губу и, похоже, не знал, что же делать дальше, когда маркиз с холодной учтивостью подошел к нему и шепотом вроде бы высказал несколько предложений, поскольку после недолгого разговора Феррари резко повернулся и внезапно вышел из комнаты, не проронив ни слова и ни на кого не взглянув.

В тот же миг я тронул за рукав Винченцо, который, подчиняясь моим приказам, оставался бесстрастным, но явно пораженным зрителем всего происходившего, и прошептал:

– Проследите за этим человеком, но так, чтобы он вас не заметил.

Мой камердинер так быстро ринулся исполнять распоряжение, что едва за Феррари закрылась дверь, как он тоже исчез. Ко мне подошел маркиз Давенкур.

– Ваш противник отправился искать двух секундантов, – сказал он. – Как сами видите, ни один из нас не захотел и не смог поддержать его. Чрезвычайно неприятное дело.

– Чрезвычайно неприятное, – отозвался де Амаль, который, хоть в нем и не участвовал, похоже, получал от него огромное удовольствие.

– Со своей стороны, – произнес герцог де Марина, – я удивляюсь тому, насколько наш благородный друг снисходителен к этому молодому щенку. Его тщеславие положительно невыносимо!

Остальные ответили похожими замечаниями и с явным жаром пытались показать, что они всецело на моей стороне. Однако я продолжал молчать, чтобы никто не заметил, как я доволен успехом своего плана. Маркиз снова обратился ко мне:

– Пока мы ждем здесь двух секундантов, – сказал он, взглянув на часы, – мы с Фречча обдумали некоторые предварительные условия. Сейчас около полуночи. Мы предлагаем провести дуэль ровно в шесть утра. Это вас устроит?

Я поклонился.

– Как оскорбленная сторона, вы имеете право выбрать оружие. Скажем…

– Пистолеты, – коротко ответил я.

– Прекрасно! Тогда, полагаю, местом можно выбрать поляну за холмом слева от Каза-Гирланде, между ним и виллой Романи. Это тихое и уединенное место, и можно не бояться, что там нам помешают.

Я снова поклонился.

– Тогда решено, – довольным тоном продолжал маркиз. – В шесть утра, оружие – пистолеты, число шагов определим, когда прибудут секунданты противной стороны.

Я выразил полное удовлетворение этими условиями и пожал руку своему любезному помощнику. Затем оглядел остальных собравшихся и улыбнулся, заметив озабоченность на их лицах.

– Господа, – произнес я, – наш праздник прервался самым неприятным образом, о чем я сожалею, и мне особенно жаль, что я вынужден с вами расстаться. Примите мою благодарность за ваше общество, а также за проявленную ко мне дружескую поддержку! Полагаю, что не в последний раз имею честь принимать вас, но если и в последний, то и в ином мире я сохраню о вас самые теплые воспоминания! Если же, напротив, мне суждено уцелеть в утренней схватке, надеюсь увидеть всех вас у меня на свадьбе, когда ничто не сможет омрачить нашего веселья. Засим – спокойной ночи!

Гости обступили меня, тепло пожимая мне руку и заверяя в полной своей поддержке. Особую сердечность выказывал герцог, давая мне понять, что, если бы другие не смогли мне помочь, он сам, несмотря на свое положение и миролюбивый характер, вызвался бы стать моим секундантом. Наконец я ускользнул от них и оказался в тиши своих апартаментов. Там я больше часа просидел в одиночестве, ожидая возвращения Винченцо, которого отправил проследить за Феррари. Я слышал шаги расходившихся гостей, по двое и трое покидавших гостиницу, уловил спокойные голоса маркиза и капитана Фречча, велевших подать им горячий кофе в отдельный кабинет, где они решили дожидаться секундантов. Потом до меня донеслись слова возбужденно переговаривавшихся между собой официантов, с жаром обсуждавших случившееся, пока они убирали с великолепного стола, за которым сидела смерть, хоть этого не знал никто, кроме меня.

Тринадцать человек за столом! Один предатель, и один должен умереть. Я знал, кто именно. Ум мой не терзался тяжкими предчувствиями относительно неизвестного результата предстоящей схватки. Я не должен был погибнуть, мое время еще не настало – в этом я не сомневался! Нет! Все судьбоносные силы вселенной помогут мне оставаться в живых, пока не свершится мое отмщение. О, какое горькое и беспросветное отчаяние в эти минуты, должно быть, одолевает сердце Феррари, думал я. Какое было у него лицо, когда я сказал, что она его никогда не любила! Бедняга! Я жалел его, хоть и радовался его страданиям. Теперь он страдал, как когда-то я, теперь его одурачили, как когда-то меня, и каждое содрогание его перекошенного лица и мучимого болью тела доставляло мне удовольствие! Теперь каждое мгновение его жизни жалило его. Что же! Скоро все закончится – по крайней мере, до этого предела я был милосерден.

Я достал ручки и бумагу и стал писать последние распоряжения на тот случай, если дуэль окажется для меня роковой. Я старался быть кратким, поскольку знал, что они не понадобятся. И все же ради проформы я их написал, запечатал конверт и адресовал его герцогу Марину. Потом взглянул на часы – второй час ночи, а Винченцо еще не вернулся. Я подошел к окну и, отдернув штору, посмотрел на открывшийся мне дивный вид. Ярко светившая луна по-прежнему висела высоко в небе, и ее отражение делало воды залива похожими на кольчугу воина, сотканную из тысяч сверкающих звеньев отполированной стали. Тут и там с мачт стоявших на якоре бригов и рыбацких шхун поблескивали редкие красные и зеленые огоньки, горевшие тускло, словно упавшие и догорающие звезды. Повсюду царила тяжелая, какая-то сверхъестественная тишина, она давила на меня, и я распахнул окно, чтобы глотнуть свежего воздуха. Вдруг послышался негромкий перезвон колоколов. Люди разгуливали по улице, иногда останавливаясь, чтобы обменяться теплыми поздравлениями. Со щемящей болью в сердце я вспомнил, какой сегодня день. Ночь кончилась, хоть рассвет еще и не забрезжил… Наступило рождественское утро!

Глава 25

Мои раздумья прервал звук открываемой двери. Я обернулся и увидел рядом с собой Винченцо со шляпой в руках – он только что вошел.

– Итак, – весело спросил я, – какие новости?

– Ваше сиятельство, я все выполнил. Молодой синьор Феррари сейчас у себя в мастерской.

– Вы оставили его там?

– Да, ваше сиятельство.

И Винченцо продолжил подробный рассказ о своих приключениях. Выйдя из зала, где проходил праздник, Феррари взял извозчика и поехал прямиком на виллу Романи. Винченцо незаметно запрыгнул на подножку экипажа и отправился вместе с ним.

– Приехав на виллу, – продолжал мой камердинер, – он отпустил извозчика и яростно позвонил в звонок у ворот шесть или семь раз. Никто не ответил. Я спрятался за деревьями и наблюдал. Света в окнах не было – сплошная темнота. Он снова позвонил, даже стал трясти ворота, словно мог их открыть. Наконец появился бедняга Джакомо, полуодетый и с фонарем в руке. Похоже, он пришел в ужас и дрожал так, что фонарь дергался вверх и вниз, как поминальная свеча на могиле.

«Я должен видеть графиню», – сказал молодой синьор.

Джакомо заморгал, как филин, и закашлялся так, будто сам дьявол схватил его за горло.

«Графиню? – переспросил он. – Она уехала!»

Затем синьор бросился на Джакомо и принялся трясти его, словно мешок с мукой.

«Уехала! – завизжал он как сумасшедший. – Куда? Говори куда, болван! Идиот! Недоумок! Пока я тебе шею не свернул!»

Если честно, ваше сиятельство, я бы пришел на помощь бедному Джакомо, но из-за ваших приказаний сидел тихо.

«Тысяча извинений, синьор! – прошептал старик, задыхаясь от встряски. – Сейчас я вам все скажу, сейчас же. Она в монастыре Благовещения Пресвятой Девы, это в пятнадцати километрах отсюда. Бог свидетель, я правду говорю. Она два дня как уехала».

Тут синьор Феррари отшвырнул несчастного Джакомо в сторону с такой силой, что тот грохнулся на дорожку и вдребезги разбил фонарь. Старик принялся жалобно стонать, но синьору не было до него дела. По-моему, он спятил.

«Ступай в кровать! – крикнул он. – И спи, спи, пока не умрешь! Скажи хозяйке, когда вернется, что я пришел ее убить! Будь проклят этот дом и все его обитатели!» – С этими словами он так быстро побежал через сад на большую дорогу, что я еле за ним поспевал. А там, нетвердо пройдя несколько шагов, он внезапно рухнул без чувств.

Винченцо умолк.

– И, – сказал я, – что же дальше?

– Ваше сиятельство, я не мог оставить его там без помощи. Я застегнул плащ до самого подбородка и надвинул шляпу на глаза, чтобы он меня не узнал. Потом зачерпнул воды из бьющего рядом источника и плеснул ему в лицо. Вскоре он пришел в себя и, приняв меня за незнакомца, поблагодарил за помощь, сказав, что у него вдруг закружилась голова. Потом он жадно попил из источника и двинулся дальше.

– А вы за ним?

– Да, ваше сиятельство, на небольшом расстоянии. Потом он зашел в таверну на какой-то боковой улице и вышел оттуда с двумя мужчинами. Одеты они были хорошо и выглядели как господа, оказавшиеся на мели. Синьор какое-то время с ними разговаривал, похоже, он очень волновался. О чем они говорили, я не расслышал, разве что в конце, когда эти два незнакомца согласились стать секундантами синьора Феррари. Они тотчас же ушли и направились прямиком в гостиницу. Они уже здесь, я видел их сквозь приоткрытую дверь, когда входил, – они беседовали с маркизом Давенкуром.

– Хорошо! – отметил я. – А что же сталось с синьором Феррари, когда эти два его друга оставили его одного?

– Больше особо нечего рассказывать, ваше сиятельство. Он поднялся по холму к себе в мастерскую, и я заметил, что он шел, как глубокий старик, понурив голову. Потом остановился и потряс кулаком в воздухе, словно кому-то грозя. Дверь он открыл своим ключом – и больше я его не видел. Я чувствовал, что он долго не выйдет на улицу. А когда повернулся, собираясь уходить, услышал рыдания.

– И это все, Винченцо?

– Все, ваше сиятельство.

Я молчал. Что-то в этом простом рассказе глубоко меня тронуло, хоть я и оставался решительным и непреклонным, как и прежде. Через несколько секунд я произнес:

– Вы прекрасно поработали, Винченцо. Вам известно, как сильно этот молодой человек меня оскорбил, и подобные клеветнические заявления заслуживают единственно правильного ответа. Для этого все уже приготовлено. Можете достать пистолеты, которые вы чистили.

– Вашему сиятельству известно, что сегодня Рождество?

– Я прекрасно об этом осведомлен, – несколько холодно ответил я.

Ничуть не смутившись, он продолжал:

– Только что, возвращаясь, я видел большого Николо – ваше сиятельство наверняка часто его видит, он виноградарь и, говорят, самый грузный человек в Неаполе. Три месяца назад он едва не убил родного брата – и что же! Сегодня ночью этот самый большой Николо пьет вино с тем самым своим братом, и оба крикнули мне, когда я проходил мимо: «Привет, Винченцо Фламма! Все хорошо, потому что сегодня святой день рождения Христа!» – Винченцо умолк и задумчиво посмотрел на меня.

– Ну, – спокойно отозвался я, – и какое отношение имеют ко мне большой Николо или его брат?

Мой камердинер замялся, посмотрел вверх, потом вниз и, наконец, просто ответил:

– Да хранят все святые ваше сиятельство от любых бед!

Я мрачно улыбнулся.

– Благодарю вас, друг мой! Я понимаю, что вы хотите сказать. За меня не бойтесь. Я сейчас собираюсь прилечь и отдохнуть до пяти часов или около того. Вам советую то же. А потом принесите мне кофе. – Я добродушно кивнул ему, вышел и прошел к себе в спальню, где рухнул на кровать прямо в одежде.

Спать не хотелось: голова моя была перегружена всем, что я пережил. Я вполне понимал чувства Гвидо – разве я раньше не страдал, как он теперь? Нет! Больше, чем он, ведь его в любом случае не похоронят живьем! Уж я об этом позабочусь! Ему не придется вырываться из ледяных объятий могилы, чтобы вновь вернуться к жизни и обнаружить свое имя обесчещенным, а свое место – занятым предателем. Что бы я ни сделал, я не стану пытать его так же, как пытали меня. Жаль, внезапная и почти безболезненная смерть будет для него слишком легкой.

Я поднял руку к свету и внимательно на нее посмотрел: не дрожит ли? Нет! Рука казалась твердой как скала, я чувствовал, что при прицеливании она не подведет. В сердце ему я стрелять не стану, подумал я, а возьму чуть выше – я вспомнил, что он должен еще немного пожить, чтобы узнать меня на пороге смерти. Именно это я уготовил для него в последние мгновения его жизни! Мне вспомнились кошмары, которые мучили меня, когда я больной лежал в трактире. Я припомнил тонкую фигурку, так похожую на Феррари, которая приблизилась ко мне в индейском каноэ и трижды ударила кинжалом в сердце. Понял ли я тогда смысл этого видения? Разве не Гвидо нанес мне три разящих удара: украл мою жену, пренебрег моей покойной дочерью и оклеветал меня? Тогда к чему все эти глупые мысли о жалости и прощении, которые начали закрадываться мне в голову? Теперь для прощения слишком поздно, сама мысль о нем зародилась из нелепых сентиментальных воспоминаний, разбуженных рассказами Феррари о былых днях. О прошлом, на которое ему, в конечном итоге, было глубоко наплевать. Полагаю, что, размышляя подобным образом, я постепенно погрузился в дремоту, которая переросла в глубокий освежающий сон. От него меня пробудил стук в дверь. Я встал и впустил Винченцо, вошедшего с подносом, на котором стоял дымящийся кофе.

– Уже так поздно? – спросил я его.

– Сейчас без четверти пять, – ответил Винченцо, потом как-то удивленно на меня посмотрел и добавил: – Ваше сиятельство не желает переменить вечерний костюм?

Я утвердительно кивнул, и, пока пил кофе, камердинер приготовил мне костюм из грубого твида, который я привык носить каждый день. Потом он вышел, а я, переодеваясь, внимательно обдумывал сложившееся положение дел. Ни маркиз Давенкур, ни капитан Фречча не знали меня лично в мою бытность Фабио Романи. Вряд ли возможно и что два спутника Феррари из таверны когда-то меня видели. На дуэли еще будет врач, по всей видимости незнакомый. Поразмыслив над всем этим, я решил сделать дерзкий ход, а именно: когда на дуэли я окажусь с Феррари лицом к лицу, я предстану перед ним без очков, вообще их сниму. Я не знал, как он это воспримет. Я здорово изменился даже без этого камуфляжа: седые волосы и борода сделали свое дело. И все же я знал, что выражение моих глаз осталось неизменным, и это обязательно заметит любой, кто был со мной знаком. Мои секунданты сочтут совершенно естественным, что я сниму темные очки, чтобы правильно прицелиться, и единственным, кого мои действия выбьют из колеи, окажется Феррари. Чем больше я об этом думал, тем решительнее становился. Едва я закончил переодеваться, как вошел Винченцо с пальто и сообщил, что меня ждет маркиз, а у черной лестницы гостиницы стоит закрытый экипаж.

– Позвольте мне вас сопровождать, ваше сиятельство! – взволнованным голосом взмолился верный слуга.

– Тогда идемте, друг мой! – весело согласился я. – Если маркиз не возражает, то и я тоже. Однако вы должны мне обещать ни во что не вмешиваться, разве что возгласом.

Он с готовностью это пообещал и, когда я подошел к маркизу, встал рядом, держа в руках кофр с пистолетами.

– Полагаю, ему можно доверять? – спросил Давенкур, обменявшись со мной дружеским рукопожатием и внимательно посмотрев на моего камердинера.

– До самой смерти! – со смехом ответил я. – Его удар хватит, если ему не позволят перевязать мне раны.

– Вижу, вы в превосходном настроении, граф, – заметил капитан Фречча, когда мы рассаживались в экипаже. – Так всегда бывает с человеком, на стороне которого правда. Феррари, боюсь, чувствует себя не столь хорошо.

Он угостил меня сигарой, которую я принял. Мы было собрались отправиться в путь, как к нам ринулся тучный хозяин гостиницы и схватился за дверь экипажа.

– Ваше сиятельство, – доверительным тоном заметил он, – это дело, конечно же, касается лишь кофе и коньяка? Их приготовят к вашему возвращению. Все знаю и все понимаю! – Он улыбнулся и часто-часто закивал головой, многозначительно приложив палец к ноздре.

Мы добродушно рассмеялись, заверив толстяка, что его проницательность выше всяких похвал, и он остался стоять на широких ступенях в прекрасном настроении, глядя вслед нашему медленно отъезжавшему экипажу.

– Совершенно очевидно, – заметил я, – что он не считает дуэль серьезным делом.

– Только не он! – ответил Фречча. – Он слишком часто имел дело с показными драками, чтобы сразу отличить их от настоящих. Давенкур тоже кое-что об этом знает, хотя всегда убивает соперника. Но очень часто вполне достаточно поцарапать друг друга кончиком шпаги, чтобы пустить капельку крови, и честь восстановлена! А потом приносят кофе с коньяком, как и предложил наш друг хозяин.

– Смешные времена! – сказал маркиз, вынув изо рта сигару и самодовольно рассматривая свою маленькую белую изящную руку. – Положительно смешные, но я полон решимости не допустить, чтобы меня выставили на посмешище. Видите ли, мой дорогой граф, в наши дни дуэль гораздо чаще происходит на шпагах, чем на пистолетах, а почему? Потому что трусы воображают, будто шпагой убить гораздо труднее. Но это не так. Давным-давно я решил для себя, что посмевший оскорбить меня не должен жить. Поэтому я изучал фехтование как искусство. Мои противники поражаются легкости, с какой я с ними разделываюсь!

Фречча рассмеялся.

– Маркиз, де Амаль ведь ваш ученик, не так ли?

– С сожалением признаю это! Он поразительно неуклюж. Я частенько на полном серьезе предлагал ему лучше съесть свою шпагу, чем обращаться с ней как мужлан. Однако он исправно убивает своих соперников, но как-то по-мясницки – без малейшей грациозности или утонченности. Должен сказать, что он достойная пара нашим двум «коллегам», секундантам Феррари.

Я отбросил задумчивость, в которую было погрузился.

– А кто они такие? – поинтересовался я.

– Один называет себя капитаном Чиабатти, другой – кавалером Дурси, к вашим услугам, – равнодушно ответил Фречча. – Оба забияки и пьяницы, повторяющие «наш дорогой и бесценный друг Феррари» и «оскорбление, смываемое только кровью». Сплошная похвальба и бравада. Этим субъектам безразлично, на чьей стороне выступать.

Он снова закурил, и все мы погрузились в молчание. Ехали мы, казалось, очень долго, хотя на самом деле путь был недалек. Наконец мы миновали Каза-Гирланде, великолепный замок, принадлежавший родовитому аристократу, который в былые дни был моим добрым соседом, и наш экипаж покатился по пологому склону, мягко спускавшемуся в небольшую долину, где находилась просторная и ровная поляна, поросшая травой. Оттуда смутно виднелись островерхие башенки моего дома – виллы Романи. Здесь мы и остановились. Винченцо проворно спрыгнул со своего места рядом с кучером и помог нам выйти. Затем экипаж отъехал в укромный уголок за деревьями. Мы оглядели поляну и увидели, что до нас сюда прибыл еще один человек. Им оказался врач, щеголеватый добродушный немец небольшого роста, плохо говоривший по-французски и еще хуже – по-итальянски. Он обменялся с нами крепким рукопожатием и, узнав, кто я, отвесил глубокий поклон и очень любезно улыбнулся.

– Лучшее, что я могу вам пожелать, синьор, это чтобы вам не представилось случая прибегнуть к моим услугам, – сказал он. – Вы отдохнули? Это хорошо, сон успокаивает нервы. А-а, вы дрожите? Верно, утро нынче холодное.

Я и вправду время от времени вздрагивал, но не от утренней прохлады. А оттого, что сделался уверен, уверен до леденящего ужаса, что убью человека, которого когда-то очень любил. Мне почти хотелось ощутить хоть малейшую тень опасности быть убитым самому, но нет! Мое чутье твердило мне, что на это нет ни малейшего шанса. Сердце у меня защемило, а когда я подумал о ней, змее с глазами словно бриллианты, изначально породившей все это зло, моя ярость вспыхнула с десятикратной силой. Я с презрением подумал, что же она сейчас делает в тихом монастыре, где освященная гостия, уже открытая, сверкает на алтаре, словно утренняя звезда. Наверняка она спала: для нее было еще слишком рано демонстрировать ханжескую святость. Она спала, по всей вероятности, безмятежным сном праведницы, в то время как ее муж и любовник призвали смерть, чтобы та рассудила их.

Донесшиеся из города мерные удары колокола пробили шесть утра, и, когда ветер с трепетом унес последний скорбный их отголосок, среди моих спутников произошло небольшое движение. Я присмотрелся и увидел Феррари, приближавшегося в сопровождении двух человек. Закутанный в плотный плащ, он шел медленно, надвинув шляпу на глаза, и я не смог разглядеть выражения его лица, поскольку он ни разу не повернулся в мою сторону, а встал в стороне, прислонившись к стволу дерева с голыми ветвями. Секунданты с обеих сторон начали отмерять шагами дистанцию.

– Мы договорились насчет расстояния, господа, – сказал маркиз. – Двадцать шагов, полагаю, достаточно?

– Двадцать шагов, – надменно ответил один из друзей Феррари, неряшливого вида человек средних лет с торчащими в разные стороны усами, который, как я подумал, именовал себя капитаном Чиабатти.

Секунданты продолжили молча отсчитывать шаги. Во время этой паузы я повернулся ко всем спиной, снял очки и сунул их в карман. Потом надвинул шляпу на глаза, чтобы это изменение не очень бросалось в глаза, и, заняв прежнее положение, стал ждать. Еще не до конца рассвело, но небо уже заиграло опаловыми отсветами, а единственная тонкая светло-розовая полоска на востоке походила на флажок на копье герольда, возвещавшего о наступлении утра. Послышалось негромкое чириканье пробуждавшихся птиц, трава сверкала мириадами капелек ледяной росы. Я ощутил какое-то странное спокойствие и на несколько мгновений показался самому себе механизмом, приводимым в движение чьей-то чужой, а не собственной волей. Во мне не осталось никаких страстей.

Зарядили пистолеты, и маркиз, весело и деловито оглядевшись по сторонам, спросил:

– Думаю, можно расставлять противников?

Согласившись с этим предложением, Феррари отошел от дерева, к которому прислонялся, словно испытывая усталость, и направился туда, куда указали его секунданты. Он сбросил шляпу и пальто, и я увидел, что он по-прежнему был в вечернем костюме. Лицо у него осунулось и болезненно побледнело, под глазами залегли темные круги, а взгляд был полон мучительной и горькой тоски. Он жадно схватил протянутый ему пистолет и внимательно, со зловещим интересом рассмотрел его. Тем временем я тоже скинул шляпу и пальто. Маркиз посмотрел на меня с одобрением.

– Без очков вы выглядите гораздо моложе, граф, – заметил он, протягивая мне оружие.

Я равнодушно улыбнулся и занял место на указанном расстоянии ровно напротив Феррари. Он был по-прежнему занят разглядыванием пистолета и ни разу не поднял глаз.

– Вы готовы, господа? – с холодной учтивостью спросил Фречча.

– Совершенно готовы, – последовали ответы.

Маркиз Давенкур вытащил носовой платок. Тут Феррари поднял голову и впервые посмотрел мне прямо в глаза. Боже правый! Забуду ли я когда-нибудь, как окаменело от ужаса его бледное лицо, как в безумных глазах отразилось замешательство? Губы у него зашевелились, словно силясь что-то произнести. Он пошатнулся.

– Раз! – крикнул Давенкур.

Мы подняли пистолеты.

– Два!

Лицо Феррари сделалось еще более испуганным и ошеломленным, когда он, не мигая, смотрел на меня и прицеливался. Я гордо улыбнулся, потом ответил взглядом на его взгляд, увидел, как он вздрогнул и рука у него задрожала.

– Три!

Белый платок упал на землю. Мы тотчас одновременно выстрелили. Пуля Феррари прожужжала мимо, чуть разорвав мне пиджак и поцарапав плечо. Дым рассеялся. Феррари по-прежнему стоял прямо напротив меня, глядя перед собой безумным и отстраненным взором. Пистолет выпал из его ладони. Он вдруг подбросил руки кверху, содрогнулся и, издав придушенный стон, ничком упал на траву. Врач бросился к нему и перевернул на спину. Он был без сознания, хотя глаза его были широко раскрыты, слепо уставившись в небо. Спереди его рубашка уже пропиталась кровью. Мы все окружили его.

– Хороший выстрел? – спросил маркиз с равнодушием опытного дуэлянта.

– Да, действительно хороший выстрел! – ответил доктор, покачав головой, когда закончил осмотр раны. – Прекрасный! Он умрет через десять минут. Пуля прошла сквозь легкие рядом с сердцем. Честь, безусловно, восстановлена!

В это мгновение с губ умирающего сорвался глубокий мучительный стон. В жутко закатившихся стекленевших глазах снова появились ясность и осмысленность. Он с сомнением по очереди оглядел собравшихся, и, наконец, его взгляд остановился на мне. Тут он как-то странно заволновался, губы его зашевелились, ему очень хотелось заговорить. Доктор, наблюдавший за его движениями, влил ему в рот коньяку. Это сразу придало ему сил, и он с огромным усилием приподнялся.

– Дайте мне поговорить, – тихо выдохнул он, – с ним! – Потом указал на меня и забормотал, как во сне: – С ним… наедине, наедине! Только с ним!

Остальные, немного обескураженные его поведением, отошли, чтобы не слышать нас, а я приблизился и опустился на колени рядом с ним, наклонив голову между его лицом и утренним небом. Его безумный взгляд впился мне в зрачки с жалобным и молящим ужасом.

– Именем Господа, – хрипло прошептал он. – кто ты?

– Ты меня знаешь, Гвидо! – ровным голосом ответил я. – Я – Фабио Романи, которого ты когда-то называл другом! Я – тот, чью жену ты украл! Чье имя оклеветал! Чью честь опозорил! Ах, да посмотри же на меня! Твое сердце скажет тебе, кто я!

Он тихонько застонал и поднял дрожавшую руку.

– Фабио? Фабио? – выдохнул он. – Он же умер… Я видел его в гробу…

Я нагнулся еще ближе.

– Меня похоронили заживо, – проговорил я ледяным тоном, чеканя каждый звук. – Пойми, Гвидо, заживо! Я выбрался – неважно как. И вернулся домой – чтобы узнать о твоем предательстве и своем бесчестии! Дальше рассказывать?

По его телу прошла страшная дрожь, голова стала болтаться из стороны в сторону, на лбу выступили крупные капли пота. Я аккуратно вытер ему платком губы и лоб – нервы у меня напряглись до последнего предела, – потом улыбнулся, как женщина, у которой вот-вот начнется истерика.

– Ты помнишь аллею, – произнес я, – милую старую аллею, где поют соловьи? Я видел там тебя, Гвидо, – с ней! В тот самый вечер, когда вернулся с того света. Она была в твоих объятиях, ты ее целовал, говорил обо мне и поигрывал ожерельем на ее белой груди!

Феррари поежился под моим взглядом, потом содрогнулся.

– Скажи мне… Быстрее! – прохрипел он. – Она… тебя узнала?

– Еще нет! – медленно ответил я. – Но скоро узнает – когда я на ней женюсь!

Его стекленеющий взгляд наполнился горькой тоской.

– О Боже, Боже! – громко простонал он, словно раненый зверь. – Ужас, какой ужас! Пощади меня, пощади…

Хлынувшая кровь не дала ему договорить. Дыхание его становилось все слабее, по лицу постепенно разливалась мертвенная бледность перед приближавшейся кончиной. Дико уставившись на меня, он шарил руками по земле, будто искал что-то потерянное. Я взял в руки его слабеющую трясущуюся ладонь и крепко сжал ее.

– Остальное ты знаешь, – тихо сказал я, – и понимаешь мою месть! Но все кончено, Гвидо, теперь все кончено! Она обманула нас обоих. Да простит тебя Бог, как прощаю я!

Он улыбнулся, и в его быстро стекленеющих глазах вспыхнула нежность, тот прежний мальчишеский взгляд, который покорил меня в былые дни.

– Все кончено, – повторил он каким-то жалобным лепетом. – Теперь все кончено! Боже… Фабио… прости…

По его телу и лицу прошла чудовищная судорога, из горла вырвался хрип, он с долгим неровным вздохом выпрямился – и умер! Первые лучи восходящего солнца, пробивавшиеся сквозь темные, покрытые мхом ветви сосен, упали на его спутанные волосы и озарили каким-то насмешливым сиянием его широко раскрытые невидящие глаза, на его сомкнутых губах застыла улыбка. К горлу у меня подкатил жгучий удушающий ком, словно наружу пытались вырваться мятежные слезы. Я все сильнее сжимал холодевшую руку своего друга и врага. На ней сверкал мой фамильный бриллиант – кольцо, которое подарила ему она. Я снял его с пальца Феррари, потом нежно и благоговейно поцеловал его несчастную безжизненную руку и осторожно положил ее на землю. Услышав приближавшиеся шаги, я встал с колен и выпрямился, скрестив руки на груди, сухими глазами глядя на лежащий передо мной коченеющий труп. Подошли остальные, с минуту все молчали, глядя на мертвое тело. Наконец капитан Фречча тихим, полувопрошающим тоном произнес:

– Полагаю, он умер?

Я лишь поклонился, не доверяя своему голосу и не желая выдать своих чувств.

– Он перед вами извинился? – спросил маркиз.

Я снова поклонился. Опять воцарилось тяжелое молчание. Застывшее улыбающееся лицо Феррари, похоже, лишило всех дара речи. Врач наклонился и умелым движением закрыл остекленевшие молящие глаза. И тут мне показалось, что Гвидо просто спит и любое прикосновение может его разбудить. Маркиз Давенкур взял меня под руку и прошептал:

– Возвращайтесь в город, друг мой, и выпейте вина – у вас положительно больной вид. Ваше явное раскаяние делает вам честь, учитывая все обстоятельства. Однако что вам оставалось? Это был честный поединок. Примите во внимание нанесенное вам оскорбление! Я бы посоветовал вам уехать из Неаполя на пару недель – к тому времени об этом деле забудут. Уж я-то знаю, как улаживаются подобные дела, – предоставьте это мне.

Я поблагодарил его, дружески пожал ему руку и собрался уезжать. Винченцо ждал меня у экипажа. Медленно покидая поляну, я оглянулся. Небо расцветилось золотистым сиянием прямо над вытянутым на траве застывшим телом, и тут почти из того места, где лежало переставшее биться сердце, из спрятанного в траве гнезда выпорхнула птица и взмыла в небеса. Восторженно щебеча, она полетела к теплу и лучезарному сиянию полного жизни дня.

Глава 26

Усевшись в пролетку, я направился в сторону города и, отъехав совсем немного, велел кучеру остановиться на углу извилистой дороги, ведшей на виллу Романи. Здесь я вышел и приказал Винченцо отправиться в гостиницу и оттуда прислать мой экипаж с лошадьми к главным воротам виллы, где я буду ждать. Я также распорядился собрать мою дорожную сумку для вечернего отъезда, поскольку намеревался на несколько дней отправиться в горный городок Авеллино. Он выслушал мои распоряжения молча и с заметным смятением, потом спросил:

– Я тоже поеду с вашим сиятельством?

– О нет! – ответил я с грустной, вымученной улыбкой. – Разве вы не видите, друг мой, что у меня тяжело на сердце? А меланхоликов лучше предоставить самим себе. К тому же вспомните о карнавале. Я разрешил вам веселиться вволю и разве вправе лишать вас удовольствий? Нет, Винченцо, останьтесь и развлекайтесь, а обо мне не думайте.

Винченцо поклонился со своей обычной учтивостью, но на лице его появилось упрямое выражение.

– Прошу прощения у вашего сиятельства, – проговорил он, – но я только что видел смерть и потерял всякий вкус к веселью. Опять же, ваше сиятельство грустит, и потому необходимо, чтобы я сопровождал вас в Авеллино.

Я понял, что он уже все решил, а спорить с ним у меня не было никакого настроения.

– Как угодно, – устало ответил я, – только поверьте, что вы приняли не самое умное решение. Делайте что хотите, лишь устройте так, чтобы нынче вечером мы уехали. А теперь возвращайтесь, никому ничего не объясняйте в гостинице и поскорее пришлите мне экипаж. Я один подожду его прибытия к вилле Романи.

Пролетка укатила, увозя сидевшего рядом с кучером Винченцо. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду, а потом свернул на дорогу, которая вела к моему поруганному дому. Там царили безмолвие и запустение – нигде не было ни души. Обтянутые шелком жалюзи в гостиных были все до единого опущены, показывая, что хозяйка дома отсутствует. Дом выглядел так, будто в нем кто-то умер. Я ощутил смутное сомнение. Кто же умер? Наверняка я, хозяин этих владений, и теперь неподвижным холодным трупом лежу в наглухо зашторенных комнатах. Страшный седой человек, лихорадочно метавшийся под стенами дома, – не я. Это какой-то злобный демон, восставший из могилы, чтобы наказать виновных. Я мертв, я никогда не смог бы убить человека, некогда бывшего мне другом. И он тоже мертв – и мы пали от руки одной и той же убийцы. А она жива! Но так быть не должно – теперь и она должна умереть. Но умереть в таких мучениях, чтобы сама ее душа ссохлась и сжалась в дьявольском пламени печей ада!

Терзаемый подобными мыслями, я заглянул за решетку ворот виллы с резными металлическими вензелями. Вот тут прошлой ночью стоял Гвидо, несчастный негодяй, в бессильной ярости тряся металлические узоры. Вот сюда, на выстланный плиткой тротуар, он швырнул дрожащего старого слугу, сказавшего ему об отъезде предавшей его женщины. На этом самом месте он изрыгал проклятия, сам того не зная, что это были проклятия обреченного на смерть. Я радовался тому, что он их выкрикнул, – ведь они иногда сбываются! Теперь, когда он погиб, я не испытывал к нему ничего, кроме сострадания. Его одурачили и обманули, как и меня, и я чувствовал, что его дух, освобожденный от бренных оков, будет со мной заодно и поможет мне ее наказать.

Я продолжал идти вокруг безмолвного дома, пока не оказался у небольшой калитки, ведшей на аллею. Я открыл ее и зашагал по знакомой тропинке. Я не был тут с того самого судьбоносного вечера, когда узнал, что меня предали. Как же недвижимо застыли величественные сосны – как мрачно, безрадостно и зловеще! Ни одна ветвь не качнулась, ни один листик не шевельнулся. На замшелой земле у меня под ногами сверкала чуть подмерзшая роса. Ни одна птичья трель не нарушала торжественного безмолвия леса, спавшего утренним сном. Ни один яркий цветок не раскрыл своего дивного одеяния навстречу ветерку, однако везде чувствовался легкий аромат, запах невидимых фиалок, чьи лиловые глаза по-прежнему были сомкнуты сном.

Я смотрел на открывшийся мне вид как человек, внутреннему взору которого предстало место, где он когда-то был счастлив. Я прошел несколько шагов, потом остановился со странно забившимся сердцем. На тропинку упала тень, чуть поколебалась, потом замерла. Я видел, как она превратилась в фигуру мужчины, вытянутую в полном безмолвии, с ярко освещенным улыбающимся лицом мертвеца и глубокой раной прямо над сердцем, откуда сочилась алая кровь, стекая рядом на траву. Справившись с леденящим ужасом, охватившим меня при виде этого зрелища, я рванулся вперед, но тень тотчас исчезла. Это был просто оптический обман, плод моего утомленного и возбужденного воображения. Я невольно содрогнулся от этой картины, порожденной моей разгоряченной фантазией. Неужели я всегда стану видеть Гвидо таким, даже во сне?

Внезапно звенящие ритмичные звуки радостно разорвали тишину. Сонные деревья проснулись, листья зашевелились, темные ветви дрогнули, а травы подняли свои крохотные зеленые былинки. Колокольный звон! И какой! Напевная мелодия сладкоголосым красноречием рассекала воздух, ветер подхватывал круглые радужные пузырьки музыки и разносил их тонким дробящимся эхом.

«Мир земле, благость людям! Мир – земле – благость – людям!» – казалось, вновь и вновь повторяли они, пока у меня не заболели уши. Мир! Какое мне дело до мира и благости? Рождественская месса ничему не смогла бы меня научить. Я словно оторвался от человеческой жизни и стал чужаком, вне ее обычаев и добродетелей, – для меня не осталось ни любви, ни братства. Ритмичный перезвон колоколов бередил мне душу. Почему, думал я, этот дикий, заблуждающийся мир с погрязшими в пороках мужчинами и женщинами должен ликовать при рождении Спасителя? С теми, кто не достоен спасения! Я резко повернулся и быстро зашагал мимо величественных сосен, теперь уже окончательно проснувшихся, которые, казалось, высокомерно и презрительно смотрели на меня, словно говоря друг другу: «Что это за ничтожное существо, которое мучает себя страстями, неведомыми нам в наших спокойных беседах со звездами?»

Я обрадовался, когда снова оказался на дороге, и испытал несказанное облегчение, услышав быстрый цокот копыт и грохот колес. Я увидел свой крытый экипаж, влекомый вперед черными арабскими жеребцами. Кучер, заметив меня, тотчас же остановился. Я велел ему ехать в монастырь Благовещения Пресвятой Девы, устроился в повозке, и мы быстро отправились в путь.

Монастырь, насколько мне было известно, находился между Неаполем и Сорренто. Я полагал, что он располагается рядом с Кастелламаре, однако оттуда до обители было добрых пять километров, поэтому поездка заняла больше двух часов. Обитель стояла довольно далеко от главной дороги, и добраться до нее можно было лишь объездным путем, по которому, судя по ухабам и выбоинам, ездили не очень часто. Здание монастыря находилось в стороне от всех остальных жилых строений на большом открытом участке земли, окруженном высокой зубчатой каменной стеной. По зубцам густо вились розы, почти скрывая их из виду, а из пышного гнезда зеленой листвы в небо взмывал тонкий шпиль монастырской колокольни, словно указующий в небо белый перст. Кучер остановился у ворот из тяжелых железных балок. Я вышел, велел ему отогнать экипаж к главной гостинице Кастелламаре и ждать меня там.

Как только он отъехал, я позвонил в колокольчик у ворот. Тотчас же открылось встроенное в ворота оконце, за которым показалось морщинистое лицо очень старой и некрасивой монахини. Она тихо спросила, что мне угодно. Я протянул ей свою карточку и изъявил желание увидеть графиню Романи, если позволит настоятельница. Полагаю, я вызвал у монахини удивление, поскольку сразу после дуэли снова надел маскировочные темные очки, которые мне еще должны были понадобиться. Посмотрев на меня пару минут слезящимися старческими глазами, она с резким щелчком захлопнула оконце у меня перед носом и исчезла. Ожидая ее возвращения, я услышал детский смех и легкие шаги, спешившие по лежавшей за воротами каменной дорожке.

– Ах, Рози! – произнес по-французски девичий голосок. – Тебе может крепко влететь от доброй матери Маргариты.

– Помолчи-ка, праведница! – отозвался другой голос, более тонкий и звонкий. – Хочу поглядеть, кто там! Я точно знаю, что это мужчина, – ведь старая мать Лаура покраснела!

И два юных создания весело рассмеялись.

Затем раздались шаркающие шаги возвращавшейся старой монахини. Она явно засекла двух проказниц, поскольку я услышал ее увещевания, выговор и призвание в свидетели всех святых – и все это на одном дыхании, когда она велела им идти в дом и просить милостивого младенца Иисуса простить их за непослушание. Наступило молчание, затем медленно заскрежетали засовы и задвижки, и огромные ворота наконец открылись, впустив меня внутрь. Войдя, я снял шляпу и с непокрытой головой зашагал по длинному холодному коридору, сопровождаемый монахиней, которая больше на меня не смотрела, а лишь перебирала на ходу четки и молчала до тех пор, пока не привела меня в здание, потом в высокий зал, украшенный статуями и изображениями святых, а оттуда – в большую, изящно обставленную комнату, откуда открывался прекрасный вид на внутреннее убранство монастыря. Тут она жестом пригласила меня сесть и, не поднимая взгляда, сказала:

– Мать Маргарита к вам сейчас выйдет, синьор.

Я поклонился, а она выплыла из комнаты так бесшумно, что я даже не услышал, как за ней закрылась дверь. Оставшись один в помещении, которое, как я догадался, служило приемной для посетителей, я с некоторым интересом и любопытством огляделся по сторонам. Я никогда раньше не видел изнутри школу при женском монастыре. Над камином и на стенах висело множество фотографий и портретов девушек – с простыми лицами и красавиц. Несомненно, все они были присланы монахиням как знаки внимания от прежних учениц. Встав со стула, я прошелся рассеянным взглядом по некоторым из них и собрался было как следует рассмотреть репродукцию «Мадонны» работы Мурильо, как мое внимание привлекла вертикальная бархатная рамка, увенчанная моим гербом и короной. В ней красовался портрет моей жены в подвенечном платье, когда она выходила за меня замуж. Я поднес его к свету и неуверенно вгляделся в ее лицо. Это была она – изящное, похожее на фею существо в тонких белых кружевах, со свадебной вуалью, откинутой с искусно уложенных волос и детского личика. Это была та самая особа, ради которой принесли в жертву жизни двух мужчин! Я с отвращением вернул рамку на прежнее место. Едва я это сделал, как дверь тихонько отворилась и передо мной предстала высокая женщина, облаченная в светло-голубой наряд с монашеским поясом и в накидке из тонкого белого кашемира. Я с глубоким почтением поприветствовал ее, она ответила едва заметным кивком головы. Держалась она столь спокойно и сдержанно, что, когда она говорила, ее бесцветные губы едва шевелились, а от дыхания не двигалось даже серебряное распятие, лежавшее на ее неподвижной груди, словно сверкающий знак отличия. Ее голос, хоть и негромкий, звучал чисто и проникновенно.

– Я обращаюсь к графу Оливе? – спросила она.

Я снова поклонился, а она внимательно посмотрела на меня. У нее были темные сверкающие глаза, в которых еще мерцали тлеющие огоньки теперь уже обузданных страстей.

– Вы желаете видеть графиню Романи, нашедшую здесь временный приют?

– Если это доставляет неудобства или против правил… – начал я.

На бледном умном лице монахини мелькнула тень улыбки, которая исчезла, не успев появиться.

– Отнюдь нет, – ответила она так же ровно и монотонно. – Графиня Нина находится здесь по своему желанию и соблюдает строгий режим, но сегодня по случаю великого праздника в правила введено некоторое послабление. Преподобная мать-настоятельница желает, чтобы я вас уведомила о том, что сейчас время службы и она уже прошла в часовню. Если вы захотите разделить с нами молитву, после графине сообщат о вашем прибытии.

Мне не оставалось ничего другого, как принять это предложение, хотя, по правде сказать, оно меня не привлекало. Я не был расположен ни к молитвам, ни к славословиям. Я мрачно подумал, как бы поразилась эта бесстрастная монахиня, если бы узнала, какого именно человека она пригласила преклонить колена в святилище. Однако возражать я не стал, и она велела мне следовать за ней. Выходя из комнаты, я спросил:

– У графини все в порядке?

– Судя по всему, да, – ответила мать Маргарита. – Она в точности выполняет все религиозные обряды и не жалуется на усталость.

Когда мы шли через зал, я решился задать еще один вопрос:

– Полагаю, она была вашей любимой ученицей?

Монахиня с удивлением и неудовольствием повернула ко мне бесстрастное лицо.

– У меня нет любимиц, – холодно ответила она. – Все воспитывающиеся здесь дети в равной мере пользуются моим вниманием и заботой.

Я торопливо извинился и с деланой улыбкой добавил:

– Прошу простить мою настойчивость, но как будущий муж дамы, воспитанной под вашим присмотром, я, естественно, интересуюсь всем, что ее касается.

Монахиня вновь посмотрела на меня испытующе и чуть слышно вздохнула.

– Я осведомлена о том, что вас связывает, – с чуть заметной болью в голосе ответила она. – Нина Романи принадлежит миру и ведет себя по мирским правилам. Разумеется, замужество является естественным воплощением судьбы большинства молодых девушек, и сравнительно немногие из них находят себя в служении Христу. Поэтому, когда Нина вышла замуж за уважаемого графа Романи, о котором имелись самые благоприятные отзывы, мы очень обрадовались, зная, что ее будущее благополучие будет обеспечено чутким и мудрым покровителем. Да покоится его душа с миром! Однако ее второй брак стал для меня неожиданностью, и, по совести, я не могу его одобрить. Видите, я говорю с вами откровенно.

– Я считаю это за честь! – с полной серьезностью ответил я, чувствуя глубокое уважение к этой суровой и в то же время исполненной терпения женщине. – Однако, хоть в целом вы можете найти этому множество разумных возражений, в случае графини Романи второй брак, полагаю, является почти необходимым. Ее совершенно некому защитить, а она очень молода и так красива!

Взгляд монахини сделался суровым и почти скорбным.

– Подобная красота – проклятие, – со значением ответила она. – Роковое, страшное проклятие! Ребенком она сделала ее своенравной. И женщиной она продолжает сохранять в ней своенравие. Довольно об этом, синьор! – Она наклонила голову. – Извините меня за прямоту и будьте уверены, что я желаю счастья вам обоим.

К этому времени мы подошли к двери часовни, из-за которой звучали торжественные звуки органа. Мать Маргарита окропила пальцы святой водой, осенила себя крестным знамением и указала мне на скамью, где разрешалось сидеть посетителям. Я присел и с неким благоговейным восторгом стал смотреть на открывшуюся передо мной сцену. Повсюду сверкали и переливались огни, в воздухе чувствовался аромат цветов. Молчаливые ряды облаченных в белые одеяния и белые накидки монахинь застыли, преклонив колена и погрузившись в молитвы. За ними расположилась небольшая группа девушек в черном, чьи склоненные головы были накрыты накидками из воздушного белого муслина. Позади них – стройная женская фигура в плотных траурных одеждах, на голове – черное покрывало, но не такое плотное, через которое я разглядел легкий блеск золотистых волос. Я знал, что это моя жена. Благочестивый ангел! Какой набожной она выглядела! Глядя на нее, я улыбнулся мрачной презрительной улыбкой и снова проклял ее во имя человека, которого убил. И над всем этим, в окружении золотых лучей и драгоценных камней ярко, словно свет утренней звезды, сияла дарохранительница с освященной гостией. Торжественная служба продолжалась, звуки органа разносились по церкви, будто сильный ветер пытался вырваться на свободу. И я сидел посреди всего этого, словно в темном сне, едва что-то видя, едва что-то слыша, застывший и холодный, как мрамор. Сильный печальный голос монахини из хора, певшего «Агнец Божий», пробудил во мне холодящее душу изумление. «Искупающий грехи мирские». Нет, нет! Есть грехи, которые нельзя искупить, грехи неверной женщины, грешки, как их сегодня называют, ибо в некоторых вещах мы сделались чрезвычайно терпимыми, а в других – чрезвычайно суровыми. Мы посадим за решетку жалкого бродягу, стянувшего у нас из кармана пять франков, но хитрая воровка, похитившая у нас репутацию, имя, честь и положение среди равных нам, выйдет сухой из воды. Ее нельзя заключить в тюрьму или отправить на каторжные работы – только не ее! Как жаль, что Христос не оставил нам наставлений, как поступать с подобного рода женщинами – не с кающимися Магдалинами, а с особями, чьи уста полны лжи, даже когда они притворяются молящимися. С теми, кто смог бы попытаться соблазнить священника, пришедшего принять последнее признание, с теми, кто даже на смертном одре разыгрывает покаяние, дабы выглядеть благопристойно. Что можно поделать с подобными порождениями дьявола?

В последнее время много говорится о зле, причиняемом женщинам мужчинами. Но неужели никто не рассмотрит другую сторону этого вопроса? Мы, сильный пол, в этом слабы – мы слишком великодушны. Когда женщина зависит от нашей милости, мы щадим ее и умолкаем. Мы даже под пыткой не выдадим ее тайн – что-то мешает нам ее предать. Не знаю, что бы это могло быть, возможно, память о наших матерях. Как бы то ни было, ясно одно: многие мужчины скорее позволят опозорить себя, нежели подвергнут позору женщину. Но близится время, когда наша глупая рыцарственность умрет. Все изменится! Когда однажды наши неповоротливые мужские мозги осознают новый постулат о том, что женщина по своему желанию и выбору утратила все притязания на наше уважение и снисходительность, мы сможем отомстить. Мы медленно меняем традиции своих предков, однако, несомненно, вскоре сможем затоптать оставшуюся в нас последнюю искорку рыцарского благоговения перед женским полом, поскольку это явно та точка, до которой женщины хотят нас довести. Мы встретим их на низком постаменте «равенства», которого они ищут, и станем относиться к ним с непоколебимой и равнодушной фамильярностью и простотой, которых они так рьяно добиваются!

Погруженный в свои мысли, я не заметил, как закончилась служба. Кто-то тронул меня за руку, я поднял взгляд и увидел мать Маргариту, прошептавшую:

– Прошу вас, следуйте за мной.

Я встал и машинально пошел за ней. Выйдя из часовни, она извинилась:

– Прошу прощения, что тороплю вас, но посетителям не разрешается видеть, как выходят монахини и воспитанницы.

Я поклонился и зашагал рядом с ней. Чувствуя, что надо что-то сказать, я спросил:

– А в эти праздники у вас много воспитанниц?

– Всего четырнадцать, – ответила она. – Это дети тех, кто живет далеко отсюда. Бедняжки! – При этих словах строгие черты лица монахини смягчила нежная улыбка. – Мы делаем все, чтобы они чувствовали себя счастливыми, но, конечно же, им одиноко. Обычно у нас здесь пятьдесят-шестьдесят девушек, не считая учениц дневной школы.

– Большая ответственность, – заметил я.

– Просто огромная! – вздохнула она. – Почти ужасная. Очень многое в последующей жизни женщины зависит от полученного ею образования. Мы делаем все, что можем, и тем не менее в некоторых случаях все наши усилия оказываются напрасными. Зло берет верх, и мы сами не знаем как: какой-то незаметный изъян портит человека, которого мы считали чудесным, и мы зачастую разочаровываемся в наших самых многообещающих ученицах. Увы! В этом мире нет ничего безупречного. – С этими словами она провела меня в небольшую уютную комнату с книжными полками на стенах и мягким ковром на полу. – Это одна из наших библиотек, – объяснила она. – Графиня примет вас здесь, поскольку в гостиной другие посетители могут вам помешать. Прошу меня простить… – В ее пристальном взгляде мелькнуло сочувствие. – Но вы не очень хорошо выглядите. Прислать вам бокал вина?

Я поблагодарил и отказался, заверив ее, что чувствую себя превосходно. Она замялась и наконец озабоченно произнесла:

– Надеюсь, вас не задело мое замечание о вашей женитьбе на Нине Романи? Возможно, оно прозвучало слишком опрометчиво?

– Совсем нет, – с полной серьезностью ответил я. – Для меня нет ничего более приятного, чем честно высказанное, откровенное мнение. Я так привык к обманам… – Тут я умолк и торопливо добавил: – Прошу вас, не думайте, что я могу превратно о вас подумать.

Она, похоже, испытала облегчение и сказала, улыбнувшись своей едва заметной мимолетной улыбкой:

– Несомненно, вы пребываете в нетерпении, граф. Нина сейчас же придет к вам. – Сделав рукой легкий прощальный жест, она удалилась.

Конечно же, она хорошая женщина, подумал я и принялся гадать о ее прошлом, навсегда погребенном под молитвами. Какой она была в молодости, прежде чем заперла себя в монастырских стенах и положила на сердце распятие, словно печать? Поймала ли она в ловушку мужскую душу, задушила ли ее ложью? Думаю, что нет: взгляд ее был таким чистым и искренним. Однако кто знает? Разве глаза Нины не умели смотреть так, словно в них заключалась самая душа истины? Прошло несколько минут. Я услышал звонкие детские голоса, певшие в соседней комнате:

Откуда пришел младенец Иисус?

Этот прекрасный розовый бутон,

Который цветет, дорогое дитя,

В сердце нашей матери Марии.

Затем послышался мягкий шелест шелкового платья, открылась дверь, и вошла моя жена.

Глава 27

Она приблизилась маленькими шажками со своей обычной грацией пантеры, и ее алые губы расплылись в чарующей улыбке.

– Как хорошо, что вы приехали! – начала она, протягивая ко мне обе руки, словно приглашая в свои объятия. – Да еще в рождественское утро! – Видя, что я не шевельнулся и не сказал ни слова, она умолкла и посмотрела на меня с некоторой тревогой. – В чем дело? – спросила она чуть тише. – Что-нибудь случилось?

Я посмотрел на нее и, увидев, что ее внезапно обуял страх, не стал пытаться ее успокоить, а просто поставил перед ней стул.

– Присядьте, – мрачно произнес я. – У меня плохие новости.

Она медленно опустилась на стул и посмотрела на меня испуганными глазами. Ее била дрожь. Пристально глядя на нее, я с огромным удовольствием отметил все эти внешние признаки беспокойства. Я ясно видел, что творилось у нее в душе. Ее охватил ужас, ужас от того, что я раскрыл ее измену. Так на самом деле и произошло, но еще не настало время ей об этом узнать. Тем временем она страдала, мучилась от ужаса и неизвестности, пожиравших ее душу. Я молчал и ждал, пока она заговорит. После небольшой паузы, во время которой с ее щек исчез нежный румянец, она с натянутой улыбкой произнесла:

– Плохие новости? Вы меня удивляете! Что бы это могло быть? Какие-то неприятности, связанные с Гвидо? Вы его видели?

– Да, я его видел, – ответил я тем же мрачным и серьезным тоном. – Мы с ним только что расстались. Он посылает вам вот это. – И я протянул ей кольцо с бриллиантом, которое снял с пальца мертвеца.

Если раньше она была бледна, то теперь ее цветущее лицо в один миг побелело и осунулось. Она взяла кольцо заметно дрожавшими, холодными как лед пальцами. Теперь она не пыталась улыбаться и быстро вздохнула, решив, что я все знаю. Я продолжал молчать. Она изумленными глазами смотрела на бриллиант.

– Не понимаю, – раздраженно пробормотала она. – Я подарила ему кольцо в память о его друге, моем муже, зачем он его вернул?

Страдающая от душевных мук преступница! Я посмотрел на нее с мрачной иронией, но ничего не ответил. Внезапно ее глаза наполнились слезами.

– Почему вы такой холодный и отстраненный, Чезаре? – спросила она, чуть не плача. – Не стойте, как угрюмый страж, поцелуйте меня сейчас же и расскажите, что случилось.

Поцеловать ее! Так скоро после того, как поцеловал руку ее мертвого любовника? Нет, не могу и не стану. Я продолжал стоять на том же месте в непоколебимом молчании. Она снова жалобно взглянула на меня и пробормотала:

– Ах, вы меня не любите! Если бы любили, то не были бы таким мрачным и молчаливым. И если в самом деле есть плохие новости, вам следовало бы сообщить их мне мягко и нежно. Я думала, вы собирались облегчить мне жизнь…

– Мои намерения таковыми и остаются, синьора, – прервал я ее жалобы. – Из ваших заявлений я заключил, что ваш названый брат Гвидо Феррари стал казаться вам докучливым и неприятным. Я обещал, что заставлю его замолчать, – и вы об этом помните. Я свое слово сдержал. Он замолчал – навсегда!

Она вздрогнула.

– Замолчал? Как? Вы хотите сказать…

Я встал перед ней так, чтобы иметь возможность смотреть ей прямо в глаза.

– Я хочу сказать, что он мертв.

Она тихонько вскрикнула, но не от горя, а от удивления.

– Мертв! – воскликнула она. – Это невозможно! Мертв! Это вы его убили?

Я скорбно наклонил голову.

– Да, это я его убил! Но в честном поединке, при свидетелях. Вчера вечером он нанес мне чудовищное оскорбление, и сегодня утром состоялась дуэль. Перед тем как он скончался, мы простили друг друга.

Она внимательно меня слушала. Ее щеки снова слегка зарумянились.

– Каким же образом он вас оскорбил? – тихо спросила она.

Я вкратце изложил ей историю случившегося. Она по-прежнему выглядела взволнованной.

– Он упомянул мое имя? – спросила она.

Я с глубоким презрением взглянул на ее обеспокоенное лицо. Она боялась, что умирающий мог во всем мне признаться!

– Нет, не после нашей ссоры, – ответил я. – Но я слышал, что он отправился к вам домой, чтобы вас убить! Не найдя вас, он лишь вас проклял.

Она издала вздох облегчения. Ей показалось, что все обошлось! Ее алые губы сложились в недобрую улыбку.

– Что за моветон! – холодно проговорила она. – Не представляю, за что ему меня проклинать! Я всегда была к нему добра – слишком добра.

И вправду слишком добра! Достаточно добра для того, чтобы радоваться смерти объекта своей доброты! А ведь она радовалась! Я видел это в злодейском блеске ее глаз.

– Вам его не жаль? – с напускным удивлением спросил я.

– Жаль? Совсем нет! С чего мне его жалеть? Он был очень приятным другом, пока мой муж был жив и держал его в узде, но после кончины моего бедного Фабио его отношение ко мне сделалось совершенно невыносимым.

Осторожно, прекрасная лицемерка! Не увлекайся! Остерегись, дабы пальцы твоего «бедного Фабио» не впились в твою тонкую шейку и не свернули ее одним резким движением – ведь это смерть! Одному лишь небу известно, как мне в тот момент удалось сдержать себя! Боже, у любого пресмыкающегося больше сочувствия, чем у этой негодяйки, которую я сделал своей женой! Тогда я мог ее убить даже ради Гвидо – таковы бывают превратности человеческой души. Однако я обуздал свою ярость, совладал со своим голосом и спокойно произнес:

– Выходит, я ошибся? Я считал, что вы глубоко опечалитесь, что мое известие вас потрясет и расстроит, – отсюда моя мрачность и нарочитая холодность. Но я, похоже, все сделал правильно?

Она вскочила со стула, словно довольный ребенок, и обвила руками мою шею.

– Вы храбрец, храбрец! – с каким-то ликованием воскликнула она. – Вы не могли поступить иначе! Он вас оскорбил, и вы его убили. Все правильно! Я еще больше люблю вас за то, что вы человек чести!

Я поглядел на нее с отвращением и презрением. Честь! Это слово прозвучало клеветой из ее уст. Она не заметила выражения моего лица, поскольку, будучи великолепной актрисой, была всецело поглощена ролью, которую себе выбрала.

– А вы, значит, были таким скучным и грустным оттого, что боялись меня огорчить! Бедный Чезаре! – сказала она ласково и по-детски, что у нее всегда получалось, когда она этого хотела. – Но теперь, когда вы видите, что я вовсе не несчастна, вы снова станете веселым? Да? Подумайте, как сильно я вас люблю и какое нас ждет счастье! И, знаете, вы подарили мне такие чудесные украшения, и так много, что я едва решаюсь предложить вам подобную безделицу. Но, поскольку она действительно принадлежала Фабио и его отцу, которого вы знали, думаю, вам следует ее принять. Вы возьмете ее и станете носить, чтобы сделать мне приятное? – И она надела мне на палец кольцо с бриллиантом – мое же кольцо!

Я едва не расхохотался, однако торжественно поклонился, принимая подарок.

– Лишь как доказательство ваших ко мне чувств, моя дорогая, – произнес я, – хоть оно и связано у меня с ужасным событием. Я снял его с руки Феррари, когда…

– О да, знаю! – прервала она меня, слегка вздрогнув. – Наверное, видеть его смерть стало для вас настоящим испытанием. Думаю, мертвецы выглядят просто жутко – такое зрелище расстраивает нервы! Я помню, когда я здесь училась, меня повели посмотреть на скончавшуюся монахиню. Мне стало плохо, и я несколько дней болела. Я хорошо понимаю ваши чувства. Но вы должны попытаться забыть об этом. В конце концов, дуэль – вполне обычное явление!

– Весьма обычное, – машинально ответил я, по-прежнему разглядывая ее прекрасное лицо, повернутое ко мне, и ее волнистые волосы. – Но они не часто заканчиваются смертью. В результате же этой мне придется на несколько дней уехать из Неаполя. Сегодня вечером я отправляюсь в Авеллино.

– В Авеллино?! – с интересом воскликнула она. – О, мне прекрасно знакомо это место. Мы однажды ездили туда с Фабио, когда я только вышла за него замуж.

– И вы там были счастливы? – холодно осведомился я.

Я вспомнил то время, о котором она говорила, – время беспричинной и глупой радости!

– Счастлива? О да! Тогда мне все было внове. Просто замечательно быть хозяйкой самой себе, и я так радовалась, что вырвалась из монастыря.

– Мне показалось, что вы любите монахинь? – произнес я.

– Некоторых – да. Мать-настоятельница – прекрасная, добрая старушка. Но вот мать Маргарита – Наместница, как ее называют, которая вас принимала, – о, ее я терпеть не могу!

– В самом деле? И почему же?

Ее алые губы хищно скривились.

– Потому что она такая хитрая и молчаливая. Некоторые из здешних воспитанниц ее обожают, но им же нужно кого-то любить, сами знаете, – весело рассмеялась она.

– Нужно ли? – я задал этот вопрос машинально, лишь для того, чтобы хоть что-то сказать.

– Конечно, нужно, – весело ответила она. – Глупый Чезаре! Девочки часто разыгрывают любовь к кому-то, они лишь стараются, чтобы монахини не прознали об этой игре. Это очень забавно. С тех пор как я тут нахожусь, у них на мне какой-то пунктик. Мне дарят цветы, бегают за мной по саду, иногда целуют краешек моего платья и называют меня всяческими нежными именами. Я им это позволяю, потому что это раздражает госпожу Наместницу, но, конечно же, все это полная глупость.

Я молчал. Я думал о том, какое же это проклятие – потребность любить. Этот яд, наверное, проникает даже в сердца детей – юных созданий, запертых за высокими стенами монастыря и находящихся под пристальным присмотром и заботой Христовых невест.

– А монахини? – спросил я, словно размышляя вслух. – Как они обходятся без любви и романтических чувств?

В ее глазах сверкнула едва заметная злая улыбка, надменная и презрительная.

– А они и вправду всегда обходятся без любви и романтических чувств? – немного лениво проговорила она. – А как же Пьер Абеляр и Элоиза Фульбер или Фра Филиппо Липпи?

Чем-то задетый в ее тоне, я обхватил ее за талию и, крепко сжав, с некоторой суровостью произнес:

– А вы? Возможно ли, что вы увлеклись или находите веселость в созерцании недозволенной и позорной страсти? Отвечайте!

Она вовремя взяла себя в руки и застенчиво опустила глаза.

– Только не я! – ответила она торжественным и целомудренным тоном. – Как вы могли такое подумать? По-моему, нет ничего ужаснее обмана, он никогда не кончается ничем хорошим.

Я выпустил ее из своих объятий.

– Вы правы, – спокойно сказал я. – Я рад, что у вас столь правильные убеждения. Я всегда ненавидел ложь.

– И я тоже! – уверенно заявила она, искренне и открыто глядя мне в глаза. – Я часто думала, зачем люди врут. Ведь их непременно уличат во лжи!

Я прикусил губу, чтобы сдержать пылкие обвинения, которые мне так хотелось ей бросить. Зачем мне проклинать актрису или пьесу прежде, чем упавший занавес скроет их обоих? Я переменил тему разговора.

– Как долго вы намереваетесь продлить свое затворничество в монастыре? – спросил я. – Теперь ничто не мешает вам вернуться в Неаполь.

Она немного помедлила с ответом, потом сказала:

– Я сказала настоятельнице, что приехала на неделю, поэтому лучше выдержать этот срок. Но дольше я не задержусь, поскольку если Гвидо нет в живых, мое присутствие в городе весьма необходимо.

– В самом деле? Позвольте спросить – почему?

Она лукаво рассмеялась.

– Просто чтобы подтвердить его завещание, – ответила она. – Перед отъездом в Рим он оставил его у меня на хранение.

Тут меня осенило.

– И что в нем написано? – осведомился я.

– Там написано, что я объявляюсь владелицей всей его собственности на момент смерти! – ответила она с выражением какого-то злорадного торжества.

Несчастный Гвидо! Как же он доверял этой коварной, корыстной и бессердечной женщине! Он любил ее так же, как любил ее я, – ее, вообще недостойную любви! Я обуздал закипавшие во мне чувства и лишь церемонно ответил:

– Поздравляю вас! Мне будет позволено взглянуть на этот документ?

– Разумеется, я могу показать его прямо сейчас. Он у меня с собой. – Она достала из кармана небольшую папку из юфти, открыла ее и протянула мне запечатанный конверт. – Сломайте печать! – с детским нетерпением добавила она. – Он запечатал конверт после того, как я прочла бумагу.

Непослушной рукой, с острой болью в сердце я открыл конверт. Там оказалось, как она и говорила, составленное по всем правилам завещание, подписанное и заверенное, по которому все, безусловно и безоговорочно, отходило «Нине, графине Романи, проживающей на вилле Романи в Неаполе». Я прочел его и вернул ей.

– Наверное, он вас любил! – сказал я.

Нина рассмеялась.

– Конечно, – весело ответила она. – Но ведь меня многие любят, в этом нет ничего нового. Я привыкла к тому, что меня любят. Но вот видите, – продолжила она, возвращаясь к завещанию, – здесь оговаривается: владелицей всей его собственности на момент смерти. Это означает все деньги, оставленные его дядюшкой в Риме, так ведь?

Я поклонился, не решившись говорить, чтобы не выдать своих чувств.

– Я так и думала, – радостно пробормотала она скорее себе, нежели мне, – и у меня есть право на все его письма и бумаги.

Тут она внезапно умолкла и взяла себя в руки.

Я ее понял. Она хотела вернуть свои письма мертвецу, дабы ее любовная связь с ним не выплыла наружу при каких-то случайных обстоятельствах, которые могли застать ее врасплох. Хитрая чертовка! Я почти обрадовался тому, что она показала мне, как глубоко увязла в пороках и обмане. В ее случае и речи не могло быть о жалости или снисходительности. Если подвергнуть ее сразу всем пыткам, изобретенным дикарями или жестокими инквизиторами, это наказание показалось бы очень легким по сравнению с ее преступлениями. Преступлениями, за которые, заметьте, закон не предусматривает другого средства, кроме развода. Устав от этой отвратительной комедии, я посмотрел на часы.

– Пришла пора вас покинуть, – сказал я с церемонной учтивостью. – Время быстро летит в вашем очаровательном обществе! Однако мне еще предстоит дойти пешком до Кастелламаре, найти там свой экипаж, к тому же необходимо решить множество дел до отъезда этим вечером. По возвращении из Авеллино могу я рассчитывать на ваше гостеприимство?

– Вам это известно, – ответила она, положив голову мне на плечо, когда я, продолжая игру, обнял ее на прощание. – Вот только мне хочется, чтобы вы вообще никуда не уезжали. Дорогой, не покидайте меня надолго – я буду так несчастна, пока вы не вернетесь!

– Говорят, разлука укрепляет любовь, – с притворной улыбкой заметил я. – Пусть так будет и с нами. Прощайте, дорогая моя! Молитесь за меня, полагаю, вы здесь очень много молитесь?

– О да! – наивно ответила она. – Здесь больше нечего делать.

Я крепко сжал ее руку. Обручальное кольцо у нее на пальце и кольцо с бриллиантом у меня на руке сверкнули на свету, будто скрещенные шпаги.

– Тогда молитесь, – произнес я. – Стучитесь в небесные врата с сладкоголосыми мольбами об упокоении души бедняги Феррари! Помните, что он любил вас, хоть вы его никогда не любили. Из-за вас он поссорился со мной, своим лучшим другом, и из-за вас он умер! Молитесь за него, кто знает… – заговорил я с пафосом. – Кто знает, не его ли слишком рано отлетевший дух теперь рядом с нами, слышит наши слова и видит наши взгляды?

Она слегка задрожала, и ее руки похолодели в моих ладонях.

– Да-да, – продолжил я немного спокойнее, – вам нельзя забывать молиться о нем, он был молод и не готов к смерти.

Мои слова частично возымели на нее желаемое действие: ее заранее приготовленные фразы уже не годились. Казалось, она ищет какой-то ответ, но не находит его. Я по-прежнему сжимал ее руки.

– Обещайте мне! – продолжал я. – И в то же время молитесь за своего покойного мужа! Они с беднягой Феррари были близкими друзьями, сами знаете, и было бы правильно соединить их имена в одной мольбе, адресованной Ему, «от которого нет тайн» и кто всевидящим оком оценивает чистоту ваших помыслов. Вы это сделаете?

Она улыбнулась слабой неискренней улыбкой и тихо ответила:

– Конечно же да. Обещаю вам.

Я отпустил ее руки. Я был доволен. Если она посмеет молиться вот так, я чувствовал, я знал, что тем самым она навлечет на свою душу двойной гнев небес, ведь я уже видел дальше могилы! Простая смерть ее тела доставит мне лишь небольшое удовлетворение, я же стремился к полному уничтожению ее порочной души. Я поклялся, что она никогда не покается, ей никогда не представится возможность сбросить с себя всю подлость, как змея сбрасывает кожу, и, облачившись в невинность, попросить позволения шагнуть в Вечные Владения, куда отправилась моя дочурка, – никогда, никогда! Ни одна церковь ее не спасет, ни один священник не отпустит ей грехи – ни за что, пока я жив!

Она смотрела на меня, пока я застегивал пальто и надевал перчатки.

– Вы уже уезжаете? – робко спросила она.

– Да, теперь я уезжаю, дорогая моя, – ответил я. – Что? Отчего вы так побледнели?

Лицо ее внезапно сделалось совсем белым.

– Дайте мне еще раз взглянуть на вашу руку, – с лихорадочным нетерпением попросила она. – Ту, на которую я надела кольцо!

Я с готовностью снял только что надетую перчатку и улыбнулся.

– Какая странная фантазия пришла вам в голову, моя маленькая? – игриво спросил я.

Она не ответила, взяла мою руку и стала пристально и с любопытством ее рассматривать. Затем подняла взгляд, губы ее нервно дернулись, и она рассмеялась хриплым, безрадостным смехом.

– Ваша рука, – бессвязно пробормотала она, – с… этим… кольцом… на пальце… в точности… как у Фабио!

Не успел я и слово сказать, как у нее началась бурная истерика: она попеременно рыдала, вскрикивала и смеялась, впав в дикое, полубезумное состояние, которое обычно выводит из себя самого сильного мужчину, не привыкшего к таким вспышкам. Я позвонил, чтобы позвать на помощь. Явилась послушница и, увидев состояние Нины, выбежала, чтобы налить воды и послать за Наместницей. Та вошла тихими шагами, со своим обычным невозмутимым видом, одним взглядом оценила ситуацию, отпустила послушницу, взяла стакан с водой, побрызгала ею Нине на лоб и силой влила несколько капель ей в рот, разжав стиснутые зубы. Затем повернулась ко мне и несколько высокомерным тоном осведомилась, что вызвало этот приступ.

– Право же, не могу вам сказать, – с некоторой озабоченностью и раздражением ответил я. – Конечно же, я рассказал графине о неожиданной кончине ее друга, но она восприняла это известие с образцовым спокойствием. Обстоятельство, которое, по всей вероятности, так сильно ее расстроило, состоит в том, что она обнаружила – или сказала, что обнаружила, – сходство между моей рукой и рукой ее покойного мужа. Это представляется мне абсурдным, но иного объяснения этому женскому капризу не существует. – Я пожал плечами, словно был раздражен и начал терять терпение.

На бледном серьезном лице монахини мелькнула улыбка с явными признаками сарказма.

– Видите ли, это все от чувствительности и изнеженности сердца! – произнесла она холодным, бесстрастным голосом, и в ее ледяных интонациях я услышал некий иной смысл, нежели вложенный в произнесенные ею слова. – Мы, возможно, не способны понять всю глубину ее тонких чувств, а посему нам не дано о них судить.

Тут Нина открыла глаза и посмотрела на нас горестным взглядом. Грудь ее вздымалась глубокими долгими вздохами, являвшими собой финальные такты «истерической сонаты».

– Надеюсь, вам лучше? – продолжала монахиня монотонным голосом без всякого сочувствия, обращаясь к ней несколько сдержанно. – Вы чрезвычайно встревожили графа Оливу.

– Мне очень жаль… – слабым голоском начала Нина.

Я поспешно шагнул к ней.

– Прошу вас, не надо об этом! – попросил я, подражая интонациям пылкого влюбленного. – Я бесконечно сожалею, что, на свою беду, обладаю руками, похожими на руки вашего мужа! Уверяю вас, что очень этим огорчен. Сможете ли вы меня простить?

Моя жена быстро приходила в себя и явно сознавала, что повела себя довольно глупо. Она улыбнулась слабой болезненной улыбкой, однако выглядела очень напуганной, измученной и нездоровой. Медленно и лениво она поднялась со стула.

– Думаю, мне лучше пойти к себе, – сказала она, не глядя на Наместницу, которая отступила чуть в сторону и стояла прямо, с застывшим лицом и холодно блестевшим на неподвижной груди распятием.

– До свидания, Чезаре! Простите мне мою глупость и напишите мне из Авеллино.

Я взял ее протянутую руку, наклонился и нежно прикоснулся к ней губами. Она повернулась к двери, но тут ей в голову, похоже, пришла озорная мысль. Она взглянула на Наместницу и вернулась ко мне.

– Прощайте, любовь моя! – восторженно воскликнула она и, обвив руками мою шею, почти страстно меня поцеловала. Затем с вызовом посмотрела на монахиню, которая опустила глаза так, что они казались полностью закрытыми, и, тихонько рассмеявшись ленивым звонким смехом, помахала мне рукой и вышла из комнаты.

Я пришел в некоторое замешательство. Внезапность и теплота ее ласк являли собой, как я знал, обычную обезьянью уловку, призванную задеть религиозные чувства матери Маргариты. Я сам не знал, что сказать этой величественной женщине, которая продолжала стоять напротив меня с опущенными глазами и неслышно двигавшимися губами, будто читавшими молитвы. Когда дверь за моей женой закрылась, монахиня подняла взгляд. На ее бледных щеках выступил легкий румянец, и, к своему изумлению, я увидел блестевшие на ее темных ресницах слезы.

– Уверяю вас… – умоляюще начал я.

– Ничего не говорите, синьор, – прервала она меня едва заметным извиняющим жестом. – В этом нет никакой необходимости. Насмешка над монахиней – вполне распространенное развлечение среди мирянок, как молодых девушек, так и зрелых женщин. Я к этому привыкла, хотя чувствую эту жестокость острее, чем следовало бы. Дамы вроде графини Романи считают, что мы – могилы женственности, которые мы опустошили и вычистили в полную меру наших сил, дабы они более подходили для содержания тела распятого Христа. Эти светские дамы, говорю я вам, считают, что мы не ведаем всего того, что знают они, что нам не понять любви, нежности или страсти. Они никогда не думают – зачем это им? – что у нас тоже есть прошлое, возможно такое, которое заставило бы ангелов плакать от жалости! Я, даже я… – Тут она яростно ударила себя в грудь, затем, взяв себя в руки, холодно продолжила: – Устав нашего монастыря, синьор, не позволяет посетителям оставаться здесь больше часа, и этот час истек. Я вызову сестру, чтобы она проводила вас до выхода.

– Подождите минуту! – взмолился я, чувствуя, что для полного соответствия своей роли мне следует попытаться оправдать поведение Нины. – Позвольте всего одно слово! Моя невеста очень молода и легкомысленна. Я и помыслить не могу, что ее в высшей степени невинное прощальное объятие имело целью преднамеренно вас уязвить.

Монахиня посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло презрение.

– Вы считаете, синьор, что все эти нежности предназначены вам? Весьма естественное предположение, и мне было бы жаль вас в этом разубеждать. – Она на мгновение умолкла, а затем продолжила: – Вы кажетесь серьезным человеком, возможно, вам суждено стать тем, кто спасет Нину. Я многое могла бы сказать, хотя мудрее было бы промолчать. Если вы ее любите, не льстите ей, ее непомерное тщеславие ее погубит. Твердая, разумная и направляющая рука хозяина, возможно… – Она умолкла, вздохнула и негромко продолжила: – Прощайте, синьор! Благословляю вас! – И, осенив меня крестным знамением, когда я почтительно наклонил голову, принимая ее благословение, она бесшумно вышла из комнаты.

Через мгновение появилась пожилая, прихрамывавшая на одну ногу сестра, чтобы проводить меня до ворот. Когда я проходил по каменному коридору, боковая дверь чуть приоткрылась, и на меня уставились два очаровательных юных личика. На секунду я увидел четыре веселых глаза и услышал, как приглушенный голос произнес:

– О, это старый папаша!

Тут моя проводница, которая хоть и охромела, но не ослепла, заметила отворенную дверь и захлопнула ее со злобным треском, который, однако, не заглушил раздавшийся изнутри звонкий смех. Дойдя до входных ворот, я повернулся к своей почтенной спутнице, вложил в ее трясущуюся ладонь четыре двадцатифранковые монеты и сказал:

– Передайте это от меня матери-настоятельнице и попросите ее отслужить завтра в часовне молебен за упокой души того, чье имя здесь написано. – Я протянул ей визитную карточку Гвидо Феррари, еще тише и торжественнее добавив: – Его постигла внезапная, неожиданная гибель. В милосердии вашем помолитесь и за того, кто его убил!

Лицо старухи выразило изумление, она истово перекрестилась, однако пообещала, что просьба моя будет выполнена. Я попрощался с ней и вышел, ворота монастыря закрылись за мной с глухим лязгом. Я прошел несколько метров, остановился и оглянулся. Какой мирной казалась эта обитель, какой спокойной и уж точно уединенной с венчавшими ее древние серые стены нуазетовыми розами! И все же какие проклятия воплощала в себе в виде юных девушек, которые позднее превратятся в женщин. В женщин, для которых все заботы, строгое воспитание и истовое попечение монахинь сделаются совершенно ненужными. В женщин, которые даже из этой обители святости выйдут с подлым характером и животными устремлениями и которые потом, живя в пороках и лицемерии, станут превозносить строгость своего детского воспитания как доказательство собственной безупречной чистоты и добродетели!

Какой урок был извлечен им подобными из ежедневного примера монахинь, умерщвляющих свою плоть, постящихся, молящихся и плачущих? Никакой! Никакой, кроме насмешек и отвращения. Девушке в расцвете юности и красоты жизнь монахини кажется смешной. «Бедные монашки! – со смехом говорит она. – Они такие темные. Их время кончилось, а мое еще не наступило». Немногие, очень немногие из тысяч молодых женщин, покидающих тихое прибежище школьных лет и окунающихся в мирскую круговерть светского общества, научаются хоть чуть-чуть серьезно воспринимать жизнь, любовь и печаль. Для большинства из них жизнь представляет собой заведение с нарядами и дамскими шляпками. Любовь есть вопрос денег и драгоценностей. Печаль – серьезные вычисления, какой траур, большой или малый, считается приличествующим или модным. И вот ради таких особ мы, мужчины, работаем – работаем, пока волосы наши не поседеют, а спины не согнутся от трудов. Работаем, пока нас не покинут радость и интерес к жизни, и что же становится нам наградою? Счастье? Редко. Неверность? Часто. Осмеяние? Воистину нам надлежит радоваться, что нас лишь высмеют и задвинут на вторые роли в нашем же доме: наши женушки называют это «добрым отношением». Есть ли хоть одна замужняя женщина, которая изредка не бросает в мужа камешек едкой насмешки, когда тот поворачивается к ней спиной? Что ж, синьора, вы, читающая эти строки, с негодованием скажете: «Конечно же, такая женщина есть! И эта женщина – я!» Действительно? Кланяюсь вам до земли! Вы, несомненно, являетесь единственным исключением!

Глава 28

Авеллино – один из сонных, тихих и живописных городков, которые еще не успели осквернить вандалы-туристы. Путешественники с «транзитными билетами» от контор Кука или Гейза в нем не останавливаются: здесь нет «достопримечательностей», кроме обители Монтеверджине, стоящей на вершине горы и полной воспоминаний о стародавних временах, которые окутывают ее, словно мантия волшебника, и наполняют какой-то загадочной и задумчивой тишиной. Тут можно оглянуться сквозь череду давних событий до одиннадцатого века, когда обитель построили, как говорят здешние жители, на развалинах храма Кибелы. Но что овечьи и гусиные стада, гоняемые по заграницам пастухами Куком и Гейзом, знают о Монтеверджине или Кибеле? Ничего, да им и дела нет, и тихий Авеллино остается в стороне от их набегов благодаря тому, что не значится на дорожных картах пастухов как остановка. Укрытый высокими Апеннинскими горами и расположенный в плодородной зеленой равнине, по которой бежит река Сабато, сверкая среди отвесных скал, похожих на полуразрушенные войнами опустевшие замки, этот городок окружен сонной тишиной. Он исполнен некой величавости, которая в сравнении с буйным весельем и легкомыслием находящегося всего в сорока пяти километрах Неаполя напоминает собой статую Эгерии, для контраста поставленную рядом с раскрашенной восковой фигурой полуодетой балерины. Не много найдется в природе видов прекраснее, чем закат, наблюдаемый с одного из невысоких холмов у Авеллино, когда горные вершины Апеннин словно зажигаются от пламенеющих облаков, долины внизу наполняются нежно-лиловыми и серыми тенями, которые можно увидеть на холстах Сальватора Розы, а сам город походит на бронзовый барельеф на старом щите, четко выделяющийся на фоне ослепительного блеска небес.

В этот уединенный уголок я и приехал, радуясь случаю немного отдохнуть от мщения и на какое-то время сбросить горькое бремя, снова, как и прежде, стать человеком рядом с обступавшими меня горами. Ведь вблизи их обычные суетные вещи, похоже, уходят из души, мысли обретают широту, и не остается места пресной прозаичности повседневной жизни. Величественная тишь падает на бурные волны страсти, и сильный мужчина стоит, словно получивший нагоняй ребенок, осознавая себя ничтожно малым пред этими царственными повелителями природы, чьи высокие вершины увенчаны голубым куполом небес.

Я нашел себе тихое, очень непритязательное жилье, где вел скромное существование, посещаемый только Винченцо. Я устал от показной роскоши, которой мне приходилось окружать себя в Неаполе, чтобы идти к своей цели, и для меня стало облегчением на какое-то время почувствовать себя бедняком. Дом, в котором я остановился, представлял собой живописное здание на окраине города, а его хозяйка была в своем роде довольно колоритной личностью. С гордым блеском в черных глазах она сказала мне, что родом из Рима. Я и сам догадался об этом по ее резко очерченному лицу, великолепной фигуре и уверенной, твердой походке – быстрой, но без намека на спешку, что свойственно только римлянкам. Она в нескольких словах рассказала мне о своей жизни, жестикулируя так, будто снова ее проживала. Муж ее работал в карьере, где добывали мрамор, и один из работавших вместе с ним сбросил на него огромный кусок породы, который задавил его насмерть.

– И я точно знаю, – заявила она, – что он намеренно убил моего Тони, ведь он любил бы меня, если бы осмелился. Но я женщина простая, сами видите, и мне кажется, что врать нельзя. И едва тело моего любимого мужа успели засыпать землей, как этот негодяй и убийца явился ко мне и предложил за него выйти. Я обвинила его в преступлении, он все отрицал, сказал, что сам не знает, как большой камень выпал у него из рук. Я ударила его по лицу и велела убираться с глаз долой, будь он проклят! Сейчас он умер, и, если святые меня услышали, его душа уж точно не в раю!

Вот так она говорила, сверкая глазами, с яростным напором, сильными загорелыми руками распахивая большое окно в гостиной, которую я занимал, и приглашая полюбоваться садом. Передо мной открылся участок, сверкавший свежей зеленью листвы, примерно три с лишним гектара плодородной земли, засаженных только яблонями.

– Да, верно! – воскликнула она, обнажив в довольной улыбке белые зубы, когда я выказал восхищение, которого она ожидала. – Авеллино издавна славится своими яблоками, но, хвала Пресвятой Деве, в этом году во всей округе не уродилось яблок лучше, чем у меня. Денег от продажи урожая мне почти хватает на жизнь, да еще на дом, когда могу найти господ, желающих у меня поселиться. Но сюда приезжает не очень много путешественников – художник, иногда поэт. Подобного рода люди быстро устают от веселья и рады отдохнуть. Простолюдинам я даже дверь не открою – не из гордости, нет! Просто если растет дочь, осторожность лишней не бывает.

– Значит, у вас есть дочь?

Ее напористый взгляд смягчился.

– Единственная, моя Лилла. Я зову ее своей наградой, и слишком большой для меня. Мне кажется, что деревья так хорошо плодоносят лишь потому, что это она за ними присматривает, а яблоки из-за этого крепкие и сладкие. А когда она везет их на рынок, сидя на телеге, и улыбается, правя лошадьми, кажется, что само ее личико помогает продать товар.

Я улыбнулся ее материнским восторгам и вздохнул. У меня не осталось веры ни во что – не мог я поверить и в Лиллу. Моя хозяйка, синьора Монти, как ее называли, заметила, что я выгляжу усталым, и оставила меня одного. За все время пребывания в ее доме я видел ее лишь несколько раз, Винченцо взял на себя обязанности управляющего или скорее сделался моим покорным рабом, следя за моим удобством и предугадывая мои желания с ревностной заботой, которая трогала и радовала меня. Я целых три дня провел в уединении, прежде чем он решился со мной заговорить, поскольку заметил, что я стремился к одиночеству, подолгу бродя по лесам и холмам. Не смея нарушать мой покой, он довольствовался тем, что молча поддерживал материальную сторону моего существования. Тем не менее однажды днем, убрав со стола после моего легкого обеда, задержался в комнате.

– Ваше сиятельство еще не видели Лиллу Монти? – застенчиво спросил он.

Я взглянул на него с некоторым изумлением. На его смуглых щеках играл румянец, а глаза как-то необычно блестели. Я впервые заметил, что мой камердинер – довольно симпатичный молодой человек.

– Видел Лиллу Монти! – полурассеянно повторил я. – А, это вы о дочери хозяйки? Нет, я ее не видел. А почему вы спрашиваете?

Винченцо улыбнулся.

– Прошу прощения, ваше сиятельство! Но она очень красива, а в моих краях есть поговорка: если на сердце тяжесть, вид прекрасного личика ее облегчит!

Я нетерпеливо махнул рукой.

– Все это глупости, Винченцо! Красота – проклятие мира. Почитайте историю, и вы увидите, как много великих завоевателей и мудрецов погибло или подверглось бесчестию из-за уловок красивых женщин.

Он мрачно кивнул. Возможно, он вспомнил сделанное мною на званом ужине объявление о моей скорой женитьбе и старался как-то примирить его с явной непоследовательностью моего теперешнего замечания. Но он был слишком осторожен, чтобы высказать свое мнение вслух, поэтому лишь сказал:

– Несомненно, вы правы, ваше сиятельство. И все же каждый радуется, видя цветущие розы, сияющие звезды и брызги пены на волнах. И так же радостно глядеть на Лиллу Монти.

Я повернулся на стуле, чтобы лучше его видеть. Присмотревшись, я заметил, что румянец у него на щеках сделался еще гуще, и рассмеялся с грустью и горечью в голосе.

– Да вы влюблены, мой друг! Прошло всего три дня, а вы уже капитулировали перед улыбкой Лиллы! Мне вас жаль!

Он нетерпеливо прервал меня:

– Ваше сиятельство ошибается! Я бы не посмел… она так невинна… она ничего не знает! Она словно птичка в гнезде, такая хрупкая и нежная… одно слово любви напугало бы ее. Я был бы подлецом, если бы его произнес.

«Вот оно что! – подумал я. – Не стоит смеяться над беднягой!» Почему из-за того, что моя любовь обратилась в прах, я должен насмехаться над теми, кто вообразил, что нашел золотое яблоко Гесперид? Винченцо, некогда солдат, а теперь наполовину курьер, наполовину камердинер, в глубине души был поэтом. Он обладал серьезным, созерцательным складом ума, свойственным тосканцам, а также любовным пылом, скрытым под маской кажущейся сдержанности.

Я поднялся, глядя на него с явным интересом.

– Вижу, Винченцо, – произнес я с добродушной иронией, – что созерцание Лиллы Монти с лихвой компенсирует вам ту часть неаполитанского карнавала, которую вы пропустили, находясь здесь. Но отчего вы так хотите, чтобы я увидел этот образец девичьей красоты, который мне неизвестен? Разве лишь для того, чтобы я пожалел о своей утраченной молодости?

Лицо его выразило любопытство пополам с замешательством. Наконец он, словно на что-то решившись, твердо произнес:

– Ваше сиятельство должны меня извинить за то, что я видел нечто, что, возможно, мне видеть не полагалось, но…

– Но что? – спросил я.

– Ваше сиятельство, вы не утратили молодость.

Я снова повернулся к нему – он смотрел на меня с некоторой тревогой, опасаясь вспышки моего гнева.

– Ну, – спокойно произнес я, – и почему же вы так решили?

– Ваше сиятельство, я видел вас без очков в тот день, когда вы стрелялись с несчастным синьором Феррари. Я видел вас, когда вы выстрелили. У вас красивые и ужасные глаза, глаза молодого человека, хоть волосы у вас и седые.

Я осторожно снял очки и положил их на стол рядом с собой.

– Поскольку вы уже однажды видели меня без них, можете взглянуть еще раз, – тихо заметил я. – Я ношу их с особой целью. Здесь, в Авеллино, эта цель не имеет значения. Поэтому я вам доверяю. Но берегитесь, если вы злоупотребите моим доверием.

– Ваше сиятельство! – вскричал Винченцо с болью в голосе. Лицо его помрачнело.

Я положил ладонь ему на руку.

– Простите меня, мне не следовало этого говорить. Вы честный человек, вы достаточно хорошо послужили родине, чтобы знать цену верности и долга. Но, когда вы говорите, что я не утратил молодости, вы ошибаетесь, Винченцо! Я утратил ее – огромное горе убило ее в моей душе. Сила, гибкость членов, ясный взгляд – все это лишь внешнее. Но в глубине моего сердца царят холод и нестерпимая горечь из-за потерянных лет. Нет, не улыбайтесь: на самом деле я очень стар, так стар, что меня тяготят прожитые дни. Но все же не настолько стар, чтобы не оценить вашу преданность, мой друг… – Тут я улыбнулся едва заметной улыбкой. – Когда я увижу эту девушку, Лиллу, я откровенно вам скажу, что о ней думаю.

Винченцо наклонил голову, взял мою руку и поцеловал ее, после чего внезапно вышел из комнаты, чтобы скрыть слезы, выступившие у него на глазах из-за моих слов. Я видел, что ему меня жаль, и не ошибся, решив, что сама окружавшая меня тайна усиливала его привязанность ко мне. В целом я был рад тому, что он увидел меня без камуфляжа, поскольку испытал облегчение, побыв какое-то время без очков. И до самого конца своего пребывания в Авеллино я больше ни разу их не надел.

Как-то раз я увидел Лиллу. Я решил прогулялся до старинной церкви, стоявшей на крутом холме и окруженной старыми каштанами, в которой, как мне было известно, находилась картина «Бичевание Христа», по слухам принадлежавшая кисти Фра Беато Анджелико. Небольшая обитель была совершенно безлюдна, когда я туда вошел, и я остановился у входа, тронутый простотой ее убранства и успокоенный царившей в ней тишиной. Я осторожно проследовал в угол, где висела картина, и в это время мимо меня легким шагом прошла девушка с корзиной ароматных зимних нарциссов и адиантумов. Что-то в ее грациозных и бесшумных движениях заставило меня посмотреть ей вслед. Повернувшись ко мне спиной, она преклонила колени у образа Святой Девы Марии, поставив корзину с цветами на нижнюю ступеньку алтаря. На ней была одежда крестьянки: простая короткая синяя юбка и алый корсаж с наброшенным сверху белым платком, завязанным на уровне плеч. Вокруг небольшой изящной головы были уложены толстые косы из густых блестящих темно-каштановых волос.

Я решил, что мне нужно увидеть ее лицо, и по этой причине вернулся ко входу в церковь и стал дожидаться, пока она выйдет. Очень скоро она приблизилась той же легкой несмелой походкой, которую я заметил раньше, и ее чистое юное лицо было обращено ко мне. Что же такого было в этих ясных, светлых глазах, что заставило меня невольно наклонить голову в почтительном приветствии, когда она проходила мимо? Не знаю. Не красота – ибо, хоть девушка и была хорошенькой, я видел и получше. Было нечто редкое и необъяснимое в ее девичьей стати и скромном достоинстве, чего я раньше никогда не встречал в женщинах. Ее щеки чуть зарумянились, когда она скромно ответила на мое приветствие. Едва выйдя из церкви, она остановилась и принялась маленькими белыми пальчиками перебирать коричневые бусины четок, на мгновение стушевалась, но затем застенчиво и одновременно приветливо произнесла:

– Если ваше сиятельство поднимется еще немного по склону холма, оттуда откроется еще более прекрасный вид на горы.

Что-то знакомое в ее взгляде, некое сходство с ее матерью подсказало мне, кто она такая. Я улыбнулся.

– А, так вы Лилла Монти?

Она снова зарделась.

– Да, синьор. Я – Лилла.

Я внимательно и в то же время с грустью рассматривал ее. Винченцо оказался прав: она была прекрасна, но не тепличной красотой светских салонов с ее намеренной неестественностью, а прелестью и свежим сиянием, которое природа дарует тем избранным, кто живет с ней в гармонии. Я повидал немало утонченных женщин, дам с фигурой и лицом Юноны, женщин с глазами василиска, притягивающих и подчиняющих себе души мужчин. Но я ни в ком не наблюдал такой духовной чистоты, как в этой простой крестьянской девушке, которая без страха и все же скромно смотрела на меня невинно-вопрошающим, как у ребенка, взглядом, будто увидела что-то новое и непривычное. Ее немного смутил мой пристальный взгляд, и она с очаровательной учтивостью повернулась и начала спускаться с холма. Я негромко спросил ее:

– Вы домой, дитя мое?

Мой добродушный покровительственный тон придал ей уверенности. Она с готовностью ответила:

– Да, синьор. Мама ждет меня, чтобы я помогла ей готовить ужин вашему сиятельству.

Я подошел и взял ее за руку, в которой она держала четки.

– Что?! – шутливо воскликнул я. – Вы по-прежнему трудитесь не покладая рук, хоть сбор яблок и закончился?

Она звонко и мелодично рассмеялась.

– Ой, я люблю работать. Это поднимает настроение. Люди становятся такими злыми, когда им нечем занять руки. А многие из-за этого еще и болеют. Да, верно! – И она многозначительно закивала головой. – Так часто случается. Старый Пьетро, сапожник, совсем слег, когда стало некому чинить башмаки. Да, он даже за священником послал и сказал, что умрет. И дело тут не в деньгах – денег у него много, он человек небедный, – а в том, что стало нечего делать. И вот мы с мамой нашли какие-то дырявые башмаки и отнесли ему. Он сел на кровати и принялся их чинить и сейчас здоров, как раньше! Мы всегда следим, чтобы он не сидел без работы. – Она снова рассмеялась, а потом, серьезно покачав головой с блестящими волосами, добавила: – Да-да! Без работы жить нельзя. Мама говорит, что добропорядочные женщины никогда не устают, а ленятся только плохие люди. И это напоминает мне, что надо побыстрее возвращаться и приготовить вашему сиятельству кофе.

– Так это вы мне кофе варите, дитя мое? – спросил я. – А разве Винченцо вам не помогает?

На ее милых щечках выступил едва заметный румянец.

– Ой, Винченцо очень хороший, – застенчиво ответила она, опустив взгляд. – Он из тех, кого называют хорошим другом. Он и вправду такой! Но он часто радуется, что я и ему варю кофе. Ему это так нравится! Он говорит, что у меня хорошо получается! Но, возможно, ваше сиятельство предпочитает, чтобы кофе готовил Винченцо?

Я рассмеялся. Она была такой наивной, поглощенной своими маленькими обязанностями – совсем еще ребенок.

– Нет, Лилла, я рад, что вы что-то делаете для меня. И теперь стану радоваться еще больше, зная, какие руки для меня потрудились. Но вам не стоит баловать Винченцо: он зазнается, если вы слишком часто будете варить ему кофе.

Лилла удивилась. Она явно меня не поняла. Скорее всего, в ее представлении Винченцо был всего лишь добродушным молодым человеком, приходившим в восторг от ее способностей хозяйки. Смею предположить, что она не видела в нем мужчину. Некоторое время она размышляла над моими словами, словно разгадывала головоломку, потом бросила это безнадежное занятие и легонько тряхнула головой, будто отгоняя скучные мысли.

– Ваше сиятельство желает посмотреть на Пяту Ангела? – весело спросила она, собравшись уходить.

Я никогда не слышал об этом месте и спросил, что она имеет в виду.

– Это недалеко отсюда, – объяснила девушка. – Я об этом вам и говорила. Чуть выше по склону холма вы увидите плоский серый камень, покрытый синими горечавками. Никто не знает, как они растут там, но цветут они и летом и зимой. Говорят, что один из архангелов раз в месяц в полночь спускается туда, чтобы благословить Монтеверджине, и стоит на том камне. И, конечно же, везде, где ступают ангелы, растут цветы, и ни одна буря их не уничтожит, даже лавина. Вот почему люди зовут это место Пятой Ангела. Вам там понравится, ваше сиятельство, но идти туда минут десять. – И она ушла, улыбаясь так приветливо и мило, как цветок улыбается ветру, то припрыгивая, то пускаясь в пляс, когда сбегала вниз по холму, распевая от счастья и чистоты сердца.

Ее звонкий, как у жаворонка, голосок взмывал туда, где стоял я, грустно глядя ей вслед, пока она не скрылась из виду. Теплое полуденное солнце весело играло в ее каштановых волосах, окрашивая их золотисто-бронзовым сиянием, ласкало ее белую шею и руки, оттеняло алый корсаж, когда она спускалась по заросшему травой склону и, наконец, пропала среди густой листвы окружавших холм деревьев.

Глава 29

Тяжело вздохнув, я продолжил прогулку. Я понял, чего лишился. Это прекрасное дитя с ее простым, бесхитростным характером – почему я не встретил кого-то вроде нее и не женился на ней, а не на этой мерзкой твари, которая опустошила мне душу? Ответ нашелся быстро. Даже если бы я ее и увидел, когда был свободен, сомневаюсь, что смог бы оценить ее по достоинству. Мы, люди света, которым нужно поддерживать свое положение, не обращаем внимания на женщин крестьянского сословия. Мы должны жениться на так называемых «благородных», образованных барышнях, которые так же сведущи в правилах света, как и мы, если не больше. Поэтому нам достаются Клеопатры, Дюбарри и Помпадур, в то время как неиспорченные девушки вроде Лиллы слишком часто становятся рабочими лошадками в хозяйствах обычных мастеровых или поденщиков, проводят свою жизнь в повседневном тяжелом труде, зачастую не видя и не стремясь увидеть ничего за пределами хижины в горах, кухни в сельском доме или крытого лотка на рынке. Конечно, наш мир несовершенен – в нем слишком много неправильного. Судьба преподносит нам ненужные уловки и фокусы, и все мы – сплошь слепые безумцы, не знающие, куда движемся изо дня в день! Мне говорят, что верить в дьявола уже немодно, – но до моды мне нет никакого дела! Дьявол существует, я уверен, и он по какой-то необъяснимой причине причастен к судьбам нашей планеты. Дьявол, наслаждающийся издевательствами над нами от колыбели до могилы. И, вероятно, мы ни в чем так безнадежно и безгранично не одурачены им, как в нашей семейной жизни!

Погруженный в свои мысли, я едва замечал, куда иду, пока вспыхнувшее сияние синих цветов не напомнило мне о цели моей прогулки. Я дошел до Пяты Ангела. Она представляла собой, как и сказала Лилла, плоский камень, почти голый, за исключением выпуклости, густо поросшей горечавками, которые редко встречаются в этой части Италии. Так, значит, здесь сказочный ангел прервал свой полет, чтобы благословить священную обитель Монтеверджине! Я остановился и огляделся. Вид отсюда и впрямь открывался великолепный. От зеленевшей внизу впадины долины поднимались пологие холмы, словно ровно катящиеся волны, пока их изумрудная зелень не сливалась с густыми лиловыми тенями и высокими вершинами Апеннин. У моих ног лежал городок Авеллино, небольшой, но четко очерченный, словно миниатюра на фарфоре, а чуть дальше надо мной виднелась серая громада самой Монтеверджине, грустно и одиноко возвышавшаяся посреди великолепия окружавшего ее пейзажа.

Я присел отдохнуть – не как самозванец на украшенный цветами ангельский трон, а на соседний, поросший травой бугорок. И тут вспомнил о пакете, полученном нынче утром из Неаполя. Мне очень хотелось его вскрыть, но я отчего-то не решался. Его прислал мне маркиз Давенкур вместе с учтивым письмом, в котором сообщалось, что тело Феррари тайно похоронили с соблюдением всех обрядов на кладбище «рядом с родовым склепом семейства Романи».

Поскольку, – писал Давенкур, – из всего, что нам известно, следует, что таково, похоже, было его собственное пожелание. Как выяснилось, он приходился кем-то вроде названого брата недавно скончавшемуся графу, и, узнав об этом обстоятельстве, мы похоронили его согласно соображениям, которые он бы, несомненно, высказал, если бы перед поединком предполагал возможность своей гибели.

Относительно прилагаемого пакета Давенкур продолжал:

Высылаемые письма были обнаружены в нагрудном кармане Феррари. Распечатав первое и ожидая найти в нем некие данные о его последней воле, мы пришли к заключению, что вы, как будущий муж дамы, чью подпись и почерк вы узнаете, должны быть поставлены в известность об их содержании не только для собственного блага, но и ради справедливого отношения к покойному. Если все письма написаны в том же ключе, что и по ошибке прочитанное мною, не сомневаюсь, что Феррари считал себя весьма уязвленным и обиженным. Конечно же, не мне об этом судить, однако осмелюсь дружески посоветовать вам тщательно изучить прилагаемую переписку, прежде чем связать себя брачными узами, о чем вы говорили в тот вечер. Неразумно идти по краю пропасти с закрытыми глазами! Капитан Чиабатти первым уведомил меня о том, что мне теперь доподлинно известно, а именно: Феррари оставил завещание, по которому все, чем он владел, безоговорочно отходит графине Романи. Вы, разумеется, сделаете собственные выводы и простите меня, если я слишком усердствую в желании помочь вам. Мне остается лишь сообщить, что все неприятные последствия этого дела рассеиваются весьма быстро и без скандала – я об этом позаботился. Вам нет необходимости продлевать ваше отсутствие более, чем вы сами того желаете. Что же до меня, то я буду чрезвычайно рад приветствовать вас по вашем возвращении в Неаполь. Примите уверения в величайшем к вам почтении, дорогой граф, от вашего верного друга и преданного слуги,

Филиппа Давенкура.

Я аккуратно сложил письмо и отложил его в сторону. Потом взял в руки небольшой пакет, который прислал мне Давенкур: это была пачка тщательно сложенных писем, перевязанных узкой лентой, источавших сильный, слегка тошнотворный аромат духов, который я знал и ненавидел. Я повертел их в руках: края бумаги были испачканы кровью, кровью Гвидо, словно она в своем последнем неспешном струении пыталась стереть все следы изящно написанных строк, теперь ждавших, когда я их прочту.

Я медленно развязал ленту. Потом методично и внимательно прочел все письма одно за другим. Все они были от Нины и написаны Гвидо, когда тот находился в Риме. На некоторых из них стояли даты тех самых дней, когда она лицемерно клялась в любви мне – своему нареченному жениху. Одно очень прочувствованное послание было написано в тот самый вечер, когда она согласилась выйти за меня! Письма были пылкие и нежные, полные самых страстных клятв в верности, переполненные самыми ласковыми эпитетами, пронизанные такой искренностью и любовью, что, конечно же, у Гвидо не возникало и тени подозрения и имелись все основания считать себя в безопасности в своем раю глупца. Одно место в этой поэтичной романтической переписке привлекло мое особое внимание. Вот оно:

Почему ты так много пишешь о женитьбе на мне, мой Гвидо? Мне кажется, что мы лишимся всей радости любви, как только жестокий мир узнает о нашей страсти. Если ты станешь моим мужем, то, несомненно, перестанешь быть моим возлюбленным, и это разобьет мне сердце. Ах, любимый! Я хочу, чтобы ты всегда был моим возлюбленным, как тогда, когда был жив Фабио. Зачем привносить скучное супружество в такой рай страсти, как наш с тобой?

Я внимательно вчитался в эти строки. Конечно же, я понял их тайный смысл. Она хотела построить отношения с ныне покойным на свой лад. Ей хотелось выйти замуж за меня, а Гвидо придержать для времени одиночества, чтобы тот «всегда был ее возлюбленным!». Какой дивный и изощренный план! Ни один вор, ни один убийца никогда не строил таких хитрых козней, как она, но воров и убийц преследует закон. Насчет же подобных женщин закон гласит: «Разведись с ней – вот лучшее средство». Разведись с ней! Дай преступнице уйти безнаказанной! Пусть другие поступают как им хочется, но у меня иные взгляды на правосудие!

Снова перевязав лентой пачку писем с испачканными кровью краями и тошнотворным ароматом, я достал последнее, изысканно написанное послание, полученное мной от Нины. Разумеется, весточки от нее приходили каждый день – она очень аккуратно относилась к переписке! В ее письмах ко мне звучали те же нежные излияния, которые кружили голову ее мертвому любовнику, – с той лишь разницей, что с Гвидо она многословно выступала против однообразной прозы брака, а мне рисовала душещипательные картины своей безрадостной жизни: как ей одиноко после смерти «дорогого мужа», с каким восторгом она предвкушает тот час, когда вновь станет счастливой женой – женой такого благородного, честного и преданного человека, как я! Она уехала из монастыря и уже вернулась домой – когда же она обретет счастье снова увидеть в Неаполе меня, своего любимого Чезаре? Разумеется, она заслуживала похвалы за столь виртуозное вранье: я не мог взять в толк, как ей это удавалось. Я почти восхищался ее мастерством, как иногда восхищаются искусством хладнокровного взломщика, который более умен, хитер и дерзок, чем его подельники. Я с ликованием подумал, что хоть формулировка в завещании Феррари давала ей возможность завладеть всеми остальными письмами, которые она могла ему писать, для моих целей этой небольшой пачки документальных свидетельств было более чем достаточно. И я решил сохранить их у себя до тех пор, пока не настанет момент использовать их против нее.

А как же дружеский совет Давенкура насчет брачных уз? «Неразумно идти по краю пропасти с закрытыми глазами». Очень верно. Но если глаза открыты и держишь врага за горло, то край пропасти – удобное место для того, чтобы без лишнего шума сбросить его с обрыва, дабы он разбился и мир ничего об этом не узнал! Поэтому пока что я предпочел край пропасти ровной земле.

Я поднялся с бугорка у Пяты Ангела. День клонился к закату. Из небольшой церкви внизу раздался перезвон колоколов, призывавших к вечерней молитве Пресвятой Деве, к нему присоединились более торжественные и гулкие удары с колокольни Монтеверджине. С привычной почтительностью я снял шляпу и стал слушать. Ноги мои утопали в высокой траве и душистом тимьяне, я то и дело поглядывал на горную вершину, где возвышалась священная обитель, словно какой-то одинокий бог воспоминаний задумчиво взирал оттуда на прошедшие года. Там, согласно преданию, когда-то проводились празднества в честь многогрудой Кибелы. По этому самому зеленому склону, усыпанному фиалками, бежали обнаженные жрецы, колотя в барабаны и в голос причитая о гибели Аттиса, прекрасного юноши и возлюбленного их богини. И снова измена! Даже в этой древней легенде. Какое дело было Кибеле до старика Сатурна, чьей женой она являлась? Никакого, даже меньше того! А молившиеся ей поклонялись не ее безгрешности, а ее неверности. Так было в мире и до наших дней!

Колокольный звон смолк, я спустился с холма и вернулся домой по тенистой долине, наполненной ароматами сосновой смолы и болотного мирта. Подойдя к воротам неказистого, но живописного дома синьоры Монти, я услышал, как кто-то смеется и хлопает в ладоши. Посмотрев в сторону сада, я увидел Винченцо за работой. Закатав рукава до самых плеч, он рубил толстые поленья, а стоявшая рядом Лилла весело аплодировала и подзадоривала его. Похоже, он чувствовал себя как рыба в воде и орудовал топором с размеренностью и силой, которые я едва ли ожидал в человеке, которого привык видеть исполняющим довольно необременительные обязанности камердинера. Оставаясь незамеченным, я некоторое время наблюдал за ним и его прекрасной компаньонкой.

Если эту скромную, только-только зарождавшуюся симпатию предоставить самой себе, она расцветет, как цветок, и Винченцо сделается куда счастливее своего хозяина. Он был истинным тосканцем – хотя бы потому, что умело орудовал колуном. Я заметил, что ему по душе жизнь среди холмов и полей, жизнь простого землепашца или виноградаря, полная невинных радостей и сладкая, как спелые яблоки у него в саду. Я видел его будущее вместе с Лиллой. Ему суждены дни неиссякаемой гармонии с природой, украшенные дивным свежим воздухом и ароматом цветов, а его вечера станут медленно течь под звуки мандолины и пение жены и детей.

Какой же лучшей доли может желать себе человек? Какая жизнь увереннее поддержит здоровый дух в здоровом теле? Я подумал: разве я не могу помочь ему в обретении этого счастья? Я, сделавшийся жестоким из-за долгих раздумий о возмездии, – неужели я не могу помочь другим достичь радости? Если да – то бремя у меня на душе сделалось бы легче. После смерти Гвидо это бремя тяготило меня еще сильнее, ибо его кровь породила новый сонм фурий, которые жгучими кнутами с удвоенным гневом и нарастающей свирепостью подстегивали меня, заставляя быстрее идти к достижению моей цели. И все же, если бы теперь я смог сделать хоть что-то хорошее, не засияло бы это яркой звездой в моей темной мятежной душе?

И тут Лилла рассмеялась, словно младенец! Что же ее развеселило? Я перевел на нее взгляд и увидел, как она взяла у Винченцо топор в свои маленькие ручки и храбро попыталась повторить его сильные и точные удары. А он тем временем стоял в стороне, и на лице его отражались одновременно снисхождение более сильного и восхищение этой хрупкой фигуркой в синей юбке и алом корсаже, которую любовно ласкали теплые лучи предзакатного солнца. Бедняжка Лилла! Перочинный нож возымел бы большее действие, нежели ее доблестные удары, обрушиваемые на неподвижный, сучковатый и скрюченный старый пень, который она пыталась разрубить пополам. Раскрасневшаяся и задыхавшаяся от натуги, она казалась еще красивее. Наконец, выдохшись, она отдала топор Винченцо, весело посмеиваясь над своим неумением колоть дрова и изящно стряхивая с передника щепки и пыль, пока мать не позвала ее. Лилла быстро вбежала в дом, оставив Винченцо работать с прежним усердием.

Когда я подошел, мой камердинер, заметив меня, остановился с выражением легкого смущения на лице.

– Вам нравится такая работа, друг мой? – тихо спросил я.

– Старая привычка, ваше сиятельство, только и всего. Это напоминает мне о юности, когда я помогал матери по хозяйству. Ах, какое это было прекрасное место, старый дом прямо над Фьезоле. – Взгляд его сделался задумчивым и грустным. – Теперь это все в прошлом – безвозвратно. Это было до того, как я поступил в солдаты. Но иногда я об этом вспоминаю.

– Понимаю. И, думаю, вы бы с радостью вернулись к той жизни, какой жили в детстве?

Он казался несколько удивленным.

– Но мне бы не хотелось оставить вас, ваше сиятельство!

Я грустно улыбнулся.

– Не хотелось бы оставить меня? Даже женившись на Лилле Монти?

Его смуглые щеки покраснели, но он покачал головой.

– Это невозможно! Она и слушать меня не станет. Она же совсем ребенок.

– Она скоро станет женщиной, поверьте! Такой ее сделает даже недолгое пребывание в вашем обществе. Но времени у вас много. Она красавица, как вы говорите, а что еще лучше – она невинна. Подумайте об этом, Винченцо! Вы знаете, какая это редкость – женская невинность? Почитайте ее, как почитаете Бога, и пусть ее юная жизнь станет для вас священной.

Он с благоговением поднял взгляд.

– Ваше сиятельство, я скорее сброшу Мадонну с алтаря, чем обижу или напугаю Лиллу.

Я улыбнулся, больше ничего не сказав, и вошел в дом. С той секунды я решил дать этой любовной идиллии шанс на успех. Поэтому пробыл в Авеллино гораздо дольше, чем планировал, – не для себя, а ради Винченцо. Он верно мне служил и был достоин награды. Я не без удовольствия видел, что мои усилия, целью которых было ему помочь, оказались не напрасными. Я разговаривал с Лиллой о пустяках, которые ее интересовали, и постоянно наблюдал за ней, когда она не подозревала, что на нее кто-то смотрит. Со мной она была откровенна и простодушна, как ручная малиновка, но через несколько дней я обнаружил, что она сделалась застенчивой при упоминании имени Винченцо, краснела при его приближении, стеснялась попросить его что-то для нее сделать. По всем этим маленьким штришкам я догадался, о чем ее мысли, как догадываются по розовым полоскам на небе, что скоро рассвет.

Как-то днем я позвал синьору Монти к себе в комнату. Она пришла, удивленная и несколько взволнованная. Синьору что-то не понравилось в обслуживании? Я заверил ее, что с хозяйственной стороны все прекрасно, и сразу перешел к делу.

– Хотелось бы с вами поговорить о вашей дочери, юной Лилле, – участливо начал я. – Вы когда-нибудь задумывались о том, что она может выйти замуж?

Ее большие темные глаза наполнились слезами, а губы задрожали.

– Верно, задумывалась, – ответила она с тоской и грустью. – Но я молилась – хотя, наверное, это глупо, – чтобы она пока от меня не уходила. Я так ее люблю, она всегда останется для меня ребенком, маленькой и миленькой! Я гнала от себя мысли о ее замужестве как что-то печальное.

– Понимаю ваши чувства, – сказал я. – И все же предположим, что ваша дочь выйдет за человека, который вам будет как сын и который не отнимет ее у вас? Например, за Винченцо?

Синьора Монти улыбнулась сквозь слезы.

– Винченцо! Он хороший парень, и я его люблю. Но о Лилле он не думает, он предан вашему сиятельству.

– Преданность его мне известна, – ответил я. – И все же я полагаю, что вскоре вы убедитесь, что он любит вашу Лиллу. Сейчас он молчит – боится обидеть вас и напугать ее. Но глаза его говорят о многом – так же как и ее. Вы прекрасная женщина и хорошая мать – понаблюдайте за ними, и скоро поймете, есть между ними любовь или нет. И еще… – Я протянул ей запечатанный конверт. – Здесь банковские билеты на сумму четыре тысячи франков. – Синьора Монти изумленно вскрикнула. – Это приданое для Лиллы, за кого бы она ни вышла, хотя я думаю, что выйдет она за Винченцо. Нет, не благодарите, деньги для меня не представляют ценности, и это единственная для меня радость за многие тяжелые месяцы. Подумайте хорошенько о Винченцо, он прекрасный человек. Все, о чем я вас прошу, – держать это небольшое приданое в тайне до дня помолвки вашей очаровательной дочери.

Не успел я ей помешать, как она с восторгом схватила мою руку и поцеловала ее. Затем поднялась с прирожденным достоинством свободолюбивой римлянки. Ее большая грудь вздымалась, а сильный голос дрожал от с трудом сдерживаемых чувств.

– Благодарю вас, синьор, – простодушно сказала она, – за заботу о Лилле! Не то чтобы моей малышке нужно больше того, что ее мать заработала своими руками, хвала святым, которые хранят нас обеих! Но это – особая милость Божия, ниспосланная через вас, и я буду недостойна ее, если проявлю неблагодарность. Прошу меня простить, ваше сиятельство, но глаза мои быстро подметили, что вы пережили горе. Добро облегчает печаль! Мы станем молиться о вашем счастии, Лилла и я, до последнего вздоха. Поверьте, имя нашего благодетеля будет возноситься святым денно и нощно, и кто знает, возможно, это принесет добро!

Я слабо улыбнулся.

– Это обязательно принесет добро, моя дорогая синьора, хотя я совершенно недостоин ваших молитв. Лучше молитесь, – тяжело вздохнул я, – за усопших, чтобы им отпустились грехи их.

Добрая женщина посмотрела на меня с сочувствием, жалостью и благоговением, затем, снова прошептав слова благодарности и просьбы о благословении, вышла из комнаты. Через несколько минут появился Винченцо. Я весело обратился к нему:

– Разлука – лучшая проверка любви, Винченцо. Приготовьте все к отъезду. Мы уезжаем из Авеллино послезавтра.

Так мы и сделали. Лилла выглядела немного удрученной, но Винченцо, похоже, был доволен, и по их лицам, а также по загадочной улыбке синьоры Монти я понял, что все идет хорошо. Я с сожалением уезжал из маленького городка в горах, зная, что больше никогда его не увижу. При отъезде я легонько погладил Лиллу по щеке и в последний раз посмотрел на ее чистое юное лицо. Однако осознание того, что я сделал добро, вызвало в моем усталом сердце радость и спокойствие – подобных чувств я не испытывал со дня смерти и воскресения из мертвых.

Я вернулся в Неаполь в последний день января после более чем месячного отсутствия, и мое возвращение приветствовали все мои многочисленные знакомые. Маркиз Давенкур совершенно верно меня проинформировал: дуэль осталась далеко в прошлом, и о ней почти забыли. Карнавал был в самом разгаре, на улицах царило безудержное веселье, переходящее в настоящее буйство: слышались музыка и песни, устраивались балы, маскарады и празднества. Но я не участвовал в вакханалии развлечений и всецело погрузился в необходимые приготовления к своей свадьбе.

Глава 30

Теперь, когда я оглядываюсь на события тех странных, лихорадочных недель, предшествовавших моей свадьбе, они представляются мне кошмарами умирающего. Смешанные краски, спутанные образы, моменты просветления, долгие часы во мраке – все грубое и изящное, материальное и духовное переворачивалось в моей жизни, словно стекляшки в калейдоскопе, обретая новые формы и затейливые узоры. Мой ум был ясен, и все же я часто себя спрашивал: а не сошел ли я с ума, не являлись ли все тщательно разработанные мною планы смутными мечтаниями безнадежно расстроенного разума? Нет. Для сумасшедшего каждая деталь моего плана казалась слишком отточенной, слишком выверенной и слишком продуманной. Безумец может планировать свои действия до какого-то предела, но обязательно допустит незначительный промах, упущение или ошибку, свидетельствующие о его состоянии. Я же ничего не забывал и действовал с расчетливой точностью осторожного финансиста, который управляет своими счетами со скрупулезной систематичностью. Теперь воспоминания об этом вызывают у меня смех, но тогда – тогда я двигался, говорил и действовал подобно очеловеченной машине, движимой куда более мощными силами, во всех смыслах точными и непреклонными.

Не прошло и недели после моего возвращения из Авеллино, как было объявлено о нашей свадьбе с графиней Романи. Через два дня после этого во время прогулки по Ларго-дель-Кастелло я столкнулся с маркизом Давенкуром. Мы с ним не виделись с самого утра дуэли, и эта случайная встреча меня в какой-то мере потрясла. Он вел себя исключительно доброжелательно, хотя, как мне показалось, испытывал некоторое смущение. После обычных светских любезностей он вдруг спросил:

– Значит, ваша свадьба – дело решенное?

Я делано рассмеялся.

– Ну конечно! А вы сомневались?

Его красивое лицо помрачнело, а манеры сделались еще более скованными.

– Но я думал… надеялся…

– Дорогой мой! – весело ответил я. – Я прекрасно понимаю, о чем вы. Но мы, люди света, не очень-то привередливы: мы не придаем значения глупым любовным фантазиям женщин перед замужеством, если только потом они не обведут нас вокруг пальца. Письма, которые вы мне переслали, оказались пустяками, сущими пустяками! Уверяю вас, что, женившись на графине Романи, я заполучу самую добродетельную и самую прекрасную женщину в Европе! – И я снова добродушно рассмеялся.

Лицо Давенкура выразило недоумение, однако он был человеком деликатным и знал, как избегать щекотливых тем. Он улыбнулся.

– В добрый час, – произнес он. – От всего сердца желаю вам счастья. Вы – лучший кузнец своего счастья, что же до меня – то да здравствует свобода! – Он ушел, весело махнув мне на прощание рукой.

Похоже, никто в городе не разделял недобрых предчувствий маркиза относительно моей близившейся женитьбы. О нашей свадьбе повсюду говорили с таким воодушевлением, словно она была каким-то новым развлечением, придуманным для того, чтобы придать карнавалу еще больше веселости. Помимо всего прочего, я приобрел репутацию в высшей степени нетерпеливого влюбленного, поскольку не соглашался ни на какие отсрочки. С какой-то лихорадочной поспешностью я пытался ускорить все приготовления и почти без труда убедил Нину, что чем раньше состоится наша свадьба, тем лучше. Она ждала ее с таким же нетерпением, как и я, и рвалась навстречу собственной гибели с такой же готовностью, как и Гвидо. Ее главной чертой была алчность, и несмолкавшие слухи о моем предполагаемом сказочном богатстве пробудили в ней это чувство в самый первый момент, когда она встретила меня в облике графа Оливы.

Как только Неаполь облетела новость о ее помолвке, она сделалась объектом зависти всех представительниц ее пола, которые всю предыдущую осень тщетно расточали арсеналы очарования и любезности, чтобы заманить меня в ловушку, и это доставляло ей ни с чем не сравнимое удовольствие. Вероятно, наивысшее наслаждение женщин подобного сорта состоит в том, чтобы сделать своих менее везучих сестер несчастными и жалкими! Разумеется, я осыпал ее самыми дорогими подарками, а она, будучи единственной владелицей состояния, оставленного ей «покойным мужем», а также денег несчастного Гвидо, давала волю своей расточительности. Она заказывала самые дорогие и изысканные наряды, каждое утро бегала по портным, модисткам и шляпных дел мастерам, ее окружал некий избранный круг подруг, которым она демонстрировала новейшие пополнения своего гардероба до тех пор, пока те готовы были рыдать от зависти и злости, хотя им приходилось улыбаться и скрывать свое уязвленное тщеславие под маской сдержанности и светской учтивости. А Нине не доставляло большего удовольствия, чем дразнить и раззадоривать бедных, стесненных в личных средствах женщин видом сверкающего атласа, мягкого сияющего плиса, пышного бархата, тонких вышивок с настоящими самоцветами, дорогих старых кружев, бесценных духов и разнообразной бижутерии.

Она также обожала поражать взоры и смущать умы молоденьких девушек, чьи лучшие наряды представляли собой платья из простой белой ткани, украшенные лишь пучком цветов, и отправляла их домой с болью в сердце, недовольными всем на свете и ропщущими на судьбу за то, что та не позволяет им наряжаться в такие же прекрасные туалеты, какими владеет счастливая и удачливая будущая графиня Олива.

Бедные девушки! Если бы они знали всю правду, то не завидовали бы ей! Женщины слишком любят измерять степень счастья количеством приобретенных нарядов, и я свято верю, что платья – единственное, что всегда их утешает. Как часто истерику можно остановить вовремя принесенным новым нарядом!

Моя жена в преддверии второго замужества сбросила вдовью траурную вуаль и появлялась теперь в нарядах, расцвеченных приглушенными полутонами, которые особо подчеркивали ее хрупкую, почти сказочную красоту. Она вновь применила против меня все свои прежние колдовские уловки и изящные ужимки в поведении и речи. Я знал их наперечет! Я прекрасно понимал смысл ее легких прикосновений и томных взглядов! Ей не терпелось наконец занять высокое положение жены богатого аристократа, каковым меня считали, поэтому она не возражала, когда я назначил день нашей свадьбы на масленичный четверг. В этот день розыгрыши, лицедейства, танцы, визг и вопли должны были достичь апогея. Мое самолюбие ласкала мысль о том, что в это же самое время состоится еще один превосходный маскарад.

Свадьба планировалась довольно скромной, учитывая «недавнюю скорбную утрату» моей жены, как она сама сказала с полными слез, просящими глазами. Венчание должно было пройти в капелле Святого Януария по соседству с собором. В первый раз мы венчались там же! В остававшееся до свадьбы время Нина вела себя как-то странно. Со мной она часто была робкой, а иногда почти смиренной. Я то и дело замечал, как ее большие темные глаза смотрели на меня с удивлением и беспокойством, но это быстро проходило. Время от времени на нее также находило недолгое безудержное веселье, сменявшееся мрачным молчанием и погружением в себя. Я хорошо видел, что она напряжена до последнего предела душевного волнения и раздражительности, но не задавал ей никаких вопросов. Если, думал я, она терзается воспоминаниями, то тем лучше. Если она видела или воображала, что видит, сходство между мною и ее «дорогим покойным Фабио», это меня устраивало, поскольку заставляло ее мучиться и изводить себя сомнениями.

Я приезжал на виллу и уезжал оттуда, когда мне хотелось, и на мне, как всегда, были темные очки. Джакомо больше не сверлил меня своим пристальным испытующим взглядом, поскольку после той ночи, когда Гвидо в волнении и нетерпении жестоко швырнул его на землю, бедного старика разбил паралич. Он лежал на втором этаже и не говорил ни слова. Ассунта за ним ухаживала, но моя жена уже написала его родне в Ломбардию, прося ее приехать и забрать старика домой.

– Какой прок его держать? – спросила она меня.

Верно! Какой прок оттого, чтобы дать приют бедному старику, больному, изможденному и никому не нужному? После долгих лет верной службы следует выставить его на улицу и отправить подальше! Что с того, если он умрет, голодный и всеми брошенный? Он – сломанный инструмент, дни его сочтены, так пусть умирает. Я не собирался за него просить и относительно ухода за ним составил свой план, который вскоре должен был осуществиться. Пока же Ассунта трепетно заботилась о нем, а он лежал безмолвный, обессиленный, словно годовалый младенец, и боль непонимания светилась в его погасших глазах.

В последние дни перед свершением моего возмездия произошел один случай, который больно уязвил меня и вызвал во мне бешеную злобу. Я приехал на виллу довольно рано утром и, идя по лужайке, увидел что-то темное и неподвижное на одной из ведущих к дому дорожек. Я подошел взглянуть и содрогнулся от ужаса: это был кем-то застреленный мой пес Уивис. Его голова, покрытая шелковистой черной шерстью, и передние лапы лежали в луже крови, а честные карие глаза застыли в предсмертной агонии. Пораженный и разъяренный этим зрелищем, я подозвал садовника, подстригавшего кусты.

– Кто это сделал? – спросил я.

Тот с жалостью посмотрел на окровавленные останки бедного пса и тихо ответил:

– Хозяйка приказала, синьор. Вчера собака ее укусила, а на рассвете мы ее пристрелили.

Я наклонился, чтобы погладить верного пса, и, когда прикоснулся к шелковистой шерсти, глаза мои наполнились слезами.

– Как это произошло? – хрипло спросил я. – Хозяйку поранили?

Садовник пожал плечами и вздохнул.

– Да нет же! Но он порвал кружева у нее на платье и поцарапал руку. Чуть-чуть, но этого хватило. Он больше никого не укусит, бедный пес!

Я дал ему пять франков.

– Мне нравился этот пес, – коротко сказал я. – Верный был парень. Похороните его как надо вон под тем деревом. – Я показал на росший на краю лужайки высокий кипарис. – А это вам за беспокойство.

Он посмотрел на меня с удивлением и благодарностью и пообещал выполнить мою просьбу. Еще раз с грустью погладив поникшую голову своего, возможно, самого верного друга, я торопливо зашагал к дому и встретил Нину, выходившую из утренней гостиной. На ней было изящное длинное платье, в котором мягкие лиловые оттенки смешивались с темными цветами ранних и поздних фиалок.

– Значит, Уивиса застрелили? – внезапно спросил я.

Она вздрогнула.

– О да. Разве это не грустно? Но мне пришлось это сделать. Вчера я проходила мимо его конуры, где он сидел на цепи, а он вдруг безо всякой причины на меня бросился. Глядите! – Подняв руку, она показала мне три едва заметные отметины на своей нежной коже. – Я подумала, что вы будете очень недовольны тем, что я держу опасную собаку, поэтому я решила от нее избавиться. Всегда больно убивать любимое животное, но на самом деле Уивис принадлежал моему покойному мужу, и мне кажется, он так окончательно и не пришел в себя после смерти хозяина, а теперь и Джакомо болеет…

– Понимаю! – резко ответил я, оборвав ее объяснения.

Я подумал, насколько жизнь собаки была дороже и ценнее, чем ее. Храбрый Уивис, добрый Уивис! Он сделал все, что мог, – попытался вцепиться в ее нежное тело. Его верное чутье подвигло его на грубую месть женщине, в которой он учуял врага своего хозяина. Он встретил свою судьбу и погиб, исполняя свой долг. Но вслух я больше ничего не сказал. К смерти собаки мы больше не возвращались – ни я, ни Нина. Уивис лежал в своем мшистом пристанище под ветвями кипариса, память его не пятнала никакая ложь, и его верность запечатлелась в моем сердце как нечто доброе и возвышенное, далеко превосходившее своекорыстную дружбу так называемого христианского мира.

Дни тянулись медленно. Весельчакам, с криками и смехом пытавшимся поспеть за угасавшим карнавалом, часы, несомненно, казались минутами, до краев наполненными весельем. Но мне, слышавшему лишь размеренное тиканье своих часов, отмерявших месть, и видевшему лишь их движущиеся стрелки, с каждой секундой приближавшиеся к последней судьбоносной цифре на циферблате, даже мгновения казались долгими и бесконечно томительными. Я бесцельно бродил по улицам города, чувствуя себя скорее никому не нужным чужаком, нежели известным и вызывающим зависть окружающих аристократом, чье богатство делало его центром всеобщего внимания. Буйное ликование, музыка, мелькание красок, кружившихся и метавшихся по широкой виа Толедо, вызывали у меня смятение и боль. Хотя я был привычен к бурным эксцессам карнавала, в этом году они казались мне неуместными, неприятными, бессмысленными и совершенно чуждыми.

Иногда я сбегал от городского шума и бродил по кладбищу. Там я стоял, задумчиво глядя на комья земли на свежей могиле Гвидо Феррари. Памятника на ней еще не было, но она находилась рядом с усыпальницей Романи – всего в паре метров от железной решетки, заграждавшей вход в мрачный, жуткий склеп. Меня каким-то странным образом тянуло туда, и я не раз приближался ко входу в потаенный лаз, проделанный разбойниками, желая убедиться, что там все в порядке. Все было так же, как после моего ухода, разве что кустарник стал гуще да разрослись сорняки и бурьян, делавшие вход менее заметным, а сам лаз почти непроходимым. По счастливой случайности я обзавелся ключом от склепа. Я знал, что для таких усыпальниц обычно делают два ключа: один находится у смотрителя кладбища, а другой – у тех, кому она принадлежит, и вот им-то мне и удалось завладеть.

Как-то раз, оставшись один в своей библиотеке на вилле, я вспомнил, что в верхнем ящике стоявшего там старого дубового секретера всегда лежали ключи от погребов и комнат. Я посмотрел и увидел, что они, как обычно, лежат на месте. На каждом висела бирка с обозначением помещения, и я принялся нетерпеливо их перебирать. Так и не найдя то, что искал, я уже было собрался закрыть ящик, как вдруг заметил большой ржавый железный ключ, засунутый в самый дальний его угол. Я вытащил ключ и с радостью прочел надпись на бирке: «Усыпальница». Я тотчас же сунул его в карман, радуясь столь полезному приобретению: я знал, что ключ мне скоро понадобится. Во время карнавала кладбище пустовало, никто не приходил сюда, чтобы возложить венки или цветы на место последнего упокоения родных или друзей. Кто думает о мертвых в веселом вихре карнавала? Во время своих частых прогулок туда я всегда был один, я мог бы открыть склеп и спуститься в него незамеченным, но я этого не делал, довольствуясь тем, что иногда вставлял ключ в замок и убеждался, что он поворачивается без труда.

Возвращаясь с одной из таких прогулок на закате теплого дня в конце недели, предшествовавшей моей свадьбе, я направился к Моло, где увидел живописную группу моряков и девушек, исполнявших один из удивительно грациозных народных танцев. Страстные движения танцующих и их выразительная жестикуляция сопровождались звучным аккомпанементом гитары и ритмичным звяканьем бубна. Красивые возбужденные лица, сверкающие глаза, смех, веселые разноцветные костюмы, блеск бусин на смуглых шеях девушек, красные шляпы, лихо заломленные на густых черных кудрях моряков, – все рисовало картину, полную света и жизни, ярко блиставшую на фоне светло-серого и желтоватого февральского неба и моря, а сверху ее оттеняли суровые темные стены Кастель-Нуово.

Эту сцену мог бы изобразить на холсте английский художник Люк Филдс: человек наших дней, родившийся в краю густых туманов и грозовых туч, смог, несмотря на эти недостатки, наделить свою кисть неистощимым богатством и сиянием ярких красок Италии. Я с удовольствием наблюдал за танцем – его отличали удивительная гармония и безупречный ритм. Игравший на гитаре то и дело запевал песню на диалекте, который подходил к музыке танца так же, как розовый бутон вписывается в цветочную чашку. Я не разобрал слов песни, но припев был один и тот же, и гитарист повторял его со всевозможными интонациями – от грустной до веселой, от просящей до жалобной. И мне удалось запомнить его слова. Буквально они означили: «Как прекрасно умереть, упав у двери своей любимой!»

В этом нет никакого смысла, чуть не со злостью подумал я, лишь глупые сантименты. И все же я не мог без улыбки смотреть на босоногого оборванца, распевавшего эту песню. Казалось, ему доставляло огромное удовольствие вновь и вновь повторять припев, он закатывал черные глаза в любовной истоме и издавал вздохи, которые с трогательной серьезностью звучали в такт его музыке. Конечно, он лишь подражал актерской манере исполнения, свойственной неаполитанцам: так поют все они и ничего не могут с собой поделать. Однако этот парень так плутовски замолкал и жалобно выкрикивал «Ай!», прежде чем добавить «Как прекрасно», что это придавало его глупой песенке свежести и пикантности. Озорство било в нем через край, и это ясно читалось у него на лице. Несомненно, он был отъявленным бездельником, но в его симпатичном чумазом лице и спутанных волосах было столько очарования, что я весело смотрел на него, радуясь возможности хоть на несколько минут отвлечься от терзавших меня горестных мыслей. Придет время, думал я, и этот парень, возможно, станет исполнять песню о «любимой» в более суровой тональности, с желанием не самому упасть замертво, а убить ее! В Неаполе это было более чем вероятно. Постепенно танец прекратился, и в одном из задыхавшихся смеющихся моряков я узнал своего старого знакомого, Андреа Луциани, с которым плыл в Палермо. Увидев его, я испытал облегчение, поскольку получил ответ на вопрос, мучивший меня уже несколько дней, и, как только танцоры и зрители начали расходиться, подошел к нему и тронул его за плечо. Он вздрогнул, удивленно обернулся и, похоже, не узнал меня. Я вспомнил, что, когда мы с ним виделись в последний раз, я еще не отрастил бороду и темные очки тоже еще не носил. Я напомнил ему свое имя, и лицо его просияло.

– А, добрый день, ваше сиятельство! – с улыбкой воскликнул он. – Тысяча извинений, что не сразу вас узнал! Я часто о вас думал! И часто о вас слышал! Ах, что за имя! Богатый, знатный, благородный! Что за дивная жизнь! И вы вот-вот женитесь! Ах, Боже мой! Любовь прогоняет все печали, вот так! – Вытащив изо рта сигару, он выпустил в воздух бледное колечко дыма и весело рассмеялся. – Всех вам благ, ваше сиятельство!

Я улыбнулся и поблагодарил его. Потом заметил, что он с любопытством смотрит на меня.

– Вы считаете, что я сильно изменился, дружище? – спросил я.

– Что ж, мы все меняемся! – беспечно ответил он, не глядя мне в глаза. – Дни летят, и каждый из них забирает с собой частичку молодости. Стареем, сами того не замечая!

Я рассмеялся.

– Понимаю. Вы думаете, я состарился с тех пор, как мы виделись в последний раз?

– Немного, ваше сиятельство, – откровенно признался он.

– Я перенес тяжелую болезнь, – тихо сказал я. – Зрение у меня еще слабое, как видите. – Я коснулся своих очков. – Но со временем оно восстановится. Можете уделить мне несколько минут? Мне нужна ваша помощь в одном важном деле. Прогуляемся?

Он с готовностью кивнул и последовал за мной.

Глава 31

Мы ушли с Моло и остановились на углу тихой улочки, которая вела из квартала Кьяйя.

– Вы помните Кармело Нери? – спросил я.

Андреа сочувственно пожал плечами.

– Бедняга! Конечно же помню! Бесстрашный, храбрый, к тому же с большим сердцем, хоть об этом и мало кто знал. А теперь он в кандалах! Что ж, он, несомненно, этого заслуживает, но скажу вам и всегда буду говорить, что есть много людей и похуже Кармело.

Я вкратце рассказал ему, как увидел пойманного разбойника на площади в Палермо и поговорил с ним.

– Я и о вас упомянул, – добавил я, – а он велел мне передать вам, что Тереза покончила с собой.

– А, это мне хорошо известно, – ответил капитан Луциани, внимательно меня слушавший, и на его подвижном лице мелькнуло выражение искренней жалости. – Вот бедняжка! – Тут он вздохнул. – Такая хрупкая и маленькая! Подумать только, у нее хватило сил вонзить себе в грудь нож! Как будто маленькая птичка бросилась на поднятый штык! Да-да! Женщины делают странные вещи, а она уж точно любила Кармело.

– Вы, несомненно, помогли бы ему бежать, если бы имели такую возможность? – с легкой улыбкой спросил я.

Сицилиец и тут нашелся что ответить.

– Только не я, ваше сиятельство, – ответил он с достоинством. – Нет-нет, не теперь. Закон есть закон, и я, Андреа Луциани, не из тех, кто его нарушает. Нет, Кармело должен понести наказание, пожизненное, как говорят. И, как бы тяжело оно ни было, оно справедливо. Когда дело касалось крошки Терезы, это было одно. Но теперь – пусть святые помогают Кармело, если захотят, а я не стану.

Я рассмеялся, увидев в его глазах дерзкий блеск. Я знал, что, несмотря на все эти заверения, если бы Кармело Нери удалось бежать с галер, для него стало бы большой удачей, если бы судно Луциани оказалось поблизости.

– А вы по-прежнему ходите на бриге «Лаура»? – спросил я его.

– Да, ваше сиятельство, хвала Пресвятой Деве! Его недавно подлатали и подкрасили, и теперь это самая быстрая и надежная посудина на всех синих просторах Средиземноморья.

– Видите ли, – со значением начал я, – у меня есть друг, родственник, который попал в беду. Он хочет уехать из Неаполя так, чтобы об этом никто не знал. Поможете ему? Вам заплатят столько, сколько попросите.

Лицо сицилийца сделалось озадаченным. Ничего не ответив, он задумчиво дымил сигарой.

– С законом у него все в порядке, – продолжал я, видя его замешательство. – Он просто оказался в безвыходном положении, вызванном семейными неурядицами, и хочет избежать несправедливого преследования.

Лицо Андреа просветлело.

– О, если так, ваше сиятельство, то я к вашим услугам. Но куда ваш друг желает отправиться?

Я на мгновение умолк и задумался.

– В Чивитавеккья, – наконец ответил я. – Там в порту он сможет пересесть на корабль, чтобы проследовать дальше.

Выразительное лицо капитана погрустнело: он засомневался.

– До Чивитавеккья далеко, очень далеко, – с сожалением проговорил он. – Да еще и погода не та, сильные течения и встречные ветра. При всем желании угодить вам, ваше сиятельство, я бы не осмелился идти на «Лауре» в такую даль. Но есть другие способы… – Он замолчал и погрузился в размышления.

Я терпеливо ждал, пока он заговорит.

– Не знаю, устроит ли это вашего друга, – наконец произнес он, доверительно коснувшись моей руки, – но есть надежный бриг, уходящий в Чивитавеккья утром в следующую пятницу…

– На следующий день после масленичного четверга? – уточнил я с улыбкой, которой он не понял.

Андреа кивнул.

– Именно так. Он пойдет с грузом вина «Лакрима Кристи», и ходит он быстро. Я знаю капитана: добрая душа, но, – тут он весело рассмеялся, – как и все мы, любит деньги. Вы франки не считаете, они для вас ничто, а мы дрожим над каждым сольдо. Так вот, если вас устроит, я предложу ему сумму за проезд, которую вам угодно будет назвать, и скажу, когда ждать пассажира. И могу почти обещать вам, что он не откажет!

Это предложение настолько хорошо вписывалось в мои планы, что я тотчас же его принял и назначил почти баснословную плату. Глаза у Андреа заблестели, когда он это услышал.

– Это же целое состояние! – восторженно воскликнул он. – Я бы и за двадцать рейсов столько не заработал! Но жаловаться не стоит – такая удача выпадает не всем.

Я улыбнулся.

– И вы думаете, мой друг, что я оставлю вас без награды? – спросил я. Положив в его смуглую ладонь два двадцатифранковых билета, я добавил: – Как вы верно заметили, франки для меня ничего не значат. Устройте это дело тихо и гладко, и вам воздастся. Когда все уладите, можете зайти ко мне в гостиницу завтра или послезавтра, вот адрес. – Я черкнул адрес на своей карточке и протянул ему. – Но помните, что дело это секретное, и я полагаюсь на вас в переговорах с вашим другом, капитаном идущего в Чивитавеккья брига. Он не должен задавать о пассажире никаких вопросов – чем меньше он будет знать, тем лучше, – и когда высадит его в месте назначения, должен навсегда о нем забыть. Вам понятно?

Андреа коротко кивнул.

– Да-да, синьор. Вообще-то у него плохая память, а по вашей команде она станет еще хуже! Уж поверьте!

Я рассмеялся и, пожав ему руку, расстался с добродушным коротышкой. Луциано вернулся на Моло, я же медленно зашагал домой мимо виллы Реале.

Вдруг мое внимание привлек быстро приближавшийся открытый экипаж. Когда он подъехал ближе, я узнал мчавшихся лошадей и знакомый герб. Красивая женщина в желтовато-зеленом бархатном наряде и русских соболях с улыбкой посмотрела на меня и помахала рукой. Это была моя жена – и моя невеста, а рядом с ней сидела герцогиня Марина, матрона с самой безупречной репутацией, известная своим благочестием не только в Неаполе, но и по всей Италии. Выглядела она настолько безукоризненно, что было трудно представить, как муж ласкает эту стройную, превосходно одетую даму или пытается поцеловать ее чопорно сжатые губы, более холодные, чем резные бусины ее драгоценных четок. Но и о ней ходила одна давняя история: рассказывали, что в Падуе один молодой красивый аристократ был найден у дверей ее дворца мертвым – заколотым в сердце. Возможно, – кто знает – он тоже думал, что… Вот уж действительно: как прекрасно умереть у двери своей любимой!

Кто-то говорил, что его убил герцог, но ничего не было доказано и никто ничего не знал наверняка. Сам герцог молчал, и герцогиня тоже, и скандал обошел стороной эту родовитую величественную чету, чье отношение друг к другу в обществе являло всему миру высочайший образец этикета. Что же происходило в их частной жизни, сказать не мог никто. Я с глубочайшим почтением снял шляпу, когда экипаж с двумя дамами пронесся мимо меня. Я не знал, кто из них хитрее и лицемернее, поэтому оказал им равное уважение. Меня одолевали мысли и воспоминания, и, когда я дошел до виа Толедо, какофония шума, криков цветочниц, продавцов каштанов и сладостей, гнусавого пения уличных рифмоплетов, воплей клоунов и ответного смеха зрителей буквально вывела меня из себя.

Подчинившись внезапно охватившему меня порыву, я направился в самые заброшенные и грязные кварталы города и стал бродить по жалким дворикам и заполненным людьми переулкам, пытаясь разыскать кривую улочку, о которой до этого часа даже думать избегал, улочку, где в день своего возвращения из могилы я купил одежду ныряльщика за кораллами. Я долго плутал, но наконец нашел ее. Лавка старьевщика находилась на прежнем месте, такая же запущенная и грязная. У двери сидел и курил какой-то мужчина, но не сгорбленный брюзжащий старик, которого я видел раньше. Этот был помоложе и покрепче, похожий на еврея, с темными свирепыми глазами. Я подошел к нему. Увидев по моей одежде, что я принадлежу к высшим классам, он поднялся, вынул трубку изо рта и с уважительным и одновременно подозрительным видом приподнял засаленную шляпу.

– Вы владелец этого заведения? – спросил я.

– Да, синьор!

– А что сталось со стариком, что раньше тут жил?

Он рассмеялся, пожал плечами и многозначительным жестом провел черенком трубки по горлу.

– Вот так, синьор, – острым ножом! Для такого высохшего тела в нем оказалось много крови. Глупо себя так убивать: он испортил лежавшее у него на кровати индийское покрывало, стоившее больше тысячи франков. Никто бы и не подумал, что в нем так много крови. – Тут он снова сунул трубку в рот и стал попыхивать ею с самодовольным видом.

Я слушал, едва сдерживая тошноту.

– Полагаю, он сошел с ума? – наконец произнес я.

Торговец снова вытащил трубку изо рта.

– Сошел с ума? Ну, так говорят. А я думаю, что он был в здравом уме, вот только с покрывалом ошибка вышла: надо было сперва его с кровати стянуть. Но у него хватило ума понять, что от него никому нет проку, – вот он и сделал лучшее из всего, что мог! А вы его знали, синьор?

– Как-то раз я дал ему денег, – уклончиво ответил я. Потом, достав несколько франков, сунул их плутоватому сыну Израиля с недобрыми глазами. Тот принял деньги, рассыпаясь в благодарностях. – Спасибо вам за рассказ, – холодно произнес я. – Всего доброго.

– И вам того же, синьор, – ответил мой собеседник, усаживаясь на место и с любопытством глядя мне вслед, когда я повернул обратно.

Я свернул с грязной улочки, чувствуя головокружение и слабость. О смерти жалкого старьевщика мне рассказали довольно коротко и грубо, но все же я ощутил какое-то сожаление и сочувствие. Почти нищий, наполовину спятивший и совершенно одинокий, он казался мне родственной душой в горькой беде и непоправимом горе. Я с содроганием подумал: неужели и меня ждет такой конец? Когда мое отмщение свершится, превращусь ли я в сгорбленного безумного старика, который в один ужасный день перережет себе глотку острым ножом, чтобы завершить историю своей жизни?

Я прибавил шагу, надеясь избавиться от жутких фантазий, которые коварно разъедали мой ум. На меня вновь обрушились шум и суета виа Толедо, но теперь они доставляли мне облегчение и отвлекали от мрачных мыслей. Мимо меня пронеслись двое ряженых в лилово-золотистых одеждах, один из них выкрикивал довольно старый каламбур о возлюбленной. Я едва его слышал, и уж тем более у меня не было ни желания, ни настроения на него ответить. Знакомая дама наклонилась с изящно украшенного балкона и бросила к моим ногам букет роз, я из вежливости наклонился и поднял его. Затем, приподняв шляпу, поблагодарил дарительницу, но через несколько шагов сунул букет бедно одетому ребенку. Из всех цветов розы теперь мне наиболее ненавистны. Как писал английский поэт Алджернон Суинберн:

Я больше с розами дружить не стану!

Моя жена всегда их носила: даже в тот вечер, когда я видел ее в объятиях Гвидо, от охватившей их страсти помялась алая роза у нее на груди – я до сих пор храню ее увядшие лепестки. В лесной глуши, где я теперь обитаю, роз нет, и я этому рад! Деревья тут слишком высокие, а заросли ежевики и подлесок слишком густые. Здесь не растет ничего, кроме травы и полевых цветов, которые не пристало носить благородным дамам, однако, по мне, они бесконечно милее, чем тщательно выведенные садовые растения, чей цвет и запах мне будут противны до конца дней. Я несправедлив, скажете вы? Розы не ведают зла? Верно, но их запах пробуждает воспоминания, а я всегда стремлюсь к забвению!

В тот вечер я вернулся в гостиницу и обнаружил, что на час опоздал к ужину. Это было необычным обстоятельством и вызвало беспокойство у Винченцо, о чем свидетельствовало облегчение, осветившее его лицо, когда я вошел. Несколько дней мой верный слуга с тревогой наблюдал за мной: моя рассеянность, долгие прогулки в одиночестве, которые я привык совершать, вечера, которые я проводил у себя за письменным столом, закрыв все двери, – все в моем поведении, несомненно, вызывало у него величайшее волнение. Я заметил, что ему стоило огромных трудов соблюдать обычное спокойствие и такт, воздерживаясь от вопросов. В тот раз я поужинал очень торопливо, поскольку обещал пойти в театр вместе со своей женой и двумя ее подругами.

Когда я приехал, Нина уже расположилась в ложе и просто сияла красотой. Она была одета в мягкое, блестящее, облегающее платье лимонного цвета, а разбойничьи драгоценности, которые я передал ей через Гвидо, ослепительно сверкали на ее обнаженной шее и руках. Она приветствовала меня со своим обычным детским восторгом, когда я вошел, держа в руках неизменный подарок – дорогой букет в перламутровой подставке, отделанной бирюзой. Я поклонился ее подругам, с которыми был знаком, потом встал рядом с ней и стал глядеть на сцену.

Комедия, которую давали в тот вечер, была глупой и непритязательной, основанной на избитом сюжете. Молодая жена, пожилой заботливый муж и любовник – конечно же, наделенный в высшей степени «благородными» качествами. Мужа, естественно, обманывали, соль этой пьесы состояла в том, что беднягу даже выгнали из собственного дома в одном халате и шлепанцах под проливной дождь, в то время как его супруга, чья «чистота» особенно подчеркивалась, наслаждалась изысканным ужином в обществе своего высокоморального и добродетельного воздыхателя.

Моя жена восторженно смеялась над плоскими шутками и избитыми остротами и с особым воодушевлением аплодировала актрисе, игравшей главную роль. Эта актриса, кстати сказать, была вульгарной, грубоватой особой, которая всякий раз сверкала черными глазами, встряхивала головой и вздымала пышную грудь, с шипением произнося «Проклятое злобное чудовище!» в адрес своего приниженного мужа, что производило на публику потрясающее впечатление. И эта публика всецело ей сочувствовала, хотя она была, бесспорно, отрицательной героиней. Я с насмешкой смотрел на Нину, когда та кивала прекрасной головкой и постукивала разноцветным веером в такт музыке.

– Вам нравится пьеса? – наклонившись к ней, тихонько спросил я.

– Да, конечно! – ответила она, сверкнув смеющимися глазами. – Муж – такой тюфяк! Все это очень забавно.

– Муж – всегда тюфяк! – заметил я с холодной улыбкой. – Женитьба теряет свою прелесть, когда начинаешь понимать, что муж всегда должен выглядеть посмешищем.

Она подняла на меня взгляд.

– Чезаре! Вы ведь не сердитесь? Ведь так случается только в пьесах!

– Пьесы, дорогая моя, часто являют собой не что иное, как отражение реальной жизни, – ответил я. – Однако будем надеяться, что существуют исключения и что не все мужья – глупцы.

Она очаровательно мне улыбнулась, потрогала подаренные мной цветы и снова принялась смотреть на сцену. Я ничего не сказал и до конца вечера оставался довольно мрачным кавалером. Когда мы выходили из театра, одна из дам, сопровождавших Нину, весело сказала:

– Вы, кажется, скучаете или не в духе, граф?

Я натянуто улыбнулся.

– Только не я, синьора! Конечно же, вы не вините меня в подобной неучтивости? Если бы я скучал в вашем обществе, я был бы самым неблагодарным из мужчин.

Подруга Нины вздохнула с некоторым нетерпением. Она была очень молода и красива, а также, насколько я знал, невинна, к тому же обладала более вдумчивым и поэтичным складом ума, чем большинство женщин.

– Это всего лишь комплимент, – сказала она, пристально глядя на меня ясными честными глазами. – Вы прирожденный льстец! И все же зачастую мне кажется, что ваша вежливость – напускная.

Я посмотрел на нее в некотором изумлении.

– Напускная? Синьора, прошу меня простить, но я вас не понимаю.

– Я хочу сказать, – продолжила она, по-прежнему глядя мне в глаза, хотя на ее нежном бледном лице выступил легкий румянец, – что на самом деле вы недолюбливаете нас, женщин. Вы говорите нам любезности, стараетесь быть милым в нашем обществе, но в действительности все наоборот: вы скептик и считаете всех нас лицемерками.

Я сдержанно рассмеялся.

– Право же, синьора, ваши слова ставят меня в очень неловкое положение. Если бы я вам сказал, каковы мои истинные чувства…

Она прервала меня, коснувшись веером моей руки, и печально улыбнулась.

– Вы бы сказали: «Да, вы правы, синьора. Я никогда не смотрю на вашу сестру без подозрений в предательстве». Ах, господин граф, мы, женщины, и вправду полны изъянов, но ничто не может притупить наше чутье! – Она умолкла, ее прекрасные глаза смягчились, и она грустно добавила: – Молю Бога, чтобы ваш брак оказался счастливым.

Я молчал. У меня даже не нашлось слов благодарности за это пожелание. Я разозлился оттого, что этой девчонке так быстро и безошибочно удалось разгадать мои мысли. Неужели я и в самом деле такой плохой актер? Я взглянул на нее, когда она легонько оперлась на мою руку.

– Брак – чистой воды комедия, – неожиданно резко ответил я. – Нынче вечером вы видели это своими глазами. Через несколько дней я выступлю в роли главного шута – иными словами, мужа. – И я рассмеялся.

Моя юная спутница изумилась, почти испугалась, и на ее прекрасном личике мелькнуло нечто похожее на отвращение. Мне было все равно – зачем волноваться? – а на продолжение разговора не оставалось времени, поскольку мы уже вышли в вестибюль театра.

К подъезду подали экипаж моей жены, и я помог усесться ей и ее подругам, а потом встал у двери с непокрытой головой и пожелал всем спокойной ночи. Нина протянула в окошко унизанную кольцами руку, я наклонился и быстро ее поцеловал, она же вытащила из букета белую гардению и протянула мне с чарующей улыбкой.

Затем роскошный экипаж умчался под топот копыт и грохот колес, а я остался стоять один под высоким портиком театра. Один среди валившей из зала толпы зрителей, держа в руке благоухавшую гардению, как охваченный бредом человек, который в своих болезненных видениях обнаруживает непонятный цветок.

Через минуту-другую я вдруг пришел в себя, швырнул цветок на землю и яростно раздавил его каблуком. От его разорванных лепестков поднялся назойливый аромат, как будто у моих ног опрокинули сосуд с благовониями. Меня затошнило: когда я в последний раз вдыхал этот тонкий запах? Вспомнил: такой цветок был в петлице у Гвидо Феррари на моем званом ужине и остался при нем после его гибели!

Я зашагал вперед, в сторону дома. На улицах бушевало веселье и гремела музыка, но я их не замечал. Я скорее ощутил, чем увидел, как надо мной наклонилось тихое небо, усеянное бесчисленными миллионами сверкающих миров. Я едва слышал тихий плеск волн, смешивавшийся с веселыми аккордами сладкоголосых мандолин, доносившимися откуда-то со стороны моря. Но душа моя находилась в каком-то оцепенении, мой ум, всегда пребывавший начеку, вдруг совершенно притупился. Руки и ноги у меня нестерпимо ныли, и когда я наконец без сил рухнул на кровать, я сразу же закрыл глаза и заснул тяжелым беспробудным сном смертельно уставшего человека.

Глава 32

«Весь мир придет к тому, кто умеет ждать», – писал великий Наполеон. Весь смысл этого афоризма заключен в словах «кто умеет». Весь мир приходит к тому, кто умеет ждать – я это умел, я выжидал, и мой мир, мир отмщения, наконец явился ко мне.

Медленно вращающееся колесо Времени подвело меня ко дню накануне моей странной свадьбы – повторной женитьбы на моей же жене! Все приготовления завершились, ничто не было упущено, чтобы добавить блеска этому событию. И, хотя брачная церемония планировалась довольно скромной и немноголюдной, а к свадебному столу были приглашены всего несколько наших близких знакомых, завершение праздника вовсе не замышлялось тихим и камерным. Романтика таких великолепных торжеств не предполагает их банальное завершение. Нет, вся прелесть и весь дух этого знаменательного события должны были проявиться вечером, когда я, счастливый и вызывающий зависть многих жених, собирался устроить званый ужин и грандиозный бал в гостинице, так долго служившей мне домом. Я не жалел денег на этот прием, последний в моей восхитительной карьере в качестве графа Чезаре Оливы. После него на разыгранную и завершенную драму должен будет упасть темный занавес, которому не суждено подняться вновь.

Приготовления к этому блистательному балу включали все, что только могут предложить искусство, тонкий вкус и безудержная роскошь. Было приглашено полторы сотни гостей, и ни один из них не отказался.

И вот теперь, в последний день моего добровольно взятого на себя испытательного срока, я сидел со своей красавицей-женой в гостиной на вилле Романи, непринужденно обсуждая с ней вопросы, связанные с намеченным на завтра торжеством. Створчатые окна были открыты, свет теплого весеннего солнца лежал, словно тончайшее золотое шитье, на нежной зелени свежей травы, птицы весело пели и порхали с ветки на ветку, то взлетая над гнездами, то взмывая с ощущением полной свободы в безоблачные синие небеса. Огромные кремовые бутоны магнолии готовы были вот-вот лопнуть, превратившись в дивные цветки между больших, отдающих темно-зеленым листьев. Запах фиалок и примул наполнял каждый вдох сладким ароматом, а вьющиеся вокруг просторной веранды китайские белые розы уже распустили свои скрученные, похожие на розетки цветы навстречу благоуханному ветру. В Южную Италию пришла весна, которая в этом краю прекраснее, чем где-либо еще на свете: внезапная и яркая в своей красоте, напоминающая улыбку счастливого ангела.

Боже праведный! Если говорить об ангелах, не видел ли я в тот момент истинного ангела в своей спутнице? Какое чудесное создание даже в магометанском раю гурий могло затмить очарование, на которое мне выпало счастье глядеть безо всякого упрека: темные глаза, волнистые белокурые волосы, ослепительно прекрасное лицо, фигура, способная искусить самого добродетельного Галахада, и губы, коснуться которых пожелал бы сам император. Тщетно? О нет! Не совсем. Если его императорское величество могло бы предложить достаточно большое подношение – скажем, алмаз размером с голубиное яйцо, – он мог бы купить один… или, возможно, два поцелуя этих соблазнительных красных губ, которые были слаще спелой земляники.

Я украдкой время от времени поглядывал на нее, когда она этого не замечала, и радовался тому, что меня надежно защищают темные очки, поскольку знал и чувствовал, что взгляды мои поистине ужасны – взгляды голодного тигра, готового броситься на долгожданную добычу. Нина же находилась в исключительно приподнятом настроении. Своим смеющимся лицом и проворными движениями она напоминала мне тропическую птицу с роскошным оперением, раскачивающуюся на ветке возле столь же прекрасного цветка.

– Вы словно принц из сказки, Чезаре, – сказала она с восторженным смехом. – Что бы вы ни делали, у вас все прекрасно получается! Как же хорошо быть богатым – в мире нет ничего лучше этого.

– Кроме любви! – ответил я, сделав неуклюжую попытку быть сентиментальным.

Ее большие глаза потеплели, в них появился просящий взгляд ручной лани.

– Да, да! – улыбнулась она с особой нежностью. – Кроме любви. Но когда у тебя есть и любовь, и богатство, какой райской может стать жизнь!

– Просто райской, – согласился я. – И тогда едва ли стоит пытаться попасть в рай! Превратите ли вы для меня землю в рай, дорогая моя Нина, или станете любить меня так же сильно – или так же мало, – как своего покойного мужа?

Она пожала плечами и надула губы, словно избалованный ребенок.

– Почему вам так нравится говорить о моем покойном муже, Чезаре? – раздраженно спросила она. – Я так устала от его имени! К тому же людям не всегда приятно, когда им напоминают о покойниках, – а ведь он умер страшной смертью! Я вам часто говорила, что совсем не любила его. Он мне немного нравился, и я была просто в ужасе, когда этот ужасный монах, который сам больше походил на призрак, явился сюда и объявил мне о его кончине. Представьте, когда вам внезапно сообщают такую новость, а я тогда обедала с Гви… синьором Феррари! Мы были оба поражены, конечно же, но я не сильно убивалась из-за этого. Теперь я люблю только вас…

Я шагнул к кушетке, на которой она сидела, и обнял ее одной рукой.

– И вправду любите? – несколько недоверчиво спросил я. – Вы совершенно уверены?

Она рассмеялась и положила голову мне на плечо.

– Совершенно! Сколько раз вы задавали мне этот глупый вопрос? Что мне сказать, что сделать, чтобы вы мне поверили?

– Ничего, – ответил я, и это была сущая правда, поскольку ни ее слова, ни ее дела не могли заставить меня хоть на секунду ей поверить. – Но как же вы меня любите – меня самого или мое богатство?

– Конечно, вас самого! Вы думаете, что лишь богатством можно завоевать мое расположение? Нет, Чезаре! Я люблю вас как человека, и из-за ваших достоинств вы мне дороги.

Я горько улыбнулся. Она не заметила моей улыбки. Я медленно погладил ее шелковистые волосы.

– За этот чудесный ответ, моя дорогая, вас ждет награда. Вы только что назвали меня сказочным принцем, возможно, я заслужил этот титул даже больше, чем вы думаете. Вы помните драгоценности, которые я послал вам еще до нашего знакомства?

– Помню! – воскликнула она. – Это мои любимые украшения. Подобные драгоценности под стать императрице.

– И носит их владычица красоты! – весело откликнулся я. – Но они – сущая безделица по сравнению с другими сокровищами, которыми я владею и которые намереваюсь преподнести вам.

Ее глаза заблестели от алчности и предвкушения.

– О, позвольте мне на них взглянуть! – вскричала она. – Если они красивее тех, что у меня уже есть, то они, наверное, просто восхитительны! И все они для меня?

– Все для вас! – ответил я, притянув ее к себе и поигрывая ее ручкой, на которой ярко сверкало надетое мною обручальное кольцо. – Все для моей невесты. Небольшой склад сокровищ. Алые рубины, красные, как кровь. Алмазы, сверкающие, как блеск скрещенных кинжалов. Сапфиры, голубые, словно молния. Жемчуга, чистые и бледные, как сложенные ручки умершего ребенка. Опалы, поразительно изменчивые, как женская любовь! Почему вы вздрагиваете?

Нина вдруг беспокойно зашевелилась в моих объятиях.

– Сравнения плохие? Ах, дорогая моя, я же не поэт! Я могу говорить о вещах так, как они представляются моему скудному воображению. Да, все эти драгоценности для вас, моя красавица, вам нужно лишь взять их, и пусть они принесут вам бездну радости!

Пока я говорил, лицо ее на мгновение побледнело. Я продолжал в своей обычной резкой и грубоватой манере, которую пытался сделать еще резче и грубее. Но она вскоре оправилась от какого-то мимолетно охватившего ее чувства и вновь отдалась на волю тщеславию и жадности – главным обуревавшим ее страстям.

– У меня будут лучшие в Неаполе украшения! – восторженно засмеялась она. – Как же дамы станут мне завидовать! Но где же все эти сокровища? Можно мне на них взглянуть сейчас… немедленно?

– Нет, не сейчас, – ответил я с легкой усмешкой, ускользнувшей от ее внимания. – Завтра вечером, после нашей свадьбы, вы их получите. И мне также придется выполнить данное вам обещание. Вы ведь хотите ненадолго увидеть меня без них? – Я коснулся своих очков. – Не так ли?

Она подняла на меня глаза, придав их сверкающим глубинам выражение обволакивающей нежности.

– Да, – пробормотала она, – я хочу увидеть вас таким, какой вы есть!

– Боюсь, вы будете разочарованы, – с легкой иронией ответил я, – поскольку смотреть в мои глаза не очень-то приятно.

– Неважно, – весело сказала она. – Мне будет довольно того, что я увижу их всего лишь раз, и нам не нужно будет много света, поскольку свет причиняет вам боль. Я не стану доставлять вам страдания – нет, ни за что на свете!

– Вы очень заботливы, – ответил я, – даже более, чем я заслуживаю. Надеюсь, я смогу доказать, что достоин ваших забот! Однако вернемся к драгоценностям. Мне бы хотелось, чтобы вы сами их увидели и выбрали лучшие. Поедете со мной завтра вечером? И я покажу вам, где они.

Она весело рассмеялась.

– Разве вы скупой рыцарь, Чезаре? И у вас есть тайная кладовая, как у Аладдина, полная сокровищ?

Я улыбнулся.

– Возможно, и есть, – ответил я. – Бывают исключительные случаи, когда боишься доверять даже банкам. Драгоценности, которые я намереваюсь вам преподнести, бесценны, и было бы неразумно, почти безумно доверять подобные соблазнительные игрушки даже честному человеку. В любом случае если бы я и был скупцом, то ради вас, и только ради вас, я лично оберегал сокровища, которые станут вам свадебным подарком. Вы же меня за это не осуждаете?

В ответ она обвила мою шею своими прекрасными руками и поцеловала меня. Как я ни боролся с собой, но всегда вздрагивал от прикосновения ее губ: мною овладевало отвращение, смешанное с тоской, которое вызывало у меня тошноту и жалило мне душу.

– Любовь моя! – прошептала она. – Как же я могу вас осуждать! Я не вижу в вас ни одного изъяна. Вы добрый, храбрый и щедрый – лучший из мужчин. Иногда я жалею всего лишь об одном… – Тут она умолкла, лоб ее нахмурился, а в глазах отразились недоумение и боль.

– О чем же? – спросил я.

– О том, что вы так часто напоминаете мне о Фабио, – вдруг со злобой ответила она. – Не тогда, когда вы о нем говорите, я совсем не об этом. Я о том, что вы на него похожи. Конечно, я знаю, что никакого сходства нет, но все же… – Она снова умолкла, и на ее лице вновь появилась тревога.

– Право же, дорогая моя, – шутливо заметил я, – вы меня глубоко смущаете! Эта ваша фантазия ставит меня в совершенно неловкое положение. В монастыре, где я вас навещал, вы сделались почти больны, взглянув на мою руку, которая, как вы заявили, похожа на руку вашего покойного мужа. А теперь та же глупая мысль вернулась, хотя я надеялся, что она навсегда исчезла вместе с другими болезненными плодами вашего чересчур живого воображения. Возможно, вы думаете, что я и есть ваш покойный муж?

И тут я громко рассмеялся! Она чуть вздрогнула, но вскоре тоже засмеялась.

– Я знаю, что веду себя очень глупо, – согласилась она. – Возможно, я несколько нервничаю и выбита из колеи, ведь в последнее время у меня было очень много переживаний. Расскажите мне еще о драгоценностях. Когда вы повезете меня на них посмотреть?

– Завтра вечером, – ответил я. – Пока бал будет продолжаться, мы с вами тихонько ускользнем и вернемся, прежде чем кто-то из друзей нас хватится. Поедете со мной?

– Конечно поеду, – с готовностью отозвалась она. – Только нам нельзя долго отсутствовать, поскольку моей камеристке нужно будет упаковать мое свадебное платье, а еще надо будет положить в сейф драгоценности. Давайте прикинем. Мы переночуем в гостинице и первым утренним поездом отправимся в Рим, а оттуда в Париж, верно?

– Конечно, все уже оговорено, – произнес я с холодной улыбкой.

– Значит, эта кладовая, где вы спрятали драгоценности, мой чудный Чезаре, совсем рядом? – спросила она.

– Совсем рядом, – согласился я, пристально глядя на нее.

Она рассмеялась и захлопала в ладоши.

– О, я должна их заполучить! – воскликнула она. – Просто смешно ехать в Париж без них. А почему вам самому не взять их, Чезаре, и не принести мне?

– Их слишком много, – тихо ответил я, – и я не знаю, что именно вы выберете. Какие-то стоят дороже других. И мне доставит особое удовольствие, которого я так долго ждал, увидеть, как вы сами их отберете.

Она улыбнулась застенчиво-хитрой улыбкой.

– Может, я ничего не выберу, – прошептала она. – Может, я заберу все. Что вы тогда скажете, Чезаре?

– Что они в полном вашем распоряжении, – ответил я.

Она слегка удивилась.

– Вы и вправду слишком добры ко мне, дорогой, – сказала она. – Вы меня балуете.

– Разве вас можно избаловать? – шутливо спросил я. – Хорошие женщины – как бриллианты: чем роскошнее выглядят, чем ярче сверкают.

Нина ласково погладила меня по руке.

– Никто не говорил мне таких прекрасных слов, как вы! – проворковала она.

– Даже Гвидо Феррари? – с иронией осведомился я.

– Гвидо Феррари! – воскликнула она. – Он не смел обращаться ко мне иначе как с величайшим уважением! Я была для него королевой! Лишь в последнее время он начал о себе что-то мнить благодаря доверию моего мужа, а потом сделался слишком фамильярным – большая ошибка с его стороны, за которую вы его наказали, как он того и заслуживал!

Я поднялся со стоявшего рядом с ней кресла. Я не мог поручиться за свое поведение, сидя так близко к подлинной убийце моего друга и своего любовника. Разве она забыла о своем фамильярном отношении с покойным – о тысячах коварнейших хитростей, уловок и ухищрений, которыми она подчинила себе его душу и уничтожила его честь?

– Я рад, что вы одобряете мои действия в этом деле, – произнес я ровным холодным голосом. – Я сожалею о гибели этого несчастного молодого человека и всегда буду сожалеть. К несчастью, у меня слишком чувствительная натура и я склонен раздражаться по пустякам. Но теперь, моя красавица, прощайте до завтра, до счастливого завтра! Когда я по праву назову вас своей!

Ее щеки окрасились теплым румянцем, она подошла и прильнула ко мне.

– Разве я не увижу вас до того, как мы встретимся в церкви? – застенчиво спросила она.

– Нет. Я оставлю вас одну в этот последний день вашего вдовства. Мне не хотелось бы хоть чем-то помешать вашим мыслям или молитвам. Минутку! – Я легонько взял ее за руку, игравшую цветком у меня в петлице. – Вижу, вы до сих пор носите старое обручальное кольцо? Можно мне его снять?

– Конечно, – улыбнулась она, когда я проворно стянул с ее пальца простое золотое колечко, которое надел на него почти четыре года назад.

– Позвольте мне оставить его у себя?

– Если хотите. Мне вообще больше не хочется его видеть.

– И не увидите, – ответил я, кладя кольцо в карман. – Завтра его заменит новое, которое, надеюсь, станет для вас символом большей радости, нежели это.

И, когда она посмотрела мне в глаза с коварной обволакивающей истомой, я усилием воли обуздал отвращение, наклонился и поцеловал ее. Поддайся я своим истинным чувствам, я бы раздавил ее в объятиях и измял бы ее нежное тело яростными ласками, порожденными не любовью, а лютой ненавистью. Но я не выказал ни малейшего признака неприязни: все, что она видела, – это пожилого с виду обожателя, державшегося со спокойной учтивостью, холодной улыбкой и почти отеческой нежностью. Она воспринимала его лишь как влиятельного аристократа с высоким положением в обществе и несметными богатствоми, благодаря которому вот-вот станет предметом зависти всей Италии.

Замеченное ею мимолетное сходство с «покойным» мужем она, разумеется, объяснила случайностью: ведь говорят, что у каждого человека есть двойник, и у женщин в том числе. Кто не помнит трогательного удивления Генриха Гейне, когда он увидел в картинной галерее виллы Дураццо в Генуе портрет, как ему показалось, женщины, которую он когда-то любил и которая умерла, – «покойной Марии». Для него не имело значения, что картина очень старая, что она написана Джорджо Барбарелли за несколько веков до того времени, когда жила его Мария. Он просто сказал: «И правда поразительное сходство, напоминающее безмолвие смерти!»

Подобное сходство встречается довольно часто, и моя жена, хоть ее и обеспокоила моя похожесть на самого себя (!), была очень далека от понимания истинного положения вещей. Да и неудивительно. Какая женщина, знающая – насколько вообще можно что-то знать, – что ее муж умер и похоронен, способна хоть в малейшей степени допустить, что он, возможно, восстал из могилы? Да никакая! В таком случае у безутешных вдов появились бы причины быть более безутешными, чем они казались!

Вернувшись от Нины в то утро, я обнаружил, что в гостинице меня дожидается Андреа Луциани. Он сидел в вестибюле у входа, и я дал ему знак следовать за мной в мои апартаменты. Пораженный убранством гостиной, он замер на пороге и в нерешительности стоял, комкая в руках красную шляпу, хотя на его смуглом лице сияла дружеская улыбка.

– Входите, друг мой, – жестом радушного хозяина пригласил я, – и присаживайтесь. Весь этот безвкусный блеск бархата и позолоты, возможно, кажется слишком примитивным вам, чьи глаза так долго наслаждались сверкающим великолепием пенистых волн, дивного купола голубых небес и ослепительно-белых парусов «Лауры» в золотистых лучах солнца. Если бы я только мог жить вашей жизнью, Андреа! В подлунном мире нет ничего прекраснее.

Мои слова разбудили и воспламенили поэтический темперамент сицилийца. Он сразу же забыл об окружавшем его великолепии, сопутствующем богатству, без смущения прошел вперед и уселся в бархатное с позолотой кресло с такой непринужденностью, словно это был свернутый канат на борту «Лауры».

– Вы верно сказали, ваше сиятельство, – заметил он, блеснув белыми зубами из-под иссиня-черных усов, и его теплые глаза южанина сверкнули огнем. – Нет ничего лучше жизни моряка. Мне многие говорят: «Ах, Андреа, дружище! Настанет время, когда ты женишься и дома тебя будут ждать жена и дети, и дом этот покажется тебе милее переменчивых ветров и бурных волн». Но я, заметьте, совсем другого мнения! Женщина, на которой я женюсь, должна любить море, у нее должны быть не знающие страха глаза, чтобы смотреть в лицо штормам, а ее нежные слова должны звучать еще громче, чем биение волн о борт «Лауры», когда ветер крепчает! А что до детей… – Он рассмеялся. – Во имя Пресвятой Девы! Если в их крови не будет соли и силы, то не надо мне таких детей!

Я улыбнулся его горячности и восторженности, разлил по бокалам выдержанное «Монтепульчано» и предложил ему попробовать вино. Он отхлебнул и принялся расхваливать его букет, как и не снилось так называемым ценителям.

– Ваше здоровье, ваше сиятельство! – произнес он. – Желаю вам долгой и счастливой жизни!

Я поблагодарил его, хотя его добрые пожелания не нашли отклика в моей душе.

– И вы хотите того, что пророчат вам ваши друзья, Андреа? – спросил я. – Вы собираетесь жениться?

Мой гость поставил недопитый бокал и загадочно улыбнулся.

– Что ж, кто знает! – бросил он, беспечно пожав плечами, но в его остром взгляде мелькнула нежность, которая не ускользнула от моего внимания. – Есть одна девушка. Мама ее обожает. Она хрупкая и красивая, как Тереза – возлюбленная Кармело Нери. Вот такого росточка. – Он легонько хлопнул смуглой рукой себя по груди и рассмеялся. – Головой вот досюда. С виду нежная, как лилия, но сильная, как чайка, и никто больше нее не любит бушующие волны. Возможно, на Рождество Пресвятой Девы, когда зацветут белые лилии… Возможно! Никогда ведь не угадаешь… Может, нам и споют старую песню:

Кто любить умеет страстно,

Только тот бывает счастлив…

Мурлыча себе под нос мелодию известной любовной песенки, он поднес бокал ко рту и с удовольствием осушил его, а его честное лицо при этом сияло от счастья. Всегда одна и та же история, грустно подумал я. Любовь-искусительница, любовь-разрушительница и любовь-проклятие! Неужели нет никакого спасения от этой манящей ловушки, куда попадают и где гибнут людские души?

Глава 33

Вскоре Андреа отвлекся от своих сладостных мечтаний и, придвинув кресло поближе ко мне, принял таинственный вид.

– Что же до вашего друга, попавшего в беду… – доверительным тоном произнес он и умолк, будто ожидая разрешения продолжать.

Я кивнул.

– Дальше, друг мой. О чем вы договорились?

– Обо всем! – торжественно объявил он. – Все пройдет как по маслу. В шесть утра в пятницу «Рондинелла», бриг, о котором я рассказывал вашему сиятельству, снимется с якоря и пойдет в Чивитавеккья. Его капитан, старый Антонио Барди, подождет десять минут или, если понадобится, четверть часа, этого…

– Пассажира, – подсказал я. – Очень любезно с его стороны, однако ему не понадобится ни на секунду откладывать выход в море своего судна. Он доволен платой за провоз?

– Доволен! – Андреа добродушно выругался и рассмеялся. – Клянусь святым Петром! Если бы он был недоволен, лучше бы ему утонуть в этом плавании, как последнему псу! Хотя, по правде сказать, ему всегда трудно угодить: он ведь старый, ершистый и упрямый. Да, он из тех, кто слишком много повидал в жизни и устал от нее. Уж поверьте, даже самое неспокойное море в глазах старины Барди – тихий пруд для разведения рыбы. Но в этот раз он был доволен, ваше сиятельство, его язык одеревенел, а глаза замаслились так, что не удивлюсь, если ваш друг, ступив на борт, вдруг обнаружит, что капитан онемел и ослеп.

– Это хорошо, – с улыбкой сказал я. – Премного вам благодарен, Андреа. И все же хочу вас попросить сделать мне еще одно одолжение.

Сицилиец легко и изящно взмахнул рукой.

– Ваше сиятельство, всем, чем смогу… Говорите.

– Сущая безделица, – ответил я. – Нужно просто взять небольшой саквояж, принадлежащий моему другу, отнести его на борт «Рондинеллы» и оставить под присмотром капитана. Сделаете?

– С превеликим удовольствием. Если вам угодно, могу забрать его прямо сейчас.

– Именно этого я и хочу. Подождите здесь, пока я его принесу.

Оставив его на минуту-другую, я прошел к себе в спальню и достал из шкафа, который всегда держал закрытым, самый обычный саквояж из грубой кожи. Я тайно упаковал его, ничего не сказав Винченцо и положив туда самое, на мой взгляд, необходимое. Самым же важным из всего была толстая пачка банкнот. Это было почти все, что осталось от денег, которые я поместил в банк в Палермо, – я снимал их со счета постепенно, оставив лишь пару тысяч франков, которые были мне не особенно нужны. Я запер саквояж и застегнул ремни. Бирки с именем на нем не было, и весил он немного. Я отнес его Андреа, который легко подбросил его в правой руке и с улыбкой сказал:

– Ваш друг – человек небогатый, ваше сиятельство, если тут весь его багаж!

– Вы правы, – согласился я, едва заметно вздохнув. – Он и вправду очень беден: лишился всего, что принадлежало ему по праву, из-за предательства тех, для кого он старался. – Я помолчал, потом продолжил: – Вот почему я заплатил за его провоз и сделал все возможное, чтобы ему помочь.

Андреа слушал с сочувствующим видом.

– Ах, у вас доброе сердце, ваше сиятельство, – задумчиво пробормотал он. – Побольше бы таких людей, как вы! Частенько, когда судьба бьет человека, то этого как будто мало, и все остальные спешат добавить. И зачастую бедный неудачник оказывается забитым насмерть! Этот ваш друг, несомненно, человек молодой?

– Да, очень, ему и тридцати нет.

– А вы ему будто отец родной! – восторженно воскликнул Андреа. – Надеюсь, он останется искренне вам благодарен, ваше сиятельство.

– Я тоже надеюсь, – ответил я, не в силах сдержать улыбку. – А теперь, друг мой, возьмите вот это. – И я вложил ему в руку небольшой запечатанный сверток. – Это для вас. Не открывайте его, пока не окажетесь рядом с матушкой, которую так любите, и с девицей, о которой мне говорили. Если содержимое вас обрадует, в чем я уверен, считайте, что ваше счастье сделало и меня чуть счастливее.

При этих моих словах его темные глаза благодарно сверкнули, он поставил саквояж на пол и немного застенчиво протянул мне руку. Я крепко пожал ее и попрощался с ним.

– Клянусь Бахусом! – еле сдерживаясь, воскликнул он. – Наверное, сам дьявол держит меня за язык! Я должен что-то сказать, ваше сиятельство, но никак не найду нужных слов. Когда мы снова увидимся, я постараюсь куда лучше вас отблагодарить.

– Да, – мечтательно и несколько устало ответил я. – Когда мы снова встретимся, Андреа, вы отблагодарите меня, если захотите. Однако поверьте: я в благодарностях не нуждаюсь.

На этом мы расстались, чтобы никогда больше не встретиться: он вернулся к своей веселой и опасной жизни среди ветров и морей, а я… Однако не стану торопить события. Позвольте мне шаг за шагом пройти сквозь лабиринты воспоминаний по земле, орошенной кровью и слезами, не пропустив ни одного острого камешка подробностей на печальном пути, ведущем к горькому концу.

Тем же вечером я переговорил с Винченцо. Он пребывал в меланхолическом и молчаливом настроении, вызванным объявленным мною чуть раньше известием, а именно: что во время моего свадебного путешествия его услуги мне не понадобятся. Он надеялся сопровождать меня и выполнять обязанности курьера, камердинера и дворецкого – в общем, доверенного лица. Эта надежда частично компенсировала его расстройство из-за того, что я вообще решил жениться.

Теперь же его планы расстроились, и если добродушный человек может находиться в плохом настроении, то это и был тот самый случай. Он стоял передо мной со своим обычным почтительным видом, но избегал моего взгляда и внимательно изучал узор на ковре. Я весело заговорил с ним:

– Что ж, Винченцо! Радость наконец пришла и ко мне, как видите! Завтра я женюсь на графине Романи, самой красивой и, возможно, самой богатой женщине в Неаполе!

– Знаю, ваше сиятельство. – Он произнес эти слова с тем же упрямо-неподвижным лицом и опущенным взглядом.

– Похоже, вы не очень рады моему будущему счастью? – насмешливо спросил я.

Он на мгновение поднял глаза, потом снова уставился в пол.

– Если можно быть уверенным, что ваше сиятельство и вправду счастливы, то это хорошо, – осторожно ответил он.

– А вы не уверены?

Винченцо замялся, потом твердо ответил:

– Нет, ваше сиятельство не выглядит счастливым. Нет-нет, поверьте! У него вид печальный и усталый.

Я равнодушно пожал плечами.

– Вы ошибаетесь, Винченцо. Я чувствую себя прекрасно, просто прекрасно, и я счастлив! Боже мой! Кто может быть счастливее? Но что такое мое здоровье или счастье? Для меня они ничто, а для вас и того меньше. Послушайте, я хочу, чтобы вы для меня кое-что сделали.

Он посмотрел на меня осторожным и выжидающим взглядом. Я продолжил:

– Я хочу, чтобы завтра вечером вы отправились в Авеллино.

Он казался совершенно пораженным.

– В Авеллино! – пробормотал он себе под нос. – В Авеллино!

– Да, в Авеллино, – с некоторым нетерпением повторил я. – Вас это удивляет? Отвезете письмо для синьоры Монти. Послушайте, Винченцо, до сих пор вы служили мне верой и правдой, и в дальнейшем я жду от вас того же. Завтра после начала свадебного бала вы здесь не понадобитесь. Можете сесть на девятичасовой поезд до Авеллино и – поймите меня правильно – оставайтесь там, пока не получите от меня известия. Ждать вам придется недолго, а тем временем, – тут я улыбнулся, – можете ухаживать за Лиллой.

Лицо Винченцо осталось серьезным.

– Но… но, – пробормотал он, совершенно сбитый с толку, – если я уеду в Авеллино, то не смогу проводить ваше сиятельство. Нужно собирать чемоданы… А кто присмотрит за багажом, когда вы в пятницу утром отправитесь в Рим? И… и… Я думал проводить вас на вокзал… – он умолк, слишком разволновавшись, чтобы продолжать.

Я негромко рассмеялся.

– Какие еще пустяки вы придумаете, друг мой, чтобы не выполнить мою просьбу? Что до чемодана, можете собрать его сегодня, и он будет в полной готовности. Остальные ваши обязанности могут выполнить другие. Не только важно, но и совершенно необходимо, чтобы вы отправились в Авеллино с моим поручением. Хочу, чтобы вы взяли с собой вот это. – Я похлопал по небольшой квадратной железной коробочке, добротно сделанной и запертой на прочный замок, которая стояла на столе рядом со мной.

Он посмотрел на коробочку, но по-прежнему мялся, лицо его еще больше помрачнело. Я начал раздражаться.

– Что с вами? – строго спросил я. – У вас что-то на уме – говорите же!

Страх перед моим гневом вывел его из оцепенения. Он взглянул на меня со смущением и болью, потом заговорил, и его голос с мягким тосканским выговором дрожал от скрытой мольбы:

– Ваше сиятельство! – взволнованно воскликнул он. – Вы должны меня простить, да, простить вашего бедного слугу, который кажется слишком прямолинейным и который вам верен. Да, верен так, что пойдет ради вас на смерть, если понадобится! Я не слепой, вижу, как вы страдаете, – ведь вы страдаете, ваше сиятельство, хоть и умело это скрываете. Я часто смотрел на вас, когда вы этого не замечали. Я чувствую, что у вас есть то, что мы называем сердечной раной, и она все время кровоточит. Часто такое кончается смертью, как от пули в сражении. Позвольте мне служить вам, ваше сиятельство, позвольте мне остаться при вас! Я научился вас любить! Ах, господин мой! – Он шагнул и осторожно взял меня за руку. – Вы не знаете, да откуда вам? У вас иногда бывает такой вид, будто вас оглушили сильным ударом. Я часто говорил себе: «Этот взгляд убьет меня, если я буду часто его видеть». А ваша любовь к прекрасной даме, на которой вы завтра женитесь, не облегчила вашу душу, как облегчает любовь. Нет! Теперь вы даже грустнее, чем прежде, а этот взгляд появляется у вас все чаще. Да, я наблюдал за вами, а в последнее время видел, как вы пишете, пишете до глубокой ночи, когда полагается спать. Ах, синьор! Вы злитесь, и я знаю, что не надо мне было ничего говорить, но вот скажите, как я могу смотреть на Лиллу и быть счастлив, когда чувствую, что вам грустно и одиноко?

Подняв ладонь, я остановил этот поток красноречия и высвободил руку из его крепкого пожатия.

– Я не злюсь, – тихо, ровно и с некоторой холодностью произнес я, хотя душа моя, и так очень чувствительная, была глубоко тронута этим быстрым и бесхитростным выражением привязанности, так тепло слетавшим с его губ текучей музыкой мягкого тосканского говора. – Я не сержусь, но мне жаль, что я стал предметом столь сильного беспокойства с вашей стороны. Ваша жалость неуместна, Винченцо, право же! Жалейте императора в пурпурной мантии на троне из чистого золота, но не меня! Говорю вам, что завтра, да, завтра я обрету все, чего когда-либо желал, – исполнится мое самое сокровенное желание! Поверьте, ни один человек не испытал такого… удовольствия, какое испытаю я! – Затем, видя, что взгляд у него по-прежнему грустный и недоверчивый, я хлопнул его по плечу и улыбнулся. – Ну же, ну же, друг мой, сделайте лицо повеселее в день моей свадьбы, или вы не будете достойны жениться на Лилле. Благодарю вас от всего сердца, – произнес я уже серьезнее, – за вашу искреннюю любовь и доброту, однако уверяю вас, что со мной все в полном порядке. Я чувствую себя прекрасно, просто прекрасно, и я счастлив. Вы поняли, что завтра вечером должны отправиться в Авеллино?

Винченцо вздохнул, но не выразил никакой радости.

– Все будет так, как угодно вашему сиятельству, – покорно ответил он.

– Это хорошо, – добродушно произнес я. – И, поскольку мое распоряжение вам известно, позаботьтесь о том, чтобы ничто не помешало вашему отъезду. И вот что еще: вы должны прекратить за мной следить. Проще сказать, я не желаю находиться у вас под наблюдением. Нет, я не злюсь, совсем нет, верность и преданность – прекрасные качества, но на данный момент я предпочел бы повиновение, четкое и беспрекословное повиновение. Что бы я ни делал, сплю я или нет, хожу или сижу – выполняйте свои обязанности и не обращайте внимания на мои действия. Так вы послужите мне лучше всего, вам понятно?

– Да, синьор! – И бедняга снова вздохнул, потом смущенно покраснел. – Вы извините меня, ваше сиятельство, за вольность в словах? Похоже, я что-то не так сказал…

– Я прощаю вас за то, что в этом мире никогда не прощают, – за избыток любви, – тихо ответил я. – Зная, что вы меня любите, я прошу вас четко выполнять мои указания, и тогда мы навсегда останемся друзьями.

При этих словах лицо его просияло, а его мысли переключились на другое. Он посмотрел на железную коробочку, на которую я ему указывал.

– Ее нужно доставить в Авеллино, ваше сиятельство? – спросил он с невиданным доселе рвением.

– Да, – ответил я. – Ее нужно вручить лично в руки синьоре Монти, которую я чрезвычайно уважаю. Она сохранит ее до… моего возвращения.

– Ваше приказание будет исполнено, синьор, – быстро сказал он, словно пытаясь искупить свою прежнюю нерешительность. – В конце концов, – улыбнулся он, – будет приятно повидать Лиллу, ей тоже будет интересно послушать о свадьбе вашего сиятельства.

И, несколько утешенный мыслью о той радости, которую его неожиданный приезд доставит его очаровательной избраннице, он ушел, а чуть позже я услышал, как он тихонько напевал себе под нос известную любовную песенку, пока укладывал мой чемодан к свадебному путешествию. Чемодан, который его хозяину не придется ни нести, ни открывать.

В тот вечер я вопреки обыкновению засиделся за ужином дольше обычного. Ближе к его окончанию я налил полный бокал восхитительного «Лакрима Кристи», тайком подмешал в него не имеющее вкуса, но сильное снотворное, вызвал камердинера и попросил его выпить вино, пожелав мне счастья. Он с готовностью осушил бокал до последней капли.

Ночь выдалась неспокойная: поднялся сильный ветер, то и дело раздиравший пелену проливного дождя. Винченцо убрал со стола, при этом заметно зевая, затем взял мое пальто и ушел к себе в спальню, маленькую комнату по соседству с моей, чтобы его почистить, как было заведено. Я раскрыл книгу и, сделав вид, что погружен в чтение, терпеливо выждал примерно с полчаса. По истечении этого времени я подкрался к его двери и заглянул внутрь. Все произошло, как я и ожидал: поддавшись внезапному и сильному воздействию снотворного, он рухнул на кровать и крепко заснул, а рядом лежало непочищенное пальто. Бедняга! Глядя на него, я улыбнулся: верный пес посажен на цепь и по крайней мере сегодня не сможет пойти по моему следу.

Я оставил его спать, а сам почти до самых глаз закутался в длинный плотный плащ и торопливо вышел из гостиницы, к счастью никого не встретив по пути, во тьму и бурю. Я направлялся к Кампо-Санто, пристанищу всесведущих, но безмолвных мертвецов. Там мне нужно было обязательно закончить важное дело. Я знал, что если бы из предосторожности не опоил своего слишком преданного слугу, он мог бы, несмотря на все свои заверения, поддаться искушению проследить за мной. Теперь же я чувствовал себя в безопасности, поскольку знал, что пройдет четыре часа, прежде чем Винченцо очнется от беспробудного сна. А в это время я буду отсутствовать.

Хоть я и выполнил свою задачу довольно быстро, времени у меня ушло больше, чем я думал, и она вызвала у меня больше ненависти и отвращения, чем мне казалось возможным. Это была тяжелая и страшная работа – приготовления, – и когда я наконец ее закончил, я почувствовал, что костлявые пальцы смерти проникли в самые потаенные глубины моего существа. Я дрожал от холода, ноги едва меня держали, а зубы стучали, как в сильной лихорадке. Но важность моей цели придавала мне сил для завершения подготовки сцены к последнему акту трагедии. Или комедии? Как угодно! Я знаю, что в нынешнем мире опозоренный муж олицетворяет собой передаваемую шепотом шутку, не более того, передаваемую вами и жерновами ваших законов. Но для меня – такая уж у меня странная натура – бесчестие является куда бо́льшим злом, чем смерть. Если бы все обманутые и преданные чувствовали себя подобным образом, правосудию следовало бы стать более справедливым. Какое счастье – для адвокатов, – что не все мы люди чести!

Вернувшись после своей жуткой прогулки под проливным дождем, я увидел, что Винченцо по-прежнему крепко спал. Это меня обрадовало: ведь если бы он обнаружил меня в подобном состоянии, у него появились бы веские причины встревожиться по поводу моего физического и душевного здоровья. Взглянув на себя в зеркало, я отшатнулся, словно увидев чудовище. На меня смотрел человек с блуждающими голодными глазами, сверкавшими из-под спутанных седых волос, с бледным, изможденным лицом, суровым, как у безжалостного инквизитора из средневековой Испании. С его плаща стекала дождевая вода, руки и ногти у него были грязные, словно он рыл ими сырую землю, башмаки разбухли от грязи и глины, а весь его вид говорил о том, что он совершил какое-то отвратительное деяние, слишком мерзкое, чтобы даже его называть.

Глядя на свое отражение, я содрогнулся, а потом негромко рассмеялся с каким-то злобным весельем. Я быстро сбросил с себя грязную одежду и убрал ее с глаз долой, переоделся в домашний халат и тапочки и взглянул на часы. Они показывали половину второго ночи – ночи перед моей свадьбой. Я отсутствовал три с половиной часа. Затем я отправился в гостиную и принялся писать письма. Через несколько минут после того, как часы пробили два, дверь бесшумно открылась и вошел Винченцо, по-прежнему очень сонный, с беспокойным и вопросительным выражением на лице. Он вяло улыбнулся и, похоже, испытал облегчение, увидев меня на моем привычном месте за письменным столом. Я взглянул на него с деланым удивлением.

– Вот как, Винченцо! Что же это с вами сталось?

– Ваше сиятельство! – сбивчиво забормотал он. – Это все вино! Я к нему непривычный, вот и уснул.

Я рассмеялся, в свою очередь подавив притворный зевок, и поднялся с кресла.

– Разумеется! – весело произнес я. – Я вот тоже чуть не заснул! Если завтра нужно выступать веселым женихом, то пора бы мне спать. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи, синьор.

И мы оба отправились отдыхать. Он – довольный тем, что я весь вечер просидел у себя в комнате. Я же – с безумной радостью в сердце думая о том, что приготовил в темноте, без свидетелей, за исключением ревущего ветра и ливня.

Глава 34

Утро дня моей свадьбы выдалось ясным и свежим, хотя сильный ветер после ночи еще не утих и быстро гнал по синему небосводу обрывки белых облаков, словно корабли на регате. Воздух был чистый, свежий и бодрящий, и толпы людей, пребывавших в приподнятом настроении, заполонили Пьяцца-дель-Пополо и виа Толедо, готовые предаться буйному веселью масленичного четверга. Через некоторое время множество небольших групп людей устремились к собору, стараясь по возможности занять места внутри или около капеллы Святого Януария, чтобы увидеть роскошные наряды немногих избранных, приглашенных на церемонию моей свадьбы. Она была назначена на одиннадцать часов, и где-то около половины одиннадцатого я сел в свой экипаж, сопровождаемый герцогом Мариной, выступавшим моим шафером, и отправился к месту венчания. Одетый в великолепно пошитую фрачную пару, с аккуратно причесанными волосами и бородой, с тщательно разыгранным выражением серьезности и веселости на лице, я мало чем напоминал изможденного и измученного человека, смотревшего на меня из зеркала всего несколько часов назад.

Меня охватило какое-то странное потаенное веселье, некая полубезумная радость, то и дело грозившая прорваться сквозь маску строгой торжественности, которую мне приходилось носить. В некоторые моменты я готов был рассмеяться, завизжать и запеть с неистовством пьяного сумасшедшего. И тогда начинал без умолку говорить, и мои слова были приправлены горькой иронией и язвительным сарказмом. Несколько раз мой друг герцог бросал на меня изучающие и вопрошающие взгляды, словно считал мое поведение напускным или неестественным.

Кучеру приходилось ехать довольно медленно из-за толп, собравшихся на каждом углу и перекрестке. Крики ряженых, прыжки уличных клоунов, хлопки игрушечных пистолетов и резкие взрывы разноцветных шаров, которые веселые гуляки раскачивали в разные стороны и запускали в воздух, часто пугали впряженных в мой экипаж лошадей, заставляли их подпрыгивать и опасно бить копытами, тем самым привлекая к моей повозке еще большее внимание. Когда наконец мы подъехали к двери капеллы, я удивился множеству собравшихся возле нее зевак. Там стояла целая толпа фланеров, попрошаек, детей и обывателей со всего города, которые с огромным интересом и нетерпением поджидали моего приезда.

В соответствии с моими указаниями от самого края тротуара до подножия алтаря вела темно-красная ковровая дорожка, под шелковым навесом выстроилась крохотная аллея из пальм и тропических цветов. Все взгляды с любопытством впились в меня, когда я вышел из экипажа и вошел в капеллу бок о бок с герцогом, и мой путь сопровождался восторженным шепотом о моем богатстве и щедрости. Какая-то старуха совершенно отвратительного вида, но с огромными темными сверкающими глазами – последними угасающими следами былой красоты – усмехалась и бормотала, вытягивая тощую шею, чтобы получше меня рассмотреть:

– Ай-ай! Пресвятые угодники знают, что ему нужно быть богатым и щедрым, бедняге нужно кормить ее ротик. Маленький, алый, жестокий ротик, всегда открытый, который поглощает деньги, как спагетти, и смеется над страданиями бедняков! Ай-ай, как нехорошо! Ему надо быть богатым, чтобы ее ублажить!

Герцог Марина уловил эти слова и быстро посмотрел на меня, но я сделал вид, что ничего не слышал. Внутри капеллы собралось огромное множество народа, но приглашенные мною гости числом не более двадцати-тридцати расселись на отведенных им местах у алтаря, который отделялся от зевак шелковым шнуром, перегораживавшим проход. Я поздоровался почти со всеми приглашенными, получив в ответ их поздравления, потом твердой походкой приблизился к алтарю и стал ждать.

Окружавшая меня великолепная стенная роспись, казалось, жила своей таинственной жизнью: строгие лики святых и великомучеников обратились ко мне, будто вопрошая: «Следует ли тебе это совершить? Нет ли в тебе прощения?»

Мой твердый и суровый ответ гласил: «Нет, даже если потом мне суждено вечно корчиться в неугасимом пламени! Но теперь, пока я живу, я буду отмщен!»

Истекающий кровью Христос с укором смотрел на меня с креста своими полными терпения и вечной муки глазами, которые, казалось, говорили: «О, заблудший муж, терзающий себя преходящими страстями, разве твой конец не близится? И какое утешение найдешь себе в последний час?»

Я про себя ответил: «Никакого! Не суждено мне ни капли утешения, никакой радости, кроме свершившегося мщения! И оно пребудет со мной, пусть разверзнутся небеса и земная твердь под ногами! Ибо измена женщины хоть раз получит наказание, хоть раз свершится столь редкое и необычное правосудие!» И душа моя вновь погрузилась в мрачное задумчивое безмолвие.

Лучи солнца торжественно падали сквозь витражные окна: синие, золотистые, алые и лиловые отблески ослепительного сияния сверкали яркими мерцающими узорами на белоснежном мраморе алтаря, а в напоенном ароматом ладана воздухе медленно, мягко и величественно, словно поступь ангела, звучала музыка. Невидимый органист играл возвышенный пассаж из мессы Палестрины[6], и округлые ноты мягко изливались одна на другую, словно стекающий на цветы фонтан.

Мне вспомнилась моя первая женитьба, когда я стоял на этом самом месте, полный надежд, опьяненный любовью и счастьем, когда рядом был Гвидо Феррари, впервые испивший ядовитую чашу искушения красотой моей жены, когда я – жалкий глупец! – думал, что скорее Бог солжет, чем кто-то из любимых мною обманет меня. Я достал из кармана обручальное кольцо и посмотрел на него: оно ярко сверкало и казалось новым. Но оно было старым – тем самым, которое я днем ранее снял с пальца своей жены. Искусный ювелир лишь заново его отполировал, на нем не было ни малейшего следа носки, словно его только что купили.

Огромный колокол пробил одиннадцать, и, когда с колокольни донесся последний удар, двери капеллы открылись еще шире. Затем послышался тихий шелест одежды, я оглянулся и увидел свою жену. Она приближалась, слегка опершись на руку старого шевалье Манчини, который, не изменяя свой всегдашней учтивости, с готовностью принял на себя обязанности посаженого отца невесты.

Меня не удивил шепот всеобщего восхищения, пробежавший среди собравшихся, когда самый дивный шедевр дьявольского творения медленно и грациозно шагал по проходу. На ней было облегающее платье из белого бархата самого простого покроя, с головы до пят ниспадала бесценная, тонкая, как паутина, накидка, подаренные мною драгоценности искрились и отбрасывали солнечные зайчики с ее волос, груди и обнаженных рук.

Поскольку она считала себя вдовой, подружек у нее не было. Шлейф поддерживал красивый мальчик, одетый в лилово-золотистый костюм пажа шестнадцатого века. Это был младший сын герцога Марины. Перед невестой шли две маленькие девочки пяти и шести лет, разбрасывая белые розы и лилии, а затем изящно отступая назад, словно при шествии королевы. Они походили на двух фей, ускользнувших из полночного сна, в своих просторных платьицах из золотистого плюша и венках из луговых нарциссов на пышных курчавых волосах. Нина с ними все тщательно отрепетировала, и, дойдя до алтаря, они тихонько встали по обе стороны от нее, а хорошенький паж занял место у нее за спиной, по-прежнему держа край шлейфа с очаровательным детским самодовольством.

Вся процессия представляла собой живописное зрелище, как того и хотела Нина: она обожала театральные эффекты. Дойдя до алтаря, она томно мне улыбнулась, опустилась на колени рядом со мной и стала молиться. Музыка зазвучала с удвоенной торжественностью, появились священники и алтарники, началось венчание. Положив кольцо на Библию, я украдкой взглянул на невесту: та кротко наклонила голову и казалась поглощенной молитвами. Священник совершил обряд окропления святой водой, я взял кольцо и во второй раз надел его на нежную белую ручку жены: согласно католической традиции, сначала на большой палец, затем на указательный, потом на средний и, наконец, на безымянный, где и оставил его, после чего пробормотал: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь!» Я не был уверен, узнала ли она кольцо, которое так долго носила! Но, скорее всего, не узнала: ее спокойствия не нарушила ни малейшая дрожь, она демонстрировала самообладание довольной собой, красивой, тщеславной и совершенно бессердечной женщины.

Обряд собственно венчания вскоре завершился. Затем последовала торжественная месса, во время которой мы, новобрачные, согласно церковному ритуалу, должны были причаститься. Я вздрогнул, когда совершавший таинство священник дал мне вкусить тела Христова. Что мне делать с внутренней чистотой и миром, которые это поминовение Христа должно вселять в наши души? Мне показалось, что Христос снова посмотрел на меня полными боли глазами и изрек: «Сим ставишь на себя клеймо проклятия!» А вот она, истинная убийца, изощреннейшая лгунья, приняла причастие с лицом невинного ангела. Сам священник, похоже, был тронут взглядом этих поднятых вверх честных, широко распахнутых глаз, видом благоговейно приоткрытых нежных губ, полным и нерушимым спокойствием на ее белом челе, сиявшем, словно ореол над головой святого!

«Если я проклят, то она трижды проклята! – безрассудно сказал я самому себе. – Надеюсь, в аду хватит места, чтобы содержать нас порознь, когда мы туда попадем».

Так я успокоил свою совесть и решительно отвернулся от взывавших ко мне со стены ликов, выражения горя, отрешенности, смерти или боли у которых теперь, казалось, сменились другим – удивлением оттого, представлялось мне, что такой мужчина, как я, и такая женщина, как она, нашли друг друга на просторах мира и им дозволено преклонить колени перед алтарем Господним без того, чтобы быть пораженными за свое богохульство!

Ах, святые угодники, живи вы в наши дни, вам, наверное, пришлось бы подвергнуться гораздо большим страданиям, чем кипящее масло или четвертование! То, что испытали вы, – всего лишь физическая боль от разорванных мышц и горящей плоти, которая не могла длиться долго. Но души ваши были облачены в величие и силу и сияли в свете любви, веры, надежды и милосердия ко всем людям. Мы совершеннейшим образом изменили занимаемое вами положение! Мы в какой-то мере научились и продолжаем учиться, как заботиться о наших горячо любимых телах, как их холить, лелеять и защищать от холода и болезней. Однако души наши, святые угодники, души, которые для вас были всем, – их мы порочим, сжигаем, четвертуем, пытаем и уничтожаем, попираем их ногами, пока не выбьем из них образ Божий. На них мы плюем, над ними мы глумимся, их мы распинаем и топим! Есть разница между вами, сильными и мудрыми, жившими в старые благодатные времена, и нами, жалкими и тщедушными слабаками, порождениями современного рафинированного века.

Если бы вы, святая Доротея или святое дитя Агнесса, жили в наши дни, вы бы испытали нечто более острое, чем меч палача. За жизнь в чистоте вас бы назвали худшими из женщин. За вознесение молитв вы бы прослыли лицемерками. За верность вас бы заподозрили во всех грехах. За ваше любящее сердце вы бы подверглись большим насмешкам, чем Христос от поносивших его воинов Понтия Пилата. Однако вы были бы свободны – свободны высказывать свое мнение, поскольку наш век есть век свободы. И все же как хорошо, что вы умерли, не дожив до наших дней!

Погруженный в эти странные, отчасти мрачные, отчасти умозрительные размышления, я едва заметил, как закончилась торжественная месса. Я очнулся от легкого прикосновения руки жены и вздрогнул, услышав сотрясавшие воздух звучные и мощные такты свадебного марша из оперы «Лоэнгрин». Все кончилось: моя жена стала по-настоящему моей, моей целиком и полностью, моей с помощью исключительно крепко затянутых уз двойного брака, и я мог делать с ней все что хотел, «пока смерть не разлучит нас». Сколько еще, мрачно думал я, придется нам ждать, пока смерть придет к нам и окажет нам эту великую услугу? И я тут же начал считать, рассчитывать некие отрезки времени, которые должны истечь, прежде чем… Я по-прежнему был занят вычислениями, когда машинально предложил жене руку при входе в ризницу, где мы должны были расписаться в церковной книге. Я так погрузился в расчеты, что едва было не начал произносить числа вслух, но взял себя в руки и усилием воли вернулся к действительности, изобразив на лице заинтересованность и восторг, когда шел сквозь ряды восхищенных и нетерпеливых зевак со своей прекрасной женой.

На выходе из капеллы несколько цветочниц вывалили нам под ноги содержимое своих корзин. В ответ я подал знак слуге раздать им монеты из мешочков, которые заранее заготовил для этих целей, зная по прежнему опыту, что они понадобятся. Требовалась осторожность, чтобы пройти через такие горы цветов, многие из которых цеплялись за бархатный шлейф Нины, поэтому мы шли медленно.

Мы почти уже было дошли до экипажа, когда молоденькая девушка с огромными смеющимися глазами, сверкавшими, словно алмазы, на ее правильном овальном лице, бросила передо мной на землю букет алых роз. Мною вдруг овладел прилив бешеной ярости, и я стал бешено топтать ногами ярко-красные цветы, с такой силой давя их ногами, что жена изумленно приподняла изящные брови, а теснившиеся вокруг нас люди стали пожимать плечами и смущенно переглядываться. Девушка, бросившая букет, в ужасе отшатнулась, лицо ее побледнело, когда она прошептала: «Пресвятая Мадонна! Я боюсь!» От досады я прикусил губу, внутренне проклиная себя за минутную слабость. Потом непринужденно рассмеялся в ответ на тревожный немой вопрос в глазах Нины.

– Ничего страшного – пустяковая причуда. Ненавижу красные розы! Мне кажется, что на их лепестках человеческая кровь!

Нина задрожала.

– Что за жуткие мысли? Как вы могли такое подумать?

Я не ответил, а с нарочитой заботливостью и учтивостью помог ей сесть в экипаж, потом сел сам, и мы отправились в гостиницу, где нас ждал свадебный обед.

Подобные торжества везде проходят в напряженной и натянутой атмосфере, даже на солнечном, обожающем развлечения юге. Все радуются, когда они заканчиваются, а цветистые, ничего не значащие речи и напыщенные комплименты благополучно завершаются. Среди приглашенных мною гостей, принадлежавших к лучшим и знатнейшим семействам Неаполя, царила бросавшаяся в глаза холодность: женщины были скучны и унылы, завидуя красоте невесты, ее белому бархатному платью и драгоценностям. Мужчины же были сдержанны и едва способны изображать даже видимость доброжелательности: они явно считали, что при таком богатстве, как у меня, мне было бы куда лучше оставаться холостяком. По правде говоря, итальянцы, а особенно неаполитанцы, не отличаются восторженным отношением к весьма сомнительным радостям брака. Они скорее покачают головами, воспринимая его больше как неудачу, нежели счастье. У нас очень распространена поговорка «Алтарь – это могила любви», и она очень часто себя оправдывает.

Все мы испытали облегчение, когда встали из-за роскошно накрытого стола и расстались на несколько часов. Мы должны были вновь встретиться на балу, назначенном на девять часов вечера. Вот тогда начнется самое интересное: состоится последний и главный выход невесты, зазвучит музыка, начнутся веселье и танцы, поистине достойные королевского двора. Я подчеркнуто учтиво препроводил жену в приготовленные для нее роскошные апартаменты, поскольку ей, по ее словам, предстояла масса дел: например, снять свадебное платье, во всех подробностях рассмотреть свой восхитительный бальный наряд и лично проследить за тем, как прислуга упакует ее чемоданы для завтрашнего путешествия. Завтрашнего! Я мрачно улыбнулся, подумав, как ей понравится это путешествие! Затем с величайшим благоговением поцеловал ей руку и оставил ее, чтобы она отдохнула, освежилась и приготовилась к восхитительному вечернему торжеству.

Наши свадебные обычаи не столь строги, как в других странах: жених в Италии едва ли сочтет приличным везде докучать невесте своим присутствием или же требовать от нее ласк, как только они сочетаются законным церковным браком. Наоборот, если он пылает страстью, то сдерживает свой пыл и гасит его, пытаясь как можно дольше сохранить иллюзию, розовое сияние, а скорее – легкую призрачную дымку любви. Он подсознательно избегает чрезмерной фамильярности, прекрасно осознавая, что ничто так быстро и окончательно не убивает романтические чувства, как банальность и обыденность постоянной неразлучной близости. И я, как и другие люди моего круга и общественного положения, предоставил своей дважды венчанной жене свободу – последние часы свободы, которые ей выпадут. Я оставил ее заниматься пустяками, которые она любила больше всего, – мелкими деталями туалета и самолюбованием, на которые многие женщины меняют свой душевный покой и честь, отказываясь от последних принципов добродетели лишь для того, чтобы затмить других представительниц своего пола и посеять недоброжелательство, мелкую зависть, ненависть, отвращение и злобу там, где, выбери они иное, могли бы собрать куда более богатый урожай.

Легко понять чувства Марии Стюарт, когда она надевала на казнь лучший свой наряд: это был просто подвиг возведенного в абсолют тщеславия, желание очаровать, если возможно, самого палача. Можно понять любую красивую женщину, столь же храбрую, как она. Для нее ужасно выглядеть на эшафоте – еще хуже смерти. Она была исполнена решимости в полной мере использовать свои чары, пока ее жизнь не закончилась. Я думал об этой королеве, очаровательно улыбавшейся своим прекрасным ртом, когда покидал жену на несколько недолгих часов. Хоть она и была королевой и глубоко несчастной женщиной, она заслужила свою участь, ибо была предательницей – в этом нет никакого сомнения. И все же большинство людей, читающих о ней, ее жалеют, и я не могу понять почему. Вот ведь странно, как много сочувствия в мире достается предательницам!

Я не спеша прошел в одну из широких крытых галерей гостиницы, откуда мог видеть часть Пьяцца-дель-Пополо, закурил сигару и стал рассеянно смотреть на веселившуюся толпу. Продолжалось привычное фиглярство, присущее этому дню, и, похоже, оно ничуть не надоедало добродушным улыбчивым людям, которые так часто видели его прежде. Громкий хохот вызвали замечания торговца шарлатанскими снадобьями, который чрезвычайно многословно вещал что-то нескольким красочно разодетым девушкам и морякам. Я не разобрал его слов, но по донельзя неприличным жестам догадался, что он продавал «эликсир любви» – зелье, состоявшее, несомненно, из безобидной сахарной воды.

На ветру трепетали флаги, ревели трубы, гремели барабаны, импровизаторы бренчали на гитарах и мандолинах, чтобы привлечь к себе внимание, а когда им это не удавалось, весело и добродушно переругивались друг с другом. В воздухе витали перекрывавшие друг друга крики цветочниц и продавцов лимонада. То и дело из окон выливались потоки белых конфетти, будто пудрой обсыпая одежду прохожих. К ногам ясноглазых юных крестьянок щедро бросали букеты цветов, перевязанные разноцветными лентами. Крестьянки отбрасывали их или с удовольствием принимали с веселыми шутками или ироничным подтруниванием. Вертелись и плясали клоуны, лаяли собаки, звонили церковные колокола, и сквозь эту бурлящую веселящуюся толпу ползли жалкие скрюченные фигурки нищих, больных и оборванных, одетых в лохмотья, едва прикрывавшие их искалеченные руки и ноги, и выпрашивавших гроши.

Эти сцены смущали ум и поражали зрение, и я уже собирался отвернуться, поскольку это зрелище меня утомило, когда смолкнувший шум и внезапно замершая толпа заставили меня снова взглянуть на улицу. Я увидел причину этого моментального оцепенения: появилась похоронная процессия, двигавшаяся медленно и торжественно. Когда она пересекала площадь, тут и там обнажались головы, а женщины истово крестились. Процессия, словно черная призрачная змея, извивалась среди яркой разноцветной толпы – еще мгновение, и она скрылась из виду. Тягостное впечатление от ее появления вскоре рассеялось, веселящаяся толпа вернулась к веселым глупостям и безумству, визжа, смеясь и танцуя, как и прежде. Почему бы и нет?

Мертвых забывают быстро, никто не знал этого лучше меня! Лениво опершись о край балкона, я докурил сигару. Проблеск смерти посреди бурлящей жизни вызвал у меня некое удовлетворение. Довольно странно, но мысли мои обратились к давнишним способам пыток, в свое время вполне законным, которые, в конце концов, были не совсем уж несправедливыми применительно к отпетым негодяям. Например, железный гроб Лисса – хитроумно сконструированный ящик, в который клали крепко связанного преступника, а затем заставляли его смотреть, как тяжелая крышка медленно, по сантиметру опускается вниз, пока, наконец, своим огромным весом не раздавит в лепешку извивающегося внутри осужденного, который в течение долгих мучительных часов наблюдал приближение смерти. Вот мне бы сейчас такой гроб! Вздрогнув, я прервал полет своих мыслей. Нет-нет! Та, которую я жаждал наказать, была столь прекрасна, с такой нежной кожей, с такой очаровательной и грациозной фигурой, что, хоть в ней и обитала злодейская душа, должна была сохранить свою красоту. Я не собирался ее уничтожать и решил довольствоваться уже продуманным планом.

Я выбросил окурок сигары и прошел к себе в апартаменты. Позвав Винченцо, который со всем смирился и даже уже жаждал отправиться в Авеллино, я отдал ему последние распоряжения и вручил железную коробочку с замком, где, неведомо для него, лежали двенадцать тысяч франков банкнотами и золотом. Это было последнее доброе дело, которое я мог сделать: этой суммы вкупе с небольшим приданым Лиллы было достаточно, чтобы он стал в Авеллино преуспевающим садоводом. Еще он вез с собой запечатанное письмо к синьоре Монти, которое, как я ему сказал, следовало открыть только через неделю. В этом письме разъяснялось содержимое коробочки и излагались мои пожелания относительно него. В нем я также просил эту добрую женщину послать на виллу Романи за Ассунтой и ее бедным подопечным, парализованным стариком Джакомо, и обеспечить ему наиболее заботливый уход до самой его смерти, которой, как я знал, ждать оставалось недолго.

Я все тщательно продумал и уже мысленно представлял, какой мирный и счастливый дом появится в небольшом городке в горах под сенью Монтеверджине. Я знал, что Лилла и Винченцо поженятся, синьора Монти и Ассунта будут утешать друг друга воспоминаниями о прошлом и присматривать за детьми Лиллы. Возможно, некоторое время они поговорят обо мне и будут грустно гадать, куда я исчез, но потом постепенно меня забудут, чего я и желал.

Да, я сделал все, что мог, для тех, кто никогда меня не предавал. Я отблагодарил Винченцо за его любовь и преданность, и дальнейший мой путь был мне ясен. Мне оставалось сделать лишь одну вещь, закончить одно дело, которое так давно требовало завершения. Отмщение, словно манящий призрак, вело меня шаг за шагом долгие тяжелые дни и месяцы, которые казались мне кругами адских страданий. Но теперь оно остановилось, посмотрело налитыми кровью глазами прямо мне в душу и велело: «Бей!»

Глава 35

Бал начался блестяще. Залы были прекрасно украшены, и мягкий свет тысяч ламп освещал великолепное убранство, почти достойное королевского двора. На нем присутствовали несколько самых родовитых аристократов со всей Италии с наградными лентами и сверкающими на груди, усыпанными драгоценными камнями орденами, а самые прекрасные женщины, которых только можно увидеть во всем свете, скользили по вощеным полам, подобно мечтаниям поэтов о сильфах, при лунном свете плещущихся в реках и фонтанах.

Но самой красивой, безупречной в высшем проявлении своего торжествующего тщеславия и совершенно непревзойденной в своем изысканном очаровании была моя жена – новобрачная дня и героиня ночи. Никогда еще она не выглядела такой ослепительно прекрасной, и я, даже я почувствовал, как пульс у меня участился, а кровь живее побежала по жилам, когда я смотрел на нее – сияющую и улыбающуюся победительницу, истинную королеву красавиц, нежную, как капелька росы, и поражающую взор, как вспышка света.

Платье ее представляло собой чудесный ансамбль из тончайших кружев, переливающегося атласа и сияющих потоков жемчуга. На лифе платья сверкали бриллианты, словно лучи солнца на белой пене, разбойничьи украшения обвивали ее округлую белую шею и висели в ее крохотных, как раковины, ушах, а пышные золотистые волосы были собраны на самом верху ее небольшой головки и схвачены бесценным ободком с розовыми бриллиантами – их я прекрасно помнил, поскольку они принадлежали моей матери. Но куда ярче всех надетых на ней драгоценностей было сияние ее бездонных страстных глаз, темных как ночь и сверкающих как звезды. Нежнее ее кружевных одежд была чистая жемчужная белизна ее шеи, которая была открыта настолько, чтобы продемонстрировать ее грациозность без намека на нескромность.

Итальянки не выставляют грудь на всеобщее обозрение незнакомым людям, как это принято у англичанок и немок. Они прекрасно знают, что ни одной даме, решившейся надеть платье с декольте, не будет разрешено присутствовать на придворном балу в Квиринальском дворце. На нее станут смотреть как на сомнительную особу вне зависимости от ее положения в обществе, и она рискует оказаться перед закрытой дверью, как это однажды, к несчастью, произошло с супругой английского пэра, которая, не зная итальянских обычаев, отправилась на вечерний раут в Риме с очень низким лифом с бретельками вместо рукавов. Все ее возражения оказались напрасны, ей вежливо, но твердо отказали, хоть и сказали, что смогут ее пропустить, если она сменит наряд, что, полагаю, она благоразумно и сделала.

Некоторые из присутствовавших в тот вечер на балу представительниц высшего света надели платья, которые редко или никогда не увидишь за пределами Италии: наряды, усеянные драгоценностями и богато украшенные чудесной вышивкой, сотни лет передававшиеся из поколения в поколение. Например, платье герцогини Марины с расшитым золотом шлейфом и украшенное небольшими рубинами и жемчужинами, в свое время принадлежало семейству Лоренцо Медичи. Подобные наряды, являющиеся собственностью родовитых домов, надеваются лишь в особых случаях, возможно раз в году. Затем их аккуратно раскладывают, пряча от пыли, моли и влаги, уделяя им столько же внимания, сколько бесценным картинам и книгам в старинных особняках знати. Ничто из когда-либо созданного любым портным или модисткой современности не может сравниться с великолепной работой и прочностью материала платьев для торжеств, запертых в старинных дубовых сундуках знатнейших итальянских семейств. Стоимость этих платьев невозможно измерить деньгами, поскольку с ними связано множество трагических и романтических историй. Эти наряды заставляют самые дорогие изыски нынешней моды выглядеть рядом с ними жалкими и блеклыми, словно попытки служанки одеться с таким же вкусом, как и ее хозяйка.

Подобный блеск золота и серебра, подобное сверкание искрящихся драгоценностей, облака летящих кружев, тонкие ароматы редких изысканных духов – все, что в высшей степени будоражит и возбуждает чувства, все это в полной мере окружило меня в тот вечер, поразительный, судьбоносный и ужасный вечер, которому суждено было оставить в моей памяти неизгладимый жгучий след. Да, до самой моей смерти этот вечер останется со мной, словно разумное, дышащее существо. А после смерти, кто знает, возможно, он примет более осязаемую и жуткую форму и предстанет передо мной со сверкающим насмешливым блеском в угрожающем взгляде, чтобы на веки вечные занять место рядом с моей потерянной душой! Я и теперь помню, как вздрогнул и вышел из горькой задумчивости при звуках тихого веселого голоса моей жены.

– Вы должны танцевать, Чезаре, – сказала она с озорной улыбкой. – Вы забываете о своих обязанностях. Вам нужно открыть бал вместе со мной!

Я машинально поднялся.

– Какой сейчас танец? – спросил я, натянуто улыбаясь. – Боюсь, вы найдете во мне неуклюжего партнера.

Она надула губки.

– О, конечно же нет! Вы же не собираетесь меня опозорить? Вы должны попытаться и хотя бы раз станцевать как следует. Если вы станете ошибаться, это будет выглядеть очень глупо. Оркестр собирался начать с кадрили, но я велела играть венгерский вальс. Но я никогда вас не прощу, если вы будете плохо вальсировать, – ничто не выглядит так смешно и неловко.

Я не ответил и, обняв ее рукой за талию, встал, изготовившись к танцу. Я старался не смотреть на нее, поскольку с каждым мгновением мне становилось все труднее держать себя в руках. Я разрывался между ненавистью и любовью. Да, любовью, жившей во мне, – злобной, в которой не было ни капли благоговения и которая наполняла меня глупой яростью, смешанной с другим, более благородным стремлением, а именно – рассказать о ее мерзости всем ее восхищенным титулованным друзьям и оставить ее лежать в пыли презрения, опозоренную и отвергнутую. Однако я прекрасно понимал, что, если бы заговорил и рассказал нашу с ней историю блестящей толпе гостей, меня сочли бы сумасшедшим, а также что для такой женщины, как она, понятия бесчестия не существует.

Послышались плавные, размеренные звуки медленного венгерского вальса, самого чарующего из всех танцев, который прекрасно исполняют лишь люди с горячим южным темпераментом. Его играли пианиссимо, и он разносился по залу, словно прерывистое дыхание морского ветра. Я всегда прекрасно вальсировал, и мои движения совпадали с движениями Нины так же гармонично, как ноты идеального аккорда. Она заметила это и посмотрела на меня с благодарным удивлением, когда я легко вел ее с томной непринужденностью, будто во сне, вдоль сверкающих рядов гостей, с восхищением глядевших на нас.

Мы совершили два или три круга по залу, после чего все присутствующие последовали нашему примеру, и через пару минут бальный зал стал напоминать цветущий весенний сад, полный мелькающих красок и радужного сияния. Музыка же звучала все громче и нарастала в точно отмеренные мгновения, эхом отражаясь от стен, будто колокольный звон, нарушаемый пением птиц. Сердце у меня бешено колотилось, мысли путались, а чувства смешались, когда я почувствовал на щеке теплое дыхание жены. Я сильнее обнял ее за талию и крепче сжал ее затянутую в перчатку руку. Она ощутила мое двойное объятие, подняла веки, опушенные длинными ресницами, придававшие ее взгляду томное очарование, и растянула губу в полуулыбке.

– Наконец-то вы меня любите! – прошептала она.

– Наконец, наконец, – пробормотал я, едва отдавая отчет своим словам. – Если бы я не любил вас раньше, красивейшая из всех, то не стал бы для вас тем, кто я есть нынче вечером.

Ответом мне был ее тихий переливчатый смех.

– Я это знала, – снова пробормотала она, когда я быстрее и с большей страстью повлек ее в водоворот танцующих. – Вы пытались быть холодным, но я знала, что смогу заставить вас меня полюбить – да, полюбить страстно, – и оказалась права. – Затем с тщеславным торжеством она добавила: – Верю, что вы бы умерли ради меня!

Я наклонился ближе к ней. От моего горячего прерывистого дыхания шевельнулись ее пышные золотистые волосы.

– Я и вправду умер ради вас, – ответил я. – Ради вас я убил прежнего себя.

Она беспокойно вздохнула, продолжая танцевать в моих объятиях, плывя по полу, словно морская нимфа по освещенной луною пене волн.

– Скажите мне, о чем это вы, любовь моя, – нежнейшим голоском попросила она.

Ах, господи! Эти нежные, соблазнительные нотки в ее голосе, как же хорошо я их знал! Как же часто они лишали меня сил, словно песни мифической сирены, отнимавшие у моряков волю.

– Я о том, что вы меня изменили, моя дорогая, – жарко и торопливо прошептал я. – Я казался себе старым, а нынче вечером для вас я вновь помолодею, ибо моя охладевшая и застывшая кровь снова закипит и брызнет, как лава, поскольку мое давно похороненное прошлое воспрянет с прежней силой. Для вас я стану возлюбленным, какого, возможно, не было ни у одной женщины и никогда больше не будет!

Она слушала и все крепче прижималась ко мне. Мои слова пришлись ей по душе. Помимо богатства, она любила распалять страсть в мужчинах. По натуре она была настоящей хищницей вроде пантеры: первый порыв толкал ее к насыщению, второй звал поиграть с любым попавшим по пути животным, хотя ее тонкая и стремительная игра могла означать смерть. Она никоим образом не была исключением: на свете очень много женщин вроде нее.

Когда вальс стал замедляться, приближаясь к эффектному финалу, я провел жену к ее креслу и вверил заботам принца королевской крови из Рима, которому она обещала следующий танец. Затем незаметно выскользнул из зала, чтобы разузнать о Винченцо. Он уехал. Его приятель, служивший в гостинице официантом, проводил его на вокзал и видел, как он сел в поезд на Авеллино. Перед отъездом он заглянул в бальный зал, посмотрел, как я отправился танцевать с женой, после чего «со слезами на глазах», как выразился расторопный официант, только что вернувшийся с вокзала, отправился в путь, не отважившись со мной попрощаться.

Конечно же, я выслушал этот рассказ с напускным равнодушием, но в душе вдруг ощутил какую-то внезапную пустоту, странное и чудовищное одиночество. Когда рядом находился верный слуга, я чувствовал присутствие друга, ибо он был другом тихим и незаметным. Но теперь я остался один – непередаваемо и невыразимо одиноким, – чтобы закончить свой труд тайно и наверняка. Я почувствовал себя оторванным от всего человечества, стоящим наедине со своей жертвой в какой-то неопределенной точке времени, недоступной всему остальному миру, где меня могло видеть лишь ищущее око Создателя. Только она, я и Бог существовали во всей вселенной, и среди этих троих должно было свершиться правосудие.

В задумчивости, опустив глаза в пол, я вернулся в бальный зал. У самой двери я столкнулся с юной девушкой, единственной дочерью знатного неаполитанского вельможи. Одетая во все белое, как подобает таким девицам, с короной из подснежников в темных волосах и ямочками на щеках от восторга и смеха, она казалась подлинным воплощением весны. Девушка обратилась ко мне несколько смущенно, но все же с детской непосредственностью:

– Разве не прелестно? Я словно в сказочной стране! Вы знаете, что это мой первый бал?

Я устало улыбнулся.

– О, в самом деле? Вы счастливы?

– О, счастлива – не то слово, я просто в восторге! Жаль, что бал не может продолжаться вечно! И… разве это не странно? До этого вечера я не знала, что красива. – Она произнесла это с наивной простотой, и довольная улыбка озарила ее прелестное личико.

Я смотрел на нее холодно и сосредоточенно.

– А, и кто-то вам об этом сказал?

Она покраснела и смущенно рассмеялась.

– Да, сам принц Маджано. А он слишком благороден, чтобы говорить неправду, так что я должна быть «самой красивой девушкой», как он сказал, разве нет?

Я коснулся букетика подснежников у нее на груди.

– Взгляните на эти цветы, дитя мое, – серьезным тоном начал я. – Видите, как они начинают вянуть в духоте. Бедняжки! Как бы они радовались, если бы снова могли расти в прохладном и влажном лесном мху, покачивая головками на целебном свежем ветерке! Подумайте, ожили бы они теперь, если бы ваш принц Маджано сказал, что они прекрасны? Вот так же ваша жизнь и сердце, дитя мое. Пропустите их сквозь обжигающее пламя лести, и их чистота увянет, как и эти хрупкие цветы. А что до красоты – разве вы красивее ее? – И я незаметно показал на свою жену, которая в тот момент любезничала с партнером по первой церемонной кадрили.

Моя юная собеседница посмотрела на нее, и ее ясные глаза потемнели от зависти.

– Ах, нет-нет! Но если бы я носила такие же кружева, атлас и жемчуга, если бы у меня были такие же драгоценности, я бы, наверное, больше походила на нее!

Я горько вздохнул. Яд уже проник в душу этого ребенка. Я заговорил, резко бросая слова:

– Молитесь о том, чтобы никогда не быть на нее похожей, – мрачно и глухо произнес я, не обращая внимания на ее удивление. – Вы молоды, и вы еще не могли оступиться от веры. Так вот, когда нынче вечером вы вернетесь домой и преклоните колени рядом с кроватью, освященной висящим над ней крестом и материнским благословением, помолитесь. Молитесь изо всех сил, чтобы ничем не напоминать ту изящную женщину, которую видите вон там! Так вам, возможно, удастся избежать ее судьбы.

Я умолк, поскольку девушка вытаращила глаза от удивления и страха. Я посмотрел на нее, потом внезапно хрипло рассмеялся.

– Совсем забыл, – произнес я. – Эта дама – моя жена, как же я не подумал! Я говорил… совсем о другой особе, которую вы не знаете. Простите меня! Когда я устаю, мне начинает изменять память. Не обращайте внимания на мои глупые слова. Развлекайтесь, дитя мое, но не верьте всем этим сладким речам принца Маджано. До свидания! – Улыбнувшись натянутой улыбкой, я отошел от нее и смешался с толпой гостей, здороваясь то с одним, то с другим, непринужденно шутя, отпуская ничего не значащие комплименты ожидавшим их женщинам, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей смехом и пустой болтовней посреди сверкающего роя светских бабочек и одновременно считая бесконечно тянувшиеся минуты и гадая, хватит ли у меня терпения дождаться назначенного часа.

Когда я пробирался сквозь толпу, поэт Лучиано Салустри приветствовал меня мрачной улыбкой.

– У меня почти не было времени поздравить вас, граф, – сказал он своим мелодичным голосом, словно исполняя музыкальную импровизацию. – Однако уверяю вас, что делаю это от всего сердца. Даже в самых своих смелых мечтаниях я не мог представить себе более прекрасной героини романа о вечной любви, чем дама, ставшая графиней Оливой.

Я молча поклонился в знак благодарности.

– Полагаю, у меня довольно странный характер, – продолжал он. – Нынешняя восхитительная картина красоты и великолепия вызывает у меня душевную тоску, сам не знаю почему. Мне бы лучше отправиться домой и сочинить вам прощальную песнь или что-то в этом роде.

Я иронично рассмеялся.

– Отчего бы и нет? – ответил я. – Вы не первый, кто, присутствуя на свадьбе, с неким изощренным постоянством размышляет о похоронах!

В сверкающих глазах поэта промелькнула печаль.

– Пару раз я вспоминал, – тихо произнес он, – об этом несчастном молодом человеке, Феррари. Как жаль, не правда ли, что между вами случилась ссора?

– Действительно жаль! – резко ответил я. Затем, взяв его под руку, развернул так, чтобы он смотрел прямо на мою жену, стоявшую неподалеку. – Но взгляните на… ангела, на котором я женился! Разве она не достойная причина для ссоры, пусть и смертельной? Право же, Лучиано! Зачем думать о Феррари? Он не первый, кого убили из-за женщины, и отнюдь не последний!

Салустри пожал плечами и пару минут молчал. Потом добавил с радостной улыбкой:

– И все же, друг мой, было бы куда лучше, если бы все закончилось кофе с коньяком. Лично я предпочел бы убить человека эпиграммой, а не пулей! Кстати, вы помните наш разговор о Каине и Авеле той ночью?

– Прекрасно помню.

– Я вот с тех пор думаю, – продолжал он полушутя-полусерьезно, – верно ли была названа истинная причина их ссоры? Я нисколько не удивлюсь, если вскоре какой-нибудь ученый раскопает папирус, содержащий недостающую страницу Священного Писания, где причина первого кровопролития будет приписана любовной истории. Возможно, в те времена существовали лесные нимфы, как мы уверены в том, что существуют великаны, и какая-нибудь нежная дриада могла своими чарами довести двоих первых на земле братьев до полного отчаяния! Что скажете?

– Это более чем вероятно, – весело ответил я. – Сочините об этом стихотворение, Салустри, и люди скажут, что вы улучшили библейский сюжет! – Я весело махнул ему рукой и перешел к другим гостям, чтобы принять участие в танцах, которые быстро сменяли друг друга.

Ужин был назначен в полночь. При первой же возможности я взглянул на часы. Без четверти одиннадцать! Сердце у меня забилось быстрее, застучало в висках и зашумело в ушах. Наконец настал час, которого я так долго и нетерпеливо ждал! Наконец-то! Наконец!

Я подошел к жене медленной нетвердой походкой. Она отдыхала, утомившись от танцев, лениво развалившись в низком бархатном кресле, и весело болтала с тем самым принцем Маджано, чьи сладкоречивые комплименты уже отравили до того непорочную душу самой юной девушки в зале. Извинившись за то, что прервал их разговор, я обратился к ней, понизив голос до нежного просящего шепота:

– Дорогая моя жена! Позвольте вам напомнить о вашем обещании.

Каким же сияющим взглядом она меня одарила!

– Я сгораю от нетерпения его выполнить! Скажите, когда… и как?

– Сейчас же. Вы помните боковую дверь, через которую мы вошли в гостиницу нынче утром, вернувшись из церкви?

– Отлично помню.

– Так вот, ждите меня там через двадцать минут. Мы должны выйти незамеченными. Однако, – я коснулся ее тонкого платья, – не надеть ли вам что-нибудь потеплее?

– У меня есть длинный плащ, подбитый собольим мехом, – радостно ответила она. – Мы ведь недалеко поедем?

– Нет, недалеко.

– И, конечно же, успеем вернуться к ужину?

Я наклонил голову.

– Естественно!

В ее глазах заплясали веселые огоньки.

– Как это романтично! Прогулка под луной с вами – просто очаровательно! Кто поверит, что вы не сентиментальны? А луна сегодня яркая?

– Думаю, да.

– Просто прекрасно! – весело рассмеялась она. – Жду не дождусь поездки! Через двадцать минут я буду там, где вы сказали, Чезаре. А пока что маркиз Гуальдро просит у меня обещанную мазурку. – И она со своей чарующей грацией повернулась к маркизу, который в тот момент приближался к ней с учтивым поклоном и завораживающей улыбкой.

Я наблюдал, как они заскользили в первой фигуре элегантного польского танца, в котором все женщины выглядят в самом выигрышном свете, затем, подавив ругательство, чуть было не сорвавшееся с губ, торопливо вышел из зала. К себе в апартаменты я вбежал в лихорадочной спешке, горя нетерпением снять маску, которую так долго носил.

Через несколько минут я стоял у зеркала, принимая свой прежний облик, насколько это было возможно. Я не мог изменить белоснежный цвет своих волос, но несколько ловких быстрых движений бритвой вскоре избавили меня от бороды, которая так меня старила, оставив лишь усы, чуть закручивавшиеся вверх у уголков губ – такие я носил в былые дни. Я снял темные очки, и мои сверкающие глаза, окаймленные длинными ресницами, засияли силой и напором молодости. Я выпрямился в полный рост, сжал кулак, ощутил его железную силу и торжествующе рассмеялся, чувствуя пробуждавшуюся во мне мужественность. Я вспомнил пожилого еврея-старьевщика: «Вы легко могли бы убить кого угодно». Да, мог бы! Даже без помощи прямого стального клинка миланского кинжала, который я вытащил из ножен и пристально рассматривал, осторожно ведя пальцами по лезвию от рукояти до кончика. Взять его с собой? Я задумался. Да! Возможно, он мне пригодится. Я осторожно спрятал кинжал в потайной карман жилета.

А теперь доказательства, доказательства! Они уже были под рукой, и я быстро собрал их. Сначала вещи, которые похоронили вместе со мной: золотая цепочка, на которой висел медальон с портретами жены и дочери, кошелек и коробочка для визитных карточек, которую Нина сама мне подарила, распятие, которое перед погребением монах положил мне на грудь. Мысль о гробе вызвала у меня мрачную улыбку: его расщепленное, влажное гниющее дерево вскоре само заявит о себе. Наконец, я взял письма, пересланные мне маркизом Давенкуром, – страстные любовные послания, которые она писала Гвидо Феррари во время его пребывания в Риме.

Так, это все? Я тщательно осмотрел все комнаты, заглянув в каждый угол. Я уничтожил все, что могло содержать хоть какой-то ключ к моим действиям, не оставив ничего, кроме мебели и нескольких ценных безделушек – своего рода подарок владельцу гостиницы.

Я снова посмотрелся в зеркало. Да, я опять превратился в Фабио Романи, несмотря на белоснежные волосы. Никто из когда-либо близко знавших меня людей не усомнился бы, что это именно я. Я переменил вечерний наряд на практичный повседневный костюм, а поверх него накинул широкий плащ-альмавиву, укрывший меня с головы до ног. Я повыше поднял воротник, закрыв рот и подбородок, и надел мягкую шляпу с широкими полями, надвинув ее на глаза. В этом наряде не было ничего необычного – так одевались довольно многие неаполитанцы, научившиеся спасаться от холодных вечерних и ночных ветров, которые ранней весной дуют с высоких Апеннин. Еще я знал, что в такой одежде она почти не сможет разглядеть мое лицо, особенно на месте нашей встречи. Это место представляло собой полутемный, освещенный всего одной керосиновой лампой коридор, ведущий в сад, который использовался для служебных целей и никак не был связан со входом в отель, предназначавшийся для постояльцев.

Вот туда-то я и поспешил. Там было пусто: она еще не подошла. Я нетерпеливо ждал: минуты тянулись, как часы! Издалека, из бального зала, до меня доносилась музыка – мечтательные, плавные звуки венского вальса. Я почти слышал летящую поступь танцующих. Там, где я стоял, меня никто не видел: слуги занимались приготовлениями к грандиозному свадебному ужину, а постояльцы отеля были поглощены созерцанием блестящего и неповторимого вечернего празднества.

А если она вообще не придет? Предположим, что она от меня сбежит! При этой мысли я содрогнулся, но потом прогнал ее прочь, улыбнувшись собственной глупости. Нет, наказание ее было справедливо, и в ее случае Судьба была непоколебима. Так я думал и чувствовал. Я лихорадочно шагал взад-вперед, считая гулкие, тяжелые удары своего сердца. Секунды казались такими долгими! А вдруг она не придет? А, наконец-то! Я услышал шуршание платья и легкие шаги, в воздухе поплыл аромат тонких духов, словно запах опадающих цветков апельсинов. Я повернулся и увидел ее приближавшуюся фигуру. С легким изяществом она бежала мне навстречу, словно нетерпеливый ребенок. Ее плотный плащ с подбоем из русских соболей съехал с плеч, приоткрыв блестящее платье, темный капюшон усиливал контраст с ее прекрасным раскрасневшимся лицом, делая его похожим на ангельские лики Корреджо, обрамленные черным деревом и бархатом. Она рассмеялась, и глаза ее дерзко сверкнули.

– Я заставила вас ждать, дорогой? – прошептала она, поднялась на цыпочки и поцеловала мою руку, сжимавшую край плаща. – Какой вы высокий в этом плаще! Извините, я немного опоздала, но последний вальс был настолько восхитительным, что я не могла устоять. Жаль, что вы не танцевали его со мной.

– Своим появлением вы оказываете мне честь, – ответил я, обняв ее за талию и увлекая к двери, ведущей в сад. – Скажите, как вам удалось ускользнуть из бального зала?

– О, легко. В конце вальса я оставила партнера и сказала, что тотчас же вернусь. Потом взбежала к себе наверх, накинула плащ – и вот я здесь. – Тут она снова рассмеялась, явно находясь в превосходном настроении.

– Очень хорошо, что вы все-таки отправились со мной, моя красавица, – пробормотал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно нежнее. – Как любезно с вашей стороны согласиться потворствовать моей причуде. Вы видели свою служанку? Она знает, куда вы направились?

– Она? О нет, ее вообще не было в моих комнатах. Вы же знаете, она неисправимая кокетка. Думаю, она развлекается с официантами на кухне. Бедняжка! Надеюсь, ей это нравится.

Я с облегчением вздохнул: пока о нас никто ничего не знал. Никто не успел заметить нашего ухода, и никто даже не догадывался о моих намерениях. Я бесшумно открыл дверь, и мы вышли наружу. С показной заботливостью поплотнее закутав жену в плащ, я быстро повел ее через сад. Вокруг не было ни души – нас никто не увидел. Дойдя до калитки, которая вела из сада на улицу, я на минуту оставил ее, чтобы подозвать извозчика. Увидев пролетку, она несколько удивилась.

– Я думала, нам недалеко ехать, – сказала она.

Я заверил ее, что это действительно так, добавив, что беспокоюсь лишь, как бы она не устала. Довольная этим объяснением, она позволила мне помочь ей усесться. Я устроился рядом с ней и сказал извозчику:

– На виллу Гуарда!

Пролетка с грохотом покатила по неровной булыжной мостовой глухой улицы города.

– Вилла Гуарда! – воскликнула Нина. – Где это?

– Это старый дом, – ответил я, – недалеко от того места, о котором я вам говорил, – где спрятаны драгоценности.

– О! – Явно довольная, она откинулась на спинку сиденья, слегка склонив голову мне на плечо.

Я притянул ее к себе, сердце мое колотилось от жуткой, зловещей радости.

– Моя, наконец-то моя! – шептал я ей на ухо. – Моя навеки!

Она подняла ко мне лицо и торжествующе улыбнулась, ее холодные ароматные губы встретились с моими – горящими и нетерпеливыми – в страстном поцелуе. Да, я ее поцеловал – а почему бы и нет? Она была моей, как и любая купленная рабыня, и заслуживала куда меньшего уважения, чем случайная игрушка султана. И, если она решила меня ласкать, я не стал ей запрещать, позволив считать, будто рухнул под напором ее чар. И все же, когда я иногда бросал взгляд на ее лицо, пока мы ехали в полутьме, я не мог не поражаться всепоглощающему тщеславию этой женщины! Ее самодовольство было таким безграничным и, учитывая ожидавшую ее участь, столь трагически абсурдным!

Она испытывала высшую степень восхищения собой, своим нарядом и – как ей казалось – своей победой надо мной. Кто мог измерить глубину дерзких фантазий, в которые она погрузилась, кто мог представить себе безграничность ее себялюбия?

Видя такую, как она, красивую, богатую и, прежде всего, прекрасно одетую женщину, разве менее удачливые и внешне привлекательные дамы не станут ей завидовать? Общество понимает, о чем я говорю: ведь в наши дни именно одним лишь нарядом женщина может обеспечить себе превосходство. О да, ей обязательно станут завидовать. Однако поверьте, себялюбивая особь женского пола, искренне поклоняющаяся лишь божествам Моды и Капризов, презираема и никому не нужна настолько, что смерть ее не станет потерей даже для так называемых лучших подруг.

Я прекрасно знал, что во всем Неаполе не было ни одной души, по-настоящему привязанной к моей жене. Никто по ней не скучал, даже служанка, хотя моя жена в своем неуемном самомнении представляла себя самой обожаемой красавицей в городе. Тех, кто по-настоящему ее любил, она презирала, бросала и предавала. Я задумчиво смотрел на нее, откинувшуюся на спинку сиденья пролетки. Она по-прежнему была в моих объятиях, время от времени с ее губ срывался вздох восхищения самой собой, но мы почти не разговаривали. Ненависти так же нечего сказать, как и любви!

Ночной ветер все усиливался, хотя дождя не было, штормовые порывы крепчали, и бледная луна иногда выглядывала из разрывов белых и серых туч, мчавшихся по небу, словно летучее войско. Она светила прерывисто и тускло, словно некий небесный факел, пробирающийся сквозь лес теней. Иногда до наших ушей доносились всплески музыки или разноголосый рев труб с далеких городских улиц, где люди все еще продолжали праздновать масленичный четверг, или треньканье мандолин примешивалось к перестуку колес нашей пролетки. Однако через несколько минут смолкли даже эти звуки.

Мы миновали ближние пригороды и вскоре оказались на пустынной дороге. Извозчик ехал быстро. О нас он ничего не знал, и ему, наверное, не терпелось побыстрее вернуться на заполненные людьми площади и в ярко освещенные кварталы, где бушевало веселье. Он, несомненно, подумал, что я совершил бестактность, потребовав отвезти себя за город, пусть и недалеко, в такой вечер, когда все ликуют и веселятся. Наконец он остановился. Из-за деревьев смутно виднелись остроконечные башенки виллы, которую я назвал. Он спрыгнул со своего места и подошел к нам.

– Подъехать к самому дому? – спросил он, хотя по его виду было заметно, что ему этого очень бы не хотелось.

– Нет, – равнодушно ответил я, – не надо. Тут недалеко, мы прогуляемся. – Я вышел из пролетки и расплатился с ним.

– Вам, похоже, не терпится вернуться в город, друг мой, – полушутливо заметил я.

– Да и то правда, – решительно ответил он. – Надеюсь сегодня ночью неплохо заработать на развозе публики с бала графа Оливы.

– Да, богатый человек этот граф, – согласился я, помогая жене выйти и плотнее закутывая ее в плащ, чтобы извозчик не заметил блеска ее роскошного платья. – Жаль, что я не он!

Извозчик осклабился и понимающе закивал. Он не подозревал, кто я такой. По всей вероятности, принял меня за одного из прожигателей жизни, которых полно в Неаполе: во время прогулок они находят себе дам по вкусу и поспешно увозят их, тщательно закутанных, в какой-нибудь укромный уголок, известный только им, где можно продолжить романтический вечер к обоюдному удовольствию. Весело пожелав мне спокойной ночи, он снова запрыгнул на козлы, яростно дернул поводья, разразившись потоком ругательств, развернул лошадь и с грохотом умчался прочь. Нина, стоявшая на дороге рядом со мной, изумленно смотрела ему вслед.

– Разве он не мог нас дождаться и отвезти обратно? – спросила она.

– Нет, – коротко ответил я, – мы вернемся другой дорогой. Идемте. – И, приобняв, я повел ее вперед.

Она слегка задрожала и капризно-жалобным тоном спросила:

– Далеко нам еще идти, Чезаре?

– Три минуты – и мы на месте, – быстро ответил я, потом чуть мягче спросил: – Вам холодно?

– Немного. – Она поплотнее закуталась в соболя и прижалась ко мне.

Непредсказуемая луна внезапно выпрыгнула из-за туч, словно бледный призрак обезумевшего танцора, вставшего на цыпочки на краю отвесной пропасти черных облаков. Ее лучи, мертвенно-зеленые и холодные, падали на мрачное пустынное пространство перед нами, ярко высвечивая таинственные камни Кампо-Санто, которые отмечают, где начался земной путь мужчин, женщин и детей и где он закончился, но не объясняют, куда они отправились потом. Моя жена заметила их и остановилась, сильно дрожа.

– Что это за место? – нервно спросила она.

За всю свою жизнь она ни разу не побывала на кладбище: смерть внушала ей слишком сильный страх.

– Именно здесь я храню свои сокровища, – ответил я, и мой голос мне самому показался каким-то странным и резким, когда я сильнее обнял ее за стройную теплую талию. – Идемте со мной, моя возлюбленная! – Несмотря на все усилия, в моем голосе прозвучала горькая насмешка. – Со мной вам нечего бояться! Идемте. – И я повел ее дальше, слишком обессиленную, чтобы мне сопротивляться, слишком пораженную, чтобы говорить.

Я вел ее все дальше и дальше по густой влажной траве, мимо безымянных древних могил, пока не показалась низкая покосившаяся калитка пристанища моих покойных предков, обнимая с удесятеренной дьявольской силой в руках, дальше и дальше – прямо к ее погибели!

Глава 36

Луна скрылась за плотной пеленой облаков, и окружавший нас пейзаж погрузился в полутьму. Дойдя до двери склепа, я отпер ее. Она тотчас открылась и с внезапным лязгом распахнулась настежь. Жена, которую я сжимал в железных объятиях, отшатнулась и попыталась вырваться.

– Куда вы? – еле слышно спросила она. – Я… Я боюсь!

– Боитесь чего? – спросил я, стараясь сдержать дрожь в голосе. – Темноты? Мы сейчас зажжем свет, и вы увидите… вам… вам… – и, к своему удивлению, я громко расхохотался. – Вам совершенно нечего бояться! Идемте!

Я быстро приподнял ее, перенес через каменную ступеньку у входа и поставил на пол внутри склепа. Наконец-то мы внутри, хвала небесам! Я закрыл и запер огромную дверь, и тут с моих губ снова невольно сорвался странный смех, каким-то неземным отчетливым гулом отдавшийся от стен и потолка усыпальницы. Нина прижалась ко мне в полной темноте.

– Почему вы так смеетесь?! – громко и нетерпеливо воскликнула она. – Просто ужас какой-то!

Усилием воли я взял себя в руки.

– В самом деле? Простите меня, простите! Я смеюсь, потому что… потому что, дорогая моя, наша прогулка при луне – такая приятная и… веселая… разве нет? – Я прижал ее к груди и страстно поцеловал. – А теперь, – прошептал я, – я понесу вас: ступени слишком неровные и крутые для ваших ножек – дивных, изящных, маленьких ножек! Я понесу вас, мое сладкое сокровище! Да, осторожно понесу в волшебную пещеру, где лежат драгоценности… Такие драгоценности… И все они для вас, моей возлюбленной жены!

Я подхватил ее с пола, словно малого ребенка. Уже не помню, пыталась она сопротивляться или нет. Я понес ее по осыпавшимся ступеням, ставя на них ноги с уверенностью хорошо знакомого с этим местом человека. Однако мысли у меня путались, во тьме перед глазами плясали красные круги, и мне казалось, что каждая жила в моем теле вот-вот лопнет. Сдерживаемые в душе моей ярость и мука достигли такой остроты, что я боялся сойти с ума или рухнуть замертво, так и не достигнув своей цели. Спускаясь, я чувствовал, как она прижимается ко мне, и ее влажные руки, обвившие мою шею, были такими холодными, словно кровь у нее застыла от ужаса. Наконец я достиг нижней ступеньки и, коснувшись пола склепа, осторожно опустил на него свою драгоценную ношу. Отпустив ее, я на мгновение застыл, тяжело дыша. Она схватила меня за руку и хрипло прошептала:

– Что это за место? Где свет, о котором вы говорили?

Я не ответил. Потом отстранился от нее, достал из кармана спички и зажег шесть свечей, которые расставил прошлой ночью. Ослепленная светом после кромешной темноты, она не сразу поняла, где находится. Я наблюдал за ней, по-прежнему закутавшись в плащ и низко надвинув шляпу, тем самым прекрасно скрывая свое лицо. Что за вид был у нее в этой обители тления! Красивая, нежная, полная жизни, со сверкающими из-под дорогих мехов бриллиантами, с откинутым назад капюшоном, открывавшим сияющее чудо ее золотистых волос.

Внезапно, испытав потрясение, она поняла назначение окружавшего ее мрачного зала: желтый дрожащий свет восковых свечей выхватил из темноты каменные ниши, полусгнившие обивки на гробах, источенные ржавчиной доспехи, жуткие очертания изъеденных червями гробов. С воплем ужаса она ринулась ко мне, неподвижному, словно статуя, обхватила меня руками и прижалась ко мне, обезумев от страха.

– Уведите меня отсюда, уведите! – простонала она, уткнувшись лицом в мою грудь. – Это же склеп… О, Пресвятая Мадонна… пристанище мертвых! Быстрее… быстрее! Уведите меня на воздух… поедемте домой… домой…

Она вдруг умолкла, а мое гробовое молчание еще больше встревожило ее. Она подняла на меня дикие, влажные от слез глаза.

– Чезаре! Чезаре! Говорите же! Что с вами такое? Зачем вы меня сюда привезли? Прикоснитесь ко мне, поцелуйте меня! Скажите хоть что-то, что-нибудь, только не молчите! – Ее грудь судорожно вздымалась: она рыдала от ужаса.

Твердой рукой я отстранил ее от себя. Потом заговорил – спокойно, с оттенком презрения:

– Тише, прошу вас! Здесь не место для истерик. Посмотрите, где вы находитесь! Вы верно угадали – это склеп, ваша усыпальница, прекрасная дама! Если не ошибаюсь, это родовое захоронение семейства Романи.

При этих словах ее рыдания стихли, словно застыв у нее в горле. Она смотрела на меня, онемев от страха и изумления.

– Здесь, – четким, размеренным голосом продолжал я, – покоятся великие предки семьи вашего мужа, герои и мученики своего времени. Здесь же упокоится и ваше прекрасное тело. Здесь же… – мой голос сделался тверже и решительнее, – …именно здесь шесть месяцев назад был похоронен и ваш муж Фабио Романи.

Она не произносила ни звука, но смотрела на меня, как прекрасная языческая богиня, обращенная фуриями в камень. После этих слов я умолк, наслаждаясь эффектом, который они произвели, поскольку стремился уязвить ее до глубины души. Наконец она разлепила сухие губы, голос ее прозвучал хрипло и неразборчиво.

– Вы, наверное, сошли с ума! – произнесла она с едва скрываемой злобой и ужасом. Затем, увидев, что я по-прежнему стою без движения, подошла и схватила меня за руку одновременно повелительно и просительно. – Идемте! – взмолилась она. – Идемте отсюда сейчас же. – Она с содроганием огляделась по сторонам. – Уйдемте из этого жуткого места. А что до драгоценностей – если вы храните их здесь, то пусть они тут и остаются, я ни за что на свете их не надену! Идемте же.

Я прервал ее, грубо схватив за руку. Потом резко повернул к лежавшему на полу рядом с нами темному предмету – моему разбитому гробу – и подтолкнул ее поближе к нему.

– Взгляните! – завораживающим шепотом произнес я. – Что это? Присмотритесь повнимательнее: это гроб из самого бросового дерева, в таких хоронят умерших от холеры! А что это за надпись краской? Нет, молчите! Это имя вашего мужа, его и похоронили в этом гробу. А тогда отчего же гроб открыт? Где он?

Я почувствовал, как она зашаталась: ее накрыло очередной волной всепоглощающего ужаса. Ноги ее не держали, и она опустилась на колени, машинально еле слышно повторяя за мной:

– Где он? Где он?

– Да! – прогремел под потолком склепа мой уже ничем не сдерживаемый голос. – Где он? Бедный глупец, жалкий и доверчивый простофиля, чья изменница-жена выступала куртизанкой под крышей его же дома, в то время как он любил ее и слепо ей верил. Где он? Здесь, вот здесь! – Я схватил ее за руки и силой поднял с колен. – Я обещал вам, что вы увидите меня таким, каков я есть! Я поклялся, что нынче вечером помолодею ради вас! И вот я держу свое слово! Посмотрите на меня, Нина! Посмотрите, моя дважды венчанная супруга! Посмотрите на меня! Разве вы не узнаёте своего мужа? – И, сбросив плащ и сняв очки, я предстал перед ней безо всякого камуфляжа!

От моих слов и моего вида ее словно внезапно настигла какая-то скоротечная болезнь, так что вся ее красота вдруг исчезла: лицо сделалось вытянутым и сморщенным, почти старческим, губы посинели, таращившиеся на меня глаза остекленели и вылезли из орбит. Даже руки стали тонкими и бледными, как у призрака, когда она воздела их в безумном умоляющем жесте. Изо рта ее вырвалось какое-то придушенное бульканье, когда она отшатнулась от меня, судорожно пытаясь заслониться рукой, и осела на пол, словно желая провалиться сквозь землю, лишь бы спрятаться от моего взгляда.

– О нет, нет, нет! – дико простонала она. – Не Фабио! Нет, быть не может… Фабио умер… умер! А вы… Вы сумасшедший! Это какая-то жестокая шутка… какой-то фокус, чтобы меня напугать! – Она умолкла, задыхаясь, и ее большие, полные ужаса глаза снова с недоверчивым и жутким удивлением встретились с моими.

Она попыталась подняться с пола, я шагнул к ней и с подчеркнутой вежливостью помог встать на ноги. От моего прикосновения она вся затряслась и медленно выпрямилась. Потом откинула со лба волосы и впилась в меня испытующим, полным боли взглядом. Она смотрела на меня сначала с сомнением, потом с ужасом и, наконец, – с полной и безнадежной уверенностью, поскольку вдруг закрыла лицо руками, словно скрываясь от некой отвратительной твари, и тихонько завыла, как от невыносимой физической боли. Я презрительно рассмеялся.

– Ну что, вы наконец меня узнали?! – воскликнул я. – Верно, я немного изменился. Волосы у меня были черные, если помните, а сейчас белые, они поседели от ужаса, который испытал оживший мертвец и который вам не дано вообразить. Однако… – тут я заговорил медленнее и выразительнее, – …вам, возможно, вскоре придется его испытать. Однако, несмотря на все перемены, думаю, вы меня узнали! Это хорошо. Рад, что тут память вам не изменила!

Очень тихо она то ли застонала, то ли всхлипнула.

– О нет, нет! – вновь бессвязно пробормотала она. – Такого не может быть! Это наверняка обман… какая-то коварная интрига… это не может быть правдой! А если это правда… О Боже! Тогда слишком жестокая и слишком страшная!

Я подошел к ней, оторвал ее руки от лица и крепко их сжал.

– Выслушайте меня! – произнес я решительным тоном. – Я хранил молчание, видит Бог, и очень долго терпел, но теперь… теперь я выскажусь. Да! Вы считали меня умершим, у вас были все причины так полагать, и были все доказательства, чтобы в это поверить. Какой же счастливой сделала вас моя предположительная кончина! Какое облегчение она вам принесла! Какое препятствие исчезло с вашего пути! Но… меня похоронили заживо!

Тут она слабо взвизгнула от ужаса и, с диким видом оглядевшись по сторонам, попыталась высвободить руки. Я сжал их еще крепче.

– Да, подумайте об этом, жена моя! Вы, для кого роскошь стала второй натурой, подумайте о моем бедном теле, беспомощно лежавшем в беспамятстве, которое потом подняли и втиснули вот в этот гроб, наглухо забив его гвоздями и лишив меня света и воздуха, казалось бы, навсегда! Кто бы мог вообразить, что во мне еще теплилась жизнь и оставалось достаточно сил для того, чтобы разломать доски, в которые меня заточили, и разбить их, как вы сами сейчас видите!

Она вздрогнула и с отвращением посмотрела на разбитый гроб, потом, снова попытавшись вырвать руки, бросила на меня горящий злобой взгляд.

– Отпустите меня! – прохрипела она, задыхаясь. – Безумец! Лжец! Пустите меня!

Я тотчас отпустил ее и выпрямился.

– Я не безумец, – спокойно произнес я. – И вам это известно так же хорошо, как и то, что я говорю правду. Выбравшись из гроба, я оказался запертым в этом самом склепе, в пристанище моих покойных предков, чьи кости, если верить старым легендам, способны восстать и отшатнуться от вас как от осквернительницы мертвых, чьим кредо была честь.

Ее глухие всхлипывания внезапно смолкли, и она впилась в меня горящим дерзостью и вызовом взглядом.

– В ту долгую жуткую ночь, – продолжал я, – я испытал здесь ужасные страдания. Я мог умереть от голода или жажды. Мне казалось, что никакие муки не могут сравниться с тем, что мне довелось пережить! Но я ошибался: меня ждали еще более невыносимые мучения. Я нашел способ выбраться отсюда, со слезами благодарности восхвалил Бога за спасение, за свободу, за жизнь! О, каким же я был глупцом! Но как же я мог помыслить, что моей смерти так сильно желали! Как мог знать, что мне лучше было бы умереть, чем вернуться в такой дом!

Губы ее шевельнулись, но она не произнесла ни слова, лишь задрожала, как от сильного холода. Я шагнул к ней.

– Возможно, вы не верите моему рассказу?

Она не ответила. Меня вдруг охватила ярость.

– Говорите! – свирепо прокричал я. – Или, клянусь Властителем Небесным, я вас заставлю! Говорите! – И я вытащил из жилетного кармана кинжал. – Хоть раз скажите правду, это будет нелегко для вас, любящей ложь, но на сей раз я добьюсь ответа! Скажите, вы меня узнаёте? Верите вы или нет, что я на самом деле ваш муж – ваш живой муж Фабио Романи?

Она стала хватать ртом воздух. Мой разъяренный вид, блеск острой стали у нее перед глазами, внезапность моих действий, ужас ее положения – все это заставило ее говорить. Она униженно бросилась к моим ногам, обретя наконец дар речи.

– Пощадите! Пощадите! – кричала она. – О Боже! Вы же меня не убьете? Все, что угодно, лишь бы не смерть, я слишком молода, чтобы умереть! Да, да, я знаю, что вы Фабио… Фабио, мой муж, Фабио, которого я считала умершим… Фабио… о! – Она содрогалась от рыданий. – Сегодня, во время свадьбы, вы сказали, что любите меня! Зачем вы на мне женились? Я и без этого была вам женой… зачем… зачем? О ужас, какой ужас! Понимаю, теперь я все понимаю! Но не надо, не убивайте меня, Фабио, – я боюсь умирать! – Она уткнулась лицом в пол у моих ног и осталась лежать. Так же быстро успокоившись, как до этого вскипел, я убрал кинжал и, понизив голос, заговорил с нарочитой учтивостью.

– Прошу вас, не тревожьтесь, – спокойно произнес я. – У меня нет ни малейшего желания вас убивать. Я не какой-то заурядный убийца, движимый животными инстинктами. Вы забываете: неаполитанцы – горячие и страстные натуры, но в то же время им присуще изящество, особенно если дело касается мести. Я привез вас сюда, чтобы возвестить о своем существовании и предоставить вам доказательства этого. Встаньте, прошу вас, у нас масса времени, чтобы поговорить. Немного терпения, и я все проясню. Встаньте!

Она подчинилась, нехотя поднявшись и издав долгий, прерывистый вздох. Когда она выпрямилась, я презрительно рассмеялся.

– Как! У вас не найдется для меня слов любви?! – воскликнул я. – Ни поцелуя, ни улыбки, ни ласкового взгляда? Вы говорите, что узнали меня… Что ж! Разве вы не рады видеть своего мужа? Вы, бывшая такой безутешной вдовой?

По ее лицу пробежала судорога, она заломила руки, но не сказала ни слова.

– Послушайте! – продолжил я. – Я много что должен вам сказать. Когда я вырвался из лап смерти, когда вернулся домой, то обнаружил, что мое место уже занято. Я явился как раз вовремя, чтобы стать зрителем очаровательной пасторальной пьесы. Сцена на дубовой аллее, а актеры – вы, моя жена, и Гвидо, мой друг!

Она подняла голову и тихонько вскрикнула от испуга. Я сделал к ней пару шагов и заговорил быстрее:

– Слышите? Светила луна и пели соловьи – да, декорации были великолепными! Я наблюдал за развитием комедии. С какими чувствами – вы сами можете себе представить. Я узнал для себя много нового. Мне стало известно, что для дамы с таким большим сердцем, как у вас, и с такой чувственной натурой одного мужа недостаточно. – Тут я положил руку ей на плечо и посмотрел ей в глаза, расширенные от ужаса и в отчаянии воздетые ко мне. – Я также узнал, что через три месяца семейной жизни со мной вы обзавелись еще одним мужем. Нет-нет, отпираться бесполезно! Гвидо Феррари был вам мужем во всем, кроме имени. Я взял ситуацию в свои руки и принял чрезвычайные меры. Обман за обман, комедию за комедию! Остальное вы знаете. И не можете отрицать, что я прекрасно сыграл роль графа Оливы! Я ухаживал за вами во второй раз, но не так настойчиво, как вы обхаживали меня! Я женился на вас во второй раз! Кто посмеет отрицать, что вы целиком моя – душой и телом, пока смерть не разлучит нас?

Я разжал руки, и она рванулась от меня, как блестящая раненая змея. Слезы у нее на щеках успели высохнуть, лицо ее сделалось неподвижным и приобрело восковой оттенок, как у трупа. Сверкали лишь ее темные глаза, казавшиеся неестественно огромными, лучившиеся зловещим сиянием. Я отступил в сторону, повернул свой гроб набок и уселся на него с таким безразличием, словно это было мягкое кресло в гостиной. Взглянув на нее, я увидел, как ее лицо на мгновение озарилось. Судя по всему, ей в голову пришла какая-то мысль. Она стала медленно отходить от стены, к которой прислонилась, со страхом глядя на меня. Я продолжал сидеть на своем месте.

Медленно, очень медленно, не сводя с меня глаз, она маленькими шажками двинулась вперед и прошла мимо меня. А затем внезапно рванулась, добежала до лестницы и торопливо взлетела по ступенькам, словно загнанный олень. Я улыбнулся сам себе. Я слышал, как она трясла решетку двери, изо всех сил напрягая свои нежные руки, и несколько раз громко позвала на помощь. Ответом ей стало зловещее эхо склепа и яростный вой ветра, бушевавшего в кронах кладбищенских деревьев. Наконец она завизжала, словно дикая кошка, шелест ее шелкового платья быстро скатился вниз по ступенькам, и, прыгнув, словно молодая тигрица, она оказалась передо мной с лицом, злобно налитым кровью и вернувшим себе часть былой красоты.

– Отоприте дверь! – вскричала она, яростно топнув ногой. – Убийца! Предатель! Ненавижу вас! И всегда ненавидела! Отоприте дверь, говорю вам! Вы не смеете меня здесь держать, у вас нет права меня убивать!

Я холодно взглянул на нее. Поток ее словоизлияний внезапно стих: что-то в моем лице ее напугало. Она вздрогнула и отшатнулась.

– Нет права! – насмешливо отозвался я. – Я от вас кое-чем отличаюсь! Мужчина, женившись на женщине, обладает некоторыми правами на жену, а женившийся на одной и той же женщине дважды обладает над ней вдвое большей властью! Что же до «не смеете», то нынче ночью для меня эти слова не существуют.

Тут я поднялся и подошел к ней. Кровь моя кипела от негодования, я крепко схватил ее белые руки и сильно их сжал.

– Вы говорите об убийстве, – гневно прошептал я, – вы, которая безжалостно убила двух человек! Да падет их кровь на вашу голову! Я хоть и уцелел, но чувствую себя живым трупом того, кем был прежде. Надежда, вера, покой – все хорошее и доброе во мне уничтожено вами. Что же до Гвидо…

Она прервала меня громким, полным слез криком:

– Он любил меня! Гвидо любил меня!

– Да, он любил вас, о дьявол в женском обличье! Он вас любил! Идите сюда, сюда! – И в ярости, которую уже не мог сдерживать, я потащил ее, почти понес в угол склепа, где свет факелов едва рассеивал темноту, и показал наверх. – Прямо у нас над головами, чуть левее, покоится тело вашего молодого и сильного возлюбленного, медленно разлагаясь во влажной земле, – и все из-за вас! Его благородную красоту сейчас уничтожают черви с красными пастями, а его пышные локоны расчесывают мерзкие насекомые, на месте его бедного хрупкого сердца зияет огромная рана…

– Это вы его убили… вы в этом виноваты, – лихорадочно простонала она, пытаясь отвернуться.

– Я его убил? Нет-нет, не я, а вы! Он умер, когда узнал о вашей измене, когда узнал, что вы отвергли его ради брака с предположительно богатым пришельцем. А мой выстрел лишь положил конец его мучениям. Вы, вы радовались его смерти, радовались ей так же, как и моей! И вы говорите об убийстве! О, подлейшая из женщин! Если бы я мог, я бы убил вас двадцать раз. Но что с того? Ваши грехи перевешивают любую кару! – И я с презрением и отвращением оттолкнул ее.

На сей раз мои слова попали прямо в точку. Она в ужасе съежилась, плащ с соболями распахнулся, едва прикрывая ее, ее бальный наряд предстал во всей своей красе, а бриллианты у нее на груди вздымались вверх и вниз, когда она тяжело дышала от волнения, ярости и страха.

– Не понимаю, – угрюмо пробормотала она, – почему вы обвиняете меня! Я ничем не хуже других женщин!

– Не хуже! Не хуже! – вскричал я. – Позор вам за то, что вы этим оскорбляете свой пол! Уясните себе, наконец, что мужчины думают о неверных женах, – возможно, вам это неизвестно. Романы, которые вы читали в полные роскоши и праздности часы, возможно, поведали вам, что в неверности нет никакого греха. Это лишь незначительный проступок, который легко можно простить или исправить бракоразводным процессом. Да! Нынешняя литература и драматургия учат именно этому: там мир перевернут с ног на голову и пороки выглядят добродетелями. Но я скажу то, что может показаться вам странным и удивительным! Для настоящего мужчины нет животного, предмета или явления природы более омерзительного, отталкивающего и отвратительного, чем неверная жена! Трусливый убийца, поджидающий жертву в темноте за дверью и бьющий ее ножом в спину, когда та безоружной проходит мимо, – он, говорю я вам, куда больше заслуживает пощады, нежели женщина, которая берет имя мужа, его честь, положение в обществе и репутацию среди людей своего круга и, прикрываясь ими, неразборчиво и бесстыдно выставляет напоказ свою красоту, словно некий товар, на потребу тому, кто даст наибольшую цену! Да, пусть французские романы и подобное им чтиво утверждают все, что им угодно, – измена остается преступлением, низким и жестоким, как убийство, если не хуже, и заслуживает столь же сурового наказания!

Внезапно в ней вспыхнула гордость. Она выпрямилась и дерзко нахмурила ровные брови.

– Наказания! – высокомерно воскликнула она. – Как вы смеете меня судить? Что я сделала плохого? Если я красива, моя ли в этом вина? Если мужчины – глупцы, что я могу поделать? Вы меня любили, и Гвидо любил – могла ли я этому помешать? Его я не любила, а уж вас – тем более!

– Знаю, – с горечью ответил я. – Способность любить никогда не отличала вашу натуру. Наши жизни были для вас всего лишь чашами вина, испитого вашими лживыми устами. Когда-то его букет вам нравился, но теперь… Теперь не кажется ли вам, что у него холодноватый привкус?

Под моим взглядом она съежилась, наклонила голову и, подойдя к выступавшему из стены камню, присела на него, прижав руку к сердцу.

– Ни сердца, ни совести, ни памяти! – воскликнул я. – Боже правый! И такое существо живет и называет себя женщиной! Омерзительнейший из зверей вызывает больше сочувствия! Слушайте: прежде чем умереть, Гвидо узнал меня, и даже моя дочь, брошенная вами, в предсмертных муках узнала своего отца. Она, будучи невинной, скончалась с миром… но он! Вообразите, если можете, те ужасные мучения, в которых он умирал, зная все! Как же его отлетевший дух, наверное, вас проклинает!

Она подняла руки к голове и откинула со лба белокурые локоны. Взгляд у нее был голодный, затравленный, почти разъяренный, она пристально смотрела на меня.

– Глядите, – продолжал я, – вот вам еще доказательства правдивости моего рассказа. Вот это положили мне в гроб. – И я бросил ей на колени медальон с цепочкой, коробочку для визитных карточек и кошелек, который она мне подарила. – Вы, несомненно, их узнаете. А вот это… – Я показал ей распятие монаха. – Это положили мне на грудь уже в гробу. Возможно, оно вам пригодится – вы сможете вскоре перед ним помолиться!

Она прервала меня взмахом руки и заговорила словно во сне.

– Вы вырвались из этого склепа? – тихо спросила она, жадно оглядываясь по сторонам. – Скажите, каким образом… и… где?

Я презрительно рассмеялся, прочитав ее мысли.

– Это не имеет значения, – ответил я. – Обнаруженный мною лаз теперь закрыт и надежно завален. Я сам этим занимался! Ни одно живое существо, оставленное здесь, не сможет выбраться моим путем. Бегство невозможно.

Она издала сдавленный стон. Потом бросилась к моим ногам, беспорядочно рассыпав по полу доказательства того, что я жив.

– Фабио! Фабио! – вскричала она. – Спаси меня, пожалей меня! Выведи меня к свету, на воздух, позволь мне жить! Протащи меня через весь Неаполь, пусть толпа глазеет на мое бесчестие, пусть клеймит меня последними словами, пусть изгонит меня! Лишь позволь мне чувствовать биение крови в жилах! Я сделаю и скажу что угодно, стану кем угодно – только позволь мне жить! Я не выношу холода и темноты… жутких… страшных спутников смерти! – Она содрогнулась и вновь прижалась ко мне. – Я ведь так молода! И, в конце концов, неужели я так омерзительна? Есть женщины, счет любовникам которых идет на десятки, и все же их никто не обвиняет. Почему же я должна страдать больше, чем они?

– Почему? Почему? – яростно откликнулся я. – Потому что в кои-то веки муж берет правосудие в свои руки, в кои-то веки обманутый муж настаивает на справедливости, в кои-то веки он осмеливается покарать измену, запятнавшую его честь! Будь побольше таких, как я, стало бы меньше таких, как вы! Счет любовников на десятки! Не ваша вина, что у вас был всего один! Хочу сказать еще кое-что, касающееся вас. Не удовольствовавшись одурачиванием двух мужчин, вы попробовали так же развлечься и с предполагаемым третьим. Ага, дрожите! Пока вы думали, что я граф Олива, когда вы обручились со мной, вы писали Гвидо Феррари в Рим. Весьма очаровательные письма! Вот они! – Я швырнул их на пол рядом с ней. – Они мне больше ни к чему – я их все прочел!

Она не притронулась к письмам, и они остались лежать на полу. Она по-прежнему жалась к моим ногам, и от этих беспокойных движений плащ ее сполз с плеч, открыв драгоценности, сверкавшие на ее белой шее и руках, словно искорки света. Я коснулся ободка с бриллиантами у нее в волосах – а потом сорвал его.

– Это мое! – воскликнул я. – Так же как и кольцо, что у меня на пальце, ваш любовный дар Гвидо, который вы потом вернули мне, его законному владельцу. А это – драгоценности моей матери. Как вы посмели их надеть? Камни, которые я вам подарил, чрезвычайно вам к лицу: они краденые, сорванные с жертв кровавыми руками самого жестокого разбойника в Сицилии! Я обещал вам больше – так смотрите же! – И я откинул крышку гроба, в котором хранились остатки сокровищ Кармело Нери.

Гроб стоял на видном месте, и я разложил все так, чтобы золотые украшения и драгоценные камни сразу же бросились ей в глаза.

– Теперь вы видите, – продолжил я, – откуда взялось богатство предполагаемого графа Оливы. Я обнаружил спрятанные здесь сокровища в ночь после своих похорон. Тогда мне и в голову не приходило, для какой страшной цели они мне понадобятся! Они хорошо мне послужили и еще не иссякли – все оставшееся в вашем распоряжении!

Глава 37

При этих словах она поднялась с колен и выпрямилась. Пытаясь дрожащими руками запахнуть плащ, осторожно двинулась к разбойничьему гробу и наклонилась над ним с легкими проблесками надежды и любопытства на осунувшемся лице. Я смотрел на нее с легким удивлением: так внезапно она постарела. Нежно-розовый цвет и гладкость ее кожи исчезли, и она стала морщинистой и сухой, словно лишившись влаги под тропическим солнцем. Волосы ее растрепались и свисали спутанными золотистыми прядями. Только они да еще глаза говорили о ее молодости. Моя душа внезапно наполнилась сочувствием.

– О жена моя! – воскликнул я. – Супруга, которую я так страстно любил, за которую и вправду умер, если бы она велела! Почему ты меня предала? Я считал тебя воплощением добродетели… Да! Если бы ты выждала хоть один день после того, как сочла меня умершим, и тогда избрала Гвидо своим возлюбленным, говорю тебе, что нежность моя была столь безгранична, что я бы тебя простил! Хоть я и восстал из могилы, я бы исчез и не давал о себе знать… Да, если бы ты выждала, если бы ты хоть чуть-чуть обо мне поплакала! Но когда с твоих губ сорвалось признание в преступлении, когда я узнал, что уже через три месяца после нашей свадьбы ты начала меня дурачить, – вот тогда я понял, что моя любовь, имя, положение в обществе и честь использовались как ширма для сокрытия твоей интрижки с человеком, которого я называл другом! Боже! Кто, созданный из бренной плоти и крови, может простить такое предательство? Я такой же, как все, но я тебя любил, и соразмерно моей любви росли и мои ошибки!

Она слушала, потом подошла чуть ближе ко мне, на ее бледных губах мелькнула слабая улыбка, и она прошептала:

– Фабио! Фабио!

Я посмотрел на нее, и мой голос против моей воли сделался очень грустным и в то же время нежным:

– Да, Фабио! Что ты сделала с его призраком? Не кажется ли тебе странным это ненавистное имя? Тебе, Нина, которую я любил так, как любят не многих женщин, тебе, кто не дал мне никакой любви, тебе, разбившей мне сердце и сделавшей меня таким, каков я есть! – К горлу у меня подступил тяжелый ком, не давший мне говорить дальше.

Я был молод, и в тот момент жестоко растоптанная и разрушенная жизнь показалась мне совершенно невыносимой. Она услышала меня, и улыбка на ее лице сделалась более теплой. Она приблизилась ко мне, немного робко и умоляюще обняла рукой за шею. Грудь ее вздымалась быстро и высоко.

– Фабио, – пробормотала она. – Фабио, прости меня! Я говорила не подумав, я не испытываю к тебе ненависти! Идем! Я искуплю все твои страдания, я стану любить тебя, я буду тебе верна, я буду твоей целиком! Гляди! Ты же знаешь, что я не утратила свою красоту! – И она страстно прильнула ко мне, приблизив свои губы к моим, пытаясь рассмотреть ответ на моем лице.

Я угрюмо глядел на нее сверху вниз.

– Красоту? Лишь пищу для червей – мне до нее нет дела! Что пользы в прекрасном теле, если в нем обитает злодейская душа? Прощение? Ты слишком поздно о нем просишь! Зло, подобное причиненному мне, никогда не прощают.

Наступило молчание. Нина по-прежнему обнимала меня, но взгляд ее ощупывал меня так, будто она искала что-то потерянное. Ветер яростно бушевал в ветвях стоявших у склепа кипарисов и со свистом врывался в дыры и щели в каменной кладке, с лязгом сотрясая железную решетку наверху лесенки, – казалось, будто знаменитый главарь разбойников сбежал прямо в кандалах и пытался проникнуть сюда за своими припрятанными сокровищами. Лицо ее вдруг приняло коварное выражение, и не успел я разгадать ее намерения, как она легко и быстро выхватила кинжал из моего жилетного кармана!

– Слишком поздно?! – крикнула она с сатанинским хохотом. – Нет, не слишком! Умри, негодяй!

Яркое лезвие на мгновение сверкнуло в пляшущих огоньках света, когда она приготовилась нанести удар, но в следующую секунду я перехватил ее разящую руку и с силой рванул вниз, пытаясь завладеть оружием. Она вцепилась в кинжал с отчаянием обреченной. Задыхаясь, она боролась, изо всех сил налегая на меня, напомнив мне хищную грязную птицу, с которой мне пришлось сражаться в ночь после похорон. Несколько секунд она сопротивлялась с неестественной силой: бросалась, рвала на мне одежду, мертвой хваткой сжав кинжал. Наконец я прижал ее к полу, задыхавшуюся и выбившуюся из сил, с яростно сверкавшими глазами, вырвал у нее из руки оружие и занес его над головой.

– И кто теперь говорит об убийстве?! – с горькой усмешкой воскликнул я. – О, какой же радости вы лишились! Как бы вы торжествовали, если бы смогли поразить меня в сердце и бросить тут действительно мертвым! Какое бы новое поприще лжи открылось перед вами! Как сладко бы вы возносили молитвы с запятнанной моей кровью душой! Да! В конечном итоге вы бы обманули весь мир и умерли в ореоле святости! И вы еще смели просить меня о прощении…

Я умолк: на ее лице вдруг появилось странное изумленное выражение. Она с ошарашенным видом огляделась по сторонам, потом взгляд ее уперся в одну точку, она указала рукой в темный угол склепа и содрогнулась.

– Тише, тише! – произнесла она слабым, испуганным шепотом. – Глядите! Как неподвижно он стоит! Какой он бледный! Молчите… не двигайтесь… тише! Он не должен слышать ваш голос, я пойду к нему и все расскажу, все-все… – Она встала и с мольбой простерла перед собой руки. – Гвидо! Гвидо!

Внезапно похолодев от ужаса, я посмотрел туда, где что-то привлекло ее внимание. Все было покрыто мраком. Она схватила меня за руку.

– Убейте его! – лихорадочно прошептала она. – Убейте, и тогда я стану вас любить! Ой! – И, вскрикнув от страха, она начала быстро пятиться назад, словно на нее двигалась какая-то зловещая фигура. – Он… приближается! Нет, нет, Гвидо! Ты не коснешься меня, ты не посмеешь, Фабио умер, и я свободна, свободна!

Она остановилась, ее безумный взгляд устремился вверх. Увидела ли она там нечто ужасное? Потом, подняв обе руки, будто пытаясь защититься от неминуемого удара, и громко вскрикнув, она упала без чувств. Или замертво? Я безразлично искал ответ на этот вопрос, глядя на ее безжизненную фигуру. Вкус возмездия обжигал мне рот и наполнял меня безумным восторгом. Да, я радовался, когда выпущенная мною пуля просвистела в воздухе и принесла смерть Гвидо, но радость моя сочеталась с жалостью и грустью. Теперь же во мне не шевельнулось ничто. Грех Феррари был велик, но это она его искусила, и ее преступление было куда тяжелее, чем его. А теперь она лежала, бледная и безмолвная, в обмороке, напоминавшем смерть. А если это и вправду смерть – к чему мне это знать, а уж тем более жалеть! Вдруг тень возлюбленного и впрямь появилась перед оком ее взбудораженной виною совести? Я в этом не сомневался и едва ли удивился бы, если бы увидел рядом с собой его бледную тень, когда задумчиво смотрел на прекрасное распростертое тело изменницы, легко и непринужденно искалечившей жизнь нам обоим.

– Да, Гвидо, – негромко пробормотал я. – Ты видишь результат? Ты отмщен, бесплотный дух, отмщен, как и я. Расстанься же с миром с землей и ее обитателями! Возможно, в очищающем пламени ты избавишься от грехов своей подлой натуры и наконец добьешься прощения. Но для нее… Разве сам ад достаточно мрачен, чтобы сравниться с ее душой?

Я медленно направился к лестнице. Пора, с мрачной решимостью подумал я, оставить ее! Возможно, она умерла, а если нет – что ж, скоро умрет! Заколебавшись, я остановился. Бушевавший наверху ветер неустанно гремел железной решеткой и завывал, словно сотня выводивших скорбную песню голосов потустороннего мира. Свечи догорали, мрак в склепе сгущался. Темнота меня мало волновала: я уже привык к уродливым стенам склепа, к ползающим по ним паукам, странным невиданным жукам, к голубоватым пятнам плесени. Мятущиеся крики летучих мышей и сов, напуганных светом и попрятавшихся по укромным углам, нисколько меня не пугали – я успел свыкнуться и с этими звуками. В моем тогдашнем состоянии императорский дворец привлекал меня куда меньше, нежели эта усыпальница: каменный свидетель моей борьбы за возвращение к жизни и всем ее страданиям.

Гулкий колокол рядом с кладбищем пробил один раз. Мы исчезли с блистательного приема в гостинице почти два часа назад. Несомненно, нас уже повсюду разыскивали – но какое это имело значение! Они не явятся искать нас здесь. Когда я решительно шагнул к лестнице, когда поставил ногу на первую ступеньку, лежавшее на полу тело моей жены шевельнулось: обморок прошел. Со своего места ей не было видно, где я стоял, готовый уйти. Она что-то тихо пробормотала себе под нос, взяла в руку рассыпавшиеся пряди волос, похоже, восхитилась их цветом и густотой, поскольку принялась их гладить, и, наконец, разразилась веселым смехом – настолько неуместным среди всего, что ее окружало, что он поразил меня больше, чем ее попытка меня убить.

Потом она встала во всей своей цветущей красоте и грациозном величии. Улыбнувшись, как довольный ребенок, подчеркнуто тщательно стала приводить в порядок свое растрепанное платье. Удивленный, я остановился, наблюдая за ней. Она подошла к разбойничьей сокровищнице и принялась изучать ее содержимое: кружева, серебряные и золотые вышивки, старинные украшения. Она осторожно брала их в руки, словно пытаясь определить, сколько они стоят, потом одно за другим стала надевать драгоценности – ожерелья, браслеты и прочие женские побрякушки, – пока на ее руках и шее не осталось места. Украшения светились и переливались мириадами оттенков разноцветных драгоценных камней. Я удивился ее странному поведению, но еще не догадался о его истинном смысле. Я отошел от лестницы и незаметно приблизился к ней. Но что это? Послышался странный негромкий рокот, как если бы где-то вдали происходило землетрясение, а затем резкий хруст. Яростный порыв ветра с завыванием ворвался в склеп, словно злобный дьявол, и сильный сквозняк, налетевший от входа, задул две свечи. Моя жена, полностью поглощенная подсчетом сокровищ Кармело Нери, казалось, ничего не видела и не слышала. Вдруг она снова рассмеялась – негромким безрадостным смехом, который мог сорваться с губ древней старухи. От этих звуков кровь застыла у меня в жилах – это был смех сумасшедшей! Я громко и отчетливо позвал ее:

– Нина! Нина!

Она повернулась ко мне, по-прежнему улыбаясь: глаза ее сверкали, лицо обрело привычный румянец и свежесть, и, стоя в тусклом свете, с ниспадавшими на плечи густыми волосами, с сонмом драгоценностей, сверкавших и переливавшихся на ее белой коже, она казалась красивой какой-то неестественной, жуткой красотой. Она полуизящно-полунадменно кивнула мне, но ничего не сказала. Движимый внезапной жалостью, я снова позвал:

– Нина!

Она опять рассмеялась тем же страшным смехом.

– Да, да! Я красивая, я красивее всех! – пробормотала она. – А ты, мой Гвидо? Ты меня любишь? – Затем, подняв руку, словно требуя внимания, она воскликнула: – Слушай! – И она запела чистым, хоть и слабым голосом:

Ты чудесен, Розиньоло,

Ты велик в своей печали,

Я твоей женою стала,

Но теперь я умираю…

Когда старая знакомая мелодия эхом разнеслась по мрачному склепу, моя жгучая ненависть к этой женщине немного ослабла. Благодаря живости моего южного темперамента у меня в душе шевельнулось сочувствие. Она больше не была той красавицей, которая обманула и предала меня, в ней появились беспомощность и пугливая невинность безумия – в таком состоянии я бы ее и пальцем не тронул. Я торопливо шагнул вперед, решив вывести ее из склепа: в конце концов, не оставлю же я ее вот так. Но, когда я приблизился, она отшатнулась и, злобно топнув ногой, сделала мне знак остановиться, и ее красивые брови злобно нахмурились.

– Кто вы? – властно воскликнула она. – Вы мертвы, мертвее не бывает! Как вы смели восстать из могилы? – Тут она дерзко взглянула на меня, затем вдруг сжала руки, словно в исступленном восторге, и, обращаясь к кому-то невидимому рядом с собой, произнесла тихим веселым голосом: – Он умер, Гвидо! Разве ты не рад? – Она умолкла, явно ожидая ответа, поскольку с удивлением оглянулась, а затем продолжила: – Ты мне не ответил – ты боишься? Почему ты такой бледный и мрачный? Ты только что вернулся из Рима? Что ты услышал? Что я обманщица? О нет, я по-прежнему стану любить тебя! Ах, забыла! Ты ведь тоже умер, Гвидо! Теперь припоминаю… ты больше не сможешь мне навредить… Я свободна… и совершенно счастлива!

Улыбаясь, она снова запела:

Как прекрасно солнце в мае!

Как лучи его прекрасны!

Будто Аполлон здесь с нами

И повенчана любовь…

Опять! Глухой рокот и хруст где-то наверху. Что бы это было?

– И повенчана любовь! – прерывисто мурлыкала Нина, снова погружая унизанную драгоценностями руку в гроб с сокровищами. – Да, да! И супругой умираю… я супругой умираю… Ах! – Последнее слово было восклицанием удовольствия: она нашла игрушку, которая ее очаровала, – старинное зеркало в оправе из жемчугов.

Этот предмет, похоже, вызвал у нее невообразимую радость, и она явно не отдавала себя отчета, где находится, поскольку с совершенным безразличием села на перевернутый гроб, где некогда лежало мое неумершее тело. Продолжая тихонько напевать себе под нос, она с любовью рассматривала свое отражение и одной рукой перебирала надетые на ней драгоценности, снова и снова выстраивая их в узоры, а другой рукой поднимала зеркало к пламени свечей, вырывавших из мрака эту необычную картину. Она являла собой странное и жуткое зрелище, с нескрываемой нежностью рассматривая отражение собственной красоты в окружении гниющих гробов, безмолвно возвещавших, сколь мало стоит такая красота, играя драгоценностями, глупыми побрякушками, в обиталище скелетов, где паролем для входа служило слово «смерть»! Размышляя подобным образом, я смотрел на нее, как смотрят на мертвое тело, – уже без ненависти, а лишь с печалью.

Я утолил свою жажду мести. Я не мог воевать с этим бессмысленно улыбающимся безумным существом, у которого вырвали жало дьявольской изворотливости и хитрости и которое оттого уже не было прежней коварной женщиной. Потеря ею разума должна уравновесить мою потерю любви. Я решился попробовать снова привлечь ее внимание и открыл было рот, но и слова не успел сказать, как опять услышал странный рокот, на сей раз с громким эхом, прокатившимся где-то наверху, словно артиллерийская канонада. Прежде чем я смог угадать его причину и сделать шаг к жене, все так же сидевшей на перевернутом гробу, улыбаясь своему отражению в зеркале, прежде чем смог вымолвить слово или шевельнуться, в склепе раздался чудовищный грохот, за которым последовал целый шквал острых камней, пыли и раскрошившейся известки. В изумлении и ужасе я сделал шаг назад, лишившись дара речи и инстинктивно зажмурившись. Когда я снова открыл глаза, все вокруг погрузилось во тьму и безмолвие. Лишь снаружи ветер завывал сильнее прежнего. Его порыв пронесся по склепу, бросив мне в лицо сухую листву, и я услышал, как под яростным натиском бури громко скрипели ветви деревьев. Тише – не стон ли это? Весь дрожа и едва стоя на ногах от неописуемого ужаса, я нашарил в кармане спички и, усилием воли обуздав нервную дрожь, чиркнул одной. Пламя было таким слабым, что в первое мгновение я ничего не увидел и громко позвал:

– Нина!

Ответа не последовало.

Рядом стояла одна из погасших свечей. Я дрожащими руками зажег ее, поднял повыше и тут же громко вскрикнул от ужаса! О Господь Вседержитель, Твое отмщение уж точно превзошло мое! Огромная каменная глыба, сдвинутая с места неистовой бурей, упала с крыши склепа, рухнула прямо на то место, где пару минут назад сидела она со странной улыбкой на губах! Она лежала, раздавленная огромным весом, вдавленная в обломки моего пустого гроба… И все же, все же я не видел ничего, кроме одной торчавшей из-под камня белой руки, на пальце которой насмешливо сверкало обручальное кольцо! Я видел, как рука яростно дергалась, ударяясь о землю, а потом затихла. Меня охватил ужас. Мне и теперь снится эта дергающаяся рука с ослепительно сверкающими на ней драгоценностями. Она призывает, зовет, угрожает и просит! А когда мне настанет время умирать, она поманит меня к могиле! Видневшийся из-под обломков кусочек ее дорогого платья приковал мой взгляд, и я заметил, как из-под камня начала обильно сочиться кровь – из-под массивного камня, ставшего ее страшным надгробием, который ни один человек не смог бы сдвинуть с места! Боже Праведный! Как же быстро струился алый поток жизни, пятная жуткими темными разводами белоснежные кружева ее платья! Шатаясь, словно пьяный, наполовину обезумевший от всего пережитого, я подошел и коснулся маленькой белой руки, неподвижно лежавшей на земле. Наклонив голову, я едва не поцеловал ее, но какое-то странное отвращение охватило меня и удержало от этого!

В оцепенении от охватившего меня отчаяния я стал искать и наконец нашел упавшее на пол распятие монаха Чиприано. Я сомкнул на нем ее еще теплые пальцы и положил на землю. Какое-то неестественное и ужасное спокойствие охладило трепет моих натянутых, как струна, нервов.

– Это все, что я могу для тебя сделать! – бессвязно пробормотал я. – Да простит тебя Христос, хотя я не могу! – И, прикрыв глаза, чтобы не видеть этого зрелища, я отвернулся.

Потом словно одержимый я рванулся к лестнице и, дойдя до первой ступеньки, задул свечу, которую держал в руке. Что-то заставило меня оглянуться, и я увидел то, что вижу и теперь и что буду видеть всегда, до самого своего смертного часа! После падения огромной глыбы в крыше склепа образовалась дыра, в которую проникал длинный призрачный луч лунного света. Зеленоватый отсвет, будто небесный светильник, делал окружавшую тьму еще гуще, с поразительной четкостью высвечивая лишь один предмет – тонкую руку, торчавшую из-под глыбы, белую, как альпийский снег!

Я дико смотрел на нее, сверкание драгоценностей резало мне глаза, сияние серебряного распятия, зажатого в окоченевших пальцах, сводило с ума. С криком невыразимого ужаса я буквально взлетел вверх по ступеням, открыл железную калитку, через которую она уже никогда не пройдет, и выскочил на свободу к свежему воздуху, подставив лицо ветру, бушевавшему, как мои страсти. С какой яростной поспешностью я захлопнул дверь в склеп! С какой дьявольской осмотрительностью запер ее и проверил замок! Нет, я еще не до конца осознал, что она и вправду мертва, и поймал себя на том, что твержу вслух:

– Наконец-то, наконец-то в безопасности! Ей не убежать, я завалил потайной ход, никто не услышит ее криков, она немного побьется, но скоро все кончится. Она больше не станет смеяться, не станет целовать, не станет любить, не станет врать и дурачить мужчин! Она погребена, как и я, – заживо!

Бормоча себе под нос эти слова и перемежая их рыданиями, я повернулся навстречу яростному реву ночной бури. Мысли у меня путались, ноги дрожали и еле держали меня, небеса и земля содрогались надо мной и подо мной, словно разбушевавшееся море. Луна ошеломленно глядела на меня сквозь стремительно мчавшиеся тучи, и вся вселенная вокруг меня превратилась в бесформенный хаос. И все же я двинулся навстречу своей судьбе, навсегда оставив ее позади!

Никем не узнанный и не преследуемый, я уехал из Неаполя. Завернувшись в плащ, в каком-то тяжелом забытьи улегся на палубе «Рондинеллы». Мое появление и внешний вид явно не вызвали никаких подозрений у капитана, старого Антонио Барди, с которым мой друг Андреа договорился о моей поездке, вряд ли догадываясь о том, какого пассажира он на самом деле рекомендовал.

Утро выдалось чудесное: сверкающие волны вставали на цыпочки, чтобы поцеловать еще не унявший порывов ветер, и солнце великолепной широкой улыбкой озаряло весь свет! Отягощенный бременем мучений, совершенно вымотанный от нервного напряжения, я, словно в лихорадочном бреду, смотрел на все, что меня окружало: на ликующий свет, на лазурную рябь вод, на удаляющуюся кромку родных берегов. Все казалось мне размытым, неясным и нереальным, хотя душа моя недреманным оком продолжала смотреть вниз, в те мрачные бездны, где лежала она, умолкшая навсегда. Ибо теперь я знал, что она мертва. Ее убила судьба, а не я. Пусть непокаявшуюся, пусть в полной мере торжествующую в своем предательстве, даже безумную – я все же спас бы ее, хоть она и пыталась меня убить. Все же хорошо, что каменная глыба упала… Кто знает! Если бы она осталась жить… Я старался не думать о ней и, вытащив из кармана ключ от склепа, бросил его в море, где он исчез с легким всплеском. Все кончилось, никто меня не преследовал, никто не спрашивал, куда я направляюсь.

Я прибыл в Чивитавеккья, не услышав ни единого вопроса, и оттуда отправился в Ливорно, где сел на торговый корабль, шедший в Южную Америку. Так я затерялся в этом мире, так фактически во второй раз оказался похороненным заживо. Меня надежно погребли в первозданных лесах, и спасения оттуда я не ищу.

В рядовом поселенце с изнуренным лицом и седыми волосами, наравне с остальными работающими на вырубке густых сорняков и ядовитого подлеска, расчищая участок в непроходимых дебрях, никто никогда не узнает сильного мрачного человека, в свое время известного как богатый и влиятельный граф Олива, чье столь странное и внезапное исчезновение наделало в Италии много шума. Как-то раз, находясь в ближайшем городе, я увидел в газете статью, озаглавленную «Загадочное происшествие в Неаполе», и внимательно прочел ее с какой-то вялой веселостью.

Из статьи я узнал, что графа Оливу разыскивают. Его внезапный отъезд вместе с новоиспеченной женой, бывшей графиней Романи, в вечер после венчания вызвал в городе совершеннейшее волнение. Владелец гостиницы, где проживал граф, посылал повсюду запросы, как и бывший камердинер графа, некто Винченцо Фламма. Полиция и власти будут благодарны за любые предоставленные сведения. Если в течение двенадцати месяцев не поступит никаких известий, огромные владения семейства Романи, ввиду отсутствия наследников, будут переданы в королевскую казну.

Дальше следовало много всего в том же духе, и все это я прочел с полным равнодушием. «Почему они не обыскали склеп Романи?» – мрачно подумал я. Там бы они обнаружили самые достоверные сведения! Однако я прекрасно знаю неаполитанцев: они боязливы и суеверны, они скорее обнимутся с больным холерой, нежели станут обыскивать склеп. Одно меня порадовало: предполагаемая судьба моего наследства. Итальянская корона являла собой самого благородного наследника, какого только можно было желать! Я вернулся в свою лесную хижину, ощущая странное душевное спокойствие.

Как я говорил в самом начале, я мертв, и миру с его суматошной жизнью и стремлениями нет до меня никакого дела. Высокие деревья, птицы и шелестящие травы – вот мои друзья и спутники. Они, и только они иногда становятся безмолвными свидетелями приступов мучительной и горькой тоски, время от времени одолевающих меня. Ведь страдаю я всегда. Это естественно. Месть сладка! Но кто опишет ужасы воспоминаний? Мое отмщение пало на мою же голову. Я на это не жалуюсь – это закон равновесия, и он справедлив. Я никого не виню, кроме нее, женщины, ставшей причиной моих ошибок и прегрешений. Пусть она и мертва, но я ее не прощаю – пытался, но не могу! Разве мужчины способны до конца простить женщин, искалечивших их жизнь? Что до меня, то я чувствую: это еще не конец. Когда моя душа вырвется из своего бренного узилища, я, наверное, по-прежнему останусь обречен каким-то странным образом преследовать ее неуловимый предательский дух в черных безднах ада, куда более темных, чем описывал Данте: она – в образе блуждающего пламени, а я – ее неотступная тень. Она – летящая передо мной в постыдном страхе, а я – спешащий за ней в неустанном гневе. И так на веки вечные!

Но я не прошу о жалости, она мне не нужна. Я наказал виновных и, делая это, пострадал гораздо больше их – так и должно быть. Я не чувствую ни сожаления, ни раскаяния, меня волнует одно, только одно – так, глупая фантазия! Она случается у меня по ночам, когда огромный лик луны взирает на меня с небес. В этих широтах луна очень большая, она походит на облаченную в золотые одежды повелительницу миров, когда в своем величественном сиянии плывет по темно-лиловому небу. Я как могу прячусь от ее лучей, затворяя ставни на узком окошке моей одинокой лесной хижины. Однако, что бы я ни делал, один лучик всегда проникает внутрь, презирая все мои попытки противостоять ему. Он светит под дверь или же в какую-то незаметную щель между досками. Я тщетно пытаюсь отыскать место его проникновения.

Луна в этих широтах нежно-янтарного цвета, и я не могу понять, почему так часто навещающий меня бледный лучик – зеленый. Мертвенно-, холодно-, водянисто-зеленый, и в нем, словно лилию в изумрудном пруду, я вижу маленькую белую руку с драгоценностями, сверкающими, словно капли росы! Рука движется, поднимается, маленькие пальчики угрожающе указывают на меня, дрожат, а затем… они медленно, неотвратимо и повелительно манят меня к себе. Вперед! Вперед! В какой-то неведомый край ужасных тайн, где Свет и Любовь больше никогда не засияют для меня.

1

Популярная неаполитанская песня. – Примеч. автора.

2

Цитата из пьесы У. Шекспира «Король Лир». – Примеч. ред.

3

Исчезнувшая звезда (ит.).

4

Французская золотая монета в 20 франков. – Примеч. ред.

5

Разновидность народной итальянской песни. – Примеч. ред.

6

Палестрина, Джованни Пьерлуиджи да (1525–1594) – итальянский композитор эпохи Ренессанса. – Примеч. ред.

Content

Мария Корелли
Вендетта, или История всеми забытого

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

1