Роберт Аллен

Глобальная

экономическая

история

Краткое введение

Перевод с английского

Юрия Каптуревского

Аллен, Р. — Глобальная экономическая история: Краткое введение [Текст] / пер. с англ. Юрия Каптуревского.

М.: Изд-во Института Гайдара, 2013

ISBN 978-5-93255-370-1

Почему одни страны богаты, а другие бедны? В начале XVI века разница в доходах в мире была небольшой, но разрыв резко вырос после того, как Колумб открыл Америку. В этой книге профессор Оксфордского университета Роберт Аллен показывает, как взаимодействие географии, глобализации, технологических изменений и экономической политики определяет богатство и бедность народов. Автор утверждает, что промышленная революция была прорывным ответом Британии на вызов глобализации. Западная Европа и Северная Америка присоединились к Британии, образовав клуб богатых стран, проводя политику создания национального рынка посредством упразднения внутренних тарифов и инвестиций в транспорт, введения тарифов на импорт для защиты слабых отраслей от британской конкуренции, создания банков для стабилизации валюты и мобилизации внутренних сбережений в инвестиционных целях, а также поддержки массового образования для подготовки людей к работе в промышленности. Благодаря созданию и внедрению новых технологий эти страны становились только богаче. Лишь немногим странам — Японии, Советской России, Южной Корее, Тайваню и, возможно, Китаю — удалось догнать Запад с помощью форсированной индустриализации и творческого ответа на технологические вызовы.

Благодарности

Я хотел бы выразить искреннюю признательность всем тем, кто оказывал мне научную помощь в процессе реконструкции мировой истории заработной платы и цен — Стюарту Мюррею и Шери Меткалф, Иену Кею и Алексу Вейли, Виктории Бейтмен и Роману Студеру, Томми Мерфи и Эрику Шнейдеру. Внимание моих ассистентов к деталям, а также их мысли о проекте и посвященном ему тексте были поистине бесценными. Я высоко ценю помощь, оказанную мне друзьями, прочитавшими черновики книги и высказавшими свои суждения о рассматриваемых в ней вопросах. Я бесконечно благодарен Полу Дэвиду, Ларри Элдреджу, Стэну Энгерману, Джеймсу Фенске, Тиму Лев- нигу, Роджеру Гудмену, Филу Хоффману, Крису Киссане, Питеру Линдерту, Бранко Милановичу, Патрику О’Брайену, Жилю Постель-Винэ, Джиму Робинсону, Жану-Лорену Розенталю, Кену Соколоффу, Антонии Стречей, Фрэнсису Тилю, Питеру Темину, Яну Люйтену ван Зан- дену, Лоуренсу Уайтхеду, Джеффу Уильямсону и Нику Вулли. Мой сын Мэттью Аллен и жена Дайана Франк сохраняли радость жизни и оказывали всяческую поддержку, несмотря на мою зацикленность на этом проекте и бесконечные просьбы прокомментировать черновые записи. Надеюсь, мои родные получат удовольствие от чтения этой книги. Я признателен за многолетнее финансирование научных исследований в рамках Группы по глобальной истории цен и доходов, которое осуществляли Канадский совет в сфере общественных наук и по гуманитарным исследованиям, а также Национальный научный фонд США.

Я посвящаю эту книгу моему сыну Мэттью и его поколению. Надеюсь, что понимание того, как мир стал таким, каким он является, поможет им стать лучше.

ГЛАВА 1

ВЕЛИКОЕ РАСХОЖДЕНИЕ

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ история — королева общественных наук. Ее предмет составляют «природа и причины богатства народов» (название знаменитой книги Адама Смита). Экономисты ищут «причины» во вневременной теории экономического развития, тогда как экономические историки находят их в динамическом процессе исторических изменений. В последние годы экономическая история вызывает повышенный интерес, обусловленный тем, что масштаб ее основного вопроса: «Почему некоторые страны богаты, а другие остаются в бедности?» — приобрел глобальный характер. Всего 50 лет назад он звучал совсем иначе: «Почему промышленная революция началась в Англии, а не во Франции?» Исследования о Китае, Индии и Ближнем Востоке открыли нам глаза на внутренне присущий великим цивилизациям мира динамизм. Поэтому сегодня мы должны задать себе вопрос о том, почему экономический рост начался в Европе, а не в Азии или Африке?

Данные о доходах наших далеких предков не слишком надежны, но все выглядит так, что в начале XVI столетия различия в уровне благосостояния между странами мира были не слишком велики. Современное разделение на богатые и бедные государства начинает зарождаться в эпоху, когда Васко да Гама отправился в Индию, а Христофор Колумб открыл Америку.

Последние 500 лет истории человечества мы можем разделить на три периода. Первый из них, продолжавшийся в XVI–XVIII вв., был эпохой меркантилизма. Она началась с путешествий Христофора Колумба и Васко да Гамы, положивших начало формированию интегрированной глобальной экономики. Завершением меркантилистской эпохи и началом нового периода стала промышленная революция. Южная и Северная Америка была заселена колонистами из Европы и экспортировала серебро, сахар и табак; для того чтобы производить эти товары, была организована доставка в Америку африканских рабов; а Азия торговала с Европой специями и пряностями, текстильными изделиями и фарфором. Ведущие европейские страны стремились к расширению торговли, захватывая колонии. Чтобы помешать торговле с ними других государств, использовались внешние таможенные тарифы и войны. Европейская промышленность росла благодаря колониальной торговле, но экономическое развитие само по себе не было целью.

Все изменилось в XIX в., в эпоху догоняющего развития. К тому времени как Наполеон Бонапарт потерпел поражение в битве при Ватерлоо (1815 г.), Великобритания заняла лидирующие позиции в промышленности. Конкуренцию ей не могла составить ни одна другая страна мира. Западная Европа и США сделали экономическое развитие главным приоритетом и использовали для его обеспечения стандартный набор целенаправленных действий: создание единого общенационального рынка посредством устранения внутренних сборов и пошлин и строительства транспортной инфраструктуры; введение внешних таможенных тарифов, направленных на защиту собственной промышленности от конкуренции со стороны Англии; вменение банкам ответственности за стабилизацию национальной денежной единицы и финансирование промышленного развития; и введение массового образования, направленного на повышение качества рабочей силы. Эта экономическая политика была успешно осуществлена странами Западной Европы и Северной Америки, сформировавшими вместе с Великобританией современный клуб богатых государств. Латиноамериканские страны использовали ее в неполном объеме и без особого успеха. Конкуренция со стороны Англии привела к деиндустриализации большей части азиатских стран. После того как в 1807 г. Великобритания прекратила торговлю рабами, основными экспортными товарами Африки были пальмовое масло, какао и полезные ископаемые.

В XX столетии выяснилось, что экономическая политика, доказавшая, казалось бы, свою действенность в Западной Европе (особенно в Германии) и в США, при использовании ее в менее развитых странах приносит не столь высокие результаты. Большая часть технологий создается в богатых странах мира. При этом новые технологические решения, направленные на повышение производительности всё более дорогого труда, предполагают применение всё большего объема капитала. В странах с низкой заработной платой значительная часть новых технологий неэффективна с точки зрения затрат, но переход на трудосберегающие технологии является для этих государств единственным способом догнать Запад. Большинство стран мира в определенной степени уже перешли на современные технологии. Однако их недостаточно быстрое внедрение не позволило «отстающим» догнать и перегнать богатые государства. Страны, которым в XX в. удалось сократить разрыв с Западом, использовали экономическую политику «большого толчка», которая основывалась на использовании планирования и координации инвестиций.

Прежде чем мы узнаем, как разбогатели некоторые народы, необходимо установить, когда они приобрели богатство. В XVI–XVIII вв. богатые сегодня страны ненамного опережали остальной мир. Их лидерство может быть измерено в показателе ВВП (валового внутреннего продукта) надушу населения (табл. 1).

В 1820 г. Европа уже была самым богатым континентом. Европейский ВВП надушу населения был в два раза выше, чем в большинстве других регионов мира. Самой процветающей страной Европы, в свою очередь, были Нидерланды, со средним доходом (ВВП) 1838 долларов на душу населения. Бурный экономический рост Нидерландов начался в XVII столетии, и для остальных европейских государств основой вопрос экономической политики заключался в том, как сравняться с голландцами. Найти ответ на него удалось англичанам. Проходившая на протяжении жизни двух поколений промышленная революция позволила Великобритании в 1820 г. стать второй по богатству экономикой мира с доходом 1706 долларов на душу населения. В то время в Западной Европе и английских «ответвлениях» (Канада, Австралия, Новая Зеландия и США) доходы составляли 1100–1200 долларов. Остальной мир находился далеко позади (доходы в диапазоне 500–700 долларов). Самым бедным континентом была Африка (415 долларов).

Начиная с 1820 г. и до настоящего времени разрывы в доходах, за некоторыми исключениями, еще более расширились. Богатые в 1820 г. страны стали еще богаче. В самых богатых государствах мира сегодня доходы составляют в среднем 25000-30000 долларов, в то время как в странах Азии и Латинской Америке —5000-10000 долларов, а в африканских странах к югу от Сахары — всего 1387 долларов. Феномен расхождения показан на рис. 1. Мы видим, что находящиеся в правой его части регионы, получавшие высокие доходы еще в 1820 г., характеризовались и самыми большими факторами роста доходов, в то время как регионы, расположенные в левой его части, с более низкими начальными доходами, — относительно меньшими факторами роста. В Европе и в английских ответвлениях наблюдался 17-25-кратный прирост дохода. В Восточной Европе и в большинстве азиатских стран экономический рост начался с более низких доходов и реализованный прирост оказался ю-кратным. Южную Азию, Ближний Восток и большую часть Африки к югу от Сахары удача обошла стороной. Они были самыми бедными в 1820 г., и к настоящему моменту их доходы увеличились всего в 3–6 раз. Разрыв этих регионов с Западом увеличился еще больше. Данная матрица описывается «уравнением расхождения».

Впрочем, здесь бывают и исключения. Важнейшим из них является Восточная Азия — регион, которому удалось пойти наперекор тенденции и улучшить свое положение. Наибольшего успеха в XX в. добилась Япония. В 1820 г. это была бедная страна, которая со временем ликвидировала разрыв в доходах с Западом. Столь же быстрым был экономический рост Южной Кореи и Тайваня. Еще один пример успешного развития (хотя и менее уверенного) — СССР. В наши дни этот же «фокус» может повторить Китай.

Важнейшими причинами расхождения в мировых доходах были индустриализация и деиндустриализация (рис. 2). В 1750 г. основная часть мануфактурного производства была сосредоточена в Китае (33 % мирового выпуска) и на Индийском субконтиненте (25 %). По показателю душевого объема производства Азия отставала от наиболее богатых стран Западной Европы, но различия были незначительными. К 1913 г. мир изменился. Доли Китая и Индии снизились до 4 % и 1 % соответственно. На Великобританию, США и Европу приходилось три четверти производства. По показателю душевого промышленного выпуска Великобритания опережала Китай в 38 раз, а Индию — в 58 раз. Причиной тому был не только огромный рост выпуска в Англии, но и абсолютное снижение промышленного выпуска в Китае и Индии, так как их текстильная и металлургическая отрасли были вытеснены с рынка западными производителями, перешедшими к тому времени на механизированное производство. В XIX столетии Азия, которая была мировым центром обрабатывающих производств, превратилась в совокупность слаборазвитых стран, специализировавшихся на производстве и экспорте сельскохозяйственной сырьевой продукции.

Кроме того, рис. 2 проливает свет на некоторые поворотные пункты мировой истории. Важнейшим событием 1750–1880 гг. была английская промышленная революция. В это время доля Великобритании в мировом промышленном производстве увеличилась с 2 % до 23 %. Конкуренция со стороны английских предприятий привела к разрушению традиционного производства в Азии. Период с 1880-х гг. и до начала Второй мировой войны был отмечен индустриализацией в США и в особенности Германии. В 1938 г. на долю этих стран приходилось, соответственно, 33 % и 24 % мирового производства. Под напором конкурентов Англия вынуждена была отступить, и ее доля снизилась до 13 %. После Второй мировой войны резко увеличилась доля СССР в мировом промышленном производстве, сохранявшаяся до конца 1980-х гг., когда постсоветские страны вошли в экономическое пике. Мы видим на рис. 2 и восточноазиатское чудо, выразившееся в увеличении до 17 % доли Японии, Тайваня и Южной Кореи в мировом производстве. Результатом начавшейся в 1980-х гг. индустриализации Китая стало увеличение его доли в промышленном выпуске мира до 9 %. Если Китаю удастся догнать Запад, это будет означать, что «колесо» мировой истории совершило полный оборот вокруг своей оси.

РЕАЛЬНАЯ ЗАРАБОТНАЯ ПЛАТА

ВВП отнюдь не является адекватным показателем благосостояния. При его исчислении множество других важных факторов, таких как состояние здоровья людей, ожидаемая продолжительность их жизни и уровень образования, выносится за скобки. К тому же довольно часто расчеты ВВП невозможны в силу отсутствия данных. В любом случае этот показатель вводит нас в заблуждение, так как он усредняет доходы богатых и доходы бедных. Обойти эти проблемы позволяет исчисление «реальной заработной платы» (под ней понимается уровень жизни, которого можно достичь благодаря денежным доходам человека). Показатель реальной заработной платы позволяет нам довольно много узнать об уровне жизни среднего гражданина. Он помогает объяснить происхождение и распространение современной промышленности, благодаря стимулу к увеличению количества оборудования, используемого каждым рабочим везде, где человеческий труд ценится очень дорого.

Мое внимание будет сосредоточено на трудящихся, на рабочих. Для того чтобы измерить уровень их жизни, получаемую рабочими заработную плату необходимо сравнивать с ценами на потребительские товары. Эти цены, в свою очередь, должны усредняться в процессе расчета индекса потребительских цен. Мой индекс включает в себя сведенные до «абсолютного минимума, необходимого для существования» расходы на поддержание жизни человека (то есть он остается в живых с наименьшими затратами). Это почти вегетарианская диета. Большая часть потребляемых человеком калорий содержится в кашах или хлебе из пресного теста. Дополнением к ним служат богатые белками бобовые культуры и сливочное или растительное масло как основные источники небольшого количества жира. Такой была обычная пища людей в начале XVI в. Голландский купец Франциско Пелсарт, побывавший в Индии в начале XVII столетия, писал, что жившие в районе Дели индийцы питались «в небольших количествах исключительно кеджери, изготовленным из зеленых бобов смешанных с рисом… вечером эту смесь едят с маслом, а днем они понемногу жуют сухие бобы или другие злаки». Трудящимся «плохо знаком вкус мяса»1. Впрочем, следует помнить о существовавшем в Индии табу на потребление многих видов мяса.

В табл. 2 представлена матрица потребления взрослого мужчины, определяемая из необходимого для существования абсолютного минимума различных товаров. Основу питания образуют самые дешевые в каждой части света хлебные злаки. На северо-западе Европы это был овес, в Мексике — кукуруза, в Северной Индии — просо, в прибрежных районах Китая — рис и т. д. Количество зерна подбиралось таким образом, чтобы человек получал 1940 калорий в день. Непродовольственные расходы ограничены несколькими отрезами ткани и небольшим количеством топлива и свечей. Большая часть расходов связана с приобретением хлеба насущного. Неудивительно, что основу рациона питания образуют углеводы.

Что касается уровня жизни, то основной вопрос заключается в том, способен ли занятый полный рабочий день трудящийся зарабатывать достаточно для того, чтобы обеспечить семью абсолютным минимумом товаров, необходимых для ее существования. На рис. з представлены данные о соотношении заработков в расчете на полный рабочий день и стоимости прожиточного минимума семьи. Сегодня в большинстве европейских стран уровень жизни примерно одинаков. Точно такая же картина в последний раз наблюдалась в XV в. Высоким был и уровень жизни: заработная плата рабочих примерно в четыре раза превосходила стоимость абютного минимума товаров, необходимых для существования. К XVIII столетию положение в корне изменилось. Произошло расслоение европейских стран по доходам. Уровень жизни на континенте резко снизился — на свой заработок трудящийся мог приобрести только перечисленные в табл. 2 товары или их эквивалент. В Средние века флорентийские наемные работники регулярно потребляли хлеб, но к XVIII в. они могли себе позволить только поленту из кукурузной муки (кукуруза была совсем недавно завезена из Америки).

И наоборот, в Амстердаме и Лондоне заработная плата рабочих по-прежнему в четыре раза превышала абсолютный минимум товаров, необходимых для существования. В 1750 г- трудовой люд Лондона не только мог съедать на завтрак не одну, а четыре порции овсянки. Наемные работники получили возможность потреблять в четыре раза больше и других продуктов (табл. 2). Произошло качественное улучшение рациона питания, пополнившегося пшеничным хлебом, мясом и пивом. Приверженность блюдам из овса сохранялась только в кельтском окаймлении британского мира. По замечанию доктора Джонсона (Сэмюэла Джонсона), «в Англии овес идет на корм лошадям, но в Шотландии он помогает выжить людям»2. В Южной Англии заработная плата позволяла рабочим покупать книги, зеркала, сахар и чай, считавшиеся в XVIII в. предметами роскоши.

Расхождение в уровнях реальной заработной платы между различными регионами мира было не менее резким, чем разрыв в душевом ВВП. На рис. 4 представлены данные о динамике реальной заработной платы рабочих в Лондоне начиная с 1300 г. и до наших дней и в Пекине (начиная с 1738 г.). Если в 1820 г. лондонская реальная заработная плата уже в четыре раза превосходила абсолютный минимум товаров, необходимых для существования, то после 1870 г. соответствующий показатель возрос почти в 50 раз.

В то же время в беднейших странах мира и в наши дни реальная заработная плата находится на уровне абсолютного минимума товаров, необходимых для существования человека. В 1990 г. Всемирный банк установил мировую черту бедности на уровне 1 доллара в день (сегодня она, благодаря инфляции, возросла до 1,25 доллара)3. Эти данные, основывающиеся на современной черте бедности в бедных странах, соотносятся с данными о прожиточном минимуме, приведенными в табл. 2. В ценах 2010 г. стоимость минимальной душевой потребительской корзины составляет в среднем 1,3 доллара в день. Сегодня доходы, находящиеся ниже этой черты, получают более 1 млрд жителей Земли (15 % населения планеты). В начале XVI столетия доля людей, заработки которых не достигали абсолютного минимума товаров, необходимых для существования человека, была значительно выше. Столь же бедными были в XIX в. и трудящиеся Пекина. Несмотря на очень высокие темпы экономического роста в Китае в последние десятилетия, заработок рабочих превышает уровень прожиточного минимума всего в б раз (английские трудящиеся достигли этого уровня оплаты труда еще 150 лет назад).

У нас имеется возможность оценить, насколько низкими были доходы в 1820 г., данные о которых представлены в табл.1 (и выражены в долларах 1990 г.). В то время норма натурального потребления составляла 1 доллар в день или 365 долларов в год. В 1820 г. в африканских странах к югу от Сахары средний доход достиг 415 долларов, что всего на 15 % превышало стоимость абсолютного минимума товаров, необходимых для существования человека. Таким был уровень жизни подавляющего большинства населения этих стран. В странах Азии и Восточной Европы, с их более капиталоемкими сельскохозяйственными системами и иерархическими обществами, средние доходы были немного более высокими — всего 500–700 долларов. Доходы большинства людей находились на уровне прожиточного минимума, а большая часть производившегося ими прибавочного продукта изымалась государством, аристократией и богатыми купцами. Доходы жителей стран европейского Северо-Запада и США превышали стоимость абсолютного минимума товаров, необходимых для существования человека, в 4–6 раз. Как показано на рис. 3, только в этих обществах реальная заработная плата трудящихся была выше прожиточного минимума. Народное хозяйство этих стран было достаточно производительным и для того, чтобы обеспечить существование аристократии и купечества.

Потребление на уровне абсолютного минимума, необходимого для существования, имеет важные последствия для общественного благосостояния и экономического прогресса. Во-первых, людей, рацион которых близок к минимальному, отличает низкий рост. После того как в рационе итальянцев произошел сдвиг от хлеба к поленте, средний рост призывников в армию Габсбургов уменьшился со 167 см до 162 см^4. Напротив, средний рост английского солдата благодаря лучшему питанию увеличился в XVIII в. до 172 см. (Сегодня в США, Великобритании и Италии средний рост мужчин составляет 176–178 см, а в Голландии —184 см). При недостаточном питании одновременно со снижением роста происходит сокращение показателя ожидаемой продолжительности жизни человека, а также ухудшается состояние его здоровья в целом. Во-вторых, потребление на уровне прожиточного минимума обусловливает более низкий уровень образования. Сэр Фредерик Иден, изучавший матрицы доходов и потребления населения Англии в 1790-х гг., описывал лондонского садовника, которому школьное обучение двоих детей обходилось в 6 пенсов в неделю. Семья покупала пшеничный хлеб, мясо, пиво, чай и сахар. При этом доходы самого садовника (37,75 фунтов стерлингов в год) превышали прожиточный минимум (немногим менее ю фунтов стерлингов), примерно в четыре раза^5. Если бы доходы кормильца внезапно уменьшились, семье пришлось бы экономить. Наверное, мало кто сомневается, что детям садовника пришлось бы оставить школу. Вклад высокой заработной платы в экономический рост выражается в хорошем здоровье людей и поддержке массового образования. И наконец, как это ни парадоксально, но потребление на уровне абсолютного минимума, необходимого для существования, подрывает экономическую мотивацию к хозяйственному развитию страны. Потребность в увеличении дневного выпуска огромна, но труд настолько дешев, что у бизнеса отсутствуют стимулы к изобретениям или внедрению машинного оборудования, позволяющего обеспечить повышение производительности. Потребление на уровне абсолютного минимума, необходимого для существования, — это ловушка бедности. Промышленная революция была не только причиной, но и следствием высокой заработной платы трудящихся.

ГЛАВА 2

Возвышение Запада

Почему неравенство между различными странами и регионами постоянно возрастает? Важную роль в этом процессе играют такие «фундаментальные» факторы, как география, институты, культура, а также «исторические случайности».

Обратимся к географии. Естественный ареал распространения малярии ограничен тропиками, а английские угольные месторождения стали «топливом» промышленной революции. Впрочем, в большинстве случаев географический фактор не может рассматриваться как единственное объяснение, так как он в значительной степени зависит от технологий и экономических возможностей; безусловно, одна из целей разработки технологий заключается в смягчении бремени плохих географических условий. В XVIII столетии, например, территориальное размещение металлургических производств определялось в зависимости от того, где находились месторождения угля и железной руды. Сегодня морские перевозки настолько дешевы, что Япония и Южная Корея получают необходимые им уголь и железную руду из Австралии и Бразилии.

Еще одно распространенное объяснение экономических успехов — культура. Например, Макс Вебер утверждал, что протестантизм оказал решающее влияние на то, что жители Северной Европы в большей степени, чем население других регионов мира, привержены рациональному поведению и упорному труду. В 1905 г., когда английский протестант, по сравнению с итальянцем-католиком, был гораздо более обеспеченным человеком, теория Вебера воспринималась как вполне убедительная. Сегодня, однако, верно обратное и идеи М. Вебера больше не кажутся убедительными. Согласно другой культурной концепции бедность фермеров и крестьян третьего мира обусловлена тем, что они сохраняют верность традиционным методам ведения сельского хозяйства и игнорируют экономические стимулы или неправильно реагируют на них. В действительности, все обстоит с точностью до наоборот. И в бедных странах фермеры экспериментируют с новыми культурами и методами производства, используют наемный труд в той степени, в которой он окупает себя, применяют, если это экономически оправданно, современные удобрения и семена, и, точно так же, как фермеры в богатых странах, изменяют состав выращиваемых культур в ответ на ценовые сдвиги. Бедность же крестьян обусловлена не культурой, а низкими ценами на сельскохозяйственную продукцию, а также отсутствием техники и технологий, соответствующих местным условиям, а не отказом от их использования.

Мы ставим под сомнение только те культурные объяснения, авторы которых ссылаются на иррациональность поведения и леность людей. Некоторые аспекты культуры действительно оказывают влияние на результаты функционирования экономики. Начиная с XVII в. необходимыми (хотя и не достаточными) условиями экономического успеха становятся массовые грамотность и навыки ведения счета. Эти ментальные умения способствовали процветанию торговли, а также развитию науки и технологий. Навыки чтения, письма и счета приобретаются и распространяются благодаря массовому образованию, превратившемуся в универсальную стратегию экономического развития.

Ученые горячо обсуждают вопрос о важности политических и правовых институтов. По мнению многих экономистов, экономический успех является результатом защищенности прав собственности, низких налогов и минимального вмешательства государства. Автократическое руководство отрицательно сказывается на показателях роста, так как оно ведет к повышению налогов, регулированию экономики, коррупции и погоне за рентой. В свою очередь, все перечисленные выше факторы ослабляют стимулы к производству. Применяя эти воззрения к истории, их сторонники утверждают, что абсолютистские монархии (Испания и Франция) или империи (Китай, Древний Рим или государство ацтеков) подавляли экономическую деятельность, налагая запреты на международную торговлю и угрожая не только собственности, но и самой жизни людей. Эта точка зрения является своеобразным эхом взглядов Адама Смита и других либералов XVIII столетия, когда успешное экономическое развитие объяснялось приходом на смену абсолютизму представительного правления. В результате восстания голландцев против испанского владычества в 1568 г. была учреждена республика, после чего начался быстрый рост ее экономики. В начале XVII в. развитие английской экономики несколько замедлилось, что во многом стало следствием правления Якова I и Карла I.Эти монархи облагали подданных незаконными налогами, поборами и принудительными займами. Попытки распустившего парламент Карла I установить единоличное правление провалились. В стране началась гражданская война, и в 1649 г. король был обвинен в государственной измене и казнен. Противостояние короны и парламента продолжилось и после восстановления монархии. Его кульминацией стала Славная революция (1688 г.), которая привела к свержению Якова II и его бегству из страны, после чего английский парламент возвел на престол Вильгельма III Оранского и его супругу Марию. Признание высшей власти парламента означало ограничение абсолютизма, следствием чего стал быстрый рост экономики. В этом и заключается, по мнению экономистов, ход истории.

В то время как экономисты пели осанну преимуществам государственных институтов Англии, историки продолжали исследование механизма реального функционирования абсолютной монархии и восточных деспотий. В большинстве своем они приходят к выводу, что эти формы правления способствуют миру, порядку и искусному государственному управлению. В результате торговля в стране процветает, растут города и повышается степень региональной специализации. Следствием последней становится процесс, который следовало бы назвать «смитовским ростом». Самой страшной угрозой процветанию монархий были вторжения варваров, привлеченных богатствами цивилизации, а отнюдь не экспроприации или вмешательство императора в хозяйственную жизнь.

ПЕРВАЯ ГЛОБАЛИЗАЦИЯ

Если институты, культура и география всегда остаются где-то на заднем плане, то непосредственными причинами неравномерного развития выступают технические изменения, глобализация и экономическая политика. Более того, результатом первой фазы глобализации в конце XV столетия (начавшейся вместе с морскими походами Христофора Колумба, Фернана Магеллана и других великих путешественников) была сама промышленная революция. Таким образом, великое расхождение начинается одновременно с первой глобализацией.

Глобализация потребовала создания кораблей, способных покорять океанские просторы (отсутствовали в Европе до XV в.). Полное парусное вооружение этих новых морских судов включало в себя прямые паруса на первых двух мачтах и треугольный парус на кормовой мачте. Более прочные корпуса и использование руля вместо кормового весла открыли возможность морских плаваний по всему миру.

Первой коммерческие выгоды использования трехмачтовых судов с полным парусным вооружением получила Европа. В XV столетии голландцы начали доставлять польское зерно из Данцига в Нидерланды, а в конце XVI в. — в Испанию, Португалию и страны Средиземноморья. Вскоре начались перевозки текстильных изделий. В Средние века в производстве тканей доминировали итальянские города, но английским и голландским текстильщикам удалось создать легкие камвольные ткани, очень похожие на текстиль из Италии. К началу XVII столетия средиземноморские страны были наводнены этой «новой мануфактурой». Англичанам и голландцам удалось взять верх над итальянскими конкурентами. Это знаменательное событие означало начало перемещения европейской обрабатывающей промышленности на Северо-Запад континента.

Но наиболее сильное влияние трехмачтовые корабли с полным парусным вооружением оказали на разведывательные экспедиции европейцев, предпринимавшиеся с целью поиска новых земель. Азиатские перец и пряности поставлялись в Европу через Ближний Восток индийскими, арабскими и венецианскими купцами. Португальцы вознамерились составить им конкуренцию, используя исключительно морской маршрут. В XV в. португальские мореплаватели в поисках пути на Восток неоднократно предпринимали морские экспедиции на юг, вдоль побережья Африки.

В 1498 г. португальские корабли под командованием Васко да Гамы встали на рейде против индийского города Каликут (сегодня Кожикоде). В обратный путь они отправились с грузом перца, стоимость которого в Каликуте не превышала 4 % от европейской цены (рис. 5). Остальные 96 % разницы в ценах составляли транспортные издержки. К 1760 г. разрыв между индийскими и английскими ценами уменьшился на 85 % (рис. 5), что является показателем выигрыша в эффективности, достигнутого благодаря морским перевозкам. Но в XVI столетии основные выгоды от сокращения транспортных издержек получала исключительно Португалия, так как государственная торговая компания держала цены на пряности на средневековом уровне, а вся экономия шла ей «в карман» в форме прибыли. Только появление на рынке в начале XVII в. британской и голландской Ост-Индских компаний привело к разрушению португальской монополии на морские перевозки и снижению европейских цен на специи и пряности на две трети. При этом реальные цены индийских купцов увеличились незначительно и большая часть выигрыша в эффективности в торговле с Азией досталась европейским потребителям.

Генуэзский моряк Христофор Колумб поставил перед собой цель найти другой, отличный от португальского, морской маршрут в Азию. Он попытался достичь Индии, пересекая океан в направлении на Запад. Для того чтобы снарядить экспедицию, Колумб обратился за поддержкой к королю Фердинанду II Арагонскому и Изабелле I Кастильской. 12 октября 1492 г. корабли Колумба достигли Багамских островов. Сам мореплаватель считал новые земли Восточной Индией. Но в действительности он открыл Америку, изменив тем самым мировую историю.

Экспедиции Христофора Колумба и Васко да Гамы стали прологом к началу борьбы за создание мировых империй. Вначале вперед вырвались португальцы и испанцы. В двух битвах при Диу (1509 г. и 1538 г.) португальцы одержали победы над венецианским, турецким и азиатским флотами, установив свою гегемонию в Индийском океане. Затем они двинулись на Восток в направлении Индонезии, попутно создавая все новые и новые колонии. В конце концов португальцы достигли легендарных Островов пряностей (то есть Молуккских островов в Индонезии) — родины мускатного ореха и гвоздики. В 1500 г. случайно была открыта Бразилия, которая стала крупнейшей колонией Португалии.

Еще богаче была Испанская империя. Важнейшими успехами испанцев было покорение отрядом Эрнана Кортеса в 1521 г. Ацтекской империи и достигнутая через и лет Франсиско Писарро победа над Империей Инков. В обоих случаях небольшие испанские отряды благодаря сочетанию огнестрельного оружия, лошадей, вероломства и оспы взяли верх над крупными местными армиями. Разграбление государств ацтеков и инков привело к мгновенному обогащению Испании. Вскоре после приобретения новых земель испанцы открыли крупные месторождения серебра в Боливии и Мексике. Хлынувшие в Испанию потоки серебра позволили содержать сражавшиеся по всей Европе с протестантами армии Габсбургов, обеспечили европейцев деньгами, необходимыми для закупок азиатских товаров, и стали толчком к длившемуся в течение нескольких десятилетий инфляционному процессу, получившему известность как «Революция цен».

Гораздо меньшей известностью пользовались в XVI столетии имперские достижения североевропейцев. В 1497 г- англичане снарядили экспедицию Джованни Кабото (Джона Кабота), открывшего остров Кейп- Бретон, или Ньюфаундленд. Именно он считается первооткрывателем острова, несмотря на то что баскские рыбаки в течение нескольких столетий занимались ловом рыбы на Большой Ньюфаундлендской банке. Французская корона снарядила три экспедиции Жана Картье в Канаду в 1530-1540-х гг. Но торговля мехами с туземцами не сравнится по своему значению ни с поставками серебра из Мексики, ни с торговлей специями и пряностями с Молуккскими островами.

До наступления XVII столетия страны Северной Европы не могли похвастаться особыми достижениями в создании собственных империй. Самыми известными организациями были Ост-Индские компании, сочетавшие империализм и частное предпринимательство. В большинстве своем подобные фирмы были совместными предприятиями с высокой капитализацией, которые вели торговлю в Азии или Америке, располагали собственными вооруженными отрядами пехотинцев и военными кораблями, а также укрепленными зарубежными факториями. Такие компании были созданы во всех государствах Северной Европы. Британская Ост-Индская компания была учреждена в 1600 г., а ее голландский аналог — двумя годами позже.

На «обломках» бывших португальских владений Голландская Ост-Индская компания создала в Азии Голландскую империю. В 1605 г. голландцы захватили Молуккские острова, в 1641 г. — Малакку, в 1658 г. — остров Цейлон и в 1662 г. — город Коччи в Индии. В 1619 г. столицей индонезийских владений Нидерландов была объявлена Джакарта. В Южной Америке голландцы захватили Бразилию и сохраняли контроль над ней в 1630-1640-х гг. К тому же они колонизировали Вест-Индию, на островах которой выращивали сахарный тростник, основали в 1624 г. Нью-Йорк, а в 1652 г. — Капскую колонию в Южной Африке.

На протяжении всего XVII столетия создавалась и Британская империя. В Азии в 1612 г. Британская Ост-Индская компания нанесла поражение португальцам в морском сражении при Сували близ индийского города Сурат. Вскоре после этого были созданы укрепленные фактории в Сурате (1612 г.), Мадрасе (1639 г-)> Бомбее (1668 г.) и в Калькутте (1690 г.). К 1647 г. количество торговых постов Ост- Индской компании в Индии достигло 23. В Америке колонии учреждались различными частными лицами и группами. Первой из них был Джеймстаун (Виргиния), основанный в 1607 г. За ней последовала легендарная Плимутская колония (1620 г.), а ю лет спустя — гораздо более важная Колония Массачусетского залива. Багамы и гряда близлежащих островов вошли в состав Британской Вест-Индии в 1620- 1630-х гг., а Ямайка— в 1655 г.

Английское государство активно расширяло свою империю, в первую очередь за счет голландцев. Первые шаги в этом направлении были предприняты еще Оливером Кромвелем в период Английской республики (1640-1660-е гг.) и продолжены после восстановления монархии. Были значительно увеличены расходы на военно-морской флот. В 1651 г. был принят первый Навигационный акт. Предусмотренные в нем меркантилистские меры были направлены на то, чтобы полностью лишить Голландию возможности торговли с Британской империей. Первая Англо-голландская война (1652–1654 гг.) была направлена на завоевание преимуществ в торговле, но англичанам не удалось добиться поставленных целей. После реставрации Карла II в 1660 г. Навигационные акты были восстановлены и расширены. Были спущены на воду новые военные корабли (теперь флот стал королевским). В 1665–1667 гг. и в 1672–1674 гг. отгремели еще две войны с Голландией. В 1664 г. англичане захватили Нью- Йорк. Английские колонии протянулись по всему Восточному побережью от Джорджии до Мэна. Быстрый рост их экономики основывался на экспорте табака, риса, пшеницы и мяса в Англию и Вест-Индию. К1770 г. численность населения Британской Америки достигла 2,8 млн человек (почти половина населения Англии).

Торговля Англии и Голландии с колониями стала движущей силой развития народного хозяйства этих стран. Непрерывно росли города и ориентированные на экспорт обрабатывающие производства. Соответственно изменялась и структура занятости населения. В табл, з население основных европейских стран подразделяется на три группы: сельскохозяйственное, городское и проживающее в сельской местности, но не участвующее в аграрном производстве. В Средние века около трех четвертей населения было занято сельским хозяйством, большая часть обрабатывающих производств находилась в городах, а население, проживавшее в сельской местности, но не занятое в аграрном производстве, включало в себя деревенских ремесленников, священников, извозчиков и слуг, работавших в загородных поместьях. В 1500 г. Италия и Испания имели наиболее развитые экономики. Эти страны могли похвастаться большим количеством крупных городов и лучшими в Европе обрабатывающими производствами. Продолжением их экономик были Нижние земли (занимавшие большую часть современной Бельгии). Голландия имела незначительное по численности население, а Англия по территории была немногим больше «овечьего пастбища».

Произошедшие накануне промышленной революции изменения имели далеко идущие последствия. Наиболее значительная трансформация произошла в Англии. В этой стране доля занятого в сельском хозяйстве населения уменьшилась на 45 %. Темпы урбанизации в ней были самыми высокими в Европе. Численность населения Лондона увеличилась с 50 тыс. человек в 1500 г. до 200 тыс. жителей в 1600 г. и до 500 тыс. горожан в 1700 г., достигнув в 1800 г. численности в 1 млн человек. В 1750 г. доля «проживающего в сельской местности, но не занятого в аграрном производстве» населения составила 32 %. Большая часть этих людей трудились на обрабатывающих производствах, и изготовленные ими товары расходились по всей Европе, а в некоторых случаях и по всему миру. Например, ремесленники из Уитни (Оксфордшир) изготавливали одеяла для Компании Гудзонова залива, сотрудники которой выменивали на них пушнину у канадских аборигенов. В аналогичных направлениях развивалась и экономика Нижних земель. В Нидерландах уровень урбанизации был выше, чем в Англии, а крупные мануфактурные и ремесленные производства, размещавшиеся в сельской местности, ориентировались на экспорт продукции.

В остальных частях Европы происходили не столь сильные изменения. В крупных странах континента произошло незначительное сокращение доли занятого в сельском хозяйстве населения. Соответственно, увеличение доли населения, занятого в мануфактурном и ремесленном производстве, и уровня урбанизации было относительно небольшим. В Испании и Италии рассматриваемые нами показатели распределения населения практически не изменились.

С наиболее трудными проблемами столкнулась Испания. В XVI столетии она была самым успешным империалистическим государством, могуществу которого способствовал непрерывный приток серебра из Латинской Америки. В то же время серебряный импорт привел к быстрому росту цен на произведенные в Испании товары. В стране была самая высокая в мире инфляция. В результате испанские сельское хозяйство и обрабатывающие производства оказались неконкурентоспособными. Да, доля городского населения в Испании оставалась устойчивой. Но за этим показателем скрывались огромные изменения — население старых «городов мастеров» резко сократилось, а численность населения Мадрида, как центра торговли награбленным в Америке добром, значительно увеличилась. Глобализация подхлестнула развитие европейского Северо-Запада, но в Южной Европе начался период упадка.

Успех в глобальной экономике имел важнейшие последствия для экономического развития.

Во-первых, рост урбанизации и мануфактурного производства в сельской местности привел к повышению потребности в рабочей силе; спрос на рынке труда превысил предложение, что привело к увеличению заработной платы. Наиболее высоким был уровень жизни в Лондоне и Амстердаме (рис. 3).

Во-вторых, рост количества городов и численности их населения, а также экономика с высоким уровнем заработной платы предъявляли более высокие требования к сельскому хозяйству с точки зрения спроса на продукты питания и труд. В результате и в Англии, и в Нидерландах произошли аграрные революции. В обеих странах выпуск продукции в расчете на одного сельскохозяйственного рабочего увеличился примерно на 50 % и достиг наивысшего для Европы уровня.

В-третьих, растущий спрос со стороны городского населения привел к энергетической революции в Англии и Нидерландах. В Средние века основными видами использовавшегося в городах топлива были дрова и древесный уголь. По мере роста городов цены на древесину резко взлетели вверх, следствием чего стал переход на другие виды топлива. В Нидерландах альтернативой древесине был торф, а в Англии — каменный уголь. Последний добывался на севере страны в Дареме и Нортумберленде и перевозился морем, вдоль побережья, в Лондон. В XVIII в. Англия была единственной в мире страной с крупной угледобывающей промышленностью, что, как показано на рис. 6, открыло ей доступ к самой дешевой в мире энергии.

В-четвертых, экономика с высоким уровнем заработной платы способствовала повышению уровня грамотности, приобретению умения считать и формированию навыков к труду в целом. В табл. 4 приводятся оценки грамотности в различных европейских странах в 1500 г. и в 1800 г. (измерявшиеся как способность человека написать свое имя, а не просто поставить какой-либо знак вместо подписи). В рассматриваемый период грамотность возросла повсеместно, но наиболее высокий рост был отмечен на европейском Северо-Западе. Распространено мнение, что повышение уровня грамотности произошло в основном благодаря Реформации. Это не так. Грамотность была одинаково высокой и в таких католических областях, как Северо-Восток Франции, Бельгия и долина Рейна, и в Нидерландах или в Англии. Грамотность европейского населения возросла благодаря торговой экономике с высокой заработной платой. Расширение коммерции и обрабатывающих производств обусловило повышение спроса на образование, которое приобрело экономическую ценность. В то же время экономика с высокой заработной платой позволила родителям получать деньги, достаточные для оплаты обучения детей в школе.

ГЛАВА 3

Промышленная революция

ПРОМЫШЛЕННАЯ революция, продолжавшаяся примерно с 1760 г. по 1850 г., стала поворотным пунктом в мировой истории и символом наступления эры устойчивого экономического роста. Она оказалась отнюдь не внезапным резким изменением, что следует из названия, но результатом рассмотренных в главе 2 преобразований, происходивших в экономике европейских стран в начале Нового времени. По современным меркам достигнутые в течение столетия (начиная с 1760 г.) темпы экономического роста (1,5 % в год) были очень низкими, ведь совсем недавно рост ВВП на 8-ю% за год не вызывал ни малейшего удивления. В рассматриваемый нами период Англия непрерывно расширяла мировые технологические границы. Но, как известно, развитие за счет внедрения недавно созданных технологий всегда происходит медленнее, чем догоняющее развитие за счет импорта технологических решений, использовавшихся лидером, позволяющее отстающим странам добиться очень высоких темпов роста. Более того, одно из важнейших достижений английской промышленной революции заключалось в переходе к непрерывному росту, в результате чего прирост доходов позволил обеспечить наше нынешнее массовое процветание.

«Мотором» промышленной революции были изменения в технологиях. Наибольшую известность получили такие изобретения, как паровая машина, прядильные и ткацкие станки, новые процессы выплавки и очистки железа и стали с использованием каменного, а не древесного угля. Не следует забывать о множестве более простых устройств (каски, булавки, гвозди), позволивших добиться значительного повышения производительности труда в «незнаменитых» отраслях. Отметим и появление широкого круга новых английских потребительских товаров, многие из которых, такие как веджвудовский фарфор, были созданы по примеру азиатских изготовителей.

В XIX в. инженеры предлагали все новые и новые способы использования изобретенных в XVIII столетии механических устройств. Паровая машина нашла широкое применение в сфере транспорта. Она устанавливалась на паровозы, а также на морские и речные суда. Различное оборудование с механическим приводом, первоначально использовавшимся только на текстильных фабриках, постепенно завоевало все отрасли промышленности.

Вопрос заключается в следующем: почему революционные технологии были изобретены в Англии, а не в Нидерландах или Франции или, если на то пошло, не в Китае или Индии?

КУЛЬТУРНЫЙ И ПОЛИТИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ

Объяснить промышленную революцию, вероятно, поможет осознание того, что она началась и продолжалась в благоприятном для инноваций особом политическом и культурном контексте.

Современные экономисты, как и европейские либералы в прошлом, считают английскую конституцию образцовой. Она была отнюдь не демократической: право голоса имели лишь 3–5% англичан, а доля шотландцев была и того меньше. Королевская власть сохранила за собой относительно широкие полномочия (в частности право объявлять войну и заключать мир). Парламент имел конституционное право отказать в финансировании военных действий, но ни разу им не воспользовался.

Экономическому росту благоприятствовали самые разные положения английской конституции, хотя большинство из них современные экономисты намеренно не замечают. Они уделяют основное внимание ограничениям налогообложения и гарантиям прав собственности. В действительности верховенство парламента привело к прямо противоположным результатам. Принято считать, что власть французских королей была абсолютной. Но они не имели права повышать налоги без согласия на то подданных, что привело к кризису государственных финансов, который ускорил наступление революции, вынудив Людовика XVI созвать в 1789 г. Генеральные штаты. Французское дворянство было избавлено от налогообложения, в то время как английский парламент еще в 1693 г. ввел налог на землю, обязательный для уплаты и высшей аристократией, и простолюдинами. Однако большую часть налоговых поступлений обеспечивали акцизные сборы, которыми облагались такие потребительские товары, как пиво, а также импортируемые продукты (например, сахар и табак). Бремя этих налогов несли, прежде всего, трудящиеся, не имевшие своих представителей в парламенте. Бесспорно, парламент сдерживал порывы короны. Но кто, в отсутствие демократии, мог обуздать парламент?6

Так или иначе, но английское государство собирало примерно в два раза большие по объему в расчете на душу населения налоги, чем соседняя Франция^7. Конечно, оно несло ответственность и за расходование значительной доли национального дохода. Мы можем утверждать, что осуществлявшиеся государством траты способствовали экономическому росту. Большая часть доходов направлялась на удовлетворение потребностей армии и флота. Время от времени войска направлялись за границы Англии, но они всегда были готовы к наведению порядка внутри страны, подавляя бунты против машин или в поддержку демократии. Задача военно-морского флота состояла в расширении Британской империи и защите ее коммерческих интересов. От этого выигрывали даже трудящиеся, так как империализм был основой экономики с высокой заработной платой. Последняя, в свою очередь, создавала условия для экономического роста, базировавшегося на трудосберегающих технических изменениях. Если бы у Людовика XIV была возможность вводить налоги, он мог бы добиться процветания Франции, поддерживая военно-морской флот в состоянии постоянной боевой готовности, вместо того чтобы пополнять его или сокращать количество кораблей, в зависимости от приближения войны или наступления мира.

Экономическому росту способствовало и право парламента лишать англичан собственности против их воли. Во Франции это было невозможно. Французские гарантии собственности, как представляется, были чрезмерными. В этой стране отсутствовали аналоги частных актов английского парламента, запрещавшие землевладельцам огораживать принадлежавшие им участки, препятствовать строительству каналов или платных дорог. В результате французам не удалось осуществить прибыльные проекты по созданию системы искусственного орошения сельскохозяйственных земель в Провансе^8. На практике Славная революция означала, что «до 1688 г. деспотическая власть» государства «применялась время от времени… а впоследствии — постоянно».

Успешному осуществлению промышленной революции способствовала не только политическая система, но и зарождавшаяся научная культура. Научная революция XVII в. ознаменовалась разнообразными открытиями в сфере естественных наук, которые благодаря деятельности изобретателей нашли практическое применение в следующем столетии. К тому же успехи натурфилософии привели к росту доверия по отношению к научному методу познания. Согласно последнему миром правят законы, которые могут быть открыты в процессе наблюдения и использованы для улучшения жизни людей. Одним из важнейших научных открытий была модель Солнечной системы Исаака Ньютона, во многом способствовавшая изменению взглядов представителей высшего класса общества на религию и природу.

Вопрос о том, насколько эта переориентация была подхвачена массовой культурой, остается открытым. Известно несколько показательных примеров того, что изобретатели, вышедшие из рядов рабочего класса, руководствовались ньютонианской моделью. Например, Джон Гаррисон, прослышав о лекциях Сандерсона по натурфилософии, посвященных идеям Исаака Ньютона, попросил на время их экземпляр у приходского священника и переписал их для себя. Можем ли мы сделать отсюда вывод о том, что проявленный Дж. Гаррисоном в юности интерес к трудам великого ученого подвиг его на изобретение хронометра? С другой стороны, в народе не утихал интерес к черной магии как к средневековой альтернативе науки. Вероятно, в законы классической механики

И. Ньютона верило гораздо меньше людей, чем в магов, колдуний и черную магию. Проповеди Джона Уэсли привлекали миллионы последователей, а ведь он провозглашал, что «отказ от колдовства, в сущности, означает отказ от Библии»9.

Трансформация массовой культуры происходила в большей степени под воздействием общественных изменений, а не ньютоновских «Математических начал натуральной философии». Наиболее мощными по своему влиянию были урбанизация и развитие коммерции. Они способствовали распространению грамотности и навыков счета, повышая их ценность. К XVIII в. большинство сыновей ремесленников, мастеровых, лавочников и фермеров, а также незначительная доля сыновей рабочих в течение нескольких лет учились в начальной школе. Ее посещали и многие девочки. В результате сформировалось общество, в котором было принято читать газеты, а его представители проявляли невиданный ранее интерес к политике. Это был новый мир, в котором мог стать знаменитостью даже такой радикал, как Томас Пейн, политический памфлет которого «Права человека» разошелся сотнями тысяч экземпляров.

ПРИЧИНЫ И ХАРАКТЕР ПРОМЫШЛЕННОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Известия о новых научных открытиях распространялись по всей Европе, и энтузиазм высшего класса по отношению к натурфилософии приобрел всеобщий характер. В то же время эти культурные достижения не позволяют ответить на вопрос о том, почему промышленная революция началась и происходила в Англии. Вероятно, объяснение кроется в сложившейся в ней уникальной структуре заработной платы и цен. Английская экономика, характеризовавшаяся высокой заработной платой и доступом к дешевой энергии, позволила британским фирмам с выгодой для себя изобретать и использовать прорывные технологии промышленной революции.

В главах 1 и 2 мы видели, что заработная плата английских рабочих была достаточно высокой и позволяла им не жить впроголодь, питаясь одной овсянкой, а регулярно покупать хлеб, мясо и пиво. Но когда мы говорим о технологиях, главное, что в Англии заработная плата была относительно более высокой, чем цена капитала (рис. 7). В конце XVI столетия в Южной Англии, Франции и Австрии (представлявших Континентальную Европу) соотношение ставок заработной платы и стоимости использования капитала было примерно одинаковым. Но к середине XVIII в. труд английских рабочих, по сравнению с континентальными странами, «подорожал» относительно капитала на 6о%. В начале XIX столетия, когда появились первые необходимые нам данные об Азии, труд индийских рабочих относительно капитала был значительно дешевле, чем во Франции или Австрии. Соответственно, стимулы к механизации производства в Индии были значительно более слабыми, чем в Европе.

Та же самая история была и с энергией. Англия, с ее обширными каменноугольными бассейнами на севере и в центре страны, имела доступ к самой дешевой в мире энергии. Соответственно, по отношению к стоимости труда энергия в Англии была дешевле, чем где бы то ни было.

В результате этих различий в заработной плате и ценах английским деловым предприятиям выгодно было использовать сберегающие относительно дорогой труд технологии, увеличивая потребление дешевых энергии и капитала. Имея в своем распоряжении больше капитала и энергии, английские рабочие стали более производительными. В этом и заключается секрет экономического роста. Дешевизна труда в Азии и Африке привела к прямо противоположным результатам.

ХЛОПЧАТОБУМАЖНАЯ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ

Согласно знаменитому высказыванию Эрика Хобсбаума: «Когда мы говорим „промышленная революция", мы говорим хлопок». В середине XVIII в. хлопчатобумажная промышленность состояла из нескольких предприятий, но с течением времени она превратилась в крупнейшую отрасль Англии. В 1830 г. на ее долю приходилось 8 % ВВП и 16 % занятых в обрабатывающей промышленности. Переработка хлопка была первой отраслью, перешедшей к фабричному производству. Ее рост обусловил быстрое развитие Манчестера и многих небольших городков на севере Англии и в Шотландии. Британская экспансия осуществлялась за счет Индии, Китая и Ближнего Востока. Когда в этих странах в конце концов началась повторная индустриализация, ее авангардом вновь стала хлопчатобумажная промышленность.

В XVII в. едва ли не все мировое производство хлопчатобумажных тканей было сосредоточено в Китае и Индии. Ткани из Бенгалии, Мадраса и Сурата доставлялись через Индийский океан до портов на побережье Западной Африки. Кроме того, хлопчатобумажные ткани и изделия из них производились в небольших объемах в различных местах Азии и Африки. В конце XVII столетия Ост-Индские компании начинают поставлять в Европу различные изготавливавшиеся из хлопка ткани, такие как ситец и муслин. Они успешно конкурировали с основными в то время в Европе шерстяными и льняными тканями. Хлопчатобумажные ткани пользовались настолько высокой популярностью, что в 1686 г. Франция вообще запретила их ввоз, а Англия предприняла меры, направленные на сокращение их внутреннего потребления. Одновременно крупным экспортным рынком была Западная Африка, где хлопчатобумажные ткани обменивались на рабов. На этом рынке английские ткани конкурировали с индийскими.

Международная конкуренция стала теми «шпорами», удары которых ускорили механизацию хлопкопрядения. Чем тоньше хлопковое волокно, тем больше времени требуется для его прядения. Заработная плата в Англии была настолько высокой, что конкуренция была возможна только между грубыми тканями. Одновременно существовал крупный рынок более тонких тканей, но Англия имела возможность вступить в конкуренцию только в том случае, если бы были изобретены и внедрены в производство машины, которые позволили бы сократить затраты труда. Ставки были очень высокими: в 1750 г. в Бенгалии перерабатывалось 85 млн фунтов хлопка в год, а в Англии — всего 3 млн фунтов. Предпринималось множество попыток механизации производства. Первой коммерчески успешной машиной стала изобретенная в середине 1760-х гг. Джеймсом Харгривзом прядильная машина «джен- ни», а вслед за ней — ватер-машина Ричарда Аркрайта. В 1770-х гг. Сэмюэл Кромптон изобрел прядильную мюль-машину, объединившую в себе достоинства первых двух. В течение следующего столетия мюль-машина была основой механического прядения.

Эти машины не имели никакого отношения к научным открытиям того времени. Ни одна из них не потребовала концептуальных прорывов; нет, они были плодом многолетних инженерных экспериментов, на основе которых создавались надежные в производстве конструкции. Замечание Томаса Эдисона о том, что «изобретение на 1 % состоит из вдохновения, и на 99 % — из пота», полностью соответствует реалиям хлопчатобумажной промышленности.

Таким образом, основная трудность в объяснении того, почему промышленная революция началась в Англии, преобразуется в новую задачу. Необходимо объяснить, почему английские изобретатели не жалели ни времени, ни денег на ИИР (исследования и разработки или, выражаясь словами Эдисона, «пот»), направленные на использование в производстве банальных, казалось бы, идей. Главное в том, что создававшиеся машины и механизмы позволяли увеличить использование капитала и сберечь труд. Поэтому они приносили прибыль только там, где капитал был дешев, а труд — дорог, то есть в Англии. Более нигде эти машины не могли быть прибыльными. Вот почему промышленная революция была английской.

Процесс получения хлопчатобумажной пряжи состоял из трех этапов. На первом из них кипы с хлопком сырцом разбиваются и очищаются от грязи. На втором этапе осуществляется чесание хлопка, когда под воздействием зубьев пильчатой ленты и валиков, а затем — тонких игл гарнитуры формируется лента, волокна в которой расчесаны, но не распрямлены. На третьем этапе ровница вытягивается до толщины пряжи и скручивается. До появления прядильных машин для изготовления нити для тонких тканей использовалось веретено, а для грубых — прялка. И в том и в другом случае ровница растягивается и утончается, а затем скручивается для придания прочности, после чего нить наматывается на веретено и передается ткачам.

Все эти стадии были механизированы. Безусловно, важнейшим достижением Ричарда Аркрайта было создание фабричной системы (воплощенной на Кром- фордской фабрике № 2), когда машины и станки выстраиваются в определенной логической последовательности. Она стала образцом, в соответствии с которым создавались первые хлопчатобумажные фабрики в Англии, США и на континенте. Главной производственной проблемой оставалось прядение, и изобретатели работали над ней, по крайней мере до 1730-х гг.

Первыми на правильный путь встали в 1740- 1750-х гг. Льюис Пол и Джон Уайат, предложившие систему валикового прядения, но к моменту ее создания их фабрика в Бирмингеме уже обанкротилась. Первой коммерчески успешной прядильной машиной стала изобретенная в 1760-х гг. Джеймсом Харгривзом «дженни». Из одного пучка волокон она пряла большое количество нитей, которые наматывались на катушки (сначала 8, а потом 16), как бы повторяя движения рук прядильщика. В течение пяти лет часовые мастера, нанятые Р. Аркрайтом, занимались усовершенствованием его ватер-машины, действие которой основывалось на использовании валиков. В данном случае ровница растягивалась благодаря тому, что она последовательно протягивалась через парные валики, которые, подобно каткам, двигали хлопок вперед.

Каждая пара валиков вращалась быстрее, чем предыдущие, так что пряжа непрерывно удлинялась, становясь все тоньше и тоньше.

Последней в ряду великих прядильных машин была мюль-машина С. Кромптона. Она объединяла в себе вытяжку на коротком расстоянии Харгривза и валики ватер-машины Аркрайта. Новая машина позволяла изготавливать гораздо более тонкую пряжу. Появление и распространение «дженни» и ватер-машин позволили Англии конкурировать с индийскими ткачами в производстве грубого сукна, мюль-машины— в выпуске тонкого сукна.

Экономика использования этих машин в производстве была во многом схожей. Все они позволяли добиться сокращения рабочего времени, необходимого для производства одного фунта пряжи. В то же время внедрение машин означало увеличение стоимости капитала в расчете на фунт пряжи. В результате экономия издержек, достигавшаяся благодаря механическому прядению, была тем выше, чем более дорогим был труд рабочих. В 1780-х гг. норма возврата инвестиций в строительство аркрайтовской фабрики составляла в Англии 40 %, во Франции —9 % и в Индии — менее 1 %. В те годы инвесторы рассчитывали, что отдача на вложенный капитал должна была составлять не менее 15 %. Не удивительно, что в 1780-х гг. в Англии было построено около 150 аркрайтовских фабрик, во Франции —4 и в Индии — ни одной. Этот показатель относительной прибыльности был очень похож на соответствующий показатель для прядильной машины «дженни». И здесь мы видим, что накануне Великой французской революции в Англии функционировали 20000 «дженни», во Франции — 900 и в Индии — ни одной. Очевидно, что ни во Франции, ни в Индии, не было никакого смысла попусту тратить время или деньги на изобретение прядильных машин, так как их внедрение в этих странах не позволяло увеличить прибыль фабриканта.

Со временем экономическая ситуация изменилась, что и обусловило распространение промышленной революции на другие страны. Аркрайтовские фабрики представляли собой интегрированные последовательности машин, позволявшие добиться большего сокращения издержек, чем в случае с «дженни» Дж. Харгривза. Кромптоновская мюль-машина открыла возможность снижения затрат на производство тонкой пряжи. В последующие 50 лет ее усовершенствованиями занимались самые разные изобретатели. Изменения позволяли экономить и капитал, и труд. К 1820-х гг. появилась возможность получать прибыль от внедрения усовершенствованного оборудования для производства хлопчатобумажных тканей в других европейских странах, а к 1850-х гг. — и в странах с низким уровнем заработной платы, таких как Мексика и Индия. К 1870-х гг. фабричное производство хлопчатобумажных тканей начало перемещаться в страны третьего мира.

ПАРОВАЯ МАШИНА

Паровой двигатель стал основной движущей силой технологических преобразований в период промышленной революции, так как благодаря ему открылась возможность использования механической мощности в самых разных отраслях промышленности, а также в сфере транспорта (железные дороги и морские суда).

Энергия пара стала побочным эффектом научной революции. Атмосферное давление было одной из самых «горячих» тем физики XVII столетия. Исследованиями в этом направлении занимались самые знаменитые европейские ученые, включая Галилео Галилея, Эванджелисту Торричелли, Отто фон Герике, Христиана Гюйгенса и Роберта Бойля.

В середине столетия X. Гюйгенс и О. фон Герике показали, что в случае создания в цилиндре вакуума, атмосферное давление заставляет двигаться находящийся в нем поршень. В 1675 г- француз Дени Папен использовал эту идею для создания демонстрационной модели паровой машины. Реально действующую машину после 12 лет экспериментов удалось создать в 1712 г. Томасу Ньюкомену в Дадли. Машина Ньюкомена предполагала нагревание воды до высокой температуры и получение пара, который поступал в цилиндр. Расширяющийся пар давил на поршень, передававший движение другим механическим частям. Впрыскивание в цилиндр холодной воды приводило к конденсации пара, в результате чего под воздействием атмосферного давления поршень снова «вдавливался» в цилиндр. Затем цикл повторялся.

История паровой машины еще раз подчеркивает важную роль экономических стимулов в изобретательском процессе. Так или иначе они изучались по всей Европе, но сам процесс ИИР развернулся исключительно в Англии, потому что только здесь могли заплатить за использование машин. Паровая машина Ньюкомена использовалась для откачки воды в угольных шахтах, а по их количеству Англия значительно превосходила любую другую европейскую страну, так как имела развитую угледобывающую промышленность. Вдобавок в первых паровых машинах сжигалось огромное количество угля; поэтому они были эффективными по издержкам только при наличии дешевых источников энергии. В 1730-х гг. Джон Теофил Дезагюлье писал, что машины Ньюкомена «широко применялись… при добыче угля, там где имелась возможность использования энергии огня, получаемой от сжигания тех его сортов, которые не находили сбыта»10. Едва ли этот уголь мог использоваться где-то еще. Несмотря на научные прорывы, паровая машина вряд ли была бы создана без широкой добычи угля в Англии.

Использование энергии пара стало технологией, нашедшей применение в самых разных областях деятельности по всему миру, но только после того, как паровая машина была значительно усовершенствована. До наступления 1840-х гг. она применялась едва ли не исключительно в Англии. Такие инженеры, как Джон Смитон, Джеймс Уатт, Ричард Тревитик и Артур Вульф, изучили работу паровой машины и предложили различные варианты ее модификации, что позволило добиться снижения требований относительно энергии и улучшить плавность хода. Если в 1730-х гг. в машинах Ньюкомена потребление угля в расчете на лошадиную силу в час составляло 44 фунта, то в конце XIX столетия в морских паровых машинах тройного расширения оно снизилось до 1 фунта^11. Английский инженерный гений свел на нет конкурентное преимущество своей страны, так как усовершенствование технологии паровой машины открыло возможность ее прибыльного использования по всему миру. Тем самым были созданы условия для распространения промышленной революции за рубежом и индустриализации всего мира.

ИЗОБРЕТЕНИЯ ПРОДОЛЖАЮТСЯ

Важнейшим достижением промышленной революции был произошедший в XVII в. переход от единичных изобретений прошлого к непрерывному процессу создания новых технологий. Ручейки изобретений XVIII столетия переросли в непрерывный поток инноваций.

В его «стремнине» оставалась хлопчатобумажная промышленность. Если сделанные в XVIII в. изобретения стали основой для создания фабричной системы прядения, ткачество оставалось в сфере надомного ручного труда. Положение изменилось благодаря преподобному Эдмунду Картрайту, который потратил несколько десятилетий и все свое состояние на изобретение механического ткацкого станка с ножным приводом. На эти усилия Картрайта вдохновили такие автоматы, как механические утки Жака де Вокансона, поразившие версальский суд тем, что они умели бить крыльями, клевать рассыпанный корм и испражняться! (По саркастичному замечанию Вольтера, «Печально, что о величии Франции нам напоминает только эта с…щая утка».) Если механизм способен справлять «естественные надобности», почему бы ему не потрудиться, не принести пользу людям? Вероятно, так думал Э. Картрайт, получивший патент на свой первый ткацкий станок в 1785 г., а на его усовершенствованную модель — в 1792 г. Впрочем, даже модернизированный станок оказался нежизнеспособным с коммерческой точки зрения. Однако благодаря множеству изобретателей механический ткацкий станок постепенно улучшался и к 1820-м гг. в Англии он уже вытеснил ручные станки (последние продолжали использоваться до 1850-х гг.). Внедрение механического ткацкого станка означало существенное увеличение затрат основных средств при одновременном сокращении расходов на оплату труда рабочих. Поэтому его принятие и распространение во многом зависело от фактора цен, а также относительной эффективности двух рассматриваемых нами методов производства. Особенно важно, что механический ткацкий станок «завоевал» США быстрее, чем Англию. К 1820-м гг. в первой из стран уровень заработной платы превысил показатели оплаты труда во второй, и матрица технологической инновации в ткацком производстве отобразила это различие.

Отметим, что хлопок «проложил дорогу» к использованию на фабриках энергии пара. Эксперименты, конечно же, начались гораздо раньше. В 1784 г. М. Болтон и Дж. Уатт вложили свои средства в строительство Albion Flour Mill — первой крупной фабрики, на которой паровые машины широко использовались для создания паровых машин. В следующем году энергия пара впервые нашла применение на хлопкоперерабатывающей фабрике. В то же время, до 1840 г., на большинстве производственных предприятий использовалась водная энергия. Машины получили широкое распространение только после того, как изобретателям удалось добиться существенного снижения потребления топлива, и паровые двигатели превратились в самый дешевый источник энергии.

В XIX в. энергия пара произвела настоящую революцию в сфере транспорта. Каждый из тех, кто работал над созданием паровых машин высокого давления (Н.-Ж. Куньо, Р.Тревитик, О.Эванс), пытался установить их на повозки, но безуспешно. Проблема заключалась в грунтовых дорогах. Одно из альтернативных решений состояло в том, чтобы поставить паровую повозку на рельсы. В течение многих десятков и сотен лет уголь и руда вывозились из шахт на тележках, двигавшихся по примитивным деревянным рельсам. В XVIII столетии им на смену пришли железные рельсы, а сеть таких дорог производственного назначения значительно расширилась. В 1804 г. Ричард Тревитик построил на металлургическом заводе «Пенидаррен» в Уэльсе первый паровоз для железной дороги. С тех пор рельсовые пути, сооружавшиеся в угольных шахтах, стали полигоном для испытаний локомотивов с паросиловыми установками. Первоначально планировалось, что железная дорога Стоктон-Дарлингтон (1825 г.) протяженностью 26 миль будет использоваться только для вывоза угля с местных шахт. Но собранных денег оказалось достаточно для того, чтобы построить дорогу для перевозки различных грузов и пассажиров. Первая железная дорога общего назначения — линия между Ливерпулем и Манчестером (35 миль) — была открыта в 1830 г. Это был огромный успех, положивший начало железнодорожной лихорадке в Англии. К1850 г. в стране было построено около юооо км дорог, а через 30 лет общая протяженность железнодорожной сети достигла 25000 км.

Еще одним способом избавления от проблемы плохих дорог было использование силы пара для передвижения по воде! Изобретательская деятельность в этой области с самого начала была международной. Первые пароходы — «Пальмипед» (1774 г.) и «Пироскаф» (1783 г.) — были спущены на воду во Франции, а первым коммерчески успешным судном стал построенный Робертом Фултоном «Клермонт», начавший совершать рейсы по реке Гудзон в 1807 г. Двумя годами позже по инициативе канадского пивовара Джона Молсона (сначала он был одним из совладельцев пароходной компании, а затем выкупил ее в единоличную собственность) начались регулярные рейсы пассажирского парохода по реке Святого Лаврентия. Паровая машина для него была собрана в Труа-Ривьере (Квебек).

В середине XIX в. паровая машина начинает вытеснять парус на морях и океанах. Благодаря своему превосходству в металлургии и инженерной мысли Англия превращается в мировой центр кораблестроения. Важным инженерно-техническим прорывом стал построенный по проекту И. Брюнеля корабль «Грейт вестерн» (1838 г.), благодаря которому было доказано, что океанское судно способно нести достаточное для пересечения Атлантики количество угля. Его же «Грейт Бритн» (1843 г.) стал первым океанским судном, построенным из железа и оснащенным гребным винтом, а не гребными колесами. Для полной победы пара над парусом потребовалось еще примерно полвека. Все дело было в том, что пароходы должны были «нести на себе» запас угля. Следовательно, при длительных переходах терялась значительная часть корабельного пространства, в котором мог бы размещаться полезный груз. Первые маршруты, по которым ходили пароходы, были относительно короткими. По мере того как требования к количеству угля снижались, запах хода судов с паровыми машинами увеличивался. Соответственно возрастала и протяженность маршрутов, на которых пароходы могли заменить парусные суда. Последним их них стал морской переход из Англии в Китай, обслуживавшийся чайными клиперами до конца XIX столетия.

Использование энергии пара — пример технологии общего назначения (ТОН), которая может применяться в самых разных сферах для достижения различных целей. К ТОН относятся также электроэнергия и компьютеры. Иногда поиск новых направлений применения ТОН занимает десятки лет. Поэтому они вносят свой вклад в экономический рост в течение длительного времени с момента изобретения. Еще в самом начале XIX в., через сотню лет после появления на свет паровой машины Т. Ньюкомена, вклад энергии пара в английскую экономику был совсем невелик. Потенциал этой технологии был реализован лишь в середине столетия, когда паровые машины нашли широкое применение на транспорте и в промышленности. В середине XIX в. вклад энергии пара в повышение производительности труда в Англии составлял примерно 50 %. Эта долгосрочная отдача является важнейшей причиной экономического роста на протяжении целого столетия. Еще одним его фактором стало расширение применения достижений науки в промышленности, которое мы рассмотрим в следующей главе.

ГЛАВА 4

Восхождение к богатству

В 1815–1870 гг. промышленная революция успешно «пересекла» Ла-Манш и начала свое «триумфальное шествие» по континенту. Западноевропейским странам не только удалось догнать лидера (Англию), но и составить ему компанию. Сформировалась целая группа инноваторов, совместными усилиями все шире раздвигавших технологические границы. Конечно, Северная Америка тоже пережила индустриализацию в XIX в. и вскоре присоединилась к инновационному клубу. Технологическим лидером мира стали США, но достигнутые этой страной результаты были, скорее, достижениями «первой среди равных», в число которых входили западноевропейские страны и Великобритания.

Степень того, в какой мере успех Западной Европы может рассматриваться как неожиданный, зависит от точки зрения на промышленную революцию. По мнению ряда историков, она с равной степенью вероятности могла произойти не только в Англии, но и во Франции или в Германии. Следовательно, основная проблема заключается в поиске ответа на вопрос, почему промышленная революция началась в Европе, а не в Азии. Сторонникам рассматриваемой нами точки зрения быстрая континентальная индустриализация представляется закономерной. Другая группа историков уверена в существовании фундаментальных различий в институтах и стимулах между Англией и другими европейскими странами. В этом случае индустриализация Западной Европы нуждается в дополнительных объяснениях.

Институционалисты убеждены в том, что основным фактором, сдерживавшим развитие континента в XVIII столетии, были архаические институты. Но они были сметены с исторической сцены Великой французской революцией, которую «экспортировали» во многие страны Европы армии республики и Наполеона Бонапарта. Французы изменяли покоренные европейские государства по образу и подобию своей собственной страны, включая отмену крепостничества, введение равенства всех граждан пред законом и нового правового режима (Кодекс Наполеона), экспроприацию монастырской собственности, создание общенациональных рынков посредством устранения внутренних тарифов и повышения общего внешнего тарифа, введение всеобщего светского начального образования и расширение сети современных средних школ, технических институтов и университетов, а также создание благоприятных условий для функционирования научных обществ и развития культуры. Модернизация происходила и в таких странах, как Пруссия, потерпевших военное поражение, но не вошедших в Первую Французскую империю. Непосредственный эффект от этих преобразований был отсрочен наполеоновскими войнами, но после Ватерлоо Европа уже созрела для промышленного взлета.

Другой подход к объяснению уделяет особое внимание стимулам к освоению новых промышленных технологий. Во-первых, ранний старт Великобритании означал, что английские производители имели очевидное преимущество над континентальными конкурентами. Во-вторых, технологии промышленной революции не соответствовали условиям стран континента. Зарплата в них была ниже, а цены на энергию, в общем случае, — выше, чем в Англии.

Континентальная индустриализация требовала изобретения соответствующих технологий и защиты от конкуренции английских предприятий (как это и происходило в действительности).

Если в самой Англии не было никакой политики «индустриализации», то большинство других стран стремились подражать ее успехам. В XIX в. во многих из них были разработаны комплексы соответствующих политических мероприятий. Пионером в разработке такого рода политических программ были США (глава 6), а в Европе большую роль в пропаганде необходимости целенаправленного догоняющего развития сыграл Фридрих Лист. Немец по происхождению, он жил в США в 1825–1832 гг. и вернулся в Германию для работы над книгой «Национальная система политической экономии» (1841 г.). Стандартная стратегия развития, основывавшаяся на институциональной революции Наполеона Бонапарта, включала в себя четыре императива: создание крупного общенационального рынка посредством устранения внутренних сборов и пошлин и улучшения транспортной системы; повышение внешних таможенных тарифов для защиты находившихся в «младенческом состоянии» отраслей промышленности от английской конкуренции; создание банков, ответственных за стабилизацию национальной валюты и обеспечение деловых предприятий капиталом; и, наконец, введение массового образования, необходимого для ускорения внедрения уже существующих технологий и создания новых. Эта стратегия развития помогла Континентальной Европе догнать по уровню индустриализации Англию.

Прекрасным примером является Германия. В Средние века страна была разделена на сотни независимых политических образований. После Венского конгресса (1815 г.) их количество сократилось «всего» до тридцати восьми. Крупнейшим из них была Пруссия, в которой всеобщее начальное образование было введено еще в XVIII столетии. Через какое-то время ее примеру последовали другие немецкие государства. К середине XIX в. начальное образование носило в Германии едва ли не всеобщий характер.

Пруссия сыграла ведущую роль и в создании общенационального рынка. В 1818 г. она выступила с инициативой по созданию Таможенного союза (Zollverein), призванного способствовать объединению немецких земель. Постепенно к этому союзу присоединялись и другие немецкие государства. В его рамках были упразднены все внутренние сборы и пошлины и введен общий внешний таможенный тариф, направленный на защиту рынка от английских конкурентов. Экономический союз позволил заложить базис основанной в 1871 г. Германской империи.

Интеграции рынков способствовало железнодорожное строительство. Первая немецкая железная дорога (длиной 6 км) была проложена от Фюр- та в Нюрнберг в 1835 г., всего через пять лет после открытия линии, соединившей Ливерпуль и Манчестер. Магистральные железные дороги были построены в 1850-х гг., а в следующие десятилетия — ответвления от них. К 1913 г. общая протяженность немецких железных дорог достигла 63000 км.

Заметную роль в континентальной приватизации, в отличие от Англии, сыграли инвестиционные банки. Первым экспериментом в этой области стал банк Societe Generate pour favoriser I’Industrie Rationale des Pays-Bas, созданный в 1822 г. для ускорения промышленного развития Нижних земель. Его примеру последовали и немецкие частные банки. Гигантским шагом вперед в этом направлении стал учрежденный во Франции в 1852 г. банк Credit Mobilier, специализировавшийся на финансировании промышленности и строительства железных дорог. Уже в следующем году Crddit Mobilier создал Bank of Darmstadt, послуживший для немецких финансистов образцом деятельности акционерного инвестиционного банка.

К 1872 г. в Германии были созданы несколько гигантских банковских учреждений (Commerzbank, Dresdner Bank, Deutsche Bank и т. д.). Наличие у них большого количества отделений позволяло аккумулировать значительные средства вкладчиков. Немецкие банки уделяли большое внимание установлению продолжительных отношений с промышленными клиентами, предоставляя им как долгосрочное финансирование (под низкий процент), так и возможность перерасхода по текущим счетам. Во многих случаях эти займы были обеспечены закладными на промышленную собственность, что позволяло представителям банков занимать посты директоров промышленных фирм. Эти банки сыграли важнейшую роль в широкомасштабной экспансии немецкой промышленности в период между 1880 г. и началом Первой мировой войны.

В 1815–1870 гг. на континенте были созданы все условия для прибыльной деятельности важнейших отраслей, охваченных промышленной революцией. До ее начала использование во Франции прядильных машин «дженни» и фабричных систем Р. Аркрайта было не прибыльным делом, но со временем к середине 1830-х гг. технический прогресс позволил добиться сокращения издержек производства толстой нити на 42 %. Снижение производственных затрат означало, что новые прядильные фабрики способны приносить прибыль. К 1840 г. во Франции перерабатывалось уже 54000 т хлопка (в Англии —192000 т). Производство хлопчатобумажных нитей началось в Германии (8000 т) и Бельгии (7000 т). Следует отметить, что в это время в США перерабатывалось уже 47000 т хлопка-сырца.

К 1870 г. на континенте была создана и современная по меркам того времени металлургическая промышленность. До начала XVIII столетия для выплавки чугуна и его очистки использовался древесный уголь. Одной из важнейших инноваций промышленной революции стала его замена коксом, получаемым посредством переработки каменного угля. Впервые этот технический прием был использован Абрахамом Дерби в 1709 г. на предприятии компании Coalbrookdale Iron. Однако до 1750-х гг. в тех случаях, когда речь шла о продуктах, получаемых посредством металлопроката (прутки, листовое железо, рельсы), производство железа с помощью кокса не окупало производственных затрат. Поэтому первоначально использование данного метода ограничивалось процессом специализированного литья, запатентованного А. Дерби. В 1750-1790-х гг. коксовое железо постепенно вытеснило древесноугольное железо из производства прокатных изделий. Но первое по-прежнему оставалось слишком дорогим и на континенте железо все также выплавлялось с использованием древесного угля, особенно в таких странах, как Франция с ее обширными лесами и страдавшей от ограниченности запасов угля и его дороговизны. Для того чтобы вытеснить древесный уголь из металлургического производства Континентальной Европы потребовалось еще 50 лет, в течение которых были усовершенствованы конструкции доменных печей, что позволило существенно повысить производительность выплавки железа с использованием кокса. В 1860-х гг. французские и немецкие фирмы сравнительно быстро построили доменные печи самых передовых конструкций. Другими словами, они едва ли не мгновенно заняли места на передовой технологической границе производства железа. Используемые ими технологии оказались единственными способными одержать верх в конкуренции с ранее применявшимися методами.

К тому же в середине XIX столетия сколько-нибудь значительного разрыва между Англией и континентальными странами во внедрении новых технологий практически не существовало. Западная Европа успешно строила железные дороги, а конструируемые в ней паровозы ни в чем не уступали британским. То же самое было справедливо и в отношении стали. До 1850 г. сталь была дорогим продуктом металлургической отрасли, выпускавшимся в незначительных количествах. В то время металлопрокат и рельсы изготавливались преимущественно из мягкого малоуглеродистого железа посредством очистки передельного чугуна в пудлинговых печах. Проблема производства стали с технической точки зрения состояла в том, чтобы выплавлять чистый передельный чугун так, чтобы точно контролировать содержание в нем других элементов, включая углерод. Для этого необходимо было, чтобы температура плавки превышала 1500 °C. Первым решением стал конвертер, изобретенный в 1850-х гг. независимо друг от друга Генри Бессемером и Уильямом Келли. Альтернативное решение было предложено сэром Карлом Вильгельмом Сименсом, построившим в 1850-х гг. регенеративную печь, позволявшую достигать в процессе плавки очень высоких температур. В 1865 г. Пьер- Эмиль Мартен использовал печь Сименса для выплавки стали из передельного чугуна. Так называемая мартеновская печь превзошла бессемеровский конвертер с точки зрения производства металлических болванок, листа и фасонной сортовой стали. Эта технология оставалась доминирующей до 1960-х гг., когда ей на смену пришел кислородно-конвертерный процесс. Очень важно, что основной вклад в разработку технологии широкомасштабного производства стали внесли четыре изобретателя — англичанин, американец, проживавший в Англии немец и француз. В данном случае ни о каком технологическом разрыве между государствами не было и речи.

К 1870 г. страны Западной Европы сумели избавиться от значительного отставания в наиболее важных технологиях, но по уровням производства они оставались далеко позади Англии. Все изменилось во время Первой мировой войны, когда по объему производства Великобританию обогнали и Западная Европа, и США. В 1880 г. на долю Англии приходилось 23 % общего объема промышленного производства, в то время как на долю Франции, Германии и Бельгии — всего 18 %. К 1913 г. эта континентальная тройка, доля которой возросла до 23 %, перегнала Великобританию, вклад которой снизился до 14 %. В то же самое время доля Северной Америки возросла с 15 % до 33 % мирового объема промышленного производства. Англия сохраняла ведущие позиции в текстильной промышленности, перерабатывая в 1905–1913 гг. 869 ООО т хлопка-сырца в год, отставая от США (ню ооо т), но опережая Германию (435000 т) и Францию (231000 т). В тяжелой промышленности результаты Великобритании были гораздо более низкими. В 1850–1854 гг. в Англии производство передельного чугуна составляло 3 млн т, против 245000 т в Германии и около 500000 т в США. В 1910–1913 гг. в Великобритании выплавлялось ю млн т, в то время как в Германии —15 млн т, а в США — 24 млн т передельного чугуна.

Изменения в промышленном производстве имели важные политические последствия. В середине XIX столетия Англия была «мастерской мира», на долю которой приходилась бблыпая часть мирового экспорта промышленной продукции. США и, в особенности, Германия увеличили собственное производство промышленной продукции в основном за счет роста экспорта. Эти изменения в структуре мировой торговли вызвали широкую дискуссию. Великобритания удерживала завоеванные позиции, сосредоточив основное внимание на продаже произведенной продукции в рамках своей империи. Тем самым ценность империи стала очевидной, что привело к борьбе индустриальных стран за колонии. Достигнутое Германией превосходство над Англией в производстве стали отразилось на выпуске вооружений в обеих странах. В преддверии Первой мировой войны англо-германское торговое соперничество привело к обострению международной напряженности.

В 1870–1913 гг. Континентальная Европа и Северная Америка не только превзошли Англию по показателям объемов промышленного производства. Не вызывало сомнений, что конкуренты сравнялись с Великобританией и с точки зрения развития технологических компетенций. Более того, в мировые технологические лидеры вышли США. В то же время в большинстве отраслей важные открытия совершались во всех ведущих индустриальных странах. С глобальной точки зрения различие между богатыми странами, которые, если рассматривать их как группу, и двигали вперед технологическое развитие, и остальным миром, в котором даже не помышляли об инновациях, выглядело просто поразительным.

Важнейшей чертой мирового развития в конце XIX в. стало зарождение и развитие совершенно новых отраслей, таких как автомобильная, нефтяная, электроэнергетическая и химическая промышленность. В их создании приняли участие все самые богатые страны мира. Первый автомобиль с бензиновым двигателем был построен в 1870 г. австрийским изобретателем Зигфридом Маркусом. К тому же он изобрел систему магнетоэлектрического зажигания и карбюратор с вращающимися щетками, которые вскоре стали стандартными автомобильными устройствами. Первый «практический» автомобиль был построен Карлом Бенцем в 1885 г., а вскоре на рынке появились модели Готтлиба Даймлера и Вильгельма Майбаха. Все они были немцами. Первый английский автомобиль был построен в 1885 г. Уильямом Ланчестером, изобретателем тормозных колодок и электрического стартера. Первой компанией, учрежденной в 1889 г. специально для производства автомобилей, была французская Panhard et Levassor («Панар-Левассор»), в которой был разработан четырехцилиндровый двигатель. В 1902 г. в компании Луи и Марселя Рено были изобретен барабанный тормоз. В 1903 г. голландец Якоб Спайкер построил первый гоночный автомобиль с полным приводом. Условием производства автомобилей было осуществление целого ряда инноваций, включая создание двигателей, пусковых систем, тормозов, трансмиссий, электрооборудования и т. д. Современный автомобиль — результат изобретений, сделанных представителями всех ведущих индустриальных стран. К 1900 г. во всех из них уже имелись фирмы, специализировавшиеся на производстве автомобилей. Их общей отличительной чертой была инновационная деятельность.

Еще одной особенностью новых отраслей была тесная связь с разработками в естественнонаучной сфере. Страны с сильными университетскими программами теперь пожинали их экономические выгоды. Если говорить о периоде до начала 1930-х гг., то наиболее показательным примером является Германия. Немецкие физики и химики много раз удостаивались Нобелевских премий. Ключевой инженерно-технический персонал промышленных компаний имел университетское образование. В свою очередь научные сотрудники университетов совершали важнейшие открытия, способствовавшие повышению эффективности производственных процессов и созданию новых товаров. Одно из самых известных, но далеко не единственное из числа такого рода открытий — процесс Фритца Габера, когда образование аммиака происходит из водорода и атмосферного азота. Это открытие было сделано ученым в то время, когда он работал в Университете Карлсруэ, и принесло исследователю Нобелевскую премию.

Но развитие немецкой науки было подорвано приходом к власти А. Гитлера, Второй мировой войной и разделом послевоенной Германии. На ведущие позиции в области университетских исследований вышли США, которым удалось создать очень крупный сектор высшего образования. Следует учитывать, что американская университетская наука просто «купалась» в деньгах, которые давало государство. В определенной степени это было связано с военными разработками периода холодной войны, но многие из проектов того времени принесли огромные выгоды экономике в целом. Кроме того, американское правительство широко финансировало медицинские и космические исследования, и даже гуманитарные и общественные науки. Активное финансирование науки и стало основой глобального лидерства Америки.

МАКРОЭКОНОМИЧЕСКИЙ ХАРАКТЕР ТЕХНОЛОГИЧЕСКОГО ПРОГРЕССА

Основная часть исследований и разработок (НИР, R&D) осуществлялась в странах, которые сегодня относятся к числу наиболее богатых государств. Они были направлены на создание технологий, которые, как ожидалось, способны принести прибыль в будущем. Таким образом, разрабатываемые в процессе И ИР новые товары и услуги соответствовали потребностям и экономической ситуации в тех или иных странах. Наиболее важное значение имеет то обстоятельство, что сложившийся в богатых странах высокий уровень заработной платы поощрял исследователей и инженеров к созданию таких продуктов, которые позволяли бы экономить труд посредством использования большего по объему капитала. Тем самым образуется восходящая спираль прогресса: высокая заработная плата стимулирует развитие капиталоемкого производства, что, в свою очередь, ведет к увеличению заработной платы. Она и является основой растущих доходов богатых стран мира.

Следствием того, что практически все мировые ИИР осуществляются в Западной Европе и США, становится мировая «производственная функция», определяющая технологические решения всех стран. Под «производственной функцией» понимается математическое отношение, отображающее возможность продуцирования ВВП в той или иной стране с учетом располагаемых ею труда и капитала. На рис. 8 представлена мировая производственная функция, построенная на основе данных о значениях ВВП в расчете на одного работника и капитале в расчете на одного работника для 57 стран мира в 1965 г. и в 1990 г- Группировка точек на графике позволяет получить функцию. Мы видим, что большее количество капитала в расчете на одного рабочего преобразуется в больший объем выпуска в расчете на одного рабочего. Более того, по мере увеличения уровней капитала в расчете на рабочего, прямая становится более пологой, что обусловлено действием закона убывающей отдачи: все большие и большие вложения капитала приносят все меньшие и меньшие объемы добавочного выпуска. И наконец, для данных за 1965 г. и 1990 г. используются различные условные изображения. Страна, в которой на одного рабочего приходилось ю ооо долларов капитала, в 1990 г* производила не больше, чем в 1965 г. Другими словами, технический прогресс обошел ее стороной. Изменение в мировой технологии заключалось в увеличении объема выпуска в расчете на одного рабочего посредством «подталкивания» показателя капитала в расчете на рабочего до уровней, превышавших достигнутые ранее. Основными получателями выгод движения «вперед и вверх» были богатые страны, использовавшие в 1965 г. наиболее капиталоемкие технологии. Кроме того, в этот круг вошли страны, в которых к 1990 г- были изобретены новые технологии. Но бедные страны получали усовершенствованные и новые технологии отнюдь не автоматически.

Для некоторых из этих стран мы можем измерить показатели объема выпуска в расчете на рабочего и капитала в расчете на рабочего вплоть до промышленной революции. Эти данные позволяют нам сопоставить происходившее во времени с динамикой, развивавшейся в пространстве. Например, линия на рис. 9, обозначенная как США, связывает точки, отображающие значения показателей капитала в расчете на рабочего и выпуска в расчете на рабочего для США в 1820–1990 гг.

Траектория американского развития следует той же самой матрице, что и развитие богатых и бедных стран в 1965–1990 гг. Ту же самую картину мы видим во всех других богатых странах: происходивший во времени рост выглядит как современные пространственные различия. На рис. 10 представлена траектория экономического роста в Италии, а на рис. 11 — в Германии. Открывающиеся перед нами картины имеют специфические отличия. Например, США, как и подобает мировому технологическому лидеру, как правило, имеет немного более высокие показатели выпуска продукции в расчете и на единицу капитала, и на единицу труда, чем другие страны. В Германии, в свою очередь, выше показатели аккумулированного капитала в расчете на одного рабочего. Вероятно, это связано с более активной ролью инвестиционных банков. Но основная динамика и в США, и в Германии остается одной и той же. Соответствие между ростом в течение времени и пространственными различиями является прямым следствием того обстоятельства, что технологические возможности современного мира создавались в процессе развития его самых богатых стран.

Бедные страны остаются бедными, так как они используют технологии, разработанные богатыми странами в прошлом. Во многих развивающихся государствах наиболее успешной отраслью является швейная промышленность, в которой ключевое технологическое решение — швейная машина. Машины с ножным приводом начали производиться еще в 1850-х гг., а в 1889 г. были изобретены электромеханические. Таким образом, современные экспортные успехи большинства развивающихся стран основываются на технологиях XIX столетия.

Об этом же свидетельствуют статистические данные, приведенные на рис. 8. Почему Перу является относительно бедной страной? В 1990 г- такoй показатель, как капитал в расчете на одного рабочего составлял 8796 долларов, а объем выпуска в расчете на одного рабочего — 6847 долларов. Эти значения практически идентичны показателям Германии в 1913 г.: 8769 долларов и 6425 долларов соответственно. Чем меньше у страны капитала сегодня, тем дальше она оказывается отброшенной назад во времени. Например, в Зимбабве капитал на рабочего составляет 3823 доллара, а каждый трудящийся производит продукцию на 2537 долларов в год. Не так уж и плохо, но для 1820 г. В Малави на одного рабочего приходится 428 долларов капитала и 1217 долларов ВВП, что соответствует показателям Индии в начале XIX в. и значительно уступает уровням развития Великобритании, США и стран Западной Европы в то время. Даже в 1990 г. в Индии капитал в расчете на рабочего увеличился всего до 1946 долларов, а выпуск на одного рабочего — до 3235 долларов, что ставит ее на один уровень с Англией 1820 г.

Возникает вопрос: почему Перу, Зимбабве, Малави и Индия не заимствуют технологии стран Запада? Неужели они не желают войти в круг богатых государств? Ответ прост — такое заимствование не окупается. Западные технологии XXI в. предполагают использование огромного капитала в расчете на одного рабочего. Эти вложения могут окупиться только в том случае, если инвестиции в машины и оборудование позволяют заместить больший по объему капитал, используемый для оплаты труда, то есть тогда, когда заработная плата, по сравнению с затратами на приобретение основных средств, является более высокой. На всех рисунках, представленных в этой главе, это отображается как стабилизация отношения между выпуском в расчете на одного рабочего и капиталом в расчете на одного рабочего. Когда мы имеем дело с высоким значением последнего показателя, это означает, что в расчете на юоо долларов для увеличения объема выпуска на одного рабочего требуется больше капитала, чем в том случае, когда показатель капитала в расчете на рабочего находится на низком уровне. Для того чтобы оправдать вложения в создание всего того, для чего необходимо использование добавочного капитала, труд должен быть очень дорогим. Высокие заработные платы в странах Запада вели к изобретению трудосберегающих технологий, следствием использования которых становились рост производительности труда и соответствующее повышение денежного вознаграждения рабочих. Повторение этого цикла и задает траекторию развития западных стран. Бедным странам не удалось «заскочить» на «эскалатор». Низкая заработная плата и высокая стоимость капитала вынуждают их использовать архаичные технологии, получая низкие доходы.

История развития промышленности дает нам немало примеров проявления этих принципов. В заключение мы рассмотрим изобретение механического ткацкого станка и его распространение в США (страна с очень высокой заработной платой), а затем, после усовершенствования этого устройства, и в Англии. Механический ткацкий станок никогда не оправдывал себя с точки зрения эффективности по издержкам в странах с низкой заработной платой, в которых широко применялись ручные ткацкие станки. Впоследствии, в XIX столетии, когда мировым лидером стали США, страна с самым высоким в то время уровнем заработной платы, ситуация стала еще более сложной. Американские технологии отражали это обстоятельство. В 1890-х гг. английский иммигрант по имени Джеймс Генри Нортроп сделал сразу несколько изобретений, позволивших создать полностью автоматический ткацкий станок. Внедрение нового оборудования позволяло значительно увеличить производительность труда, но требовало осуществления крупных инвестиций. В Америке, где заработная плата была очень высокой, новые станки приносили прибыль. Однако уже для Англии они оказались слишком дорогими, несмотря на то что по мировым стандартам это была экономика с высокой заработной платой. Использовать станок Нортропа в бедных странах вообще не имело ни малейшего смысла. Процесс технических изменений, когда изобретатели в ведущих с точки зрения экономического развития странах находятся в поиске способов экономии дорогого труда, ведет к созданию машин и оборудования, обеспечивающих увеличение конкурентных преимуществ богатых стран. При этом он не несет с собой никаких преимуществ для беднейших стран мира.

ГЛАВА 5

Великие империи

ВОСТОК Европы был имперским. В 1453 г. турки-османы взяли Константинополь и установили свою власть над Балканами, Ближним Востоком и Северной Африкой. Указы русского царя оглашались на всем пространстве от Польши до Владивостока. В Персидской империи в течение нескольких тысяч лет ее существования сменились три правящие династии. Большая часть Индии в XVII–XVIII вв. входила в империю Великих моголов. Япония находится под властью императора начиная с III в.н. э. и до настоящего времени. Сильные государства с давних пор существовали в различных частях Южной Азии, таких как Камбоджа или Таиланд. На протяжении нескольких тысяч лет величайшей империей мира был Китай.

Европейцам было известно о богатствах Азии с незапамятных времен, и они очень давно пытались попасть туда. Большой популярностью пользовались рассказы Марко Поло о путешествии в Китай (XIII в.). Экземпляр его книги, принадлежавший Христофору Колумбу, пестрит примечаниями первооткрывателя Америки. В книге монаха-иезуита и ис- торика-востоковеда Жана-Батиста Дюальда «Описание Китайской империи» (1736) ярко представлены самые разные стороны жизни китайской цивилизации. Она читалась и обсуждалась по всей Европе.

Впрочем, вера в процветающий Восток отнюдь не была всеобщей. В первых рядах усомнившихся были экономисты-классики Адам Смит, Роберт Мальтус и Карл Маркс. Они полагали, что Европа была богаче, а перспективы ее роста выглядели более привлекательными. Каждый из исследователей выдвигал гипотезы, призванные объяснить отсталость Китая в соответствии со своими собственными теориями. Согласно Адаму Смиту, основная проблема заключалась в запрете на внешнюю торговлю, а также сомнительных гарантиях со стороны государства в отношении частной собственности. Мальтус делал основной акцент на всеобщем характере брака, следствием которого были высокая рождаемость, которая обусловливала низкие доходы. Маркс рассматривал социальную структуру Китая как докапиталистическую, подавляющую индивидуальную инициативу.

Эти и подобные им воззрения получили широкое распространение, но в последние годы они были поставлены под сомнение представителями Калифорнийской школы экономической истории (название научной школы связано с тем, что в нее входят профессора различных университетов Калифорнии). Согласно их общему мнению китайская правовая система была сопоставима с европейской и собственность была надежно защищена, а семейная система позволяла поддерживать рождаемость на довольно низком уровне, так что население Китая росло ничуть не быстрее, чем в Европе. Рынки сырья, а также земли, труда и капитала развивались точно так же, как и европейские. В результате показатели производительности труда и уровня жизни на обеих оконечностях Евразии были примерно одинаковыми. Таким образом, европейская промышленная революция была обусловлена не институциональными или культурными различиями, а, как представляется, наличием месторождений каменного угля и выгодами от глобализации.

Эта новая интерпретация широко обсуждалась и в отношении Китая, и в отношении других империй. Наибольшие сомнения вызывает предположение, согласно которому жители наиболее развитых частей Китая (в частности дельты реки Янцзы) получали такие же высокие доходы, как в Англии и Нидерландах (рис. 3). С другой стороны, положительная оценка китайских рынков и институтов заслуживает доверия, так как в процессе переосмысления положения в других империях (таких как Римская империя) исследователи пришли к схожим выводам. Поэтому Калифорнийская школа справедливо утверждает, что основными причинами начала промышленной революции в Англии стали уголь и коммерция. Примечательно, что в Азии такого рода «спусковые механизмы» отсутствовали.

ГЛОБАЛИЗАЦИЯ И ДЕИНДУСТРИАЛИЗАЦИЯ

Для большинства великих империй XIX столетие оказалось не слишком удачным. После подавления восстания сипаев в 1857 г. Индия формально превратилась в английскую колонию. К 1920-м гг. перестали существовать Китайская, Османская и Российская империи. В начале XIX в. великие империи располагали крупнейшими в мире обрабатывающими отраслями, а закончили его тем, что промышленность была полностью разрушена без какой-либо замены выбывших мощностей современными заводами и фабриками. Единственным, да и то частичным, исключением были Россия и Япония.

В период между Ватерлоо и Второй мировой войной основными факторами экономических успехов и неудач были технология, глобализация и политика государства.

Произошедшая на Западе промышленная революция привела к тому, что азиатские производители были вынуждены «выйти из дела» по двум причинам. Во-первых, европейская обрабатывающая промышленность оказалась более производительной, так как в ней происходило сокращение издержек. Но в других частях мира с низким уровнем заработной платы промышленные технологии оказались неэффективными по издержкам. Например, индийцам не было никакого смысла пытаться конкурировать с английскими текстильными изделиями, переходя к использованию прядильных машин. В этом случае в Индии затраты на оборудование увеличивались значительно больше, чем снижались расходы на оплату труда. Азиатским производителям оставалось либо надеяться на то, что англичане усовершенствуют прядильные машины настолько, что они станут эффективными по издержкам и в Азии (что в конечном счете и произошло), либо изменить их конструкцию так, чтобы адаптировать оборудование к местным условиям (как было сделано в Японии).

Во-вторых, появление пароходов и развитие железных дорог привело к обострению международной конкуренции. По мере снижения транспортных издержек, мировая экономика становилась все более тесно интегрированной, и западные фирмы, широко использовавшие паровые машины, выигрывали соперничество с производителями, применявшими ручной труд, от Касабланки до Кантона, несмотря на огромное различие в уровнях заработной платы. По мере исчезновения в Азии и на Ближнем Востоке мелкого производства, занятые в нем прежде рабочие перемещались в сельское хозяйство и страны этих регионов становились экспортерами пшеницы, хлопка, риса и других сырьевых товаров. Другими словами, так происходило становление современных слаборазвитых государств.

Эти события не были связаны ни с заговором богатых, ни с обыкновенным колониализмом (хотя он и сыграл свою роль). Они были следствием одного из фундаментальных принципов экономической науки — сравнительного преимущества. Согласно этой теории, торгующие друг с другом страны, специализируются на выпуске тех товаров, которые они способны относительно эффективно производить. Например, предположим, что Индия не имела бы никакой связи с остальным миром. В этом случае единственный способ увеличить потребление хлопчатобумажных тканей в стране заключался бы в том, чтобы сократить количество занятых в сельском хозяйстве и увеличить количество прядильщиков и ткачей. Эффективность труда в этих областях деятельности определялась бы тем, каким количеством пшеницы можно было бы пожертвовать ради дополнительного метра ткани. Если бы открылась возможность международной торговли и в том случае, когда цена ткани относительно пшеницы на мировом рынке была бы меньше, чем соответствующее отношение, определяемое используемыми внутри страны техническими приемами производства, индийцы обнаружили бы, что им выгоднее экспортировать пшеницу и импортировать ткани, чем самостоятельно выпускать последние. Другими словами, им выгоднее было бы стать крестьянами, чем ремесленниками. Эта реконфигурация принесла бы Индии краткосрочные выгоды, но отрицательно отразилась бы на развитии страны в долгосрочной перспективе.

До того как корабли Васко да Гамы встали на рейде Каликута, рыночные связи Европы и Азии были довольно слабыми. Каждая из частей света эффективно «закрывалась от остального мира». Изоляционизм был «прорван» благодаря кораблям с прямым парусным вооружением, глобальной навигации, появлению пароходов, Суэцкого канала, железных дорог, телеграфа, Панамского канала, автомобилей, аэропланов, судов-контейнеровозов, телефона, автострад и Интернета. Все вместе они привели к сокращению издержек международных трансакций, интеграции рынков и усилению конкуренции между странами мира. Повышение роли принципа сравнительных преимуществ обусловило непрерывное возрастание важности различий в относительной эффективности производства для богатства народов. Результатом этих процессов стал «слаборазвитый» третий мир.

Третьим важнейшим фактором результатов экономической деятельности после Ватерлоо была политика государства. Ответом США и Западной Европы на дешевые английские товары стала стандартная стратегия развития, основывавшаяся на внутренних изменениях, высоких внешних таможенных тарифах, инвестиционных банках и всеобщем образовании. Однако колонии были лишены возможности использовать аналогичную стратегию, так как осуществляемая ими экономическая политика была подчинена интересам колониальных властей. У независимых государств была возможность выбора в пользу общенационального развития. Но далеко не все из них ставили перед собой такую цель или добились успеха в ее достижении.

ТЕКСТИЛЬНЫЕ ИЗДЕЛИЯ ИЗ ХЛОПКА

Рассматриваемые проблемы могут быть проиллюстрированы примерами из истории текстильных изделий из хлопка в Индии и Англии. Во время промышленной революции производительность труда в английской хлопчатобумажной промышленности росла по мере совершенствования использовавшихся в ней машин и оборудования. В соответствии с принципом сравнительного преимущества повышение производительности в Англии при условии, что в Индии производительность труда в отрасли увеличивалась не столь высокими темпами, означало повышение конкурентоспособности английских изготовителей хлопчатобумажных тканей и одновременное снижение уровня конкурентоспособности индийских поставщиков. И наоборот, сравнительное преимущество Индии в производстве сельскохозяйственной продукции должно было увеличиться, а Англии — уменьшиться. Принцип сравнительного преимущества предполагает, что различающийся по темпам рост производительности в период промышленной революции должен был способствовать индустриальному развитию Англии и деиндустриализации Индии. Так и произошло.

Изменение сравнительных преимуществ имело место в период снижения транспортных издержек, что лишь усилило последствия этого процесса. Уменьшение затрат на перевозку грузов было обусловлено повышением эффективности перевозок благодаря совершенствованию судов, а также обострением конкуренции на морских маршрутах между Европой и Индией. В XVIII столетии в этой торговле доминировали Английская и Голландская Ост-Индские компании. Этим, вышедшим на сцену еще в начале XVII в., компаниям удалось лишить португальцев контроля над торговлей перцем, что привело к падению цен на него в Европе. Однако в соответствии с английскими Навигационными актами голландцы были лишены доступа на рынок Великобритании, что препятствовало дальнейшей конкуренции. Последней сценой драмы стала четвертая англо-голландская война (1780–1784 гг.), в результате которой Голландская Ост-Индская компания ослабла настолько (в том числе и финансово), что в 1800 г. лишилась всех былых привилегий в торговле. Впрочем, в 1813 г. с торговой монополией пришлось расстаться и Британской Ост-Индской компании. Произошедшее в результате всех этих событий обострение конкуренции привело к падению транспортных издержек на маршруте между Индией и Европой.

Последствия неравномерного роста производительности и снижения транспортных издержек мы можем проследить обратившись к историческим данным о ценах на хлопок в Англии и Индии. В 1812 г. группа английских производителей хлопчатобумажных тканей выступила против продления торговой монополии Британской Ост-Индской компании. Был подготовлен специальный меморандум, из которого следовало, что прядение нити сорокового номера обходится в Индии в 43 пенса за фунт, в то время как в Англии — всего в 30 пенсов. Промышленники делали вывод, что в случае отмены монополии Индия должна была превратиться в огромный рынок для английских товаров. Они были полностью правы. Примечательно, что еще ю лет назад текстильные фабриканты были лишены возможности привести подобный довод, так как в то время фунт английской нити сорокового номера стоил 6о пенсов. Технология 1802 г. не позволяла конкурировать с Индией, так как не обеспечивала соответствующую производительность. Прядильные машины 1812 г. были гораздо более эффективными. Непрерывные технологические усовершенствования привели к тому, что к 1826 г. цена английской нити сорокового номера снизилась до 16 пенсов за фунт^12. При такой цене прядение из хлопка в Индии утрачивало всякий смысл, даже если за него взялись бы самые бедные из всех бедных. Индийское производство хлопчатобумажной пряжи сошло на нет и возродилось только в 1870-х гг., вместе со строительством механизированных фабрик.

История повторилась еще раз, но уже с ткачеством. Впрочем, для Индии ее результаты оказались далеко не такими катастрофическими. Технологический прогресс привел к снижению цен на английские ситцы (глава 4). Начиная с середины 1780-х гг. цены на местные ткани в Англии были ниже, чем на ввозившиеся из Индии. Цены на английские и индийские хлопчатобумажные ткани не могли расходиться слишком сильно, так как покупатели рассматривали их как хорошо замещающие друг друга товары. Таким образом, произошедшее после 1790 г. падение цен на английские хлопчатобумажные ткани потащило за собой и стоимость индийской продукции (рис. 12).

На рисунке мы видим разрыв в индийских ценах в 1805–1813 гг. На этом временном интервале произошли два важных изменения. Во-первых, резко уменьшилось различие в ценах на ткани в Индии и в Англии. Интеграция рынков привела к тому, что события на одном из них непременно воздействовали на ситуацию на другом. Во-вторых, английские цены на хлопчатобумажные ткани упали ниже индийских. Экспортный поток из Индии в Англию быстро превратился из «полноводной реки» в «ручеек», поскольку возможность делать деньги на этом направлении полностью иссякла. Более того, уже Англия начала экспорт хлопчатобумажных тканей в Индию.

Воздействие изменения направления потоков экспорта и импорта на Индию было более глубоким. Страна превратилась из крупнейшего экспортера в крупнейшего импортера. Хлопкопрядильная отрасль оказалась полностью разрушенной, и Индия вынуждена была импортировать всю хлопчатобумажную пряжу. Снизилось и производство тканей. Ручные ткацкие станки оставались в деле, но они использовались в меньших масштабах и в меньшем количестве. В Бихаре, доля рабочей силы, занятой в обрабатывающих отраслях, снизилась с 22 % в 1810 г. до 9 % в 1901 г.13 Это был «настоящий успех» деиндустриализации!

Сравнительными преимуществами в производстве тех или других товаров обладает каждая страна. Индия утратила былое преимущество в производстве тканей, но приобрела преимущество в сфере сельскохозяйственного производства, и прежде всего, в выращивании хлопка. На рис. 13 представлены реальные цены на хлопок-сырец в Гуджарате и Ливерпуле в 1781–1913 гг. В XVIII в. хлопок стоил в Индии гораздо дешевле. В Англии цена на него снижалась по мере расширения хлопковых плантаций на юге США. К 1830-м гг. произошла интеграция английского и индийского рынков. На рынках пряжи и тканей этот процесс нашел выражение в снижении цен, вынудившем индийских изготовителей выйти из дела; в сельском хозяйстве сложилась прямо противоположная ситуация. Цены на хлопок постепенно увеличивались, вследствие чего в Индии расширялись посевные площади под эту культуру и экспорт хлопка-сырца, необходимого для английской текстильной промышленности.

В 1840 г. в острой дискуссии, развернувшейся на заседании специального комитета по производству в Восточной Индии британского парламента, Джон Броклхерст, член парламента от Макклесфильда, заявил, обращаясь к свидетелю Роберту Монтгомери Мартину, что поскольку «индийская текстильная отрасль разрушена», то «Индия является сельскохозяйственной, а не производственной страной, и те, кто раньше работал на мануфактурах, перешли к аграрному труду». Мартин, известный критик Британской империи, ответил:

Я не согласен с тем, что Индия — сельскохозяйственная страна. Она является производственной страной в той же степени, что и сельскохозяйственной, и те, кто намеревается свести ее положение исключительно к агрокультуре, в действительности пытаются принизить ее роль в развитии человеческой цивилизации… ее ремесленники, ее мастера пользовались известностью на протяжении многих веков, и с ними никогда не сравнилась бы ни одна честно играющая нация.14

Чувства Р. Мартина достойны всяческой похвалы, но рыночные силы были на стороне Дж. Броклхерста, и английская промышленность взяла верх над индийским мануфактурным производством.

История индийского производства текстиля в XIX столетии была типичной для большей части третьего мира того времени. Асимметричные технические изменения вкупе с глобализацией способствовали промышленному развитию западных стран и одновременной деиндустриализации древних производящих экономик Азии. Даже в случаях независимых государств (например, Османской империи) технические изменения и снижавшиеся транспортные издержки превращали их в слаборазвитые страны Нового и Новейшего времени. В середине XX в. проблема азиатского экономического развития понималась как проблема модернизации «традиционных обществ». В действительности обстоятельства, в которых находились страны Азии, были какими угодно, но не традиционными. Отсталость и слаборазвитость были продуктом глобализации XIX столетия и западного промышленного развития.

ПРОМЫШЛЕННОСТЬ ИНДИИ В НОВОЕ ВРЕМЯ

Была ли Индия обречена на то, чтобы оставаться слаборазвитой страной, экспортирующей сырье и импортирующей готовые изделия? Или исчезновение кустарного и ремесленного производства должно было бы сопровождаться промышленным развитием (строительство фабрик и заводов с целью использования преимущества в низком уровне оплаты рабочей силы)? История Индии имеет важнейшее значение с точки зрения ответа на эти вопросы, так как у колонии была возможность использовать выгоды английского правления, английского права и английской свободной торговли. Способствовали ли они развитию Индии или оказывали отрицательное воздействие?

Индия получила определенный опыт индустриального развития. Наиболее заметные успехи были достигнуты в джутовой и хлопчатобумажной промышленности. В обеих отраслях использовалось преимущество дешевого труда. Строительство джутовых фабрик в Бенгалии финансировалось английскими инвесторами, и перед Первой мировой войной эта отрасль была крупнейшей в мире. Индийскому экспорту удалось вытеснить английских конкурентов с большинства рынков. Предприятия процветавшей хлопчатобумажной промышленности были сосредоточены в Бомбее. К 1913 г. на них перерабатывалось 360 ооо т хлопка-сырца в год (больше, чем во Франции, но меньше, чем в Германии). Однако эти успехи оказали незначительное воздействие на развитие экономики Индии в целом. К1911 г. занятость на хлопчатобумажных и джутовых фабриках достигла 500000 человек, что составляло менее 1 % рабочей силы Индии. Экономика страны оставалась в основном сельскохозяйственной.

Промышленное развитие требовало отказа от экономического развития по лекалам сравнительных преимуществ. По мнению националистов, Индии необходима была стандартная стратегия развития, инструменты которой помогли Западной Европе и США догнать и перегнать Англию. Имеется в виду арсенал, включающий в себя тарифную политику, создание инвестиционных банков, внутреннее развитие и введение всеобщего школьного образования.

Поразительно, но в период колониального правления в Индии практически не был использован ни один из перечисленных выше инструментов. В XIX столетии школьное образование получили не более 1 % индийцев, а уровень грамотности взрослого населения не превышал 6 %. Внешние таможенные тарифы были низкими и назначались только с целью извлечения доходов. Отсутствовала и политика банковского финансирования развития промышленности.

Яркий свет на ограничения политики государства проливают инициативы индийского правительства. Для увеличения экспорта сельскохозяйственной продукции в таких регионах, как Пенджаб, проводились ирригационные работы. После народного восстания в 1857 г. в Индии началось строительство железных дорог. Они должны были обеспечить перевозку войск по всей стране, а также связать внутренние сельскохозяйственные районы с побережьем, что позволило бы увеличить экспорт первичных продуктов. Перед Первой мировой войной протяженность железных дорог Индии достигла бюоо км. Это была крупнейшая в мире железнодорожная сеть, позволившая создать общенациональный рынок, обеспечив недорогую транспортировку различных грузов по всей стране.

Однако нам приходится рассматривать индийские железные дороги как одну из упущенных возможностей. Их строительство было грандиозным проектом, требовавшим использования различных входящих ресурсов. Имеются в виду самые современные на тот момент продукты, такие как стальные рельсы и паровозы. В большинстве стран железнодорожное строительство способствовало расширению производства этих продуктов или создания соответствующих отраслей, посредством использования высоких внешних таможенных тарифов и заказов на поставки для местных фирм. Но колониальные власти обеспечили заказами исключительно английские фирмы. В результате резко вырос английский экспорт машин, оборудования и других технических товаров в Индию, никак не повлиявший на развитие местной промышленности. В результате национальные металлургия и машиностроение были созданы в Индии только в XX столетии.

Даже сегодня в Индии, Пакистане и Бангладеш преобладает сельскохозяйственная занятость, что характерно и для других бедных стран мира. Но, как мы вскоре увидим, в XX в. некоторым из числа бедных стран удалось значительно улучшить свое положение посредством использования стандартной модели, а также выходящей за ее рамки стратегии «большого толчка».

ГЛАВА 6

Америка

ВХОЖДЕНИЕ Америки в глобальную экономику имело огромные последствия и для Старого, и для Нового Света. Численность коренных американцев резко снизилась, а на смену местным цивилизациям пришла европейская. И история Северной Европы, двигавшейся в сторону индустриализации, и история Америки — наглядный пример всемирного раскола между богатым Севером и бедным Югом.

Исходные пункты различных траекторий развития Северной и Южной Америки находятся в колониальной эпохе, а также определяются географией и демографией. Южная Америка обладала ббльшим по численности коренным населением и огромными богатствами. К тому же она находилась на значительном расстоянии от Европы. Все вместе эти различия обусловили современную дифференциацию доходов между двумя частями Америки.

Значение географии определялось тем, что от нее зависели возможности торговли с Европой. Внешняя торговля может оказывать и положительное, и отрицательное воздействие на экономический рост. С одной стороны, ввоз дешевых промышленных товаров из Англии был препятствием на пути индустриализации; с другой стороны, экспорт местной сельскохозяйственной продукции поощрял колонизацию новых земель и развитие сельского хозяйства в целом, что могло стать трамплином к более позднему промышленному развитию. В этом отношении положение Северной Америки было более благоприятным. Во-первых, она находилась ближе к Европе, как к основному рынку колониального экспорта. В период высоких транспортных издержек североамериканцы могли прибыльно производить и экспортировать более широкий круг товаров, чем их южные «соседи». Это преимущество подкреплялось внутренней географией континентов. Восточное побережье США было достаточно обширным и изобиловало плодородными землями, что создавало благоприятные условия для хозяйственной деятельности. Проникнуть вглубь континента можно было поднимаясь вверх по рекам Святого Лаврентия, Миссисипи и речной системе Мохок-Гудзон. Напротив, в Южной Америке основная экономическая деятельность разворачивалась во внутренних районах Мексики и в Андах. Реки, которые соединяли бы их с морским побережьем, отсутствовали, следствием чего были высокие издержки экспорта продукции.

Важное значение имела демография. Умеренный климат на большей части США, в Канаде и на значительной территории Южной Америки был весьма благоприятным с точки зрения здоровья европейцев, прекрасно себя чувствовавших в этих регионах. Напротив, тропические болезни обусловили высокую смертность выходцев из Европы в Вест-Индии и в бассейне реки Амазонки, что сдерживало рост европейского населения в этих районах.

Для коренного населения обеих Америк была характерна неравномерность распределения по территории. Большинство индейцев жили в Мексике (21 млн человек) или в Андах (12 млн человек); территорию США населяли 5 млн индейцев, а территорию первоначальных 13 колоний — всего 250000 человек. Различия в численности населения отражали особенности географии. Мексика и Перу были местами распространения предшественников основных продуктов питания коренных жителей Америки — кукурузы, фасоли, тыквы, картофеля и киноа. Эти растения культивировались в местах происхождения или вблизи них и были хорошо приспособлены к природным условиям. К тому же крестьяне начали выращивать их раньше, чем где-либо еще. Например, кукуруза и фасоль были окультурены примерно 4700 лет назад. Следовательно, к моменту высадки армии Э. Кортеса в 1519 г. население Мексики выращивало эти культуры на протяжении 4200 лет. Конечно, кукуруза, фасоль и тыква получили широкое распространение, но их генетика и способы выращивания должны были приспосабливаться к различным условиям природной среды, что замедляло этот процесс. Например, для того чтобы выращивать кукурузу в более холодном климате необходимо было добиться сокращения периода ее вегетации со 120–150 дней в условиях тропиков до примерно юо дней и менее. Эта задача была решена только примерно в юоо г. н. э. До этого времени на востоке США и в Канаде кукуруза если и культивировалась, то в незначительных масштабах.15 Поэтому к моменту появления европейцев численность населения восточной части Северной Америки была сравнительно небольшой.

Прибытие европейцев стало катастрофой для коренного населения. В соответствии со среднесрочной оценкой в 1500 г. его численность составляла 57 млн человек; к 1750 г. индейское население сократилось до, вероятно, 5 млн человек.16 Столь значительная убыль объясняется появлением болезней (оспа, корь, грипп и тиф), от которых местные жители не имели иммунитета. Остальные потери были связаны с войнами, порабощением и плохим обращением со стороны поселенцев.

Различия в последствиях этого общего для коренного населения падения численности для Северной и Южной Америки объясняются разницей в количестве местных жителей на момент первого контакта с европейцами. В Мексике коренное население сократилось более чем на 90 %. Нижняя точка падения была достигнута в 1620-х гг., когда численность коренного населения составила около 750000 человек. Тем не менее это количество в три раза превышало численность индейцев на востоке США перед прибытием первых поселенцев из Европы. После эпидемии 1718–1720 гг. численность коренного населения в Андах снизилась приблизительно до боо ооо человек. Начиная примерно с середины XVII столетия численность коренного населения Мексики постепенно увеличивалась, и к 1800 г. она достигла 3,5 млн человек, а количество жителей Анд возросло до 2 млн человек^17. Несмотря на испанскую иммиграцию доля индейцев в общей численности населения этих регионов достигала трех пятых. Еще одна пятая приходилась на долю людей от смешанных браков. И последнюю пятую часть составляли относительно благополучные белые, управлявшие колониями. Эта расовая и экономическая структура имела отрицательные последствия с точки зрения долгосрочного роста.

Ситуация в Южной Америке значительно отличалась от событий, происходивших в Северной Америке. Причиной тому была изначально низкая численность коренного населения. Если в 1500 г. на восточном побережье проживало примерно 250000 индейцев, то к 1890 г. их численность упала до 14697 человек (когда они были впервые учтены в переписи населения США)18. Наиболее значительное сокращение численности коренного населения произошло в XVII в., и, конечно, во многих случаях до появления в местах его проживания колонистов из Европы. Прибытию отцов-пилигримов в Массачусетс в 1620 г. предшествовали эпидемии 1617–1619 гг. Поселенцы восприняли это как благодать: «В том видим мы руку Господа Бога, благословившего наши начинания… В том, что Он смел с лица земли множество туземцев… немного раньше, чем мы отправились туда, чтобы расчистить место для нас»19. Пятьдесят лет непрерывных военных действий привели к гибели остальных. Высокая смертность среди индейцев и низкая смертность среди колонистов означали, что американские колонии очень быстро стали основным местом переселения англичан. Очевидным исключением из общего правила были южные колонии на территории США. Европейцы активно завозили в них африканских рабов, выполнявших самые тяжелые работы. Но в отличие от того, что происходило к югу от Рио-Гранде, выживание индейцев никак не повлияло на развитие Северной Америки.

КОЛОНИАЛЬНАЯ ЭКОНОМИКА СЕВЕРНОЙ АМЕРИКИ

Европейские поселения — тема колониальной истории США. Некоторые переселенцы, особенно в Новой Англии, не желая признавать гегемонию других вероучений, стремились к созданию своих собственных религиозных автократий. Но большинство новых американцев были движимы экономической выгодой. Даже пуритане рассчитывали, что в Массачусетсе им удастся добиться уровня жизни, недостижимого в Англии. Особенностью Британской Северной Америки была тесная связь поселений колонистов и экспорта. Канадский экономист Гарольд Иннис выдвигает на первый план «тезис о важнейших сырьевых товарах», в соответствии с которым рост таких регионов, как Канада, определялся динамикой экспортных поставок в Европу трески, мехов и лесоматериалов. Деньги, полученные от вывоза этих продуктов, позволяли колонистам закупать необходимые им промышленные товары (ткани, инструменты, посуду и т. д.). Они импортировались из Англии, а не производились в колониях, так как островная промышленность в силу своих размеров имела возможность использовать эффект масштаба, то есть могла выпускать их с меньшими издержками, чем небольшие колониальные фирмы. «Фермеры полагают более выгодным отказаться от скота и кукурузы [т. е. обменять их], чем браться за изготовление тканей»20. Английские Навигационные акты запрещали поставки в колонии голландских и французских товаров.

Производимые в колониях важнейшие сырьевые товары характеризовались следующими особенностями. Во-первых, цена на них в самих колониях была ниже, чем в Европе, на величину равную транспортным издержкам. Цены на двух рынках повышались и понижались одновременно, так как они были связаны друг с другом посредством торговли. Во-вторых, экспорт товаров составлял основную часть колониального дохода (остаток приходился на сопутствующие услуги). В-третьих, доходы поселенцев и их капитал превосходили европейские доходы на величину расходов и рисков переезда в колонию.

Эти принципы могут быть проиллюстрированы на примере Пенсильвании. Колония была основана в 1681 г. Ее природные условия позволяли поселенцам специализироваться на культивировании пшеницы, которая и стала важнейшим сырьевым товаром. Пенсильванский экспорт конкурировал с пшеницей, которая выращивалась англичанами и ирландцами в Вест-Индии, на Пиренейском полуострове и на Британских островах. В результате цены в Филадельфии и Лондоне изменялись практически одновременно. Эта синхронизация прекрасно видна на рис. 14. Семилетняя война (1756–1763 гг.) и Американская революция (1776–1783 гг.) стали исключениями, лишь подтверждающими правило. Имевшиеся в это время перебои в торговле приводили к нарушениям в ценовых корреляциях. Кроме пшеницы и муки, Пенсильвания экспортировала строевой лес и лесоматериалы, корабли, железо и поташ. Иностранную валюту приносили ей морские торговые перевозки. Экспорт имел большое значение для экономики колонии. В 1770 г. его доля в совокупном производстве достигала 30 %. Валютная выручка от экспорта товаров использовалась для закупок английских потребительских товаров^21.

По мере роста экономики колонии привлекали все больше рабочей силы из Европы. В XVIII столетии заработная плата в Филадельфии, в общем, следовала за английской динамикой оплаты труда, но на более высоком уровне, позволявшем компенсировать колонистам издержки переезда в отдаленные, дикие в то время места (рис. 15). Англия и ее североамериканские колонии были процветающими местами, в которых заработные платы в пять раз превышали прожиточный минимум, в то время в таком городе, как Флоренция, например, в конце XVIII в. заработки трудящихся снизились до абсолютного минимума, необходимого для существования человека.

Данные, приведенные на рис. 15, позволяют предположить, что результаты экономического развития Новой Англии были менее удовлетворительными. В начале XVIII столетия заработная плата в Массачусетсе соответствовала лондонской, но была ниже, чем в Пенсильвании. Несмотря на то что для специалистов по американской истории Массачусетс является знаковым местом, экономика колонии покоилась на довольно шатких основаниях, так как ей всегда не хватало важнейших сельскохозяйственных товаров. Основой экспорта были рыба, домашний скот, китовый жир и изделия из дерева, включая морские суда. Жители Новой Англии создали крупную судостроительную отрасль, обеспечивавшую получение крупных доходов и весьма раздражавшую английских меркантилистов, так как колония в данном случае конкурировала с метрополией. Расширение производства в этих видах деятельности требует времени; поэтому спрос на рабочую силу в Новой Англии повышался медленнее естественного прироста населения. В результате уровень заработной платы «просел» и колония непрерывно теряла население.

Несмотря на то что тезис о важнейших сырьевых товарах был предложен для объяснения экономического развития Канады, наилучшей его иллюстрацией являются «сахарные» колонии в Вест-Индии. Впервые европейцы познакомились с сахарным тростником в Палестине, во время крестовых походов. После того как они были вынуждены оставить Ближний Восток, производство переместилось на Кипр, а впоследствии сахарный тростник выращивался на островах в Атлантическом океане. Поворотным пунктом в производстве сахара стал 1485 г., когда португальцы захватили остров Сан-Томе, где сахарный тростник впервые стал выращиваться на крупных плантациях с использованием труда африканских рабов. Впоследствии эта система была внедрена в Бразилии и в Вест- Индии. Как оказалось, эти плантации способны были приносить огромные прибыли. В XVII–XVIII вв. Барбадос, Ямайка, Куба и Сан-Доминго (ныне Гаити) были одними из самых богатых мест в мире.

В Вест-Индских колониях выращивался сахарный тростник и другие культуры, такие как кофе. Произведенная продукция экспортировалась в Европу. Необходимый капитал предоставлялся европейскими инвесторами, а в качестве рабочей силы использовались африканские рабы, труд которых обходился гораздо дешевле, чем труд иммигрантов из Европы. Смертность на плантациях сахарного тростника была очень высокой, а новые рабы были настолько дешевы, что убыль заменялась новыми покупками, а не естественным приростом. Например, всего в Британскую Вест-Индию было ввезено 4 млн рабов, но в 1832 г. после отмены рабства свободу получили лишь 400000 человек. Размер колониальной экономики определялся объемом экспорта. Например, на Ямайке в 1832 г. экспорт сахара, кофе и других тропических продуктов добавлял к доходам острова примерно 41 %22. Остальной вклад приходился на виды деятельности, связанные с обеспечением плантационного хозяйства (производство продуктов питания для рабов, другие поставки, морские перевозки и другие транспортные услуги, поддержание закона и порядка, а также жилье для обслуживающего персонала), или потребительские расходы плантаторов на содержание домашних слуг и поместий. Расходы плантаторов в колониях составляли лишь малую часть их доходов. Большая часть прибыли обычно репатриировалась в Англию, а не инвестировалась на Ямайке.

Многие черты Вест-Индского плантационного хозяйства были воспроизведены в южных колониях будущих США. На юге культивировались ценные сырьевые товары, такие как рис и индиго (Южная Каролина) и табак (Виргиния и Мэриленд). Первоначально на плантациях трудились английские сер- венты (обязанные выполнять оговоренную работу в качестве платы за ранее оказанную услугу), на смену которым в конце концов пришли африканские рабы. Южные колонии были богаче северных. Они привлекали большее количество поселенцев, и в них завозилось основное количество рабов.

Колония Южная Каролина, например, была основана в 1670 г. Однако поселенцы столкнулись с недостатком «сырьевых товаров, которые пользовались бы спросом в Европе, за исключением небольшого количества кож и шкур, приобретавшихся у местных индейцев, а также небольшого количества кедровой древесины, которыми заполнялись трюмы кораблей, перевозивших грузы в Лондон»23. В следующие несколько лет колонисты искали возможности производства различных важнейших сырьевых товаров и в конечном итоге остановились на выращивании риса. Экспорт этой культуры увеличился с 69 фунтов в расчете на колониста в 1700 г. до 900 фунтов в 1740 г.24 Одновременно количество ввозимых рабов возросло с 275 до 2000 человек в год в течение следующих нескольких десятилетий.

Эксперименты с различными агротехническими приемами позволили наполовину увеличить производительность земли и труда. Социальная структура прибрежных областей, специализировавшихся на выращивании риса, все больше напоминала структуру Вест-Индских «сахарных» островов. Экспорт добавлял более 30 % к совокупному доходу побережья.25 Экономика колоний вращалась вокруг риса точно так же, как на Ямайке — вокруг сахара. Их население становилось преимущественно черным.

Белое население, составлявшее на крайнем юге примерно половину жителей, постепенно перемещалось во внутренние районы, где преобладали семейные фермерские хозяйства. С одной стороны, они обеспечивали себя хлебом насущным и другими продуктами, а с другой — были далеки от самостоятельности, так как поставляли выращенную продукцию на рисовые плантации и использовали полученную выручку для закупки английских тканей и других потребительских товаров. Схожим образом было устроено хозяйство Виргинии и Мэриленда, специализировавшихся на экспортных поставках табака.26

Английские колонии значительно отличались друг от друга с точки зрения экономики и социального неравенства. Новая Англия и Среднеатлантические колонии были наиболее эгалитарными. И они не обходились без рабского труда, но роль его в сельском хозяйстве была в высшей степени ограниченной, не столько в силу моральных установок или технических трудностей, сколько потому, что рабы не способны были продуцировать доход, который покрывал бы издержки их содержания. Изобилие земли сдерживало рост цен на нее, и большую часть доходов колонисты получали в форме заработной платы, с необходимостью получившей широкое распространение. Другим полюсом были Вест-Индские колонии — царство неравенства, в котором большая часть населения была рабами. Колонии на юге США занимали промежуточное положение, сочетая в себе неравенство на плантациях и эгалитаризм мелких фермеров на границах.

В то же время экономики североамериканских колоний имели одно общее преимущество, сыгравшее важную положительную роль с точки зрения их будущего. Имеется в виду грамотность белых поселенцев, уровень которой был таким же высоким, как в Англии, входившей в верхнюю часть «мировой лиги» (табл. 4). К началу Американской революции 70 % свободных мужчин в Виргинии и Пенсильвании умели написать свои имя и фамилию (в Англии на тот момент времени —65 %). В Новой Англии благодаря развитию сети общественных школ и обязательности их посещения уровень грамотности приближался к 90 %.

Почему уровень грамотности в колониях был таким высоким? По той же причине, по которой он был высоким в Англии — образование являлось экономическим преимуществом. Уровень жизни колонистов непосредственно зависел от торговли и зарубежных рынков, а это означало, что умение читать, писать и считать вознаграждается. Повышению ценности грамотности способствовала и правовая система, так как контракты и права собственности на землю оформлялись в форме письменных документов. Возможно, традиция чтения Библии у пуритан сыграла определенную роль в том, что уровень грамотности в Массачусетсе был выше, чем в Англии или Пенсильвании. Тем не менее зависимость колониальной экономики от торговли и морских перевозок была очень сильным экономическим стимулом к школьному образованию.

КОЛОНИАЛЬНАЯ ЭКОНОМИКА ЛАТИНСКОЙ АМЕРИКИ

Траектории развития различных регионов Латинской Америки существенно отличались от направления развития будущих США, ни в коем случае не повторяя его. В этом смысле необходимо различать Вест-Индию и Бразилию, южную оконечность Латинской Америки (Аргентина, Чили, Уругвай), а также Мексику и Анды.

Мы уже обсуждали экономическое развитие Вест- Индских колоний. По схожей траектории развивалась Бразилия. Отличия связаны лишь с более крупным масштабом, отражающим огромные размеры ее территории. Бразилия находилась достаточно близко к Европе, что позволяло ей экспортировать сахар (первые плантации сахарного тростника были устроены португальцами на Сан-Томе еще в XVI столетии). Первоначально на плантациях трудились невольники из числа коренных американцев, которые вскоре были заменены рабами из Африки, что поддержало первый бум на важнейшие сырьевые товары. В 1580–1660 гг. Испания и Португалия состояли в союзе. Поэтому в войну Голландии и Испании оказалась вовлечена Португалия. В 1630–1654 гг. Голландия оккупировала бразильскую провинцию Пернамбуку, специализировавшуюся на выращивании сахарного тростника. После того как голландцы покинули Пернамбуку, они унесли с собой и знания о производстве сахара, организовав плантации в своих Вест-Индских владениях. Последние были ближе к Европе, что открывало возможность вступить в конкуренцию с бразильскими производителями. В результате этого соперничества цена на сахар в Амстердаме упала с трех четвертей гульдена за фунт в 1589 г. до четверти гульдена за фунт в 1688 г. Бразильские плантации не выдержали ценовой конкуренции, и сахарная лихорадка в этой колонии закончилась. В последующие три столетия экономическая история страны представляла собой череду сменяющих друг другу бумов на различные важнейшие сырьевые товары: золото (в начале XVIII в.), кофе (1840- 1930-х гг.) и каучук (1879–1912 гг.). В каждом случае продукт перевозился морем в Европу, а для добычи и выращивания широко использовался дополнительный рабский труд или труд поселенцев. Подобно выращиванию сахарного тростника в Вест-Индии, но в отличие от США, бразильские сырьевые лихорадки никогда не перерастали в экономический рост современного типа. Почему бы и нет?

Сходство южной оконечности Латинской Америки и Северной Америки заключается в небольшой численности местного коренного населения, практически исчезнувшего из-за болезней, военных действий и дурного обращения со стороны европейцев. В пампасах были все условия для выращивания пшеницы и разведения крупного рогатого скота (как и в Пенсильвании), но удаленность Аргентины от Европы не позволила использовать эти возможности в колониальный период. Она смогла предложить зарубежным рынкам только ограниченные поставки кож и шкур. Еще дальше от Европы находилась Чили. «Настоящая» экономическая история этих стран началась только в середине XIX в., когда усовершенствованные морские суда открыли возможность участия в конкурентной борьбе на европейском рынке.

Важнейшими испанскими колониями были Мексика и Анды. Их дальнейшая история была предопределена процессом покорения индейцев. Если североамериканские колонисты столкнулись с коренными жителями, практиковавшими примитивные формы земледелия на малонаселенной территории, то испанцы встретились с огромными городами, производительным сельским хозяйством, плотно населенной территорией, иерархической и политической организациями (сравнимыми с теми, которые были в метрополии), а также большими запасами золота и серебра. Конкистадоры свергли правителей ацтеков и инков и заняли их места. Золото и серебро были разграблены. Местные религии всячески подавлялись, священные тексты сжигались, а на расчищенных местах насаждался католицизм. Индейцы превратились в подчиненную расу, основное предназначение представителей которой состояло в том, чтобы оказывать всяческую поддержку завоевателям. В Америку на поиски своего счастья отправлялись сотни тысяч испанцев.

Ацтекская и инкская знать эксплуатировали подданных, требуя уплаты податей и участия в обязательных работах. Точно так же действовали испанцы. Труд индейцев почти не оплачивался: в 1530-х гг. занятый полный рабочий день коренной житель Мексики зарабатывал едва ли четвертую часть от минимального набора необходимых для поддержания жизни продуктов (рис. 16). Этого никак не хватало на пропитание всей семье. Индейцы подвергались настолько жестокому обращению, что в 1542 г. испанский монарх запретил брать их в рабство и наложил ограничения на власть конкистадоров.

Численность коренного населения испанских колоний в Америке резко сократилась. Тем не менее индейцев было достаточно для того, чтобы их эксплуатация приносила немалый доход. Одна из стратегий колонизаторов заключалась в принуждении аборигенов к труду. В 1570 г. для того, чтобы обеспечить рабочей силой серебряные рудники в Потоси, испанцы возродили использовавшуюся в империи инков миту (местную форму отработок). В этом смысле Мексика следовала за ацтеками, применявшими собственную форму принудительного труда (репартимъенто). Кроме того, король Испании жаловал своим подданным свободные земли для организации поместий (асьенд). К началу XVII столетия более половины расположенных в долинах Мексики сельскохозяйственных земель были заняты под поместья богатых испанцев^27. Остальные земли находились в общинной собственности индейцев, практиковавших их чередующуюся обработку. Такой феномен, как значительное по численности коренное население, проживавшее на землях, находившихся в общинной собственности, был уникальным.

Еще одним отличием Южной Америки от Северной была география, которая стала непреодолимым препятствием для экспорта важнейших сельскохозяйственных товаров из Мексики и Перу. В случае Перу решающую роль сыграла удаленность колонии от Европы. Рынки западного побережья Америки были более тесно интегрированы с Азией. Испанские галеоны совершали походы из Акапулько в Манилу, где закупки китайского шелка и чая оплачивались звонкой серебряной монетой. В конце XVIII в. «многочисленные французские, английские и американские корабли» закупали тюленьи шкуры у индейцев Британской Колумбии для продажи их в Китае^28. «Если на американском побережье цена на шкуры росла, то в Китае она резко снизилась».

Случай Мексики является более сложным. Расстояние от основного порта страны, Веракруса, до Европы было примерно таким же, что и от Нового Орлеана до побережья Старого Света. Проблема Мексики заключалась в высоких затратах на перевозку товаров от внутреннего плато, расположенного на высоте нескольких тысяч метров, до морских портов. Дорога из Веракруса в Мехико несколько раз реконструировалась (в частности в середине XVIII столетия и в 1804 г.)29, но и после этого грузовые перевозки по ней осуществлялись мулами, а не в фургонах. Поэтому и экспорт, и импорт сельскохозяйственной продукции были бы убыточными. Впрочем, в результате местное производство практически не нуждалось в защите от внешней конкуренции. Изоляция подкреплялась испанскими законами, в соответствии с которыми колония имела право торговать только с метрополией. Последняя, как и Англия, была заинтересована в том, чтобы на колониальном рынке присутствовали исключительно испанские производители.

Практически единственным экспортным продуктом Мексики и Анд было серебро. Вскоре после того, как индейцы покорились завоевателям, испанцы начали поиски благородных металлов. Крупнейшие их месторождения были открыты близ боливийского города Потоси (1545 г.), а также в мексиканских провинциях Сакатекосе (1545 г.), Гуанахуато (1550 г.) и в окрестностях города Сомбререте (1558 г.).

Серебро, как основной экспортный товар, имело огромные недостатки, не позволившие Мексике и Андам встать на североамериканский путь экономического развития. Во-первых, оно было инфляционным товаром. Экономики Перу и Мексики основывались на чеканке монеты. Поэтому увеличение ими поставок серебра привело к резкому взлету цен и зарплат выше мирового уровня. Например, в Мексике пшеница стоила в ю раз больше, чем в Амстердаме. Уровень заработной платы в Мексике был в два раза выше, чем в Италии или в Индии, а заработная плата в Андах вдвое превосходила мексиканский уровень. Устойчивый характер этих различий был обусловлен исключительно высокими транспортными издержками, наложенными метрополией торговыми ограничениями, ставшими заградительным барьером на пути дешевого импорта (при этом контрабанда оставалась «вечной» проблемой) и высокими издержками производства в самой Испании. Наконец, добыча серебра сама по себе создавала не слишком много рабочих мест. В 1597 г. на мексиканских серебряных рудниках работали 9143 человека, а в Потоси в 1603 г. — 11000-12 000 человек. Впоследствии, примерно к 1790 г., занятость снизилась до 4959 человек^30. По сравнению с количеством рабочей силы in toto, количество трудящихся, занятых добычей серебра, было незначительным. Производством и поставками сельскохозяйственной продукции в Северную Америку занимались гораздо больше людей. В-третьих, большая часть дохода, который приносили серебряные рудники, доставалась ограниченному кругу их частных владельцев, а не распределялась между жителями колоний. Тем самым добыча серебра способствовала исключительно высокому уровню неравенства в Латинской Америке.

В отличие от северных соседей (модель Северной Америки) Мексика не относилась к экономикам, деятельность которых основывалась на вывозе важнейших сырьевых товаров. В 1800 г. экспорт составлял всего 4 % ВВП^31. Большинство отраслей мексиканской экономики поставляли продукцию исключительно на внутренний рынок. Таким образом, распределение дохода в Мексике подчинялось законам, существенно отличавшимся от тех, которые «правили бал» в английских колониях. В Северной Америке труд и капитал «втягивались» в колонии для того, чтобы использовать имевшиеся экспортные возможности, а уровень доходов определялся Англией, в которой колония должна была конкурировать за новых поселенцев и инвестиции. В Мексике уровень заработной платы определялся внутренними факторами, такими как принудительный труд индейцев, равновесие земли и рабочей силы, а также эффективность экономики. В период сокращения численности населения (до 1650 г.) важнейшими из них были первые два фактора, а в период роста численности населения решающая роль перешла к третьему.

До 1650 г. Мексика была образцом общей для многих доиндустриальных экономик матрицы, в соответствии с которой численность населения и уровень заработной платы обратно пропорциональны друг другу. На момент появления испанцев (1520-е гг.) численность коренного населения была очень высокой, а плата за труд находилась на низком уровне (рис. 16). Во время правления конкистадоров заработная плата снизилась сильнее, чем уровень, обусловленный численностью населения. Следствием резкого сокращения численности коренного населения стал рост реальной заработной платы (несмотря на попытки принуждения индейцев к труду). В середине XVII столетия ее уровень сравнялся с уровнем прожиточного минимума. Это означало, что занятый полное время работник имел возможность содержать семью, обеспечивая ей минимальный уровень комфорта^32.

После 1650 г. численность населения Мексики увеличилась с 1–1,5 млн человек до б млн человек в 1800 г. В этот период произошло событие огромной важности — была нарушена обратно пропорциональная связь между численностью населения и уровнем заработной платы. Последняя, несмотря на растущую численность населения, превысила прожиточный минимум в два раза. Одновременное увеличение предложения труда и заработной платы может происходить только в том случае, когда спрос на рабочую силу возрастает быстрее, чем предложение. Повышение спроса на труд отражало рост производительности в различных сферах экономики. В трансформации сельского хозяйства важную роль играла интеграция европейских культур и скота (пшеница, овцы, крупный рогатый скот) и местных культур (кукуруза, фасоль, тыква, красный стручковый перец). Появление европейских тягловых животных (лошади и мулы) произвело настоящую революцию в сфере перевозки грузов. Толчками к развитию мануфактурного производства стали изготовление новых товаров (шерстяные ткани) и концентрация различных производств в определенных регионах, что способствовало углублению разделения труда. Все перечисленное выше отличало английское промышленное производство и обусловило его преимущество над американским с точки зрения производительности труда, ставшее барьером на пути к созданию обрабатывающих предприятий в колониях. Напротив, изоляция Мексики и Анд и их значительное по численности население открыли возможность развития здесь обрабатывающих производств. В то же время рост экономики Латинской Америки происходил в условиях испанского колониального правления. Но далекая от либеральной политика Испании не стала сколько-нибудь существенным препятствием на пути экономического развития ее американских колоний.

Несмотря на экономический рост Мексики в колониальный период, ее общество с точки зрения доходов оставалось резко поляризованным. Население согласно закону было разделено на четко определенные расовые категории, соответствовавшие и их экономическим отличиям. Согласно одной из реконструкций испанцы, образовавшие высший класс общества (ю% населения), получали 6i% совокупного дохода, в то время как крестьяне-индейцы (6о% населения) — только 17 % дохода. По уровню неравенства Мексика значительно превосходила и Новую Англию, и среднеатлантические колонии. Вероятно, он приблизительно соответствовал аналогичному показателю для Вест- Индии и плантационных регионов юга США (к сожалению, в настоящее время мы не располагаем более точными показателями). Это огромное неравенство оказало отрицательное воздействие на экономический рост после получения независимости колониями.

ПЕРИОД НЕЗАВИСИМОСТИ США

В 1776 г. США объявили о своей независимости от Англии, а в 1787 г. в бывших колониях была принята конституция, установившая в них новый государственный строй. В период до начала гражданской войны (1790-1860-е гг.) экономика США развивалась очень высокими темпами. Население страны увеличилось в 8 раз, а доход на душу населения удвоился.

Довоенное развитие американской экономики может интерпретироваться как еще один пример справедливости теории важнейших сырьевых товаров.

Импульс к развитию производства табака, риса и индиго сошел на нет, но на их место пришел важнейший сырьевой продукт — хлопок. По мере развертывания промышленной революции в Англии резко увеличился спрос на хлопковое волокно. Большая часть хлопковых плантаций находилась в Джорджии, но выращивание хлопка не приносило особой выгоды. Все изменилось после того, как в 1793 г. Эли Уитни изобрел хлопкоочистительную машину. Очень быстро хлопководство завоевало весь юг США. Хлопок выращивался на крупных плантациях с использованием рабского труда. Неудивительно, что импорт рабов непрерывно увеличился до тех пор, пока конгресс в 1808 г. не запретил ввоз новых невольников. На протяжении последующих пятидесяти лет численность рабов в США возрастала благодаря естественному приросту. Увеличение количества невольников было экономически оправданно, поскольку производство хлопчатобумажных тканей быстро расширялось. В 1850-х гг. выращивание хлопка было очень выгодным делом, и если бы не гражданская война (1861–1865 гг.), рабство на юге С Ш А сохранялось бы еще долгое время.

По мнению сторонников теории важнейших сырьевых товаров, экспорт хлопка был основной движущей силой роста экономики США в целом. Они считают, что развитие сельского хозяйства на Среднем Западе США было вызвано необходимостью обеспечения продуктами питания рабов, занятых в плантационных хозяйствах. Данное положение вызвало широкое обсуждение. Кроме того, хлопководство придало дополнительный импульс индустриализации северо-востока страны, поскольку в его промышленной продукции нуждались и хлопковые плантации на юге, и фермеры на западе.

Помимо перечисленных выше факторов, индустриализация США зависела от четырех направлений политики государства, в своей совокупности образующих «стандартную модель» экономического развития в XIX в. Первым из них было массовое образование. Важнейшие шаги в этом направлении были предприняты еще в колониальный период. В XIX столетии школьное образование распространялось все шире. В данном случае решающую роль сыграли экономические мотивы. Три других направления политики государства впервые были сформулированы Александром Гамильтоном в его «Докладе о мануфактурах» (1792 г.). Имеются в виду развитие транспортной системы, что позволило бы создать условия для расширения рынка, создание государственного банка, призванного стабилизировать стоимость национальной денежной единицы и обеспечить предоставление кредита, а также тарифная политика защиты промышленности. В отсутствие последней индустриализация США не состоялась бы, так как потребности юга и севера страны в промышленных товарах могли быть полностью удовлетворены Англией (как это происходило в колониальный период).

Сенатор США Генри Клей назвал предложения А. Гамильтона «американской системой». Но после того, как к ее популяризации приложил руку Фридрих Лист, система использовалась во многих странах мира. В самих США первым шагом к ее введению стало принятие конституции страны, так как в соответствии с основным законом были отменены все вводившиеся штатами внутренние и внешние сборы, пошлины и тарифы и создана правовая база формирования общенационального рынка. Остальные шаги включали в себя строительство в 1811–1818 гг. Камберлендской дороги, соединившей реки Потомак и Огайо, канала Эри между рекой Гудзон и озером Эри (1817–1825 гг.), учреждение «Первого» (1791 г.), а вслед за ним и «Второго банка Соединенных Штатов» (1816 г.) и введение комплекса внешних таможенных тарифов (начиная с 1816 г.).

До 1816 г. в США был установлен единый низкий внешний таможенный тариф, но наполеоновские войны нанесли огромный ущерб американскому торговому судоходству. Страна была вынуждена обратиться к протекционистским мерам, торговым эмбарго, и в 1812 г. объявить войну Англии. Возведенные на границах США барьеры способствовали развитию обрабатывающих производств. После поражения императора Наполеона I Бонапарта в битве при Ватерлоо в 1815 г. американский конгресс утвердил «Тариф 1816 г.», направленный на защиту национального производства, согласно которому большая часть промышленных товаров облагалась внешней таможенной пошлиной в размере 20 % от их стоимости (пошлина на текстильные изделия составляла 25 %). В 1824 г. и еще через четыре года происходило повышение ставок таможенных пошлин. Однако новые тарифы оказались противоречащими друг другу, и в 1846 г. таможенные пошлины были снижены.

После того как ответственность за страну взяли на себя представители политических кругов Севера, характерной чертой американской внешнеторговой политики стал протекционизм. Во время гражданской войны потребность федерального правительства в доходах резко возросла, следствием чего стало новое повышение внешних тарифов (в 1861 г. был принят Тариф Морилли). В дальнейшем таможенные тарифы росли и росли. Кульминацией этого процесса стало введение в 1930 г. Тарифа Смута-Холли. В 1932 г. внешние тарифы ввела и Великобритания, которая начиная с отмены Хлебных законов в 1846 г. и последовавшего через три года упразднения Навигационных актов придерживалась принципов свободной торговли. Аналогично ответили на Великую депрессию и большинство других стран мира. Система защиты внутреннего рынка США начала демонтироваться только после Второй мировой войны, когда обнаружилось, что проникновение на рынки других стран в большей степени соответствует национальным интересам, чем возведение таможенных барьеров вокруг собственной территории.

Но в XIX столетии тарифная стена обеспечила быстрое увеличение производства и переработки хлопка. В 1850-х гг. крупнейшей в мире была английская хлопчатобумажная промышленность, потреблявшая 290000 т хлопка-сырца в год^33. Но США были уже на втором месте (шооо т), значительно опережая Францию с ее 65000 т. Александр Гамильтон и Генри Клей были бы довольны тем, что импульс, приданный экономике экспортом хлопка, позволил добиться такого прогресса.

Однако те, кто приходит к этому выводу, как представляется, излишне преувеличивают значимость экспорта важнейших сырьевых товаров. Во-первых, несмотря на то что экспорт хлопка (а позднее пшеницы) обеспечивал основной объем валютной выручки, в 1800–1860 гг. на долю совокупного вывоза товаров и услуг приходилось не более 5–7% ВВП. Данный показатель совсем невелик по сравнению с долей в ВВП Пенсильвании и находившейся на побережье Южной Каролиной, не говоря уже о Ямайке с ее 41 %. Экспорт хлопка и пшеницы был недостаточно крупным, чтобы он мог сыграть роль движущей силы в предвоенной экономике США. Во-вторых, рынок труда США функционировал лучше, чем предсказывается теорией важнейших сырьевых ресурсов. В XVIII столетии реальная заработная плата в Пенсильвании была немного выше, чем в Англии, что вполне ожидаемо, если растущая экономика США привлекала иммигрантов из Европы (рис. 15). Обретение США независимости и наполеоновские войны в Европе привели к дезинтеграции атлантического рынка труда. Если в США происходил непрерывный рост заработной платы, то в Англии в период промышленной революции имела место ее стагнация. К 1830-м гг. реальная заработная плата в США была вдвое выше, чем в Англии. В соответствии с моделью важнейших сырьевых ресурсов, напротив, иммиграция должна была привести к установлению заработной платы на более низком уровне.

Рост ВВП и заработной платы свидетельствует о том, что США приобрели и развивали способность добиваться роста производительности за счет своих собственных усилий. Основной недостаток теории важнейших сырьевых ресурсов заключается в том, что она не дает ответа на вопросы о том, как и когда перед экономикой открывается возможность преодолеть зависимость от продажи ресурсов на внешнем рынке. Очевидно, что в США этот переход произошел в первой половине XIX в.

Одним из самых почитаемых объяснений является гипотеза, предложенная Джоном Хабаккуком. В соответствии с ней высокий уровень заработной платы был обусловлен изобилием свободных земель на внешних границах США. Стоит ли получать небольшие деньги в Нью-Йорке или Филадельфии, если есть возможность уехать на запад и создать собственную ферму? Тем самым деловые предприятия получали стимулы к изобретению трудосберегающих технологий, внедрение которых вело к росту ВВП в расчете на душу населения и в конечном итоге еще большему увеличению заработной платы. США вместе с Англией и Нидерландами вошли в узкий круг экономик, в которых на протяжении двух последних столетий последовательно создавались высокопроизводительные капиталоемкие технологии (глава 4).

Проследить динамику этих сил мы можем на примере хлопчатобумажной промышленности. Да, ее успех был связан с использованием внешних таможенных тарифов. Но одними тарифами здесь не обошлось. Успех отрасли по переработке хлопка был обусловлен технологическими прорывами, результатом которых стали использовавшиеся на ее предприятиях трудосберегающие технологии. Высокая стоимость рабочей силы привела к тому, что начиная с 1770-х гг. в американских фирмах активно осуществлялись эксперименты с различными машинами и механизмами. Однако для того чтобы добиться коммерческого успеха необходимы были опытные рабочие и менеджеры, хорошо знающие различные технологии. В 1793 г. по проекту и под руководством Сэмюэла Слейтера (имевшего опыт работы в текстильной отрасли в Англии) в США была построена первая коммерчески успешная хлопчатобумажная фабрика. Следующим прорывом стало строительство компанией Boston Manufacturing в 1813 г. в городе Уолтеме (Массачусетс) фабрики, на которой комбинировались хлопкопрядильное производство и механическое ткачество. Толчком к ее созданию стало посещение Фрэнсисом Кэботом Лоуэллом Англии, где он познакомился с работой механических ткацких станков, конструкцию которых промышленник впоследствии воспроизвел по памяти. Серийная модель станка была разработана работавшим на Ф. Лоуэлла инженером Полом Муди. Одной из наиболее примечательных особенностей системы Лоуэлла-Муди была степень изменений английской технологии, произведенных для того, чтобы приспособить ее к американским условиям. К 1820-м гг. реальная заработная плата в США была выше, чем в Англии, и в результате американцы внедрили механический ткацкий станок в производство быстрее англичан. Тем самым Америка начинает выходить на ведущие в мире позиции в сфере промышленных технологий.

Американские достижения не ограничивались хлопчатобумажной промышленностью. В 1782 г. Оливер Эвванс построил первую механизированную мукомольную мельницу. До начала XIX столетия спусковые механизмы пистолетов и ружей изготавливались индивидуально. Условием их безотказной работы была специальная подгонка оружейником всех деталей механизма, чтобы они полностью соответствовали друг другу. Француз Оноре Бланк и американец Эли Уитни заинтересовались возможностью изготовления взаимозаменяемых деталей и начали первые эксперименты с ними. Однако возможности их масштабного производства возникли только после изобретения в 1816 г. фрезерного станка. В 1820-х гг. в арсеналах американского правительства в Спрингфилде и Харпере-Ферри началось изготовление взаимозаменяемых деталей мушкетов. Продукция американских оружейников, представленная на Всемирной выставке в Лондоне в 1851 г. произвела настолько сильное впечатление на англичан, что Великобритания направила в США специальную делегацию для изучения «американской системы». Сначала идея взаимозаменяемых деталей завоевала изготовителей личного оружия, таких как Сэмюэл Кольт, а затем, в середине XIX в., и изготовителей часов. Вслед за ними были «взяты в полон» производители велосипедов, швейных машин, сельскохозяйственной техники и, наконец, автомобилей. В последней отрасли взаимозаменяемые детали стали одним из важнейших «кирпичиков» сборочного конвейера Генри Форда. Успех американской экономики покоился на применении изобретательной инженерной мысли во всем спектре ее отраслей. Стимулом к механизации стала высокая стоимость рабочей силы. Условием успешного ответа на этот вызов было существование большого количества потенциальных изобретателей. К началу Первой мировой войны взаимодействие вызова и ответа превратило США в мирового лидера по показателю производительности труда.

ПЕРИОД НЕЗАВИСИМОСТИ ЛАТИНСКОЙ АМЕРИКИ

В течение 300 лет своего существования Испанская империя основывалась на союзе между монархией и белыми колониальными элитами. В XVIII столетии усилия испанских монархов из династии Бурбонов были направлены на создание современного для того времени налогово-военного государства, но их требования об увеличении доходов короны наталкивались на сопротивление колоний.

Противостояние с Мадридом могло быть еще более сильным, если бы не расовое и экономическое разделение колониального общества. Произошедшее в 1780 г. в Перу восстание под предводительством Ту- пака Амару было одним из многих неприятных напоминаний об опасностях, которыми грозила построенная в колониях социальная пирамида. После вторжения армии Наполеона Бонапарта в Испанию в 1808 г. испанская Америка defacto стала независимой от метрополии. Восстановление империи оказалось невозможным. Например, в 1810 г. в Мексике произошло восстание индейцев под руководством Мигеля Идальго, направленное на свержение власти пиренейцев (белых испанского происхождения). Первоначально восставшие пытались привлечь на свою сторону креолов (рожденных в Мексике белых людей), но жестокость индейцев по отношению к белым вообще не позволила создать объединенное движение против Испании, и восстание было подавлено. Мексика получила независимость в 1821 г. после переворота во главе с группой креолов, стремившихся к сохранению своих привилегий, которым, как представлялось местной знати, угрожал растущий либерализм Испании.

После получения независимости Мексика на десятилетия погрузилась в состояние экономического застоя, коренившегося в дилеммах колониального общества. Уже в конце XVIII в. более острая международная конкуренция подорвала позиции местных обрабатывающих производств. В результате в Мексике, как и в Индии, произошла деиндустриализация. В одной из своих работ Александр фон Гумбольдт объяснял причины этого явления. «В прошлом город Пуэбла славился прекрасными мануфактурами по производству керамической посуды (лозы) и шляп». «В начале XVIII столетия» экспорт «продукции этих двух отраслей промышленности оживил торговлю между Акапулько и Перу». Но импорт европейских промышленных товаров разрушил торговые связи между регионами:

Сегодня между Пуэбла и Лимой коммуникации либо отсутствуют, либо едва поддерживаются, так как производство керамической посуды резко сократилось, что было вызвано низкими ценами на ввозимую через Веракрус из Европы обливную глиняную посуду и фарфор, в результате чего из 46 функционировавших в 1793 г. мануфактур к 1802 г. осталось только 16 мастерских, изготавливавших керамическую посуду, и 2 мастерские, выпускавшие стеклянные изделия^34.

Если в 1780 г. реальная зарплата в два раза превосходила величину прожиточного минимума работника, то к 1830-м гг. она упала до абсолютного минимума, необходимого для существования человека.

Под ударом английского импорта оказалась и текстильная промышленность. В Мексике производились преимущественно шерстяные ткани, а хлопчатобумажный текстиль импортировался из Каталонии. После того как в результате английской морской блокады Испании в 1790-х гг. ввоз товаров резко сократился, производство хлопчатобумажных тканей началось в Пуэбла. Но хлопчатобумажный бум оказался коротким, так как после 1804 г. возобновился импорт текстильных изделий из Испании, а после получения независимости Мексика была «завалена» дешевыми английскими тканями. Мексиканская текстильная промышленность «пошла ко дну». Ответ был дан в духе американской системы Генри Клея и предложений Фридриха Листа для Германии. Министр внутренних и иностранных дел Мексики Лукас Аламан ввел тарифы на импортируемые хлопчатобумажные изделия. Часть таможенных платежей поступала в банк Banco del Avio, на который была возложена ответственность за закупки машин и оборудования для новых фабрик. В то же время в стране отсутствовал общенациональный рынок. Основными препятствиями для торговли были внутренние пошлины и сборы между штатами и плохие дороги. Для улучшения транспортного сообщения было сделано слишком мало. Кроме того, правительство Мексики игнорировало необходимость массового образования.

Государственная политика индустриализации привела к неоднозначным результатам. С одной стороны, в 1835–1843 гг. были построены около 35 хлопкопрядильных фабрик. После 1840 г. произошло восстановление уровня заработной платы. С другой стороны, отсутствовали стимулы для создания собственного машиностроения, так как машины и оборудование импортировались, а за функционированием техники надзирали заграничные инженеры. В общем, роль этих фабрик в экономическом развитии была самой незначительной. В середине XIX столетия промышленность Мексики оказалась в застое, а развитие в других сферах экономики происходило очень медленно. Об общем движении вперед, как в США, не было и речи.

Следующий всплеск темпов экономического роста пришелся на время порфириата — периода диктаторского правления Порфирио Диаса в 1877–1911 гг. По сравнению с Л. Аламаном этот правитель более последовательно придерживался общей для XIX в. стратегии развития. Осуществление широкой программы железнодорожного строительства и упразднение пошлин и сборов, взимавшихся при перевозке товаров между штатами, позволили создать общенациональный рынок. Для поддержки различных отраслей мексиканской промышленности использовалась политика внешних таможенных тарифов. Инновационная политика основывалась в большей степени на иностранных инвестициях, чем на капитале, который предоставляли мексиканские инвестиционные банки. Иностранные инвестиции стали своего рода посредником в процессе внедрения передовых технологий.

Результаты экономического развития в период порфириата оказались противоречивыми. С одной стороны, были достигнуты весьма впечатляющие темпы промышленного роста. ВВП в расчете на душу населения вырос с 674 долларов в 1870 г. до 1707 долларов в 1911 г. С другой стороны, местный вклад в технологический прогресс оставался незначительным, так как функции иностранных инженеров ограничивались надзором за установкой оборудования на спроектированных за рубежом фабриках и заводах. Отсутствие соответствующих усилий со стороны мексиканцев означало, что развитие происходило исключительно за счет отраслей, находившихся под патронажем государства, а остальные сферы экономики пребывали в застое. Более того, выгоды от роста получало не все общество, а узкие его группы. Еще в период правления П. Диаса началось снижение заработной платы и в 1911 г. произошла Мексиканская революция.

ОБРАЗОВАНИЕ И ПРОЦЕСС ИЗОБРЕТЕНИЙ

Почему американская экономика росла гораздо быстрее мексиканской? Большим влиянием пользуется интерпретация, согласно которой успех США приписывается «высокому качеству» ее институтов, а низкие результаты Мексики, соответственно, — «низкому качеству» институтов. Возникает вопрос: какие институты имеются в виду? Преимущества США проистекают из английской системы прав собственности и судов, правовых (и судебных) ограничений, налагаемых на исполнительную власть, эгалитаризма (но не в южных штатах), демократии и политики laissez-faire (но не в сфере таможенных тарифов). К недостаткам Мексики принято относить общинную собственность на землю, предельное социальное и расовое неравенство, а также политическую систему, сохранившую худшие черты колониального наследства — систему различных судов с конфликтующими юрисдикциями, жесткое регулирование хозяйственной деятельности со стороны государства и неэффективную налоговую систему (здесь может возникнуть вопрос о важности всех перечисленных выше факторов с точки зрения быстрого роста в колониальный период).

Экономическая политика государства оказывает значительно более сильное воздействие на народное хозяйство, чем все эти институты. США еще в начале XIX в. стали пионером стандартной для этого столетия стратегии развития. Принятие конституции, в соответствии с которой были упразднены сборы и пошлины, назначавшиеся отдельными штатами, и развитие транспортной системы, расширившейся благодаря использованию новых технологий (пароходы, железные дороги), позволили создать общенациональный рынок. В 1816 г. были введены протекционистские внешние таможенные тарифы. Для стабилизации курса денежной единицы в США была создана национальная банковская система. Еще в колониальный период началось массовое школьное образование. В свою очередь, Мексика перешла к осуществлению политики в этих направлениях не сразу, но постепенно. Сначала, в 1830-е гг., государство уделяло основное внимание внешним таможенным тарифам и банкам. Общенациональный рынок был создан только после 1880 г., а образование приобрело массовый характер уже в XX в. Различия в траекториях развития США и Мексики во многом объясняются образовательной политикой двух стран.

Технологические траектории двух стран отображают и различия между ними в спросе и предложении технологий. Уже в начале XIX в. реальная заработная плата в США была значительно выше, чем в Англии. Эта «американская надбавка» создавала спрос на трудосберегающие машины и оборудование. Внедрение изобретения вело к росту производительности, вслед за чем происходило дальнейшее увеличение заработной платы, в результате чего разворачивался самоуси- ливающийся процесс. Напротив, в Мексике сложился гораздо более низкий уровень заработной платы. Поэтому стимулы к сбережению труда отсутствовали.

В США предлагалось гораздо больше технологий, чем в Мексике. И здесь у нас нет оснований рассуждать о религиозных отличиях, о средневековых или иррациональных чертах испанской культуры. В данном случае мы можем положиться на авторитет великого географа и столпа немецкой науки Александра фон Гумбольдта, находившегося в Мексике на протяжении большей части 1803 г. Он был весьма впечатлен мексиканской наукой:

Ни один город нового континента, включая даже те, которые находятся в Соединенных Штатах, не способен показать миру такие же крупные и основательные научные учреждения, как столица Мексики.

В качестве примеров А. фон Гумбольдт описывал мексиканские университеты, горные школы, институты искусств, ботанический сад и ученых. Благодаря публичным лекциям научная культура распространялась в широкие массы и научные знания проникали в самые отдаленные провинции.

Европейский путешественник не может не удивиться, повстречавшись в глубинке, на самой границе с Калифорнией, с юными мексиканцами, рассуждающими о разложении воды в процессе амальгамации со свободным воздухом^35.

Мексика осталась позади США отнюдь не из-за отсутствия в ней просвещения и просвещенности. Проблема заключалась в общем недостатке квалификации рабочей силы. Показателем этой нехватки является грамотность. В США в конце XVIII в. грамотой владели свыше 70 % белых мужчин. К 1850 г. данный показатель приблизился к 100 %. С другой стороны, чернокожие рабы, составлявшие 14 % населения страны, были почти полностью неграмотными. Таким образом, доля грамотных взрослых американцев составляла примерно 86 %. Хорошо образованным, в отличие от основной массы жителей, было и белое население Мексики: «…каста белых людей — единственная, в которой мы обнаруживаем… нечто вроде интеллектуального развития». Доля белых в Мексике составляла примерно 20 % населения. Соответственно, примерно таким же был и показатель общей грамотности.

Значение этого различия для развития технологии становится очевидным, если обратиться к биографиям изобретателей в США и Англии. Практически все они были грамотными людьми. В противном случае им было бы трудно изобрести хоть что-то, так как они не имели бы доступа к технической литературе. К тому же в большинстве случаев изобретатели были заняты в тех сферах деятельности, к которым относились их изобретения, должны были вступать в договорные отношения, получать патенты и вести переговоры с клиентами. Чтобы стать частью современного ему мира, человек должен был уметь читать и писать. В США его потенциальными членами было подавляющее большинство белых мужчин. В Мексике из него были исключены около 8о% населения. Соответственно, ограничивались возможности развития и применения творческой инженерной мысли.

Непосредственная причина различия между двумя странами очевидна: США превосходили Мексику по количеству школ. Благодаря финансируемым государством школам и введению обязательного их посещения детьми, Новая Англия приблизилась к полной грамотности мужского населения еще в колониальный период. Под руководством Хораса Манна была модернизирована система образования в Массачусетсе. За образец для подражания была взята прусская система. «Движение за начальную школу» распространилось и на другие северные штаты, где оно полностью соответствовало потребностям промышленности. Массовое образование стало такой же неотъемлемой чертой Америки, как и высокие таможенные тарифы. В 1862 г. конгрессмен от штата Вермонт Джастин Смит Моррилл, поддерживавший протекционистские таможенные тарифы, предложил закон о передаче штатам земель федерального правительства с целью создания на них университетов. В результате в США было создано свыше 70 так называемых «колледжей на пожалованных землях».

В 1910-1940-е гг. в стране было открыто большое количество государственных средних школ, что поощрялось «движением за среднюю школу». После Второй мировой войны в США происходило дальнейшее расширение системы средних школ и университетов.

До начала XX столетия сфера образования в Мексике пребывала в застое. Мексиканская революция способствовала расширению школьного образования, но в 1946 г. свыше половины взрослых граждан страны оставались неграмотными. Во второй половине века произошло огромное расширение сферы образования на всех ее уровнях. Но Мексика опоздала с этим на два столетия.

В чем причина различий в траекториях развития США и Мексики? Более высокий, по сравнению с Мексикой, спрос на грамотность и умение считать в колониальный период США был обусловлен тем, что экономика базировалась на экспорте важнейших сырьевых товаров и поселенцы стремились к достижению европейского уровня жизни посредством продажи значительной части производимой ими продукции и приобретения на полученные деньги английских потребительских товаров. Умение читать и писать облегчало эту коммерческую деятельность. В Мексике, напротив, коренное население было в значительно меньшей степени вовлечено в коммерцию и в меньшей степени нуждалось в знании грамоты.

Американское государство было в большей степени заинтересовано в строительстве школ, чем правительства стран Латинской Америки. Эгалитарные экономики Новой Англии и среднеатлантических штатов опирались на демократическую форму правления, предусматривавшую предоставление общественных услуг, таких как образование (тем более что они пользовались широким спросом). Государственное руководство Мексикой, напротив, осуществлялось белой элитой, интересы которой были далеки от предоставления народу такой услуги, как школьное образование. Основная масса населения была лишена возможности научиться грамоте и счету. Высокий уровень неравенства — отличительная черта Латинской Америки. И в государствах, представлявших интересы узких элит в Андах, и в колониях, экономика которых основывалась на рабском труде (Вест-Индия и Бразилия), мы видим один и тот же результат — ограниченное школьное образование.

США предлагают нам в высшей степени поучительное сравнение, так как в колониальный период процветание одного из регионов страны основывалось на подневольном труде. Почему США не повторили судьбу Ямайки или Бразилии? После отмены рабства и окончания периода реконструкции Юга, расположенные здесь штаты также характеризовались высоким уровнем неравенства и управлялись элитой, мало заинтересованной в предоставлении афроамериканскому населению возможности получения образования. Доступ его представителей к школьному образованию (при этом низкого качества) оставался ограниченным вплоть до окончания расовой сегрегации в 1960-х гг. Важнейшее различие между США и Латинской Америкой заключалось в доле социально исключенного, маргинализированного населения. В США афроамериканцы составляли одну седьмую часть жителей страны, в то время как в Латинской Америке на долю индейцев и чернокожих людей приходилось две трети от общей численности населения. Если бы элиты США обращались с 70 % населения страны так же, как с афроамериканцами, результатом этого была бы не просто еще более масштабная несправедливость. Скорее всего, произошло бы изменение траектории общенационального развития. В условиях столь сильного ограничения доступа населения к образованию США никогда не смогли бы превратиться в экономического гиганта нашего времени, «мотор» современного мирового хозяйства.

ГЛАВА 7

Африка

АФРИКАНСКИЕ бедность, нужда, нищета стары как. мир. Африка к югу от Сахары была беднейшим регионом мира в начале XVI в. и остается таковым в наши дни (за эти столетия доходы в расчете на душу населения, конечно же, выросли). Цель этой главы заключается в том, чтобы установить структуру и цепь событий, приведших к тому, что Африка остается в бедности на протяжении столь длительного времени.

«Окончательный» список кандидатов довольно длинен. В соответствии с царящей в некоторых кругах Запада колониальной идеологией бедность африканцев приписывается воображаемой лености или якобы недостаточно развитому интеллекту. Согласно более тонким ее вариантам африканцы «связаны по рукам и ногам» традиционными или некоммерческими ценностями. Но ни одна из этих концепций не выдерживает проверки историей.

Широкое распространение получили институциональные объяснения африканской бедности. Весьма популярны ссылки на торговлю рабами. Действительно, страны, из которых было вывезено больше всего рабов, входят в число беднейших государств Африки и в наши дни. Но очень бедными по современным стандартам остаются и те страны континента, население которых оказывало решительное сопротивление работорговцам. Следовательно, имело место еще что-то, оставшееся вне сферы внимания сторонников этой точки зрения. Еще одним распространенным объяснением является колониализм. Во многих местах его целью было присвоение европейцами африканских богатств. Несмотря на определенный прогресс в развитии, европейское колониальное администрирование не сумело запустить «мотор» современного экономического роста. Теоретики зависимости винят во всем безудержную глобализацию. Они считают, что сосредоточение Африки на экспорте первичных продуктов, сырья подорвало экономические позиции континента в долгосрочной перспективе. И наконец, многие современные комментаторы делают особое ударение на коррупцию, интервенционизм и авторитаризм, получившие довольно широкое распространение в африканских странах. Если в несостоявшиеся государства континента назначить западные администрации, то экономика этих стран якобы немедленно излечится от всех болезней. Конечно, только в том случае, если бы иностранцам дали сделать вторую попытку.

Для того чтобы понять причины бедности Африки в наши дни, необходимо установить причины ее бедности в начале XVI в. Ответ кроется в географии, демографии и происхождении сельского хозяйства. Сформировавшиеся к тому времени социальная и экономическая структура определили последующий ответ континента на глобализацию и империализм. Они и являются причиной африканской бедности.

АФРИКА И ДИСКУССИЯ О ВЕЛИКОМ РАСХОЖДЕНИИ

В начале XVI столетия бедность Африки к югу от Сахары была обусловлена отсутствием развитой аграрной цивилизации. Впрочем, в то время их круг был довольно ограниченным — Западная Европа, Ближний Восток, Персия, некоторые части Индии, Китай и Япония. Это были страны, в которых имелись предпосылки для начала промышленной революции. Остальной мир, включая Африку, был не готов к ней. Поэтому континент и остался на обочине дискуссии о великом расхождении.

Аграрные цивилизации имели множество преимуществ перед Африкой — производительное сельское хозяйство, разнообразное мануфактурное и ремесленное производство, институциональные и культурные ресурсы, необходимые для экономического роста современного типа. Имеются в виду частная собственность на землю и безземельные работники, а также соотносительные культурные составляющие организации отношений собственности и коммерции, такие как письмо, землеустройство, геометрия, арифметика, стандартные меры веса, длины и объема, деньги, и правовая система, основывавшаяся на письменных документах, а также должностные лица, способные руководствоваться этими текстами в своих решениях и действиях. Перечисленные выше культурные элементы необходимы были для развития торговли, прогресса обучения, математики и науки, а также для изобретения и распространения современных на тот момент технологий. В Африке к югу от Сахары все эти предварительные условия отсутствовали. Но их не было и в других частях света — в Юго-Восточной Азии и Австралии, в Новой Зеландии и Полинезии, в Северной Евразии и малонаселенных частях Америки.

На историческое развитие Африки оказывали влияние характер ранней агрокультуры и его связь с демографией. Примерно пять тысяч лет назад на сахарские пастбища (в то время климат был более влажным) «добрались» ближневосточные овцы и крупный рогатый скот. Одновременно жители региона познакомились с пшеницей и ячменем, выращивавшимися в долине Нила и на Эфиопском нагорье. Впоследствии круг культивируемых эфиопами растений значительно расширился. В него вошли теф, дагусса, кунжут, горчица, энсета и кофе. С течением времени возникло смешанное, скотоводческо- земледельческое, хозяйство, когда поля, на которых выращивались зерновые культуры, обрабатывались плугами с использованием волов в качестве тягловой силы и удобрялись навозом, который давали овцы и крупный рогатый скот. Осуществлялись инвестиции в террасирование и ирригацию. Эфиопия была единственной частью Африки к югу от Сахары, в которой возникла передовая для своего времени аграрная цивилизация. Примерно в XX–XV вв. до н. э. в окрестностях озера Чад были окультурены просо и сорго. Населявшие эти районы африканцы занимались овцеводством, но скотоводческо-земледельческое хозяйство (как в Эфиопии) здесь так и не сформировалось. Даже сегодня в этой части Африки сорго и просо выращиваются по примитивным системам земледелия, когда для обработки почвы используется мотыга, а не волы и плуг. И наконец, в зоне тропических лесов основой сельского хозяйства стали выращивание ямса (сладкий картофель) и получение пальмового масла. Ямс был окультурен в Нигерии, где он произрастает и сегодня. Отсутствие здесь скотоводства объясняется высокой смертностью лошадей, крупного рогатого скота и овец от сонной болезни, возбудители которой переносятся широко распространенной в тропических лесах мухой цеце.

По мере появления новых возможностей они использовались и в сельскохозяйственной системе Западной Африки. В I–VIII вв. н. э. здесь началось выращивание азиатских культур, таких как бананы, азиатский ямс, таро и фасоль. В XVI столетии список сельскохозяйственных растений значительно расширился, благодаря американским кукурузе, маниоке, арахису и табаку. Они быстро стали восприниматься как «традиционные», что лишний раз подчеркивает бессодержательность объяснения африканской бедности «неизменными обычаями».

В результате перехода населения Африки к выращиванию различных зерновых культур распространялось оседлое земледелие, следствием которого становится повышение рождаемости, как это происходило повсюду в мире. Особенно быстро увеличивалась численность жителей Эфиопского нагорья, свободного от тропических болезней. По мере этого роста потребности в земле перед государством и аристократией возникала возможность получения доходов от ее аренды или налогообложения. Общинная собственность была приватизирована, и появились безземельные работники, утратившие право на ведение сельского хозяйства там, где они хотели бы им заниматься. В VIII в. до н. э. на севере Эфиопии и в Эритрее было образовано царство Дамот. Его сельское хозяйство основывалось на использовании плуга и ирригации. Применялись железные орудия труда. В царстве была известна письменность. Со временем государство Дамот трансформировалось в огромное Аксумское царство.

Рост численности населения в Западной Африке сдерживался тропическими болезнями, которые были основной причиной высокой смертности. Наиболее опасная форма малярии и переносящие ее возбудителей (Plasmodium falciparum и Anopheles gambiae) комары появились примерно тогда же, когда началась первая расчистка джунглей для выращивания ямса. Подготовка земельных участков, вероятно, способствовала эволюции вызывающих эту болезнь паразитических протистов. Определенную роль в сохранении высокой смертности сыграли и другие тропические болезни, такие как сонная лихорадка.

Западная Африка оставалась регионом, изобилующим пригодными для сельского хозяйства землями. Поэтому в нем сохранялись примитивные формы земледелия. Рассмотрим пример народа яке, населяющего тропические джунгли на востоке Нигерии. Основу рациона питания яке составляет ямс. В 1930-х гг. жителям одной из деревень (Умор) требовалась для сельскохозяйственной обработки территория площадью 40 кв. миль. Ежегодно для посадки ямса использовали только з кв. мили доступной земли. После сбора урожая, участок оставляли на 6 лет, в течение которых он зарастал кустарником, а для новых посадок ямса расчищали новый участок. Учитывая находящиеся под паром земли, жители деревни использовали чуть больше половины (21 кв. милю) из 40 кв. миль сельскохозяйственных земель. Остальная их часть оставалась для игр детям, или ее мог занять любой, кто нуждался в земле. Следовательно, в деревне яке не было безземельных работников. В ней не существовало и спроса на участки, которые можно было бы приобрести в собственность или сдать в аренду, так как любой яке мог расчистить себе необходимый участок, не ущемляя интересов других жителей деревни.

Выращивание ямса, сбор пальмового масла и изготовление пальмового вина (тодди) не требовали значительных затрат труда, и жители деревни получали необходимое для своего существования количество продуктов питания. В области А табл.5 представлена реконструкция производства продуктов питания типичной семьей яке из деревни Умор. Она состояла из мужчины, двух его жен и четырех или пяти детей. Рацион питания яке был преимущественно растительным — блюда из ямса изредка дополнялись мясом (часть добывалась на охоте в джунглях, часть приобреталась у соседей). Кроме того, семья ежедневно потребляла пальмовое масло и половину галлона тодди в день. Тем самым ежедневная энергетическая «подпитка» составляла 1941 калорию в пересчете на одного взрослого мужчину. Это означает, что потребление типичного яке находилось на абсолютном минимуме, необходимом для существования. Обработка участка и уход за посадками, а также собирание кокосовых орехов и добыча пальмового масла занимали у троих взрослых яке 400 рабочих дней в год. Данная потребительская матрица, вероятно, является типичной для Африки до появления в ней европейцев.

Низкая плотность населения и высокие транспортные издержки ограничивали возможности поставок продукции на крупные рынки со стороны специализированных изготовителей. Производство железа появилось в Западной Африке в начале XII в до н. э., но общий объем выпуска оставался низким. В африканской саванне выращивался хлопок. Для изготовления хлопчатобумажной ткани использовались ручные станки. Небольшие мастерские группировались вокруг нигерийского города Кано, но, как и в случае с производством железа, объем выпуска был незначительным. Вместо того чтобы покупать готовые изделия, большинство африканцев самостоятельно изготавливали простейшие орудия, инструменты, домашнюю утварь и предметы одежды из обработанного луба. Соответственно, круг доступных населению потребительских товаров был очень узким. Африканцы выращивали и добывали продукты в достаточном для удовлетворения собственных потребностей количестве, но не более, так как в случае образования излишка они не могли ничего получить взамен. Выращивание ямса и других продуктов занимало только часть года, а остальное время они наслаждались праздностью.

Функционирование данной системы производства сопровождается двумя основными формами политической организации. Первой из них является племя — союз земледельцев, проживающих в данной области. Эта общность могла организовать распределение земель и урегулировать разногласия относительно ее использования, а мужчины — вооруженные группы для защиты территории от посягательств иноплеменников. Правление осуществлялось в «вождистском» стиле, а для того, чтобы занять и сохранить «руководящие должности», необходим был дар убеждения. Эта политическая система была относительно эгалитарной.

Примитивным формам земледелия была свойственна черта, ставшая «ростком», из которого развивалась иерархическая организация общества: у земледельцев было большое количество свободного времени. Увеличение времени, отдаваемого труду, означало бы получение дополнительного объема сельскохозяйственных продуктов, превышавшего потребности поддержания собственного существования. Этот добавочный продукт мог использоваться для того, чтобы обеспечить безделье для некоторых членов племени или (на политическом уровне) военных вождей. Привлекательность праздности и власти подталкивала к использованию рабского труда. Проблема заключалась в том, что огромные по площади необитаемые местности открывали перед рабами возможность побега и самостоятельного поиска пропитания. Примеры этого мы видим обратившись к истории французского Конго в XX в.: чтобы избежать призыва на военную службу или принудительного труда на каучуковых плантациях сельские жители убегали в джунгли, где они могли скрываться годами, занимаясь собирательством^36. Поэтому обычной практикой вождей различных африканских племен, нуждавшихся в рабском труде, были походы в другие регионы. Захваченные в них невольники не знали ни местного языка, ни способов выживания в незнакомых им условиях. Однако всю эту «науку» прекрасно усваивали их дети. Неудивительно, что во многих случаях длительность периода рабства составляла одно поколение, а дети рабов считались уже членами племени. До появления на континенте европейцев захват невольников и рабский труд оставались общей практикой, составляя основу многих африканских государств.

История государственности в Африке уходит в глубокую древность. Африканские государства отличались от государств, формировавшихся на основе развитых сельскохозяйственных экономик. Аграрные государства обеспечивали собственное функционирование посредством налогообложения частных земель или взимания арендной платы за пользование участками земли, находившимися в государственной собственности. В Африке, напротив, земля была в изобилии и не стоила вообще ничего. Поэтому данная схема была невозможной. В результате в африканских странах отсутствовали правовые и культурные институты, использовавшиеся передовыми аграрными обществами для организации частной собственности. Имеются в виду межевание участков, арифметика, геометрия и письменность. К исключениям, лишь подтверждавшим общее правило, относились расположенные в саваннах западноафриканские империи — Гана, Мали и Сонгай. В этих государствах сельскохозяйственные земли находились в общинной собственности и широко было распространено рабство. Основную часть доходов империи получали от налогообложения транссахарской торговли и добычи золота (но не из сельского хозяйства). Господствующей религией в этих западноафриканских странах был ислам, что способствовало распространению письменности и принятию законов, регулировавших отношения собственности. Тем самым облегчалось решение различных административных проблем.

РАБОТОРГОВЛЯ

Появление европейцев привело к глубоким изменениям в обществах, в которых доминировали примитивные формы ведения сельского хозяйства, поскольку африканцы познакомились с множеством ранее неизвестных им товаров. Для того чтобы коренные американцы, полинезийцы или африканцы осознали, что одежда из хлопчатобумажных тканей превосходит по своим свойствам одежду из обработанного луба или что огнестрельное оружие лучше, чем лук и стрелы, требовалось совсем немного времени. В 1895 г. путешествовавшая по Габону Мэри Кингсли писала, что большинство африканцев:

…молодые и старики, мужчины и женщины относятся к торговле как к важнейшему делу всей жизни, покупая и продавая до тех пор, пока они могут держаться на ногах, не оставляя этого занятия и после смерти, так как согласно их верованиям, души самых известных купцов будут время от времени возвращаться к привычному занятию, влияя на исход рыночных сделок^37.

В этом отношении Африка была отнюдь не уникальной. До появления французов, канадские гуроны использовали для приготовления пищи довольно сложный процесс с применением глубоко выдолбленных деревянных колод. Наливавшаяся в них вода нагревалась с помощью раскаленных в костре камней. Индейцы были просто поражены котлами и чайниками, которые предлагали им в обмен французские торговцы пушниной. Гуроны были уверены, что человек, изготовивший самый большой котел, просто обязан быть королем Франции^38. Для того чтобы приобретать европейские котлы, топоры и ткани, коренные жители должны были иметь нечто ценное для обмена. В тех случаях, когда обнаруживались те или иные пользующиеся спросом ресурсы, аборигены увеличивали производство на экспорт. Соответственно, возрастало и количество рабочих часов. В Северной Америке таким ресурсом были меха и пушнина. Приблизительно в 1680 г. индеец из народа микмаков в разговоре с французским монахом-францисканцем шутил:

По правде говоря, брат мой, бобер способен делать все что угодно лучше, чем все остальные. Он изготавливает для нас котлы, топоры, оружие и ножи. Он позволяет нам выпивать и не забывает о хлебе насущном. При этом мы избавлены от обработки земли^39.

Западная Африка экспортировала в Средиземноморье и арабский мир золото. Но в XVI столетии был «открыт» гораздо более важный экспортный «товар» — рабы. Сахарная экономика Америки предъявляла огромный спрос на рабочую силу. Наименее затратным способом его удовлетворения была покупка работников. В 1526 г. африканский правитель Конго Афонсу I, стремившийся обратить население страны в христианство, жаловался королю Португалии Жуану III на то, что: «…многие наши подданные алчут португальских товаров, которые твои подданные доставили в наши владения. Для того чтобы утолить свой неумеренный аппетит, они захватывают многих наших черных подданных… [и] продают их»40 работорговцам на побережье. В XVII столетии такие африканские королевства, как Дагомея и Ашанти, экономика которых в течение длительного времени основывалась на рабстве, в ответ на внешний спрос на рабов попытались увеличить объем их вывоза, совершая набеги на соседние территории. Пленников конвоировали на побережье, где их продавали на европейские суда. На вырученные средства африканские цари и короли покупали оружие (способствовавшее усилению их власти и использовавшееся в новых набегах с целью захвата рабов), текстильные изделия и спиртные напитки. В 1500–1850 гг. в Новый Свет было перевезено от ю млн до 12 млн рабов. К ним следует добавить миллионы невольников, которых гнали через Сахару или перевозили через Красное море и Индийский океан для продажи в Азии.

ЗАКОННАЯ КОММЕРЦИЯ

На протяжении XVIII столетия в просвещенных и религиозных кругах непрерывно нарастало возмущение практикой рабства. В 1807 г. в Британской империи работорговля была поставлена вне закона. На место рабов пришли новые экспортные товары. Началась так называемая «законная коммерция». Первым новым товаром было пальмовое масло, пользовавшееся спросом в качестве смазочного вещества при обслуживании машин и железнодорожной техники, а также для изготовления мыла и свечей. В 1842 г. Фрэнсис Сванзи, английский управляющий Золотого берега, выступая в парламентском комитете, заявил, что внешняя торговля с использованием новых товаров способствует интенсификации труда африканцев, так как открывает для них возможность приобретения потребительских товаров:

Ежедневно потребности людей возрастают. Зайдите в дома аборигенов — и вы найдете в них европейскую мебель; во дворе вы увидите европейские сельскохозяйственные орудия; они носят больше одежды; на самом деле их положение значительно улучшилось, их потребности растут, но их невозможно удовлетворить, греясь на солнышке; они должны работать^41.

Более половины английского экспорта в Западную Африку составляли хлопчатобумажные ткани. Остаток приходился в основном на металл и металлоизделия, включая огнестрельное оружие. На вопрос о том, способны ли африканцы позволить себе покупку английских товаров, Ф. Сванзи отвечал:

Они уходят в джунгли в поисках золота; очень многие занимаются изготовлением пальмового масла. Действительно 20 лет назад экспорт был ограничен; сегодня вывозятся самые разные продукты; в частности спросом пользуются земляные орехи^42.

Для перевозки масла на побережье использовались те же самые коммерческие сети, которые в прошлом обеспечивали доставку в порты невольников. Крупнейшим экспортером пальмового масла была Нигерия, но его изготовление было широко распространено во всей Западной Африке. Коммерческие возможности его применения еще более расширились после того, как в середине XIX столетия выяснилось, что пальмоядровое масло, получаемое из семян масличной пальмы, прекрасно подходит для производства маргаринов. Масличные пальмы могут выращиваться и на специальных плантациях. Но в большинстве случаев осуществляется сбор плодов с дикорастущих деревьев. Например, в Нигерии в начале XX в. площадь произрастания дикорастущей масличной пальмы, из плодов которой изготавливалось масло, составляла 2,4 млн га. Площадь плантаций в крупных хозяйствах не превышала 72 ооо га. Еще 97000 га занимали небольшие плантации, обрабатывавшиеся мелкими фермерскими хозяйствами^43. Типичной семье из народа яке, о которой упоминалось выше, для наполнения пальмовым маслом 12 жестяных банок (объемом 4 галлона, а вес полной банки достигал 36 фунтов), заготовки свыше 700 фунтов семян масличной пальмы и изготовления 93 бутылок (объемом 0,5 галлона) пальмового вина, пользовавшегося спросом у местных покупателей, требовалось дополнительно затратить 155 рабочих дней (табл. 5). Основную статью расходов семьи составляли ткани и одежда. Кроме того, приобретались ножи и ножницы, кухонная утварь, гигиенические товары, украшения (все это импортировалось) и мясо.

Поскольку африканцы занимались изготовлением пальмового масла для того, чтобы приобретать на вырученные деньги различные европейские товары, их стимулы к труду во многом зависели от того, какое количество тканей можно было приобрести за каждую жестяную банку продукта. На рис. 17 приводятся данные о соотношении цен на пальмовое масло и хлопчатобумажные ткани в западноафриканских портах начиная с 1817 г. и до наших дней. Что касается первого товара, то начиная с 1817 г. и до середины XIX столетия происходил рост цены масла относительно тканей. В рассматриваемый период африканцы могли приобретать в обмен на экспортируемый продукт все больше и больше тканей, что стимулировало их к расширению производства. Английский импорт увеличился с нескольких тонн в год в 1800 г. до 25 ооо т в середине XIX в. и почти юосюо т. к началу Первой мировой войны.

Пальмовые продукты были далеко не единственной статьей экспорта из Западной Африки. Большим успехом пользовалось какао. Какао-бобы были родом из Америки и впервые были ввезены в Африку в XIX в. В Англии в 1840-1880-х гг. произошло двукратное увеличение цен на какао, по сравнению с ценами на хлопчатобумажные ткани (рис. 18), что стало стимулом для африканцев (не европейцев!) к экспериментам с выращиванием этой сельскохозяйственной культуры. Уже в 1890-х гг. в Гане началось крупномасштабное производство какао-бобов. Так как какао-дерево не относилось к местной африканской флоре, для создания плантаций необходимо было расчищать лесные участки и высаживать новые деревья. Это стало вызовом системе общинной собственности, в соответствии с которой любой член племени мог занять участок пустующей земли. Поэтому для того, чтобы организовать выращивание какао-бобов, система собственности была модифицирована. Одно из решений заключалось в разделении собственности на деревья и собственности на землю; член племени, взявшийся за культивирование деревьев какао, гарантированно получал отдачу от своих вложений, независимо от того, кто выращивал на соседних полях ямс или маниоку.

Более радикальное решение было найдено представителями народа кробо. Группы из нескольких кробо приобретали земли у других племен, а затем распределяли их между собой в индивидуальное владение. После того как участок был разработан, группа повторяла процесс, приобретая новые земли. Таким образом, группы кробо пересекли с востока на запад Гану и в конечном итоге вторглись в Кот-д’Ивуар. В результате в обеих странах оказалось множество земельных участков, принадлежавших группам кробо. Часть из них обрабатывалась самими кробо, а часть сдавалась в аренду. Перемещения по странам и организация фермерских подворий требовали значительных средств. Источником денег стали накопления, полученные благодаря продажам какао-бобов, выращенных на уже разработанных участках. Стратегия кробо напоминает протестантскую этику М. Вебера в действии.

КОЛОНИАЛИЗМ

Начало европейскому колониализму было положено португальцами, создавшими в XV–XVI вв. первые поселения на территории современных Гвинеи-Бисау, Анголы и Мозамбика. Укрепленные форты, задача которых состояла в обеспечении работорговли, были построены на побережье Западной Африки и другими ведущими европейскими державами. Голландское поселение на Мысе Доброй Надежды появилось в 1652 г. В XIX столетии европейский колониализм приобрел более основательный характер, но окончательное разделение континента между империалистическими державами произошло в конце века.

Захват колоний осуществлялся как по экономическим, так и по стратегическим соображениям. В соответствии с первыми колонии должны были поставлять в метрополию различные тропические продукты и одновременно служить рынком сбыта готовых изделий. Кроме того, жители колониальной державы получали возможность переселяться в колонии, а перед буржуазией открывались новые перспективы для прибыльных инвестиций. В метрополиях считалось, что, помимо прочего, они выполняют в колониях цивилизаторскую миссию, распространяя христианство и предоставляя аборигенам возможность повысить свой культурный уровень. Предполагалось, что достижение целей не потребует от имперских держав дополнительных расходов, поскольку колониальные власти должны были финансировать расходы из своих собственных доходов.

По сравнению с другими частями мира, африканский колониализм оказал еще более пагубное воздействие на экономическое развитие континента. Прежде всего, оно выразилось в создании на удивление скверных институтов. Организация первых африканских колоний предусматривала применение в них, как и в колониальных странах Северной Америки, «прямого правления», когда власти колонии применяют действующие в метрополии законы и к новым поселенцам, и к коренным жителям, хотя последние во многих случаях были лишены политических прав. Но в конце XIX в. на смену прямому правлению пришло опосредованное, осуществлявшееся через местных вождей. Тем самым метрополии пытались изменить отношение аборигенов к своему присутствию. Введение непрямого правления означало признание метрополией всех этнических различий и опору на уступчивых местных вождей в обмен на предоставление им власти и богатства. В данной системе колониальное государство применяет законы метрополии только к колонистам и в городах. Контроль над сельскими жителями колонии передавался «вождям», действовавшим в соответствии с «обычаями» своих «племен». Приведенные выше понятия взяты в кавычки, так как в данном случае речь идет о правовых понятиях колониального государства имеющих мало общего с доколониальной реальностью. При этом все африканские организованные сообщества, от царства Ашанти до почти неструктурированных групп, рассматривались как эквивалентные субъекты с единообразными обычаями. При этом игнорировалось то обстоятельство, что сложные человеческие сообщества могли включать в себя покоренные племена и народы с самыми разными, зачастую не имевшими между собой ничего общего, обычаями. В таких местах, как Северная Гана и Восточная Нигерия, колониальные власти сами назначили местных «вождей», несмотря на то что это не соответствовало здешним традициям. Многим из организованных сообществ была присуща текучесть. В случаях установления в них деспотических режимов люди вправе были переселиться в другие районы. Тем самым ограничивалась тирания правителей. После колониального разделения на племена африканцы лишились этого права. Обычаи были переопределены для того, чтобы они соответствовали целям колонизаторов. Такие «варварские» обычаи, как рабство, были упразднены (хотя на практике они продолжали соблюдаться), а полезные, такие как право вождей требовать неоплаченного труда, сохранялись. В результате принудительный труд превратился в одну из общепринятых черт колониальной жизни. В большинстве случаев общинная собственность на землю превращалась в обычай. Поэтому получить участок земли для ведения сельского хозяйства могли только соплеменники и только по решению вождя, которому они подчинялись. Там, где это было возможно, возведение в ранг племенных вождей осуществлялось в рамках традиционных процессов, но в конечном счете они назначались оккупационной державой. Племенные вожди были наделены большей властью, чем правители в доколониальный период. Новые вожди превратились в надсмотрщиков империи, ответственных за сбор налогов, принуждение к труду, использовавших предоставленную им власть для увеличения личных состояний. Тем самым колониальное правление привело к созданию системы мелких деспотов, безраздельно царивших в сельской местности, основные усилия которых были направлены на извлечение различных видов ренты к своей личной выгоде.

Экономическая политика африканских колоний, точно так же, как в Индии и других частях мира, оказывала пагубное воздействие на рост. Колониальные власти использовали единственный элемент стандартной для XIX в. модели развития — создание и совершенствование транспортных систем. К началу Первой мировой войны в Африке к югу от Сахары было построено 35 ооо км железных дорог. Для финансирования строительства привлекались частные инвестиции (во многих случаях государство предоставляло соответствующие гарантии). Как правило, железные дороги использовались для обеспечения сырьевого экспорта и большинство из них связывали внутренние области колоний с морскими портами. Внешние таможенные тарифы устанавливались на низком уровне и использовались исключительно с целью получения доходов, а не развития производства. Таким образом, колониальные экономики были полностью интегрированы в мировой рынок. По мере снижения ставок океанского фрахта и издержек перевозки грузов наземным транспортом, цены на европейские товары падали, тогда как цены на экспортируемое колониями сырье росли. Соответственно реагировали и экономики колоний и метрополий. С одной стороны, в колониях резко увеличились производство и экспорт таких продуктов, как пальмовое масло и земляной орех. С другой стороны, в нигерийском Кано сократилось производствохлопчатобумажных изделий. Глобализация означала, что экономика Африки начала специализироваться на производстве первичных продуктов.

Проблемы образования африканцев находились вне сферы внимания колониальных властей. Считалось, что эту задачу должны были решать христианские миссии, мусульманские медресе и другие независимые инициативы. Благодаря их усилиям удалось добиться некоторого прогресса, особенно среди таких локальных групп, как кробо. Коммерческая деятельность последней стимулировала ее представителей к овладению навыками чтения и письма. К тому же достигнутые в хозяйственной деятельности успехи означали, что получаемые кробо доходы позволяли им оплачивать обучение детей в школах. Даже после обретения независимости показатели грамотности в колониях оставались очень низкими. Колониальные власти не задумывались и об учреждении местных банков, способных финансировать инвестиции. Власти некоторых колоний поощряли приток иностранных инвестиций. Но платить за них приходилось африканцам, так как иностранцы получали ценные ресурсы в собственность. В этом отношении колонии значительно отличались друг от друга.

На одном «полюсе» находились английские колонии, расположенные в Западной Африке, в которых метрополия впервые обратилась к непрямому правлению, использовавшемуся в этом регионе наиболее эффективно. Например, под контролем вождей находилась большая часть Нигерии. Приобретение земли европейцами не поощрялось. В 1907 г. известному английскому промышленнику, владевшему крупнейшим производством мыла, Уильяму Леверу было отказано в приобретении крупных земельных концессий в Нигерии (на этих участках планировалось создать плантации масличных пальм).

В значительно меньшей степени учитывала интересы коренного населения Западной Африки политика немецких, бельгийских и французских колониальных властей. Последние экспроприировали землю колоний и передавали ее европейским инвесторам для ведения плантационного хозяйства и разработки недр. Например, бельгийцы предоставили компании Unilever право создания в Конго плантаций масличных пальм. При этом осуществлялся принудительный набор местных жителей для работы на плантациях и строительства железных дорог.

И наконец, противоположным английским западноафриканским колониям «полюсом» были переселенческие колонии. Показательным примером переселенческого капитализма является Южная Африка. Схожие истории экспроприации африканских земель европейскими поселенцами разворачивались в Зимбабве и кенийских нагорьях.

На момент завоевания англичанами в 1806 г. Капской колонии в ней насчитывалось 25000 голландских и немецких поселенцев, а также гугенотов. К1850 г. численность европейского населения выросла до юоооо человек, а к 1900 г. оно резко увеличилось до 1 млн человек (столь быстрый рост был обусловлен открытием в 1866 г. месторождений алмазов, а в 1886 г. — золота). Численность африканского населения, в свою очередь, в 1800–1900 гг. возросла, вероятно, с 1,5 млн человек до 3,5 млн человек. После 1835 г. буры переселились из Капской колонии в Трансвааль, захватив принадлежавшие африканцам огромные территории, на которых были основаны Оранжевое Свободное Государство и Южно-Африканская Республика. После войны 1899–1902 гг., закончившейся победой англичан, они были включены в состав Южной Африки. Отметим, что англичане относились к правам африканцев на землю ничуть не лучше, чем буры. Кульминацией захвата земель стало принятие «Закона о землях коренного населения» (1913 г.), запрещавшего африканцам приобретение или аренду земель за пределами резерваций. Площадь последних составляла всего лишь 7 % территории Южной Африки, несмотря на то что доля коренных жителей в общей численности населения колонии достигала двух третей.

Политика, заключавшаяся в лишении коренных жителей Африки прав собственности на землю, была направлена не только на присвоение европейцами приглянувшихся им участков, но и на то, чтобы вынудить коренных жителей к продаже своего труда. По замечанию французского миссионера, преподобного Э. Касалиса, сделанному в 1860 г., цель захватов земли состояла в том, чтобы:

…принудить коренных жителей… к такому сужению пределов, когда они утратили бы способность существовать на выращенные собственными руками сельскохозяйственные продукты и вынуждены были предлагать свои услуги фермерам в качестве домашних слуг и работников^44.

Впоследствии колонизаторами была создана система апартеида, направленная на контроль над трудом, когда с африканцами обращались так, как будто единственным законным местом их жительства были резервации, а на остальной территории колонии они считались иностранными рабочими, гастарбайтерами.

СОВРЕМЕННАЯ БЕДНОСТЬ В ИСТОРИЧЕСКОЙ ПЕРСПЕКТИВЕ

В начале XIX столетия Западная Африка вышла на траекторию развития, сходную с той, по которой развивались колонии Северной Америки — ориентированная на экспорт экономика, «наступление» на джунгли как ответная реакция на сложившиеся на глобальных рынках высокие цены и реинвестирование доходов в хозяйственную деятельность. Но несмотря на появление все новых и новых предприятий, несмотря на достигнутый прогресс, Африке так и не удалось перейти к экономическому росту современного типа. Почему она потерпела фиаско?

Мы можем предложить и непосредственное объяснение неудачи, и перечислить обусловившие ее причины. Объяснение представлено на рис. 17 и рис. 18. Мы видим, что в начале XX в. происходит перелом в динамике реальных цен на пальмовое масло и какао — возникает тенденция к их снижению. Во время Первой мировой войны началось резкое падение цен на оба важнейших сырьевых товара, сохранявшихся на очень низких уровнях на протяжении 1930-х гг. и в период Второй мировой войны. Цена пальмового масла (относительно текстильных изделий) так никогда и не восстановилась до уровня, предшествовавшего Первой мировой войне. Сегодня пальмовое масло стоит меньше, чем в 1930-х гг. Странам — производителям какао-бобов повезло несколько больше, но никак не тем, кто непосредственно занимался их выращиванием. После Второй мировой войны цены на какао- бобы на мировых рынках хаотично устремились все выше и выше, превысив максимальные значения, достигнутые в 1890-х гг. Нов ведущих странах-экспорте- рах, таких как Гана, основной прирост доходов присваивался государством, а не фермерами. Последние были вынуждены продавать собранную продукцию созданным государством советам по торговле, ответственным за международную торговлю какао-бобами. Формально такие советы защищали производителей от ценовых колебаний на мировом рынке, поддерживая твердые закупочные цены. На самом деле они действовали подобно советским заготовительным организациям, «снимая сливки» в форме растущего излишка от продаж на мировом рынке. Низкие внутренние цены, поддерживавшиеся такими советами, ограничивали стимулы к расширению производства какао-бобов. Вследствие этого у сельского населения не было ни малейшей возможности избавиться от бедности.

Ценовая история может быть прямо переведена на «язык» реального дохода африканских фермеров. На рис. 19 приведены данные о совместных дневных доходах гипотетической семьи яке от выработки пальмового масла и сбора семян масличной пальмы. Приведенные данные основываются на допущении о неизменности эффективности труда членов семьи в рассматриваемый период, что полностью соответствует действительности. Доходы от продажи пальмового масла полностью повторяют взлеты и падения цен на этот продукт. Начиная с 1980 г. реальные доходы производителей пальмового масла сохранялись на таком же низком уровне, как и в 1930-е гг. Схожая долгосрочная тенденция к падению цен на продукт и снижению доходов имела место и для поставщиков какао-бобов. При этом им не удалось извлечь выгоду из роста цен на продукцию в 1960-1970-х гг., так как маркетинговые советы поддерживали низкие закупочные цены, несмотря на рост стоимости какао- бобов на мировом рынке (рис. 20).

Сегодня производители какао-бобов зарабатывают около 10 пенсов день (по покупательной способности в 1913 г.). В то время эта сумма составляла дневную зарплату рабочего в Аккре. Производители пальмового масла получали вдвое меньший доход. Рассматриваемая нами ситуация была типичной для всего африканского сельского хозяйства. Поскольку в этой сфере было занято примерно 6о% населения континента, заработная плата в ней определяла вознаграждение за труд в экономике в целом. Современная африканская бедность вызвана тем, что сельское хозяйство континента способно обеспечить уровень жизни соответствующий периоду Первой мировой войны.

Столь низкие результаты сельского хозяйства Африки обусловлены двумя причинами. Первая из них заключается в падении цен на экспортируемую сельскохозяйственную продукцию, обусловленном воздействием трех факторов. Одним из них было изобретение и удешевление товаров-заменителей. Зарождение во второй половине XIX в. и дальнейшее развитие отрасли по добыче и переработке нефти привело к появлению лучших и более дешевых, по сравнению с пальмовым маслом, смазочных веществ. Например, для изготовления осветительных свечей стал использоваться не получаемый из пальмового масла стеарин, а парафин, представляющий собой один из продуктов нефтепереработки. Свечи, в свою очередь, были вытеснены из обихода сначала керосиновыми лампами, а затем электрическим освещением. Второй фактор — конкуренция с азиатскими производителями. Масличные пальмы культивировались на крупных плантациях, созданных в начале XX в. на Суматре и в Малайе. Более того, в этих регионах были более благоприятные, чем в Западной Африке, условия для произрастания пальм. После Второй мировой войны малазийский и индонезийский экспорт начинает доминировать на мировых рынках, что вынудило африканских поставщиков снизить цены на свою продукцию. Третьим фактором снижения цен было расширение производства в самой Африке. Наиболее важное значение это имело для выращивания какао- бобов, поскольку в Африке были сосредоточены основные плантации деревьев какао, а сколько-нибудь приемлемых его заменителей в изготовлении шоколада не существовало. Культивирование какао-деревьев расширялось на запад континента через Гану в Кот- д’Ивуар. На плантации привлекалась рабочая сила из самых бедных регионов Западной Африки. Увеличение объема выпуска какао-бобов привело к падению цен на продукт. При взгляде с этой перспективы, мы приходим к выводу, что африканская бедность является результатом порочного круга, когда низкая заработная плата сдерживает экспортные цены, а низкие цены сдерживают заработную плату.

Вторая причина низких доходов от выращивания какао-бобов и изготовления пальмового масла заключается в низком уровне и стагнации производительности в этих отраслях сельского хозяйства. Отчасти это связано с биологией. Фундаментальные исследования пальмового масла были проведены в Германии и Бельгии, но по иронии судьбы полученные выгоды были реализованы в Юго-Восточной Азии в ущерб Африке. Нельзя не отметить и небольшое, по сравнению с другими континентами, количество научных исследований, направленных на улучшение качеств африканских сельскохозяйственных культур.

Еще одним источником повышения производительности является механизация сельскохозяйственного процесса. В изготовлении пальмового масла больше всего труда необходимо при обработке уже собранных плодов масличной пальмы. Традиционный метод включает в себя укладку, брожение, варку, измельчение, давление, томление, снятие масла и выжимание. Для измельчения плодов используются палки, для давления — ноги и т. д. В механизации плантационного хозяйства, включая изготовление масла из собранных плодов, были достигнуты очень большие успехи. Но деревенский сектор оставался как будто в летаргическом сне. Простые механизмы, использовавшиеся для выжимки плодов и получения масла, позволяли добиться значительного сокращения потребности в труде ценой увеличения затрат капитала. Но низкий уровень заработной платы, сложившийся в небольших хозяйствах Западной Африки означал, что внедрение подобного оборудования не позволит добиться увеличения прибыли. Это еще один пример технологической ловушки, которая была рассмотрена нами в главе 4, когда существование низкой заработной платы означает, что внедрение механизированной технологии будет неприбыльным, хотя только она способна привести к повышению заработной платы. В любом случае высвобождение работников, занятых изготовлением пальмового масла не имеет смысла, так как численность несельскохозяйственного населения в Африке превышает количество рабочих мест, существующих в других сферах экономики.

Этот сложившийся на рынке труда дисбаланс отражает изменения, произошедшие на континенте за последние 50 лет. Одним из них был пятикратный, по сравнению с 1950 г., рост численности населения. Данный феномен не поддается однозначному объяснению, но результаты анализа опыта других тропических регионов позволяют предположить, что непосредственной его причиной было снижение смертности, прежде всего младенческой и старческой. Весьма вероятно, что важную роль в росте численности населения сыграли создание государственных систем здравоохранения и распространение современных медицинских практик.

Еще одно изменение касалось несостоявшейся индустриализации Африки. Ее объясняют и с экономической, и с более широкой институциональной перспектив. Все они имеют смысл с точки зрения географии и истории континента.

Известно три экономических объяснения недостаточного уровня промышленного развития Африки. Первое из них основывается на сравнительных преимуществах. Северная Америка специализировалась на экспорте пшеницы в европейские страны, так как выращивание этой культуры является «землеемким», а США располагали огромными земельными ресурсами (особенно если мы сопоставим их с численностью населения). Плотность населения в Африке была еще ниже, чем в Северной Америке; поэтому ее сравнительное преимущество заключалось в сосредоточении на поставках сырьевых товаров, для производства которых требовалось интенсивное использование земли и ресурсов. То есть на экспорте первичных продуктов. Обратной стороной изобилия земли в США был высокий уровень заработной платы. В XIX столетии, в отсутствие внешних таможенных тарифов, произведенные в США промышленные товары вчистую проиграли бы конкуренцию импортной продукции. В Африке сложилась иная ситуация. Несмотря на низкий уровень заработной платы в африканских странах и в наши дни, промышленные фирмы отказываются от размещения здесь своих производств, считая это невыгодным делом. По-видимому, промышленники полагают, что им придется понести высокие затраты, в то время как производство наверняка окажется неэффективным. Низкая производительность может быть обусловлена недостаточным уровнем образования рабочих. Однако в последние десятилетия на континенте был достигнут значительный прогресс в сфере образования. Недостатка в молодых образованных рабочих не существует, и все же Африка не получает от этого заметных выгод.

Еще одной причиной низкой производительности является отсутствие других дополняющих, комплементарных фирм. В богатых странах производство осуществляется в городских сетях, в которых фирмы поддерживают друг друга, предоставляя специализированные товары и услуги. Эта «внешняя экономия, обусловленная масштабами производства» способствует повышению производительности и позволяет фирмам платить своим работникам более высокую заработную плату без ущерба для конкурентоспособности продукции. Африка же никак не может выйти из порочного круга — в ней никогда не существовало фирменных сетей, так как ни одна из фирм не допускает возможности собственной прибыльной деятельности в отсутствие таких сетей! В XIX в. у Африки, вероятно, была возможность приступить к созданию подобных сетей, поскольку в различных колониях создавались металлургические производства, в Кано — текстильные предприятия и т. д. Но глобализация, поддерживаемая колониализмом, заставила местные фирмы выйти из дела.

Последним экономическим аргументом является технологический. Он основывается на применении к промышленному сектору анализа, который был предпринят нами в отношении сельского хозяйства: низкий уровень заработной платы в Африке не позволяет прибыльно использовать современные промышленные технологии, что обусловлено их капиталоемкостью. Но континент попал в еще одну ловушку: ключом к повышению заработной платы является механизированная промышленность, а низкая оплата труда означает, что механизация не приносит прибыли!

Впрочем, наиболее популярные объяснения африканской бедности носят не столько экономический, сколько институциональный характер. Один из аспектов «плохих институтов» — эндемические военные действия, никак не способствующие ведению бизнеса. К локальным войнам приводит бедность сама по себе, поскольку набор людей, готовых взять в руки оружие, обходится очень дешево. К войне ведет и низкая заработная плата. Война, в свою очередь, приводит к снижению оплаты труда. Таким образом, мы сталкиваемся с еще одной ловушкой бедности. К тому же основные участники и проблемы многих получивших широкую известность войн были порождениями непрямого колониального правления. Бельгия контролировала Руанду, играя на воображаемых расовых различиях между народами тутси и хуту. Считалось, что народ тутси пришел в Руанду издалека и превосходит по своему развитию местных жителей, поскольку ведет свое происхождение от библейского Хама, одного из сыновей Ноя. Хуту, в свою очередь, являются коренными жителями региона и занимают подчиненное положение по отношению к тутси. Колониальная администрация щедро финансировала образование тутси, предоставляя представителям этого народа все возможности для управления хуту. Но в результате произошедшей в 1959 г. революции власть в государстве захватили хуту, составлявшие большинство населения. В 1990 г- армия тутси вторглась в Руанду и в конечном счете одержала победу над вооруженными силами страны, состоявшей преимущественно из хуту. Достигнутые начиная с 1959 г. успехи хуту оказались под угрозой, в результате чего возникли условия для геноцида.

Другим аспектом «плохих институтов» являются коррупция и недемократический характер многих африканских государств. В значительной мере и эти отрицательные черты являются наследием колониальных структур государственного управления. Новые независимые государства Африки унаследовали конституции, в которых содержались положения о расовых различиях, а также о племенных и административных структурах непрямого правления. Они успешно избавились от расизма. Устранить трайбализм, межплеменную вражду оказалось гораздо труднее. В большинстве африканских стран сохраняются раздельные системы администрирования городскими и сельскими областями. В первых функционируют современные системы права, а вторые разделены на «племенные» районы, созданные еще в колониальный период и управляемые вождями, придерживающимися колониальных обычаев, включая общинную собственность на землю. Во многих случаях власти пытаются замаскировать колониальное по сути администрирование, принимая новые своды законов, в которых беспорядочно перемешаны современные и архаичные правила. Большая часть сельской Африки управляется слоем коррупционных, никому неподотчетных правителей, располагающих широкими возможностями получать значительные доходы, вымогая деньги и трудовые услуги у населения и извлекая немалую ренту из участия в государственном управлении.

Стремление к экономическому развитию привнесло еще одно измерение контроля над крестьянством. В соответствии с царившей в 1960-х гг. идеологией (и западной, и коммунистической) развитие рассматривалось как процесс роста городской экономики за счет сельского хозяйства. Колониальное государство использовало систему непрямого правления для того, чтобы управлять деревней к выгоде колониальных властей. После того как на место последних пришли руководители независимых государств, они использовали те же самые приемы, выгодные городу и эксплуатирующие деревенских жителей. Вожди получили стимул к использованию в своих интересах «традиционной» общинной собственности на землю. Участки земли могли экспроприироваться для осуществления проектов развития. Чтобы принудить крестьян к внедрению сельскохозяйственных инноваций власти угрожали им переселением в другие районы. Сельских жителей принуждали к труду в рамках осуществления инфраструктурных и плантационных проектов. Наконец, государство использовало прямое принуждение крестьян. В частности фермеров заставляли выращивать только те культуры, в которых были заинтересованы государственные маркетинговые советы, что позволяло поставлять продукты в города по низким ценам. Поставщики экспортных продуктов облагались скрытым налогом, так как продукция закупалась государством по низкой стоимости и перепродавалась на международных рынках по высоким ценам (вспомним пример с торговлей какао-бобами). Все эти меры оказали незначительное влияние на промышленное развитие континента, но привели к падению заинтересованности крестьян в сельскохозяйственном производстве, усилению коррупции и расширению авторитаризма.

Казалось бы, радикальные и марксистско-ленинские государства Африки выбрали совсем другое направление развития. Но они в конечном итоге пришли в тот же «пункт назначения», что и страны капиталистической ориентации. Радикальные и марксистские режимы упразднили не только расизм, но и трайбализм. По словам Саморы Мошела, первого президента Мозамбика: «Смерть племени — залог жизни нации и государства»45. Государства с однопартийной системой правления рассматривались как основной инструмент подавления межплеменной вражды и разделения, как авангард прогресса. Но задача изменения практики колониализма оказалась трудноразрешимой. Племенные вожди превратились в кадры правящей партии и продолжили свою деятельность без каких-либо изменений. Во имя развития реформированные государства переняли дирижизм колониальных администраций, выразившийся в возрождении принудительного труда. Африке не удалось проститься со своей историей.

ГЛАВА 8

Стандартная модель и поздняя индустриализация

К 1850 г. Европа и Северная Америка вышли в мировые лидеры экономического развития. Возникла новая проблема — способны ли бедные страны мира догнать ушедших вперед? Возможности колоний в этом отношении ограничивались имперскими властями. Но независимые государства могли использовать стандартную модель — железные дороги, внешние таможенные тарифы, банки и школы — доказавшую свою работоспособность в США и Западной Европе. Однако с течением времени действенность этой стратегии неуклонно снижалась.

ИМПЕРСКАЯ РОССИЯ

Много столетий Россия была самой отсталой частью Европы. Петр Великий (1672–1725) попытался превратить ее в западную великую державу Нового времени. Он построил новый порт Санкт-Петербург и был инициатором создания большого числа мануфактур и заводов, изготавливавших продукцию для армии и флота. Тем не менее России не удалось догнать Запад. Степень отсталости страны стала очевидной после поражения от Англии и Франции во время Крымской войны в 1853–1856 гг. Потребность в модернизации России была настолько острой, что император Александр II отменил крепостное право. Реформаторы надеялись, что это станет импульсом к созданию рынка свободного труда и возникновению частной собственности. Однако для достижения этих целей потребовалось значительно больше времени.

После освобождения крестьян правительство действовало в рамках стандартной модели развития с некоторыми модификациями. Во-первых, выполнение крупномасштабной программы железнодорожного строительства позволило создать общенациональный рынок. К 1913 г. протяженность сети железных дорог, связавших Россию с глобальной экономикой, достигла 71 000 км.

Крестьяне, привозившие зерно на продажу в Николаев [1903 г.], сразу же интересовались: «Как там цена в Америке? Что говорится в самых последних телеграммах?» Еще более удивительно, но они прекрасно знали, как перевести центы за бушель в копейки за пуд.

Во-вторых, для защиты развивавшейся промышленности использовались внешние таможенные тарифы. К 1910 г. в России выплавлялось 4 млн т передельного чугуна в год. Это не позволяло получить место в «первой лиге» рядом с США, Германией и Великобританией, но обеспечило лидерство во «втором дивизионе». В России развивалась и такая важнейшая отрасль, как машиностроение. Кроме того, государство прилагало немалые усилия к расширению легкой промышленности, установив высокие тарифы на импортные текстильные изделия и умеренные на ввоз хлопка-сырца. В результате выросли объемы производства хлопка на территории современного Узбекистана. В начале XX в. на российских фабриках перерабатывалось почти столько же хлопка, сколько и на немецких. В-третьих, важнейшей инновацией с точки зрения стандартной модели стала политика в сфере финансов. Российские частные банки были слишком слабы для того, чтобы сыграть такую же роль, которую исполнили финансово-кредитные организации Бельгии или Германии. Поэтому России пришлось опереться на иностранный капитал. Источником финансирования железных дорог стали средства, полученные от продажи ценных бумаг за рубежом, а важнейшим инструментом приобщения к передовым технологиям были прямые иностранные инвестиции. Однако новые заводы возводились по западноевропейским спецификациям, без учета и приспособления к экономическим условиям России. В результате издержки производства на этих предприятиях были выше, чем в Западной Европе. В-четвертых, начиная с 1860-х гг. значительно расширилась сфера образования. К началу Первой мировой войны почти половина населения Россия владела грамотой. Привлекательность школьного образования для основной массы населения усиливалась, в частности, благодаря тому, что даже среди занятых ручным трудом работников грамотные люди, по сравнению с не умевшими читать и писать, получали более высокую заработную плату.

Применение стандартной модели (с изменениями) позволило России добиться форсированного увеличения доли тяжелой промышленности в ВВП с 2 % в 1885 г. до 8 % в 1913 г. В то же время крупнейшей сферой национальной экономики оставалось сельское хозяйство (его доля в ВВП постепенно снизилась с 59 % до 51 %). В рассматриваемый период благодаря росту мировых цен на пшеницу объем производства в сельском хозяйстве удвоился. Таким образом, на эту сферу пришлась большая часть роста ВВП. Экономическое развитие в царское время происходило во многом благодаря сельскохозяйственному буму, подкреплявшемуся индустриализацией, которая стимулировалась протекционистскими таможенными тарифами. Вероятно, произошедшее после Первой мировой войны падение цен на пшеницу, привело бы к замедлению темпов развития экономики России. Для того чтобы догнать Запад необходима была другая экономическая модель.

Одним из показателей ограниченного воздействия стандартной модели на развитие России было состояние рынка труда. Несмотря на рост ВВП, повышение спроса на рабочую силу оказалось недостаточным для того, чтобы обеспечить полную занятость населения. Поэтому заработная плата оставалась на уровне прожиточного минимума, а создававшиеся ростом дополнительные доходы присваивались в форме прибыли промышленниками и в форме ренты — землевладельцами, что и стало очагами социального конфликта. Следствиями неравномерного развития стали восстание в 1905 г. и революция в 1917 г. Неудача в применении стандартной модели для трансформации России привела к краху страны.

ЯПОНИЯ

Япония представляет для нас особый интерес, так как это был первый случай, когда азиатская страна сумела догнать Запад. История Японии подразделяется на четыре периода: Токугава (1603–1868 гг.), когда страной правили сегуны из рода Токугава; Мэйдзи (1868–1905 гг.), когда к власти возвратился император Мэйдзи и началась экономическая модернизация; имперский (1905–1940 гг.), когда была создана тяжелая промышленность; и, наконец, эра быстрого роста (i950-1990'e гг-)> когДа Япония догнала по уровню развития самые богатые страны Запада.

Корень успеха Японии лежит в периоде Токугава, хотя в то время в стране было множество институтов, враждебных экономическому росту. Общество было разделено на сословия самураев, крестьян, ремесленников и купцов, а в нескольких сотнях княжеств власть и земля принадлежали военным феодалам, которых называли дайме. Эти земельные владения могли быть конфискованы, что означало отсутствие гарантий сохранения собственности на высшем социальном уровне (во многом ситуация была подобной той, что имела место в Англии в эпоху королевы Елизаветы I). В стране действовали драконовские ограничения на международную торговлю и контакты с иностранцами. В Японию разрешалось прибытие только китайских, корейских и голландских судов. При этом передвижения голландских моряков по стране были ограничены крошечным поселением в Нагасаки.

Технологическое развитие происходило и в период Токугава, но его характер был противоположен английскому. Поскольку в Восточной Азии была низкая заработная плата, японцы изобретали технологии, направленные на увеличение занятости рабочей силы с целью повышения производительности земли, капитала и материалов. Например, рабочая сила использовалась для строительства оросительных систем, позволявших добиться повышения урожайности зерновых культур. Выводились и распространялись новые сорта риса, такие как акамаи. Водный контроль позволял ежегодно собирать по два урожая пшеницы, хлопка, сахарного тростника, шелковицы или рапса. Обработка фермером одного гектара требовала большего количества рабочих часов и меньшего капитала, так как использовались не плуги и тягловый скот, а мотыги.

В период Токугава повысилась и производительность в обрабатывающих процессах. Крупные феодалы пытались привлечь в свои владения различные предприятия и поддерживали исследования, направленные на повышение их производительности, так как увеличение объемов выпуска означало и рост налоговых платежей. В производстве шелка первые эксперименты были направлены на использование технических приспособлений по английскому образцу (например, передаточных механизмов и ленточных систем по образцу часов и автоматов). Но от них пришлось отказаться, так как сбережение труда было признано экономически нецелесообразным. Вместо этого эксперименты были направлены на повышение продуктивности шелковичных червей. Селекционное разведение и температурный контроль позволили сократить время развития и на четверть увеличить выход шелка с одного кокона. В горном деле были известны механические системы откачки воды, но они не применялись; вместо этого дренажем занимались целые армии рабочих. Огромное количество труда расходовалось для максимального извлечения железа из руды. Исключением, подтверждающим правило, было изготовление саке. Производство осуществлялось на капиталоемких предприятиях с использованием водной энергии, но только потому, что правительство ограничивало выпуск этого напитка, регламентируя время работы. Введение ограничения привело к созданию предприятий, ориентированных на крупномасштабный выпуск.

Экономическое развитие Японии в период Токугава было неравномерным. В XVII в. происходил одновременный рост и численности населения, и урожайности риса, но заработная плата работников оставалась на уровне абсолютного минимума, необходимого для существования. В конце периода То- кугава и в начале периода Мэйдзи средний японец потреблял около 1800 калорий в день. Источником большей части калорий и белка были не столько мясо или рыба, а рис, картофель и фасоль. Следствием этого был низкий рост японцев: у мужчин он составлял 157 см, у женщин —146 см^46.

В то же время у многих японцев уровень жизни был значительно более высоким. Около 15 % населения страны проживало в городах. Эдо (современный Токио) с населением 1 млн человек, а также Осака и Киото (каждый с населением в 400000 человек) входили в число крупнейших городов мира. Увеличивалась ожидаемая продолжительность жизни. У крестьян появилось время для отдыха, так называемые «рекреационные дни», когда они могли отправиться в путешествие по стране. Для аграрного общества школьная посещаемость находилась на очень высоком уровне. В 1868 г. школы, в которых им преподавали чтение и арифметику, посещали 43 % мальчиков и 10 % девочек. Более половины взрослого мужского населения Японии были грамотными людьми. Широкое распространение получило чтение для обучения и отдыха. Для большинства людей книги были очень дорогими, но их можно было взять в магазинах на время, напрокат. В 1808 г. в Эдо насчитывалось 656 книжных магазинов, в которых книги выдавались во временное пользование^47. Они обслуживали около юо ооо домохозяйств (что составляло примерно половину населения города). Высокий уровень образования, вероятно, был обусловлен коммерциализацией японской экономики. Он послужил основой для ее быстрого роста в будущем.

В эпоху Токугава Япония достигла впечатляющих успехов в инженерном деле и управлении. Это становится очевидным, если мы обратимся к истории строительства первого чугунолитейного завода в Нагасаки. Стимулом к его созданию была военная необходимость. В 1808 г. в порт Нагасаки самовольно вошел английский военный корабль «Фаэтон», намеревавшийся атаковать голландские суда и нуждавшийся в пополнении запасов продовольствия и воды. В случае отказа капитан «Фаэтона» угрожал начать бомбардировку гавани. У японцев не было необходимых для ответного удара чугунных пушек, так как в стране отсутствовала технология их отливки. Ставший правителем Нагасаки Набэсима Наомаса был энтузиастом западной науки, и по его распоряжению была сформирована группа, которая должна была построить пушечную фабрику. В нее входили ученые и мастера, хорошо знавшие технологии производства металлов. Была переведена голландская книга, в которой описывалось металлургическое производство в Лейдене, и предпринята попытка воспроизвести его в местных условиях. В 1850 г. удалось построить пламенную печь, а еще через три года была отлита первая пушка. В 1854 г. группе из Нагасаки удалось ввезти в страну новейшие, заряжавшиеся с казенной части пушки Армстронга и организовать их производство. К 1868 г. в Японии было построено 11 печей для выплавки чугуна.

РЕСТАВРАЦИЯ МЭЙДЗИ

В1839 г. Англия напала на Китай, чтобы принудить его к импорту опиума, который был одним из самых прибыльных товаров Ост-Индской компании. Поражение Китая в 1842 г. стало триумфом наркоимпериализма. Означало ли это, что его следующей жертвой должна была стать Япония? Когда в 1853 г. к берегам Японии подошли корабли американской эскадры под командованием коммодора Перри, потребовавшего упразднить ограничения на внешнюю торговлю, казалось, что на этот вопрос будет дан положительный ответ. Япония не имела современного военно-морского флота, и ее правительство вынуждено было принять ультиматум и подписать договора с США, Англией, Францией и Россией. Необходимость создания в Японии адекватных вооруженных сил была очевидной. Сегун из рода Токугава предпринял целый ряд шагов, направленных на обеспечение безопасности страны, но, по мнению многих, они были недостаточными и запоздалыми.

В 1867 г. на хризантемовый трон вступил император Мэйдзи. Практически реформаторы осуществили coup d’etat, и последний сегун из рода Токугава сложил свои полномочия. Модернизаторы выдвинули лозунг «богатая страна, сильная армия».

Новый режим приступил к осуществлению радикальных реформ. Все феодальные княжества «сдались» своему императору, и 1,9 млн самураев получили право на пенсии, которые выплачивались в форме государственных облигаций. Было отменено деление общества на четыре сословия, и каждый японец получил право заниматься тем, чем пожелает. Были подтверждены права крестьян на обрабатываемые ими участки земли и введены современные права собственности. На смену феодальным платежам пришел земельный налог, собиравшийся правительством. В 1870-х гг. выплаты по этому налогу составляли основу доходов государства. В 1873 г- была введена всеобщая воинская повинность и создана армия по западному образцу. Тем самым произошло дальнейшее ограничение привилегий самураев, так как в прошлом носить оружие дозволялось только представителям этого сословия. В 1890 г. была принята конституция, в соответствии с которой в Японии устанавливалась конституционная монархия по прусской модели.

Воцарившийся в Японии в период Мэйдзи радикальный дух иллюстрирует простая проблема — измерение времени. Традиционные японские часы подразделялись на интервалы от восхода до заката продолжительностью шесть часов и от заката до восхода (те же шесть часов). Таким образом, дневной час и ночной час различались по своей продолжительности. Более того, длина каждого из них изменялась в зависимости от времени года. В период Токугава часовые мастера экспериментировали с западными механическими часами, пытаясь приспособить их к тому, чтобы они показывали «местное» время. В 1873 г. в Японии было завершено строительство первой железной дороги, и правительство Мэйдзи столкнулось с проблемой публикации расписания движения поездов. Вместо того чтобы составить расписание, в котором время отправления и прибытия изменялось бы в течение года, государство приняло решение об отмене традиционного японского исчисления времени и переходе к западной 24-часовой модели. Современный транспорт требовал современного исчисления времени.

ЭКОНОМИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ В ПЕРИОД МЭЙДЗИ

Правительство Мэйдзи с готовностью воспользовалось бы стандартной моделью развития, доказавшей свою действенность в Западной Европе и Северной Америке, но изначально оно могло применить лишь две из четырех ее составляющих. Первой из них было создание общенационального рынка посредством упразднения внутренних пошлин и сборов между княжествами и создания сети железных дорог, а второй — всеобщее образование. В 1872 г. было принято решение об обязательном обучении в начальной школе, и к 1900 г. им было охвачено 90 % детей школьного возраста. В стране создавались средние школы и университеты, но их количество было ограничено и для поступления требовалось пройти жесткий отбор. Тысячи японцев были направлены на учебу за границу. В результате в Японии развитие образования продвинулось значительно дальше, чем в других бедных странах. В табл. 6 сопоставляются данные об образовании в Японии и в Индонезии (страна, опыт которой в данной сфере репрезентативен для большинства стран Азии и Африки). Уже в конце XIX в. в Японии доля школьников в общей численности населения была очень высокой (10,8 %), а современный ее уровень был достигнут к началу Второй мировой войны. Индонезия отставала от Японии на несколько поколений. Массовое образование было важнейшим фактором успеха японцев в процессе перехода на современные технологии.

Гораздо большие трудности возникли с другими составляющими модели развития — инвестиционными банками и протекционистскими таможенными тарифами. В период Токугава в Японии не было ничего и близко напоминающего современные банки. В государстве Мэйдзи созданию банков изначально уделялось большое внимание. Но банковская система оказалась хаотичной. Японии потребовалось 50 лет для того, чтобы выстроить ее в «немецком стиле». В начальный период Мэйдзи образовавшийся разрыв между потребностями экономики и возможностями банков заполняло государство, действовавшее как венчурный капиталист.

Что касается внешних тарифов, то Япония была лишена возможности использовать этот инструмент.

Согласно договору, который был заключен под давлением западных держав в 1866 г., их максимальный уровень не должен был превышать 5 %. Поэтому государство вынуждено было непосредственно вмешиваться в экономику посредством «целенаправленной промышленной политики». Ее наиболее важными субъектами были министерства внутренних дел и промышленности, на которые была возложена ответственность за импорт современных технологий. В 1870-1880-х гг. благодаря усилиям министерства промышленности в Японии были построены железные дороги и создана система телеграфного сообщения. Первоначально осуществлением этих проектов руководили иностранные технические специалисты, но в Осаке уже функционировала школа по обучению японских инженеров. Довольно быстро иностранцы были заменены местными кадрами. Одна из причин того, почему во главе проектов были поставлены японцы, заключалась в необходимости обеспечения развития национальной промышленности посредством проведения политики закупок материалов и оборудования у местных предприятий. Например, японские гончарные мастерские получили заказы на изготовление изоляторов для телеграфных линий, что стимулировало создание керамической промышленности.

В 1870-1880-х гг. оба министерства выстраивали свои действия, полагая, что японский бизнес не способен был перейти на современные технологии с необходимой стране скоростью. Поэтому государство должно было взять на себя предпринимательские функции. Государство создавало шахты и фабрики, оснащавшиеся самым современным оборудованием, но большинство из них терпели коммерческие неудачи. Например, в 1872 г. в городе Томиоке была построена шелкопрядильная фабрика. Для того чтобы обеспечить функционирование новейших французских машин использовалась энергия пара. Но и это предприятие несло убытки. В 1880-х гг. японское правительство избавилось от большинства промышленных предприятий, продав их в частные руки и передав деловым кругам функцию принятия управленческих решений в рамках, устанавливавшихся государством. Японский бизнес решил проблему импортируемых технологий, пересматривая их таким образом, чтобы они отвечали местным условиям.

Япония столкнулась с проблемой, лишь усугублявшейся со временем: западные технологии воплощались в оборудовании и заводских спецификациях, проектировавшихся западными фирмами в соответствии со сложившимися в странах Запада условиями. В конце XIX столетия уровень заработной платы на Западе был гораздо выше, чем в Японии. Поэтому западные проекты промышленных предприятий предполагали использование большого объема капитала и сырья, что позволяло экономить на расходах на оплату труда. Данная конфигурация не соответствовала условиям Японии и обусловливала высокие издержки. Некоторые страны так и несли бремя затрат, связанных с применением технологий, не подходящих к местным условиям. В отличие от них японцы творчески подошли к решению этой проблемы — они начали пересматривать западные технологии так, чтобы они оставались эффективными в экономике с низким уровнем заработной платы.

Одним из первых примеров применения этого подхода было шелкопрядение. Пока фабрика в Томиоке продолжала нести убытки, купеческая семья Оно из токийского района Цукидзи построила фабрику, также оснащенную европейским по духу оборудованием. При этом в станках и машинах большое количество металлических деталей заменялось деревянными, а в качестве источника механической энергии использовалась не паровая машина, а прилагаемые людьми усилия. Модификация западных технологий в соответствии с местными условиями получила широкое распространение в Японии и стала известна как «метод Сува». Данная технология полностью отвечала сложившимся в Японии экономическим условиям, так как позволяла ограничить использование дорогого капитала и увеличить применение дешевого труда.

По аналогичному сценарию развивались события и в хлопчатобумажной промышленности. Первые попытки использования мюль-машин оказались неудачными. Добиться успеха позволили гарабо (быстрое веретено), изобретенные Гоуном Токимуне. Гарабо выпускались местными столярами (что позволяло экономить капитал), а изготавливавшаяся с их помощью пряжа была очень похожа на продукцию, получаемую с помощью ручных прялок, с которой она и конкурировала. Гарабо не входило в число приоритетных проектов Мэйдзи, но распространение этой технологии поддерживалось Ассоциацией за развитие производства, созданной в префектуре, в которой жил Токимуне.

Контраст с Индией был просто поразительным. В 1870-х гг. в Бомбее быстро развивалось хлопкопрядение с использованием английских мюль-машин. При этом и местные фабрики строились по английским проектам. Но никаких систематических попыток добиться сокращения капитала в индийской промышленности не предпринималось. И наоборот, Япония прилагала огромные усилия к экономии капитала в промышленности. Достаточно упомянуть о таком элементарном шаге, как работа предприятий в две смены. Если в Англии и Индии хлопкопрядильные фабрики работали в одну смену, то в Японии — в две, по и часов каждая. Тем самым почасовые расходы капитала сокращались наполовину. Начиная с 1890-х гг. происходит замена мюльных веретен высокоскоростными кольцевыми. Все эти технические изменения были направлены на повышение занятости рабочих относительно используемого капитала и на сокращение издержек. К началу XX столетия издержки в хлопкопрядильном производстве в Японии были настолько низкими, что с ними не могли конкурировать не только индусы и китайцы, но и англичане.

Разработка наиболее подходящих условиям Японии технологий осуществлялась и в сельском хозяйстве. В 1870-х гг. японцы экспериментировали с американской сельскохозяйственной техникой, но безуспешно, так как она требовала слишком много капитала. Более удачными оказались усилия, направленные на повышение продуктивности земель сельскохозяйственного назначения, несмотря на то что при этом возрастала потребность в труде. В 1877 г. в районе Осаки был выведен рис сорта сиприкай. При использовании достаточного количества удобрений и доскональном соблюдении технологии выращивания этот сорт позволял получать очень высокие урожаи риса. Для того чтобы распространить культуру выращивания синрикай по всей стране, министерство сельского хозяйства создало специальные организации из числа самых опытных крестьян. В период Мэйдзи производство сельскохозяйственной продукции в Японии непрерывно увеличивалось, что стало важным вкладом в общий экономический рост, так как технологические усовершенствования были направлены на повышение продуктивности земли — ограниченного и дорогого фактора производства.

ИМПЕРСКИЙ ПЕРИОД (1905-1940-Е ГОДЫ)

В период Мэйдзи в японском обществе произошли огромные изменения. Трансформация экономической структуры происходила гораздо медленнее. Ведущие позиции занимали традиционные для Японии отрасли — производство чая, шелка и хлопчатобумажных изделий. Выручка от экспорта продукции этих отраслей использовалась для импорта сырья, машин и промышленного оборудования.

В 1905-1940-х гг. произошло ускорение промышленного роста. Изменился и его характер. Резко выросла доля обрабатывающей промышленности — с 20 % ВВП в 1910 г. до 35 % в 1938 г. В это время были созданы такие отрасли, как металлургия, машиностроение и химическая промышленность, сыгравшие решающую роль в быстром развитии послевоенной Японии, а также основаны известные фирмы, производившие эту продукцию.

По времени эти достижения совпали с появившейся возможностью применения стандартной модели развития в полном объеме. В 1894 г. и в 1911 г., когда Япония восстанавливала контроль над внешними таможенными тарифами, они немедленно повышались в интересах национальной промышленности. К 1920-м гг. банковская система достигла стадии зрелости, что позволило приступить к финансированию промышленного развития. К тому же Япония сохранила систему целенаправленной промышленной политики. Сочетание этих политических инструментов оказалось особенно действенным для поощрения роста тяжелой промышленности.

Первым шагом в рассматриваемом направлении стало учреждение в 1905 г. металлургической компании Yazaata Steel Works, создававшейся исходя из стратегических соображений. Прежде чем «заработать» первую прибыль, это государственное предприятие в течение многих лет получало правительственные субсидии. Дополнительный импульс к развитию японского бизнеса придала Первая мировая война, во время которой произошло резкое сокращение импорта из Европы. После ее окончания японские военные совместно с частными компаниями провели специальные исследования, по результатам которых развитие таких ключевых отраслей, как производство легковых и грузовых автомобилей, а также авиастроение, было поддержано государственными заказами. В большинстве случаев крупные фирмы и финансировавшие их банки принадлежали холдинговым компаниям. Эти дзайбацу координировали производство и направление инвестиций в промышленности.

Если недостаток капитала в Японии дзайбацу пытались преодолеть увеличением норм сбережений и инвестиций, то их реакция на фактор цен заключалась в создании наиболее подходящих технологий. Американские фирмы, которым приходилось действовать во внешней среде с высокой заработной платой, направляли усилия на экономию труда с помощью разработки высокомеханизированных, основанных на использовании конвейера, производственных систем. Напротив, японские фирмы сосредоточились на экономии сырья и капитала. Одним из самых знаменитых образцов японской промышленности был самолет-истребитель «Мицубиси Зеро». Его максимальная скорость составляла 500 км/ч на высоте 4000 метров. Но этот высокий для своего времени показатель был достигнут не благодаря мощности двигателя, а с помощью сокращения взлетного веса самолета. В 1930-е гг. был разработан и такой широко известный сегодня метод организации производства как поставки «точно в срок». Вместо того чтобы отправлять произведенные компоненты на склад (их нахождение на полках требовало использования дополнительного капитала), японские предприятия выпускали комплектующие только тогда, когда в них возникала потребность. Производство «точно в срок» оказалось настолько эффективным, что сегодня оно используется не только там, где капитал относительно дешев, но и там, где он дорог.

В отличие от царской России или Мексики, в Японии иностранные инвестиции как канал импорта западных технологий сыграли малозначительную роль.

В японских фирмах были созданы собственные отделы исследований и разработок, занимавшиеся копированием различных технических новинок и их подгонкой к местным условиям. Кроме того, бизнес пользовался поддержкой государства. В 1914 г. Япония лишилась возможности импортировать турбины для производства электроэнергии из Германии, и контракт на поставку турбины мощностью юооо л. с. для строившейся гидроэлектростанции получила компания Hitachi. До этого максимальная мощность выпускавшихся ею турбин не превышала юо л. с. Получение государственного заказа способствовало значительному развитию инженерных деловых способностей фирмы и приобретению опыта проектирования крупнейших машин.

Результаты применения стандартной модели развития в Японии трудно назвать однозначным успехом. С одной стороны, были созданы урбанистическое общество и передовая промышленность. Показатель ВВП на душу населения увеличился с 737 долларов в 1870 г. до 2874 долларов в 1940 г. Учитывая стагнацию, в которой пребывало большинство стран третьего мира, это были впечатляющие достижения. С другой стороны, темпы роста дохода на душу населения (2 % в год) были относительно скромными и незначительно превышали аналогичный показатель США (1,5 % в год). Если бы они сохранились и после 1950 г., то Японии потребовалось бы 327 лет для того, чтобы догнать США. Не слишком быстро.

Медленный рост экономики отражал слабости рынка труда Японии, схожие с теми, которые имелись у России и Мексики.

Крупные фирмы платили своим работникам высокую заработную плату, но в сельском хозяйстве и мелкой промышленности оплата оставалась низкой, что было обусловлено слабым спросом на труд. В этих секторах по-прежнему широко использовался ручной труд или простейшее оборудование. Возник своего рода симбиоз между современным и традиционным секторами: если некая стадия современного производственного процесса могла осуществляться мелкомасштабными, ручными методами с меньшими издержками, она передавалась на субподряд малым фирмам.

ЛАТИНСКАЯ АМЕРИКА

Последние по времени эксперименты со стандартной моделью осуществлялись в Латинской Америке. Они начались как раз в то время, когда южная часть континента была интегрирована в мировую экономику.

Мексика, Анды, Бразилия и Вест-Индия стали частью мировой экономики еще в XVI столетии, но южная часть Латинской Америки находилась слишком далеко от Европы, что затрудняло торговлю. Только в 1860-х гг. с повышением эффективности пароходов открылась возможность прибыльного экспорта пшеницы из Аргентины и Уругвая, а также гуано и меди с тихоокеанского побережья континента. В 1877 г. «грузовой список» был дополнен поставляемым на экспорт мясом. В этом году первое рефрижераторное судно «Ле Фригорифик» перевезло партию замороженной баранины из Буэнос-Айреса в Руан. Экспорт переживал бурный рост, и регион привлекал большое количество поселенцев и капитал из Европы. К 1900 г. южная оконечность континента стала одним из самых богатых регионов мира, и в Аргентине, как и в Мексике, началось развитие обрабатывающей промышленности.

Многие латиноамериканские государства были слишком малы для того, чтобы они могли превратиться в индустриальные страны. Поэтому они продолжали экспортировать первичные продукты и ввозить промышленные товары. С другой стороны, в конце XIX в. более крупные экономики начали эксперименты со стандартной моделью развития, продолжавшиеся вплоть до 1980-х гг., уже под названием «импортозамещающей индустриализации» (ИЗИ). Во-первых, к 1913 г. в Аргентине, Бразилии, Мексике и Чили были построены 90000 км железных дорог. Во-вторых, для защиты таких отраслей, как текстильная и металлургическая промышленность, использовались протекционистские внешние таможенные тарифы. В-третьих, как и в российской модели, финансирование инвестиций осуществлялось на зарубежные средства. В-четвертых, важнейшее упущение состояло в неспособности обеспечить всеобщее образование. Исключением была Аргентина. В этой стране обязательное бесплатное школьное образование было введено еще в 1884 г. В результате Аргентина (рядом с которой шла Чили) стала ведущей страной континента. В 1900 г. свыше половины ее взрослого населения были грамотными людьми, в то время как в Мексике, Венесуэле и Бразилии — не более одной четверти.

Введение внешних тарифов способствовало ускорению промышленного развития в 1920-1930-х гг. К тому же низкие цены на экспортировавшуюся континентом сельскохозяйственную продукцию придавали дополнительный вес аргументам в пользу индустриального развития. Через какое-то время под влиянием этого чувства и под руководством аргентинского экономиста Рауля Пребиша была разработана доктрина Экономической комиссии ООН по Латинской Америке. В опубликованном ею в 1950 г. докладе «Экономическое развитие Латинской Америки и его главные проблемы» утверждалось, что произошло снижение цен на экспортировавшееся странами континента сырье относительно цен на импортировавшиеся промышленные товары. Для того чтобы противостоять этой тенденции, рекомендовалось принять меры государственной поддержки, направленные на развитие обрабатывающих производств. Эта так называемая «теория зависимости» приобрела большое политическое влияние, хотя многие ее положения являются дискуссионными. Рассмотрим некоторые примеры. Так, история производства пальмового масла и какао-бобов согласуется с «теорией зависимости», поскольку начиная с середины XIX в. происходило снижение цен на эти товары относительно хлопчатобумажных тканей (рис. 17 и рис. 18).

В то же время в Индии в XIX столетии произошло повышение цены хлопка-сырца относительно цены хлопчатобумажных тканей, следствием чего стала деиндустриализация страны (рис. 12 и рис. 13).

Следствием теории зависимости стало всестороннее применение стандартной модели. Наконец-то всеобщий характер приобрело образование. Для финансирования роста были созданы банки развития, в то время как иностранные инвестиции превратились в средство финансирования промышленности и внедрения передовых технологий. Для поддержки усилий, направленных на создание широкого круга современных отраслей, использовались внешние таможенные тарифы и государственный контроль.

Резко возросли объем выпуска продукции обрабатывающей промышленности и уровень урбанизации. В 1950-1980-х гг. доходы в расчете на душу населения увеличились более чем в 2 раза. Одновременно возросла и внешняя задолженность. После повышения процентных ставок в начале 1980-х гг. во многих латиноамериканских странах возникли проблемы с обслуживанием долгов (в 1982 г. об отказе от исполнения обязательств объявила Мексика). Западные банки потребовали досрочного возвращения кредитов, и Латинская Америка впала в рецессию. Стандартная модель достигла своих пределов.

Но неудача индустриализации, поощряемой внешними тарифами, отражала не только модельные ограничения, но и более глубинные факторы, такие как эволюцию технологий. Разрыв в уровнях заработной платы между богатыми и бедными странами увеличился настолько, что новые в высшей степени капиталоемкие технологии 1950-х гг. соответствовали условиям «бедняков» еще меньше, чем технологии столетней давности. К тому же возникла новая проблема. Новые технологии середины XX столетия предполагали не только высокие соотношения капитала и труда, но и крупные масштабы производства. Во многих случаях новые заводы должны были производить слишком много продукции, по сравнению с рынками бедных стран.

В данном контексте интересен пример автомобильной отрасли. Многие латиноамериканские страны пытались организовать производство автомобилей, но их рынки были слишком маленькими, что отрицательно сказывалось на эффективности операций. В 1960-х гг. минимальный эффективный размер (МЭР) автосборочных заводов составлял 200000 автомобилей в год. Показатели МЭР для производств по выпуску двигателей и трансмиссий приближались к 1 млн единиц продукции в год, в то время как жизненный цикл листоштамповочных прессов составлял 4 млн единиц^48. Только семь компаний в мире {GM, Ford, Chrysler, Renault, VW, Fiat и Toyota) выпускали более 1 млн автомобилей в год, а также принадлежавшие им заводы по производству двигателей, трансмиссий и сборке конечной продукции соответствовали требованию МЭР. (Эффективность штамповочного производства была достигнута благодаря осуществлявшимся через каждые несколько лет изменениям в дизайне кузовов.) Меньшие по размерам фирмы были вынуждены нести бремя существенно более высоких затрат.

Автомобильный рынок Латинской Америки был ограниченным. В 1950-х гг. в Аргентине ежегодно продавалось около 50000 новых автомобилей. Согласно Автомобильному декрету (1959 г.) доля деталей и компонентов местного производства в каждом продававшемся в стране автомобиле должна была составлять не менее 90 %. Вплоть до 1965 г. выпуск автомобилей в Аргентине рос на 24 % в год. К этому времени объем производства достиг 195 ооо единиц, а доля отрасли в национальной экономике — 10 %. Казалось, что политика ИЗИ позволила добиться огромного успеха, по крайней мере с точки зрения увеличения объема выпуска. Но автомобильная промышленность Аргентины была слишком мала для того, чтобы воспользоваться экономией от масштаба. Мало того что общенациональный рынок был небольшим, положение усугублялось еще и тем, что его пытались разделить между собой 13 фирм, самая крупная из которых выпускала 57000 автомобилей в год. В результате издержки производства автомобиля в Аргентине в 2,5 раза превышали аналогичный показатель США.

Сложившаяся промышленная структура не позволяла Аргентине вступать в международную конкуренцию. К тому же она «тянула вниз» эффективность экономики в целом. Со временем эта история повторилась в металлургии, нефтепромышленности и других отраслях. Политика ИЗИ сыграла важную роль в замедлении темпов роста ВВП в расчете на одного рабочего, что не могло не отразиться на динамике уровня жизни.

Это был разительный контраст с XIX столетием. В те времена проблемы масштабов производства не существовало. На рубеже 1850-х гг. на типичной хлопкопрядильной фабрике насчитывалось всего около 2000 веретен, а объем выпуска пряжи не превышал 50 т США ежегодно потребляли около юоооо т пряжи. Следовательно, страна вмещала приблизительно 2000 хлопкопрядильных фабрик МЭР. То же имело место и в других современных отраслях: годовой объем выпуска доменной печи составлял 5000 т, а совокупное потребление в США — около 800000 т, что превышало МЭР в 160 раз; на рельсопрокатном предприятии ежегодно выпускалось 15000 т рельсов, в то время как в США ежегодно требовалось 400000 т этой продукции (всего в 27 раз больше!). В XIX в. высокие внешние тарифы в США и европейских странах вели к повышению цен, которые назначались для потребителей продукции, но их экономикам не приходилось нести бремя неэффективных промышленных структур. Это была фундаментальная причина работоспособности стандартной модели в Северной Америке и ее «поломки» в Южной Америке.

КОНЕЦ СТАНДАРТНОЙ МОДЕЛИ

Применение стандартной модели в царской России, Японии и Латинской Америке позволило добиться умеренного экономического роста. Но его темпы были недостаточно высокими для того, чтобы преодолеть разрыв с Западом. В развитых странах темпы роста ВВП составляли около 2 % в год. Чтобы просто сохранять имевшийся разрыв, бедные страны должны были расти значительно более высокими темпами. Если же они стремились догнать Запад в сравнительно короткие сроки, необходимо было обеспечить гораздо более высокую скорость экономического роста. В рамках стандартной модели царская Россия, Япония и Латинская Америка не могли решить эту задачу. Низкие темпы экономического роста означали, что численность населения росла значительно быстрее, чем увеличивался спрос на труд. В результате царскую Россию, Японию и Латинскую Америку объединяли высокий уровень неравенства и политическая нестабильность. В Японии в предшествовавший Второй мировой войне период самым разным группам населения — сельскохозяйственным рабочим и занятым в мелкой промышленности, а также женщинам в целом — так и не удалось внести свой вклад в экономический рост и воспользоваться его плодами. Со временем, по мере того как в богатых странах возрастали масштабы эффективного производства и капиталовооруженность, эти проблемы еще более усугублялись. Прожив славную жизнь, стандартная модель была обречена на естественную смерть и без разразившегося в начале 1980-х гг. финансового кризиса. Что могло прийти ей на смену?

ГЛАВА 9

Индустриализация «большого толчка»

В XX СТОЛЕТИИ разрыв между Западом и остальным миром увеличился еще больше. Но некоторым странам удалось вопреки общей тенденции значительно сократить отставание или догнать наиболее развитые государства мира. Это были Япония, Тайвань, Южная Корея и (в меньшей степени) СССР. В наши дни по тому же самому пути идет Китай. Благодаря очень быстрым темпам экономического роста догоняющим странам удалось преодолеть отставание от Запада примерно за полстолетия. Экономический «рывок» в этих странах был предпринят, когда доход на душу населения составлял в них всего лишь 20–25 % от аналогичного показателя развитых стран. Поскольку последние росли темпами 2 % в год, бедные страны могли догнать их на протяжении жизни двух поколений (бо лет) только в том случае, если бы душевой ВВП увеличивался на 4,3 % в год. Следовательно, в зависимости от показателей роста численности населения каждой из стран, совокупный ВВП должен был возрастать на 6 % и более в год.

Барьер был выставлен на максимальную высоту. Для крупной по размерам страны был только один способ преодолеть его. Необходимо одновременное строительство всех элементов развитой экономики — металлургических заводов, электростанций, автомобильных заводов, городов и т. д. В этом и состоит индустриализация «большого толчка». В процессе развития приходится сталкиваться с трудными проблемами, поскольку строительство обязано опережать и спрос, и предложение. Металлургические заводы возводятся одновременно с тем, как строятся автомобильные предприятия, которым предстоит использовать листовой прокат. Автомобильные заводы строятся в отсутствие листового проката, который им предстоит обрабатывать, не говоря уже об эффективном спросе на их будущую продукцию. Каждый отдельный инвестиционный проект зависит от веры в материализацию дополняющих его капиталовложений. Условием успеха грандиозного замысла является наделение плановых органов властью, необходимой для координации различных видов деятельности и предоставления гарантий, что они будут осуществлены. В XX столетии нескольким крупным странам удалось разорвать порочный круг и избавиться от бедности, несмотря на различия в использовавшихся ими аппаратах планирования.

ЭКОНОМИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ СССР

Классическим примером «большого толчка» является история СССР. Вслед за Октябрьской революцией 1917 г. последовали четыре года гражданской войны, победу в которой одержали большевики, признавшие справедливость крестьянских требований о передаче земли в собственность и ее уравнительном распределении между всеми сельскими жителями. К 1928 г. благодаря новой экономической политике властям удалось добиться восстановления экономики. К тому времени В. И. Ленин уже умер и государство возглавлял И. В.Сталин.

СССР столкнулся с одной и той же для всех бедных стран проблемой: большинство населения проживало в сельской местности и было занято в кустарном производстве и мелком сельском хозяйстве. Страна нуждалась в строительстве современной городской экономики. Это, в свою очередь, требовало крупных инвестиций в современные технологии. Ответом СССР стало централизованное планирование, символом которого были пятилетние планы. Поскольку подавляющее большинство предприятий принадлежали государству, в своей деятельности они руководствовались не рыночными стимулами, а поступавшими сверху инструкциями (планом). В течение длительного времени советская модель воспринималась как огромный успех, вдохновлявший плановое развитие во многих бедных странах.

Импульсом к советскому «большому толчку» явилось принятие в 1928 г. первого пятилетнего плана. Стратегия роста опиралась на четыре столпа. Первым из них были инвестиции, направлявшиеся, прежде всего, в тяжелую промышленность и машиностроение. Тем самым мощности, необходимые для выпуска производственного оборудования, расширялись ускоренными темпами и резко повышалась норма инвестиций. СССР был достаточно крупной страной, способной полностью абсорбировать выпуск крупных предприятий, строительство которых стало нормой. Вторым — установление целевых показателей выпуска, применявшихся для управления производственными операциями. Поскольку максимизация объема производства могла привести к убыткам, необходима была либерализация банковского кредита предприятиям с тем, чтобы они получили возможность покрытия издержек. «Жесткие бюджетные ограничения» капитализма были заменены «мягкими бюджетными ограничениями». Третий столп — коллективизация сельского хозяйства. С политической точки зрения это была наиболее противоречивая стратегия, поскольку ее составными частями было предание анафеме чаяний крестьянства, предпочитавшего малые семейные хозяйства и периодическое перераспределение земель между жителями деревень и сел с целью обеспечения равенства. Коллективизация привела к резкому сокращению сельскохозяйственного производства и массовому голоду в 1933 г. Четвертой опорой советской стратегии роста было массовое образование. Очень быстро школьное образование стало всеобщим и обязательным. Государство прилагало энергичные усилия, направленные на повышение уровня образования взрослых людей, что позволяло сократить время производственного обучения рабочей силы в целом.

Осуществление всех этих мер привело к быстрому росту экономики. Ко времени вторжения немецких армий в 1941 г. в СССР были построены тысячи фабрик и заводов, плотин и электростанций. В соответствии с планами основные инвестиции направлялись в тяжелую промышленность, переживавшую период бурного роста. К 1940 г. производство передельного чугуна, по сравнению с 1913 г., увеличилось с 4 млн т в год до 15 млн т. По этому показателю СССР в два раза превзошел Англию, но в той же самой степени отставал от США. Производство электрической энергии возросло с 5 млрд кВт-ч до 42 млрд кВт-ч. (Как сказал однажды в одной из речей В. И. Ленин: «Коммунизм есть Советская власть плюс электрификация всей страны». Если следовать этому определению, то цель революции была достигнута.) Норма инвестиций увеличилась с 8 % В В П в 1928 г. до 19 % в 1939 г.

Выросло и производство потребительских товаров, но в значительно меньшем количестве. Отчасти это отражало существовавшие приоритеты, а отчасти стало следствием принесшей множество бедствий коллективизации в сельском хозяйстве. Однако к концу десятилетия произошло восстановление объема производства. В 1939 г. в СССР было переработано около 900000 т очищенного хлопка. Тем самым уровень 1913 г. был превзойден в два раза. Объем переработки хлопка на 50 % превысил аналогичный показатель Великобритании (сокращение выпуска в этой стране было во многом обусловлено конкуренцией с Японией). В то же время он составлял лишь 52 % от уровня США. В 1932–1933 гг. в СССР произошло резкое сокращение душевого потребления. При этом в 1928–1939 гг. средний уровень жизни вырос на 20 %. Нельзя не упомянуть и о крупномасштабном расширении сфер образования и здравоохранения.

Вторая мировая война стала ударом огромной силы по СССР: погибли 15 % граждан страны (смертность среди мужчин в возрасте 20–49 лет достигла 40 %) и были разрушены множество жилых домов, фабрик и заводов. Но основные производственные фонды были восстановлены уже к 1950 г., и быстрый экономический рост возобновился. Уровень инвестиций составлял около 38 % ВВП. К 1975 г. в СССР выплавлялось более юо млн т передельного чугуна (больше, чем в США). Быстро нарастал и выпуск потребительских товаров. Все выглядело так, будто советская модель действительно могла стать наилучшим путем развития бедной страны.

Но через некоторое время механизм развития начал давать сбои. В 1970-1980-е гг. темпы экономического роста постепенно снижались, а в конце десятилетия они уменьшились до нуля. Президент М. С. Горбачев призвал к реструктуризации (перестройке) экономики. Централизованное планирование было готово освободить путь рынку, но время для спасения СССР было упущено и последовало объявление о прекращении его существования.

Когда мы анализируем развитие СССР, возникает два главных вопроса. Во-первых, что было сделано правильно? Почему в 1928–1970 гг. ВВП на душу населения увеличивался настолько быстро? Отчасти ответ связан с составными частями понятия «ВВП на душу населения». Быстрый рост ВВП был обусловлен высокой эффективностью советских институтов в строительстве крупных современных предприятий. Огромные инвестиции, направлявшиеся в тяжелую промышленность, открыли возможности строительства зданий и сооружений, а также создания оборудования. Мягкие бюджетные ограничения облегчали создание рабочих мест для людей, которые в противном случае пополнили бы ряды резервной армии труда в экономике, обладавшей избыточным количеством рабочей силы. Определенный, хотя и незначительный, вклад в ускорение миграции людей в города, в которых и создавались новые рабочие места, внесла коллективизация сельского хозяйства. К тому же планирование изначально не требовало особых провидческих способностей, так как одна из его основных задач состояла в приведении западной технологии в соответствие с российской географией.

Вторая причина быстрого роста ВВП на душу населения заключалась в медленном росте численности населения СССР. Численность населения возросла со 155 млн человек в 1920 г. до 290 млн человек в 1990 г. Отчасти замедление роста было обусловлено чрезмерной смертностью во время коллективизации и, конечно же, Второй мировой войны, но куда более важную роль сыграло снижение нормы рождаемости. В 1920-х гг. средняя советская женщина имела 7 детей. К 1960-м гг. количество детей снизилось до 2,5. В какой-то степени снижение рождаемости было вызвано повышением уровня урбанизации, но наиболее важным фактором в случае СССР (как, в общем, и в других бедных странах) стало повышение уровня образования женщин и возможность получения оплачиваемой работы вне дома.

Второй важнейший вопрос: что пошло не так? Почему в 1970-1980-х гг. темпы роста значительно снизились? Диапазон возможных ответов варьируется от случайных событий до фундаментальных проблем. Возможно, во всем виновато исчерпание избыточной рабочей силы. Или безрассудные инвестиции в развитие Сибири. Нельзя не упомянуть об участии в гонке вооружений с США, происходившей за счет отвлечения ресурсов от исследований и разработок гражданских отраслей промышленности. А также о значительном повышении степени сложности планирования, обусловленном завершением этапа заимствования технологий, когда основной задачей становится проектирование будущего. Многие убеждены в том, что централизованный контроль над экономикой невозможен (что произойдет, если президенту США придется взять на себя управление развитием народного хозяйства?). К тому же в условиях диктатуры широко распространились цинизм и конформизм. Распад СССР привел к тому, что многие наблюдатели поспешили поставить крест на государственном планировании и начали славословить достоинства свободного рынка. Но другие страны мира, использовавшие альтернативные формы планирования, добились лучших, по сравнению с первой страной социализма, результатов.

ЯПОНИЯ

В период до начала Второй мировой войны цели японской политики были обобщены в лозунге «богатая страна, сильная армия». Поражение в войне вынудило Японию отказаться от «сильной армии» и с удвоенной энергией сосредоточиться на строительстве «богатой страны». Для того чтобы преодолеть разрыв в доходах с Западом, Япония нуждалась в «большом толчке». Проект оказался в высшей степени успешным. В 1950–1990 гг. душевой доход увеличивался на 5,9 % в год. При этом наиболее высокие показатели (8 %) были достигнуты в 1953–1973 гг- К1990 г- Японии удалось обеспечить своим гражданам уровень жизни, сопоставимый с западноевропейским.

Это стало возможным благодаря отказу от технологической политики, осуществлявшейся в эпоху Мэйдзи и в имперский период. Вместо того чтобы пересматривать современные технологии с учетом цен на факторы производства, Япония перешла к широкомасштабному внедрению наиболее передовых капиталоемких решений. В 1970-х гг. норма инвестиций достигала одной трети национального дохода. Основные производственные фонды росли настолько быстро, что в течение жизни одного поколения в стране была создана экономика с высоким уровнем заработной платы. Теперь уже цены факторов производства приспосабливались к новой технологической среде, а не наоборот.

Для осуществления послевоенной индустриализации Японии необходимо было планирование, и ключевым правительственным агентством стало министерство внешней торговли и промышленности (МВТП). Для ускорения темпов роста использовались политические инструменты, непрерывно совершенствовавшиеся в Японии на протяжении 1920-1930-х гг.

Основное внимание МВТП было сосредоточено на решении двух видов проблем. Одна из них была связана с масштабом производства. Напомним, что эта проблема поставила под вопрос политику импортозамещающей индустриализации (изи) в Латинской Америке. Важнейшим достижением Японии явились ее огромные успехи в металлургии. Производство стали увеличилось с 2,4 млн т в 1932 г. до пикового значения 7,7 млн т в 1943 г. В 1945 г. выпуск стали резко снизился до 0,5 млн т, возвратившись в 1950 г. к уровню 4,8 млн т. Ключевой особенностью производства стала минимизация издержек, происходящая на крупномасштабных капиталоемких предприятиях. В 1950 г. минимальный эффективный объем выпуска металлургического предприятия составлял 1–2,5 млн т- Если в США на большинстве металлургических заводов производство стали превышало минимальный эффективный объем, то в Японии было лишь одно такое предприятие, Tawata, производственные мощности которого позволяли выпускать 1,8 млн т продукции. Объем выпуска остальных японских заводов не превышал 0,5 млн т. Из-за этого стоимость японской стали была по меньшей мере на 50 % выше, чем у американских или европейских производителей, а уровень зарплаты в Японии был ниже. В 1950-х гг. МВТП стремилось реструктуризировать японскую промышленность таким образом, чтобы вся сталь выплавлялась на предприятиях, имевших эффективные размеры. Это было возможно благодаря тому, что МВТП контролировало банковскую систему, а также распоряжалось иностранной валютой, необходимой для импорта коксующегося угля и железной руды. К 1960 г. мощности модернизированных крупных предприятий возросли до 22 млн т. После 1960 г. характер руководства развитием отрасли со стороны МВТП изменился. Министерство в значительной степени отказывается от прямых указаний и распоряжений. Расширение отрасли осуществляется за счет строительства мощностей на новых производственных площадках, в «чистом поле». Объем выпуска всех новых предприятий соответствовал минимальному эффективному размеру, который к тому времени увеличился до 7 млн т продукции; напротив, в США основное производство стали было сосредоточено на старых заводах, объем производства которых был меньшим, чем эффективный размер. Японские предприятия оснащались самым передовым оборудованием. В середине 1970-х гг. в Японии 83 % стали выплавлялось в конвертерных печах, в то время как в США —62 %. В Японии благодаря установкам непрерывной разливки получали 35 % стали, в США — и%. Несмотря на значительное повышение уровня заработной платы, применение современных капиталоемких технологий позволило Японии превратиться в производителя стали с самыми низкими в мире издержками. В 1975 г. объем выплавки стали в стране превысил 100 млн т.

Кто намеревался закупать всю эту сталь? Крупнейшими внутренними потребителями продукции металлургии были кораблестроительные предприятия, автомобильные заводы, машиностроение и строительство. Эти отрасли должны были расширяться вместе с производством стали. Обеспечение этого результата представляло собой вторую проблему планирования. Необходимо было принять решение и о технологиях, используемых в отраслях-потребителях. Так же, как и в случае с металлургией, выбор был сделан в пользу крупного производства, основывавшегося на капиталоемких технологиях. Например, в автомобильной промышленности работники японских фирм превосходили своих американских коллег по такому показателю, как капиталовооруженность. К тому же использование системы поставок «точно в срок», позволяющей значительно сократить незавершенное производство, обусловило более высокую эффективность японского капитала. Более крупными были в Японии и масштабы производства. В 1950 г. минимальный эффективный размер автомобильного завода, на котором осуществлялась конвейерная сборка, составлял 200000 единиц продукции в год. В расчете на один завод корпорации Ford, Chrysler и General Motors ежегодно выпускали 150000- 200000 автомобилей. В 1960-х гг. на площадках новых японских автозаводов появились штамповочные производства и начали использоваться несколько конвейерных линий, что привело к увеличению минимального эффективного объема предприятий до уровня свыше 400000 единиц. Ему соответствовал выпуск всех японских производителей, а наиболее эффективные из них, такие как Honda и Toyota, производили более 800000 автомобилей в год. Движение Японии в направлении использования в высокой степени капиталоемких методов производства привело к созданию наиболее эффективной в мире промышленности, способной предлагать свою продукцию по конкурентным ценам при сохранении высокого уровня заработной платы.

Третья проблема планирования Японии заключалась в обеспечении более широкого спроса населения на потребительские товары длительного пользования. Важный вклад в решение этой задачи был сделан существовавшими в крупных фирмах специфическими институтами производственных отношений: профсоюзы, создаваемые по инициативе руководства компаний, заработная плата в зависимости от трудового стажа, пожизненная занятость. В своей совокупности они означали, что успешные фирмы делились частью прибыли со своими сотрудниками. В то же время в 1950-х гг. (как и в межвоенный период) значительную часть занятости в Японии обеспечивали малые фирмы с низким уровнем заработной платы. В 1960-1970-х гг. бурное расширение промышленности и быстрый рост заработной платы в секторе малых фирм привели к исчезновению избытка рабочей силы и двойной экономики. Следствием повышения доходов, обусловленного ростом занятости, явились сильные изменения в образе жизни японцев, активно раскупавших холодильники и автомобили, производство которых обеспечивалось благодаря возросшему предложению стали. Японцы не только получили возможность приобретать различные новые технические устройства. Они начали лучше питаться и стали выше. В 1891 г. средний рост призывника составлял 157 см, а в 1976 г. — 168 см^49. Потребительские расходы японцев подтверждают правильность решений о расширении производственных мощностей национальной промышленности и повышении заработной платы. Так что внедрение капиталоемких технологий соответствовало потребностям развития экономики страны. Возможно, переход к ним мог быть осуществлен и несколько раньше.

Последняя, четвертая, проблема планирования была связана с международным рынком, а ее решение выходило далеко за пределы компетенций МВТП. В середине 1970-х гг. японская металлургическая промышленность экспортировала — в основном в США — примерно одну треть произведенной продукции. Примерно такие же доли от объемов выпуска составляли поставки в США автомобилей и потребительских товаров длительного пользования. Столкнувшись с японской конкуренцией американское производство стали и автомобилей потерпело крах; безусловно, упадок американского «ржавого пояса» был оборотной стороной «японского экономического чуда». США могли бы легко поставить барьер на пути этого импорта, продолжив политику высоких внешних тарифов, которой они следовали начиная с 1816 г. Были проведены переговоры о так называемом добровольном ограничении экспорта, но достигнутые договоренности были лишь временной мерой. В конечном итоге США сделали выбор в пользу сокращения внешних таможенных тарифов, но только на взаимной основе с другими странами (многосторонняя либерализация торговли). Одной из причин этого решения была уверенность в том, что после Второй мировой войны США были наиболее конкурентоспособной экономикой мира, и расширение экспортных возможностей страны рассматривалось как более выгодная возможность, чем необязательная защита внутреннего рынка. Однако успех японского экспорта поставил это допущение под сомнение. В то же время Япония зарекомендовала себя как американский оплот на пути коммунизма в Восточной Азии и ее геополитическая роль позволила добиться сохранения условий торговли.

Эпоха быстрого экономического роста не могла длиться вечно. Окончание периода бурного развития традиционно датируется крахом рынка недвижимости и сдуванием «пузыря» на фондовом рынке в 1991 г., возвестившими о начале эры дефляции. При этом не следует забывать о более фундаментальной причине общего снижения цен в экономике, заключавшейся в исчезновении важнейших условий быстрого роста. Последний был обусловлен стремлением к устранению отставания от Запада по трем направлениям — в показателях капиталовооруженности, уровня образования и производительности труда. К 1990 г. Японии удалось решить все эти задачи и она оказалась в ситуации, в которой находятся все без исключения развитые страны: теперь темпы ее роста определяются скоростью расширения мировых технологических рубежей, составляющей 1–2% в год. Замедление экономического роста в 1990-х гг. было неизбежным.

КИТАЙ

Южная Корея и Тайвань следовали за Японией в своем стремлении догнать Запад. В прошлом обе страны были японскими колониями, что определило их противоречивый старт. В них были созданы системы образования, но основное внимание уделялось обучению японцев, а не корейцев или тайванцев. Развитие инфраструктуры и сельского хозяйства преследовало цель превращения колоний в поставщиков продуктов питания. К 1940 г. доход в расчете надушу населения увеличился до 1548 долларов. После Второй мировой войны японцев выдворили на родину, принадлежавшая им собственность была захвачена, а земли холдингов перераспределены между сельским населением, что привело к созданию эгалитарных крестьянских общин. В 1950-х гг. Южная Корея и Тайвань решительно переходят к индустриализации.

Стратегия первой из стран была в наибольшей степени приближена к японской модели «большого толчка». Поскольку иностранные фирмы отсутствовали, передовые технологии импортировались и внедрялись корейскими компаниями. Для защиты местных производителей государство взяло на себя функцию планирования инвестиций и ограничивало ввоз иностранных товаров. Как и в Японии, чтобы обеспечить высокие качество и результаты деятельности, корейские фирмы должны были поставлять значительный объем произведенной продукции на экспорт. Особое внимание уделялось развитию тяжелой промышленности (металлургия) и машиностроения (производство автомобилей, строительство судов), обеспечивших успехи Японии. Двумя десятилетиями позже они легли в основу и южнокорейских достижений.

Быстрый рост Южной Кореи и Тайваня весьма впечатляет. Но их достижения померкнут, если Китаю удастся сохранить такие же высокие темпы индустриализации, которых он добился в течение последних десятилетий. Когда в 1949 г. власть в Китае была захвачена коммунистами, ВВП надушу населения находился на самом дне (448 долларов). К 2006 г. этот показатель увеличился до 6048 долларов и Китай вошел в число стран мира со средними доходами. Его результаты значительно превосходят достижения большинства азиатских, африканских или латиноамериканских стран (табл. 1).

Как Китаю удалось добиться этого? Во многих случаях мы слышим ответ: «реформы, позволившие создать свободный рынок». Но он не полон. В экономической истории КНР начиная с 1949 г. можно выделить два периода — планирования (1950–1978 гг-) и реформ (с 1978 г. и продолжающийся в наши дни). В первом из них Китай попытался создать коммунистическую систему советского образца с коллективизированным сельским хозяйством, государственной промышленностью и централизованным планированием. Стратегия развития основывалась на расширении тяжелой промышленности с целью создания машиностроения и структур городского, индустриального общества. Норма инвестиций резко увеличилась почти до трети ВВП. Одновременно быстро возрастал объем промышленного производства. Технологическая политика, получившая название «опоры на две ноги», сочетала в себе внедрение капиталоемких передовых технологий и, там где это было возможно, трудоемкое обрабатывающее производство. Выпуск стали (его увеличение всегда является целью индустриализации «большого толчка») «подскочил» с примерно 1 млн т в 1950 г. до 32 млн т в 1978 г. Несмотря на происходившие время от времени резкие колебания политической линии, включая большой скачок (1958–1960 гг.) и последовавшие за ним массовый голод и культурную революцию (1967–1969 гг.), в 1950–1978 гг. доход в расчете надушу населения в Китае увеличился более чем в два раза с 448 до 978 долларов (темпы роста составили 2,8 % в год). Это было весьма значительным достижением. Тем не менее Китай все еще оставался одной из многих бедных стран мира.

Вскоре после смерти Мао Цзэдуна (1976 г.), в 1978 г. в КНР начались «реформы» Дэн Сяопина. Система планирования была демонтирована, а на ее место пришла рыночная экономика. В отличие от восточноевропейской «шоковой терапии», изменения в народном хозяйстве Китая происходили постепенно и сопровождались модификацией и созданием новых институтов. Начиная с 1978 г. возросли и темпы роста экономики страны.

Первые реформы были осуществлены в сельском хозяйстве. Они наглядно продемонстрировали сложность накопившихся в этой сфере проблем. Особенно важными были два направления преобразований. Во-первых, в 1979 г. и в 1981 г. государственные заготовительные организации на 40–50 % увеличили закупочные цены на продукцию, превышавшую предусмотренные планом обязательные поставки. Во-вторых, система коллективной обработки земли была заменена системой семейной подрядной ответственности. В соответствии с этой системой, принадлежавшая коллективным хозяйствам земля была разделена на небольшие участки, которые предоставлялись в аренду крестьянским семьям. Последние должны были обеспечить поставку своих долей продукции, согласно взятым коммуной обязательствам. При этом крестьянам была предоставлена возможность получать собственный доход от продаж сверхплановой продукции по более высоким ценам.

Переход к новой политике в сельском хозяйстве привел к резкому увеличению производства, что свидетельствует о ее важнейшем значении. В 1970–1978 гг. произведенный в сельском хозяйстве ВВП увеличивался на 4,9 % в год, что превышало даже аналогичный показатель для 1985–2000 гг. (3j9^) — В то же время в 1978–1984 гг. темпы роста ВВП, произведенного в сельском хозяйстве, подскочили до 8,8 % в год. В рассматриваемый период были продемонстрированы невиданные ни до, ни после темпы роста производства зерна. Поскольку увеличение цен и создание системы семейной подрядной ответственности, как правило, означали увеличение финансовых стимулов к повышению крестьянами объема производства, делается вывод, согласно которому причиной роста объема выпуска стали изменения в экономической политике.

Впрочем, говоря о заслугах реформы, нельзя не упомянуть и о других достижениях, которые были результатом принимавшихся в прошлом плановых решений. Увеличение объема производства было во многом связано с тем, что как раз во время реформы сельских институтов китайские крестьяне получили доступ к передовым технологиям. В Китае рост урожайности зерновых был следствием улучшения в контроле над водой, применения более продуктивных сортов и использования удобрений. В 1950–1970 гг. в стране осуществлялись крупные ирригационные проекты, а на севере были пробурены миллионы скважин с целью улучшения обеспеченности водой. Это способствовало росту производства зерна в период планового хозяйства и стало предпосылкой для быстрого увеличения объема выпуска в 1980-е гг.

Чтобы значительно увеличить сборы, необходимы были такие сорта зерновых культур, которые «правильно» реагировали бы на внесение удобрений. Проблема выращивания зерновых в тропиках, субтропиках и теплых районах умеренного пояса заключается в том, что традиционные сорта риса «отвечают» на удобрение ростом стебля и увеличением количества листьев. В конечном итоге происходит полегание растений, что препятствует образованию зерен. Решение заключается в переходе к выращиванию короткостебельных сортов риса, волокнистые стебли которых не склонны к полеганию, так что дополнительные питательные вещества, получаемые из хорошо удобренной почвы, идут на рост семян, а не листьев. Всеми перечисленными характеристиками от природы обладали культивировавшиеся в Японии сорта риса, что стало основой для роста сельскохозяйственного производства в период Мэйдзи. Но японский рис невозможно было культивировать дальше на юге из-за различия в продолжительности светового дня. Поэтому необходимо было вывести короткостебельные сорта, которые могли бы выращиваться в южных широтах. Наиболее известным из них является сорт риса IR-8, выведенный в Международном институте исследований риса на Филиппинах и переданный в культивирование в 1966 г. IR-8 и другие сорта, выведенные на его основе, стали основой азиатской зеленой революции. При этом недооценивается тот факт, что Китай первым вывел короткостебельный сорт риса. Высокоурожайный сорт короткостебельного риса был выведен в рамках селекционной программы Китайской академии наук за два года до появления IR-8. Его широкое распространение и привело к взрывному росту сбора зерновых китайскими крестьянами.

Высокоурожайные сорта риса позволяют получать большие сборы только тогда, когда почва достаточно удобрена. В 1970-х гг. китайские крестьяне уже в максимальной степени использовали традиционные виды удобрений. Чтобы усилить питание растений, нужно было организовать промышленное производство азотных удобрений. Усилия по увеличению выпуска удобрений, прилагавшиеся в 1960-х гг., оказались не слишком успешными. Поэтому в 1973–1974 гг. государство закупило за рубежом оборудование для 13 заводов по производству аммиака. Они были введены в строй в конце 1970-х гг. и обеспечили производство удобрений, необходимых для резкого роста урожайности новых сортов риса. Поэтому однозначного ответа на вопрос о том, был ли рост объема выпуска сельскохозяйственной продукции в 1978–1984 гг. обусловлен экономическими реформами или же он произошел бы и в отсутствие преобразований, не существует.

Изменения в китайском сельском хозяйстве во многом напоминают преобразования в Японии в том смысле, что развитие технологий осуществлялось с учетом характерного для страны соотношения факторов производства. В Китае, как и Японии, имели место избыток рабочей силы и ограниченность сельскохозяйственных земель. Неудивительно, что до самого последнего времени в центре технологического развития находилось повышение продуктивности земли. Значительно меньшие по объему инвестиции направлялись на экономию труда. С этой точки зрения история зеленой революции в Китае отличается от ее истории в Индии, где переход к культивированию высокоурожайных культур сопровождался механизацией труда. В Индии крупные фермеры имели доступ к дешевым кредитам, что позволяло им расширять размеры своих земельных владений за счет простых крестьян, во многих случаях навсегда терявших земельные наделы. Сельскохозяйственная техника позволяла возделывать почву, используя труд всего лишь нескольких работников. Китаю удалось избежать такого рода конфликтов. Общинная собственность на землю в Китае означала ее уравнительное распределение. Последнее способствовало сохранению мелких крестьянских хозяйств и было рациональным ответом на изобилие труда и недостаток капитала. Наконец, так было более справедливо.

Реформы не могли не затронуть и промышленный сектор Китая. Но первые шаги в этом направлении были предприняты в сельской местности. Побочная занятость в изготовлении различных товаров была обычной для сельского Китая практикой, которую переняли и коллективные хозяйства. После 1978 г. местные партийные деятели начали пропагандировать создание «поселково-волостных предприятий» (пвп). Страна испытывала недостаток потребительских товаров, и ПВП позволяли хоть как-то его восполнить, продавая продукцию на свободном рынке. Отрасли, в которых производятся потребительские товары, характеризуются низким соотношением капитала и труда (в отличие от тяжелой промышленности, которая находилась в центре внимания органов планирования). Поэтому ПВП представляли собой наиболее подходящую для сложившихся в Китае условий технологию производства, что позволило им успешно конкурировать на товарных рынках. В 1978–1996 гг. занятость в ПВП возросла с 28 млн до 135 млн человек, а доля этих предприятий в ВВП — с 6 % до 26 %. Начиная с середины 1980-х гг. рыночные отношения постепенно распространяются и на государственный сектор экономики. Непосредственным поводом к этому стало замораживание государством установленных в плане целей, а также предоставление предприятиям возможности продавать сверхплановую продукцию на свободном рынке. Экономика Китая «переросла план» и по мере своего расширения становилась все более рыночной.

В 1992 г. XIV съезд Коммунистической партии Китая определил в качестве цели реформы создание «социалистической рыночной экономики». В соответствии с его решениями было упразднено планирование материальных балансов, представлявшее собой сердцевину централизованного планирования. В процессе реформирования направления инвестиций стали задаваться не государством, а финансовой системой. Государственные предприятия были выведены из подчинения министерств и ведомств и преобразованы в акционерные компании открытого типа. Реформы в принадлежавшей государству промышленности привели к значительному сокращению занятости и ликвидации непроизводительных мощностей. СССР так и не решился на подобные действия, что, вероятно, повлияло на замедление темпов роста его экономики, так как большая доля рабочей силы была занята непроизводительным трудом, хотя имелась возможность использовать ее на новых, высокопроизводительных предприятиях. Поскольку ориентация капиталовложений на рынок усилилась, норма инвестиций оставалась высокой. Государство сохраняло активность в определении направлений инвестиций в энергетике и тяжелой промышленности, пусть его участие в этом процессе носило менее формальный характер. Возможно, это стало причиной очень быстрого роста металлургической промышленности. Сегодня объем производства отрасли достиг 500 млн т в год. Тем самым Китай побил все мировые рекорды производства, так как объем выпуска в США, СССР и Японии никогда не превышал 150 млн т. Конечно, по сравнению с другими странами, численность населения Китая гораздо выше, но показатель душевого производства достиг 377 кг (в 1950 г- он составлял 2 кг, а совсем недавно, в 2001 г. — 102 кг), что соответствует уровню потребления продукции металлургии в богатых странах. В 1978–2006 гг. темпы роста дохода на душу населения в КНР составляли 6,7 % в год.

Высокие темпы роста Китая принято объяснять перечисленными нами выше реформами. Но, как и в случае с сельским хозяйством, это объяснение является неполным. Возможно, «реформированные институты» и позволили стране улучшить результаты функционирования народного хозяйства по сравнению с системой Мао Цзэдуна. Однако они едва ли значительно превосходят те, которые мы можем обнаружить в самых бедных странах мира; если бы Китай рос значительно медленнее, эти низкие темпы немедленно были бы приписаны несовершенству прав собственности, правовой системы и существующей и поныне коммунистической диктатуре. Решающий вопрос заключается не в том, почему посредственные рыночные институты Китая позволяют добиться более высоких результатов, чем централизованное планирование, а в том, «почему эти посредственные институты функционируют настолько хорошо. Ответ может заключаться в наследии, доставшемся от периода планирования, или в других специфических чертах китайского общества или в его, в общем, отличной от других бедных стран экономической политике.

Отрицать важную роль наследия периода планирования в развитии Китая невозможно. Благодаря этому периоду ему удалось обеспечить высокий уровень образования населения, создать крупную промышленность, добиться низких показателей смертности и рождаемости, а также, несмотря на культурную революцию, проявить высокий научный, исследовательский и конструкторский потенциал. В период планирования широкое распространение получило начальное образование. Согласно данным переписи населения 1982 г. две трети населения Китая являются грамотными людьми. К тому же они обладают развитыми профессиональными навыками и умениями. Впечатляет и динамика показателя ожидаемой продолжительности жизни: в 1930-х гг. она составляла менее 30 лет, в 1950 гг. — 41 год, в 1970-х гг. — 6о лет. (В 2000 г. этот показатель достиг 70 лет.) Среднее количество детей, рожденных средней женщиной (совокупная норма рождаемости) уменьшилось с более чем б в 1950-х гг. до 2,7 в конце 1970-х гг. (то есть еще до принятия в 1980 г. политики одного ребенка в семье). Как и в СССР, низкая рождаемость была, вероятно, обусловлена образованием и предоставлением женщинам возможности зарабатывать деньги своим трудом вне дома.

Несмотря на то что историки в конечном итоге выносят за скобки важность наследия периода планирования, реформированных институтов, разумной политики и соответствующей культуры, Китай завершает исторический цикл. Если в течение последующих трех десятилетий современные темпы роста КНР сохранятся, страна преодолеет отставание от Запада. Китай превратится в крупнейшее в мире производящее государство, каким оно и было в эпоху до Христофора Колумба и Васко да Гамы. Мир сделает полный круг в своем развитии.

Эпилог

Китай стремится догнать Запад и выбрал правильный курс. Но что будут делать Африка, Латинская Америка и остальная Азия? В богатых странах доходы на душу населения увеличиваются примерно на 2 % в год. Те, кто стремится ликвидировать разрыв, обязаны будут расти еще быстрее. Чтобы догнать богатые страны в течение ближайших бо лет, многие бедные страны Азии и Латинской Америки должны поддерживать темпы роста на уровне 4,3 % на душу населения в год. Это означает, что на протяжении 6о лет им необходимо будет сохранять темпы роста совокупного ВВП на уровне по меньшей мере 6 % в год. Большинство бедных стран, вроде африканских государств южнее Сахары, нуждаются в еще более высоких темпах роста, иначе догонять богатые страны им придется гораздо дольше.

Поддерживать столь высокие темпы роста в течение длительного времени удавалось небольшому количеству стран мира. В 1955–2005 гг- их насчитывалось всего десять. При этом Оман, Ботсвана и Экваториальная Гвинея представляют собой исключения из общего правила, так как в рассматриваемый период в них были открыты крупнейшие месторождения нефти или алмазов. К числу особых случаев относятся Сингапур и Гонконг. Отсутствие в экономиках этих городов-государств крестьянской сферы сельского хозяйства означало, что рост инвестиций не сопровождался бурным притоком мигрантов. Следствием увеличения спроса на труд становился рост заработной платы трудящихся и повышение уровня благосостояния населения. Гораздо больший интерес представляют крупные страны, имевшие значительный по размерам сельскохозяйственный сектор, — Япония, Южная Корея, Тайвань, Таиланд и Китай. К этому перечню можно добавить и СССР. Если опустить десятилетие, связанное с участием во Второй мировой войне, в 1928–1970 гг. темпы душевого дохода в Советском Союзе составляли 4,5 % в год.

Названным выше странам удалось преодолеть отставание от Запада по трем направлениям — в образовании, капитале и производительности. Введение массового школьного обучения позволило избавиться от разрыва в уровне образования, а осуществление направляемой государством в тех или иных формах индустриализации — от отставания в капитале и производительности. Был осуществлен переход на крупномасштабные капиталоемкие технологии, даже в тех случаях, когда первоначально они не позволяли получить экономию по издержкам. Этим странам удалось избежать ловушки неэффективности, в которую попала Латинская Америка, пытавшаяся внедрять современные технологии, не подходившие по своим масштабам для небольших экономик. Азиатские страны и СССР были либо достаточно крупными, что позволяло абсорбировать весь выпуск на эффективных мощностях, либо они имели доступ к американскому рынку за счет американских производителей.

Ответы на вопрос о том, какие из множества инициатив, выдвигавшихся этими странами, были наиболее эффективными, вызывают бурную полемику. Также неясно, какие из действительно успешных стратегий и тактических приемов могут быть заимствованы другими странами. Поэтому вопрос о наилучшей политике экономического развития остается в значительной мере дискуссионным.

Дополнительная литература

Глава 1. Великое расхождение

Адам Смит. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: Эксмо, 2007.

Эрик Хобсбаум. Век революции. 1785–1848. Ростов н/Д: Феникс, 1999.

Эрик Хобсбаум. Век капитала. 1848–1875. Ростов н/Д: Феникс, 1999-

Эрик Хобсбаум. Век Империи. 1875–1514. Ростов н/Д: Феникс, 1999.

Эрик Хобсбаум. Эпоха крайностей: Короткий двадцатый век (1514–1551). М.: Независимая газета, 2004.

Angus Maddison, The World Economy (OECD, 2006).

Lane Pritchett, «Divergence, Big Tim e». Journal of Economic Perspectives, 11 (997): 3">7-

Branko Milanovic, Worlds Apart: Measuring International and Global Inequality (Princeton University Press, 2005).

Robert W. Fogel, The Escape from Hunger and Premature Death, 1700–2100 (Cambridge University Press, 2004).

Глава 2. Возвышение Запада

Макс Вебер. Избранное: протестантская этика и дух капитализма. М.: РОССПЭН, 2006.

Джаред Даймонд. Ружья, микробы и сталь. М.: ACT, 2009.

Дуглас Норт. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М.: Фонд экономической книги «Начала», 1997.

Роберт Патнэм. Чтобы демократия сработала. М.: Ad Marginem, 1996. Eric Jones, The European Miracle (Cambridge University Press, 1981).

J. M. Blaut, The Colonizer’s Model of the World (Guildford Press, 1993).

James Robinson and Daron Acemoglu. Why Nations Fail (Crown, 2011).

Jan deVries, The Industrious Revolution: Consumer Behaviour and the Household Economy, 1650 to the Present (Cambridge University Press, 2008).

Richard W. Unger, The Ship in the Medieval Economy: 600-1600 (Croom Helm, «980).

Joseph E. Inikon, Africans and the Industrial Revolution in England: A Study in International Trade and Economic Development (Cambridge University Press, 2002).

Jan Luiten van Zanden, The Long Road to the Industrial Revolution: The European Economy in a Global Perspective, 1000–1800 (Brill, 2009).

D. C. North and B. R. Weingast, «Constitutions and Commitment: Evolution of Institutions Governing Public Choice in Seventeenth Century England», Journal of Economic History, 49 (1989): 803–832.

J. Bradford De Long and Andrei Schleifer. «Princes and Merchants: European City Growth before the Industrial Revolution», Journal of Law and Economics, 36 (1993): 671–702.

Daron Acemoglu, Simon Johnson, and James Robinson, «The Rise of Europe: Atlantic Trade, Institutional Change, and Economic Growth», American Economic Review, 95 (3) (2005): 546–579.

Robert C. Allen, «Poverty and Progress in Early Modern Europe», Economic History Review, LVI (3) (August 2003): 403–443.

Mauricio Drelichman, «The Curse of Moctezuma: American Silver and the Dutch Disease», Explorations in Economic History, 42 (2005): 349–380.

Глава 3. Промышленная революция

Роберт Аллен. Британская промышленная революция в глобальной перспективе. М.: Издательство Института Гайдара, 2013.

Фридрих Энгельс. Положение рабочего класса в Англии //Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 2.

Joel Mokyr, The Enlightened Economy: An Economic History of Britain, 1/00- 1850 (Yale University Press, 2010); предлагается другая интерпретация, а также подробный обзор проблем.

Nick Crafts. British Economic Growth during the Industrial Revolution (Clarendon Press, 1985).

Jane Humphries. Childhood and Child Labour in the British Industrial Revolution (Cambridge University Press, 2010).

Phyllis Deane and W. A. Cole. British Economic Growth, 1688–1959: Trends and Structure, 2nd edn. (Cambridge University Press, 1969).

Knick Harley. «British Industrialization before 1841: Evidence of Slower Growth during the Industrial Revolution», Journal of Economic History, 42 (1982): 267–289.

Peter Temin. «Two Views of the British Industrial Revolution», Journal of Economic History, 57 (1997): 63–82.

Глава 4. Восхождение к богатству

Кембриджская экономическая история Европы Нового и Новейшего времени. Т. 1–2. М.: Издательство Института Гайдара, 2012–2013.

David S. Landes. The Unbound Prometheus: Technological Change and Industrial Development in Western Europefrom 1750 to the Present (Cambridge University Press, 1969).

Patrick K. O’Brien and C. Keyder, Economic Growth in Britain and France, 1780–1514: Two Paths to the Twentieth Century (Allen &. Unwin, 1978).

Alexander Gerschenkron, Economic Backwardness in Historical Perspective (Harvard University Press, 1962).

Ha-J oon Change, Kicking Away the Ladder: Development Strategy in Historical Perspective (Anthem, 2002).

Kevin O’Rourke, «Tariffs and Growth in the Late Nineteenth Century», Economic Journal, 110 (463) (2000): 456–483.

Robert C. Allen, «Technology and the Great Divergence», Oxford University, Dept, of Economics, Discussion Paper 548 Explorations in Economic History (2012).

Sascha Becker and Ludger Woessmann, «Was Weber Wrong? A Human Capital Theory of Protestant Economic History», Quarterly Journal of Economics, 124 (2009): 531–596.

Глава 5 Великие империи

Работы участников Калифорнийской школы

Джек Голдстоун. Помечу Европа? Возвышение Запада в мировой истории,

1500–1850. М.: Издательство Института Гайдара, 2013

Kenneth Pomeranz, The Great Divergence: China, Europe, and the Making of the

Modem World Economy (Princeton University Press, 2000).

Bozhong Li, Agricultural Development in Jiangnan, 1620–1850 (Macmillan,1998)

R. Bin Wong, China Transformed (Cornell University Press, 1997).

James Lee and Wang Feng, One Quarter of Humanity: Malthusian Mythology and Chinese Realities, 1700–2000 (Harvard University Press, 1999).

Robert Marks, The Origins of the Modem World: Fate and Fortune in the Rise of the West (Rowman & Littlefield, 2006).

Peter Temin, The Economics of Antiquity (Princeton University Press, 2012).

Глобализация и деиндустриализация

Перри Андерсон. Переходы от античности к феодализму. М.: Территория будущего, 2007.

Ronald Findlay and Kevin O’Rourke, Power and Plenty: Trade, War, and the World Economy in the Second Millennium (Princeton University Press, 2007).

Jeffrey G. Williamson, Trade and Poverty: When the Third World Fell Behind (MIT Press, 2011).

C. A. Bayly, Imperial Meridian: The British Empire and the World, 1780–1830 (Longman, 1989).

K. N. Chaudhuri, Trade and Civilization in the Indian Ocean (Cambridge University Press, 1985).

Tirthanakar Roy, The Economic History of India, 1837–1347 (Oxford University Press, 2006).

Daniel R. Headrick, The Tentacles of Progress: Technology Transfer in the Age of Imperialism, 1830–1340 (Oxford University Press, 1988).

Nelly Hanna, Making Big Money in 1600: The Life and Times of Isma 'il Abu Ta- qiyya, Egyptian Merchant (Syracuse University Press, 1988).

Robert Brenner, Property and Progress: The Historical Origins and Social Foundations of Self-Sustaining Growth (Verso, 2009).

John Darwin, After Tamerlane: The Rise and Fall of Global Empires, 1400–2000 (Penguin, 2008).

Niall Ferguson, Empire: How Britain Made the Modem World (Penguin, 2004).

Chris Wickham, The Inheritance of Rome (Penguin, 2010).

Глава 6. Америка

Bruce D. Smith, The Emergence of Agriculture (Scientific American Library,1998)

Russell Thornton, American Indian Holocaust and Survival: A Population History since 1432 (University of Oklahoma Press, 1987).

J. H. Elliott, Empires of the Atlantic World: Britain and Spain in America, 1432–1830 (Yale University Press, 2006).

Harold A. Innis, The Fur Trade in Canada (Yale University Press, 1930).

Stanley L. Engerman and Kenneth L. Sokoloff, Economic Development in the Americas since 1300: Endowments and Institutions (Cambridge University Press, 2012).

John J. McCusker and Russell R. Menard, The Economy of British America, 1607–1783 (University of North Carolina Press, 1985).

Ann Carlos and Frank Lewis, Commerce by a Frozen Sea: Native Americans and the European Fur Trade (University of Pennsylvania Press, 2010).

Marc Egnal, New World Economies: The Growth of the Thirteen Colonies and Early Canada (Oxford University Press, 1998).

Peter A. Coclanis, The Shadow of a Dream: Economic Life and Death in the South Carolina Low Country, 1670–1320 (Oxford University Press, 1989).

Winifred Barr Rothenberg, From Market-Places to the Market Economy: The Transformation of Rural Massachusetts, 1750–1850 (University of Chicago Press, 1992).

О технологии в США

H.J. Habakkuk, American and British Technology in the Nineteenth Century (Cambridge University Press, 1962).

Paul A. David, Technical Choice, Innovation, and Economic Growth: Essays on American and British Experience in the Nineteenth Century (Cambridge University Press, 1975).

Peter Temin, «Labor Scarcity and the Problem of American Industrial Efficiency in the 1850s», Journal of Economic History, 26 (1966): 277–298.

Peter Temin, «Notes on Labor Scarcity in America», Journal of Interdisciplinary History, 1 (1971): 251–264.

David A. Hounshell, From the American System to Mass Production, 1800–1232 (Johns Hopkins University Press, 1984).

Gavin Wright, «The Origins of American Industrial Success, 1879–1940», American Economic Review, 80 (1990): 651–668.

Richard R. Nelson and Gavin Wright, «The Rise and Fall of American Technological Leadership: The Postwar Era in Historical Perspective», Journal of Economic Literature, 30 (1992): 1931–1964.

Naomi R. Lamoreaux, Daniel M.G.Raff, and Peter Temin (eds.), Learning by Doing in Markets, Firms, and Countries (University of Chicago Press, 1999).

Alan Olmstead and Paul Rohde, Creating Abundance: Biological Innovation and American Agricultural Development (Cambridge University Press, 2008).

Об экономике рабства

Robert Fogel and Stanley Engerman, Time on the Cross: The Economics of American Negro Slavery (Little Brown, 1974).

Paul A. David, Herbert G. Gutman, Richard Sutch, Peter Temin, and Gavin Wright, Reckoning with Slavery (Oxford University Press, 1976).

Roger Ransom and Richard Sutch, One Kind of Freedom: The Economic Consequences of Emancipation (Cambridge University Press, 1977).

Gavin Wright, Old South, New South: Revolutions in the Southern Economy since the Civil War (Basic Books, 1986).

О Латинской Америке

Mark A. Burkholder and Lyman L. Johnson, Colonial Latin America, 2nd edn. (Oxford University Press, 1994).

James Lockhart and Stuart В. Schwartz, Early Latin America: A History of Colonial Spanish America and Brazil (Cambridge University Press, 1983)

Charles Gibson, The Aztecs under Spanish Rule (Stanford University Press, 1964)-

Alan Knight, Mexico: Vie Colonial Era (Cambridge University Press, 2002). John H. Coatsworth, «Obstacles to Economic Growth in Nineteenth Century Mexico», The American Historical Review, 83 (1978): 80-100. Victor Bulmer-Thomas, John Coatsworth, and Roberto Cortes Conde (eds.), The Cambridge Economic History of Latin America (Cambridge University Press, 2006).

Глава 7. Африка

E. Domar, «The Causes of Slavery and Serfdom: A Hypothesis», Journal of Economic History, 30 (1970): 18–32.

Walter Rodney, How Europe Underdeveloped Africa (Howard University Press, 1982).

Paul Collier, The Bottom Billion (Oxford University Press, 2008).

Robert H. Bates, Beyond the Miracle of the Market: The Political Economy of Agrarian Development in Kenya (Cambridge University Press, 1989).

Hans Ruthenberg, Farming Systems in theTropics, 2nd edn. (Clarendon Press, J97 6)-

Ester Boserup, The Conditions of Agricultural Growth (Allen & Unwin, 1965).

Charles H. Feinstein, An Economic History of South Africa: Conquest, Discrimination and Development (Cambridge University Press, 2005).

R. S. O’Fahey, The Darfur Sultanate: A History (Hurst, 2008).

Roland Dumont, Alexandre Dansi, Philippe Vernier, and Jeanne Zoundji- h^kpon, Biodiversity and Domestication of Tams in West Africa: Traditional Practices Leading to Dioscorea Rotundala Poir (С IR A D, 2005).

Angus Deaton, «Commodity Prices and Growth in Africa», Journal of Economic Perspectives, 13 (1999): 23–40.

Kojo Sebastian Amanor, The New Frontier: Farmers’ Response to Land Degreda- tion, A West African Study (U N R SID, 1994).

Kojo Sebastian Amanor and Sam Moyo (eds.), Land and Sustainable Development in Africa (Zed Books, 2008).

Terence Ranger, «The Invention of Tradition in Colonial Africa», in Eric Hobsbawm and Terence Ranger (eds.), The Invention of Tradition (Cambridge University Press, 1983), pp. 211–262.

Randall M. Packard, The Making of a Tropical Disease: A Short History of Malaria (Johns Hopkins University Press, 2007).

Michael Havinden and David Meredith, Colonialism, and Development: Britain and its Tropical Colonies, 1850-ig6o (Routledge, 1993).

Marshall Sahlins, Stone Age Economics (Aldine de Gruyter, 1972).

James C. McCann, Maize and Grace: Africa's Encounter with a New World Crop, 1500–2000 (Harvard University Press, 2005).

A. G. Hopkins, An Economic History of West Africa (Longman, 1973).

Jan Vansina, Paths in the Rainforests: Toward a History of Political Tradition in Equatorial Africa (Currey, 1990).

Mahmood Mamdani, When Victims Become Killers: Colonialism, Nativism, and the Genocide in Rwanda (Princeton University Press, 2001).

Patrick Manning, Slavery and African Life (Cambridge University Press, 990)-

Mahmood Mamdani, Citizen and Subject: Contemporary Africa and the Legacy of Late Colonialism (Princeton University Press, 1996).

Polly Hill, The Migrant Cocoa Farmers of Southern Ghana: A Study in Rural Capitalism (Cambridge University Press, 1963).

Gareth Austin, Labour, Land and Capital in Ghana: From Slavery to Free Labour in Asante, 1807–1556 (University of Rochester Press, 2005).

Benno J.Ndulu, Stephen A. O’Connell, Robert H. Bates, Paul Collier, and Chukwuma C. Soludo, The Political Economy of Economic Growth in Africa, 1560–2000 (Cambridge University Press, 2008).

Gerald K. Helleiner, Peasant Agriculture, Government, and Economic Growth in Nigeria (Richard D. Irwin, 1966).

Глава 8. Стандартная модель и поздняя индустриализация

Peter Gatrell, The Tsarist Economy: 1850–1517 (St Martin’s Press, 1986).

M. E. Faikus, The Industrialisation of Russia: 1700–1514 (Economic History Society, 1972).

Susan B. Hanley and Kozo Yamamura, Economic and Demographic Change in Pre-Industrial Japan, 1600–1868 (Princeton University Press, 1977).

Akira Hayami, Osamu Saito, and Ronald P. Roby (eds.), Emergence of Economic Society in Japan, 1600–1855 (Oxford University Press, 1999).

Thomas C. Smith, The Agrarian Origins of Modem Japan (Stanford University Press, 1959).

Tessa Morris-Suzuki, The Technological Transformation of Japan from the Seventeenth to the Twenty-First Century (Cambridge University Press, 1994).

Keijiro Utsuka, Gustav Ranis, and Gary Saxonhouse, Comparative Technology Choice in Development: The Indian and Japanese Cotton Textile Industries (St Martin’s Press, 1988).

Yujiro Hayami and Vernon W. Ruttan, Agricultural Development: An International Perspective (Johns Hopkins University Press, 1971)

Victor Bulmer-Thomas, An Economic History of Latin America since Independence (Cambridge University Press, 1994).

Rosemary Thorp, Progress, Poverty and Exclusion: An Economic History of Latin America in the 20th Century (Inter-American Development Bank, 1988).

Глава 9 Индустриализация «большого толчка»

Robert С. Allen, Farm to Factory: A Reinterpretation of the Soviet Industrial Revolution (Princeton University Press, 2003).

Holland Hunter and Janusz M. Szyrmer, Faulty Foundations: Soviet Economic Policies, 1928–1940 (Princeton University Press, 1992).

R. W. Davies, Mark Harrison, and S.G. Wheatcroft, The Economic Transformation of the Soviet Union, 1913–1949 (Cambridge University Press, 1994)

The World Bank, East Asian Miracle: Economic Growth and Public Policy (Oxford University Press, 1993).

Christopher Howe, The Origins of Japanese Trade Supremacy (Chicago University Press, 1996).

Chalmers A.Johnson, MITI and the Japanese Miracle: The Growth of Industrial Policy, 1923–1973 (Stanford University Press, 1982).

Alice H. Amsden, The Rise of «The Rest»: Challenges to the Westfrom Late-Industrializing Economies (Oxford University Press, 2001).

Barry Naughton, The Chinese Economy: Transitions and Growth (MIT Press, 2007).

Loren Brandt and Thomas G.Rawski (eds.), China’s Great Economic Transformation (Cambridge University Press, 2008).

Заметки

[

←1

]

Tapan Raychaudhuri and Irfan Habib, The Cambridge Economic History of India, vol. I, c. 1200 —c. 1750 (Cambridge University Press, 1982), p. 462.

[

←2

]

Samuel Johnson, A Dictionary of the English Language (1755)

[

←3

]

World Development Report'. Poverty (Oxford University Press, 1990); Martin Ravallion, DattGaurav, and Dominique van de Walle, «Quantifying Absolute Poverty in the Developing World», Review of Income and Wealth, 37 (1991): 345–361.

[

←4

]

rian A ’ Hearn, «Anthropometric Evidence on Living Standards in Northern Italy, 1730–1860», Journal ofEconomic History, 63 (2003): 35' — 38i-

[

←5

]

Sir Frederick Eden, The State of the Poor (J. Davis, 1797), vol. II, PP- 433- 435-

[

←6

]

Julian Hoppit, «Patterns of Parliamentary Legislation, 1660–1800», The HistoryJournal, 39 (1996): 126.

[

←7

]

P.Mathias and Р. К. O’Brien, «Taxation in England and France, 1715–1810», Journal ofEuropean Economic History, 5 (1976): 601–650.

[

←8

]

J.-L. Rosenthal, «The Development of Irrigation in Provence», Journal of Economic History, 50 (September 1990): 615–638.

[

←9

]

John Wesley, Journal, for 21 May 1768.

[

←10

]

Дж. Т. Дезагюлье о машине Т. Ньюкомена: John Theophilus Desaguliers, A Course ofExperimental Philosophy (John Senex, 1734–1744), vol. II, pp. 464–465.

[

←11

]

N. F. R. Crafts, «Steam as a General Purpose Technology: A Growth Ac counting Perspective», EconomicJournal, 114 (495) (2004): 338–351.

[

←12

]

Edward Baines, History ofthe Cotton Manufacture in Great Britain (H. Fish er, R. Fisher, and P.Jackson, 1835), p. 353. First ReportJrom the Select Committee on the Affairs o f the East India Company (China Trade), U К, House of Commons, 1830 (644), evidence of Mr John Kennedy and Mr H. H.Birley, questions 4979–5041.

[

←13

]

Amiya Kumar Bagchi, «Deindustrialization in Gangetic Bihar, 1809–1901», in Barun De (ed.), Essays in Honour o f Professor S. C.Sakar (New Delhi, People’s Publishing House, 1976), pp. 499–523.

[

←14

]

ик House of Commons, Reportfrom the Select Committee on East India Produce, 1840 (527), question 3920.

[

←15

]

Bruce D. Smith, The Emergence ofAgriculture (Scientific American Library, *998), PP- 145—81, 200; Bruce G. Trigger, The Children ofAataentsic: A History of the Huron People to 1660 (McGill-Queen’s University Press, 1987), pp. 119–126.

[

←16

]

Russell Thornton, American Indian Holocaust and Survival: A Population History since 1492 (University of Oklahoma Press, 1987), pp. 25, 57,133.

[

←17

]

Mark A. Burkholder and Lyman L.Johnson, Colonial Latin America, 2nd edn. (Oxford University Press, 1994), p. 264; James Lockhard and Stuart B. Schwartz, Early Latin America: A History ofColonialSpanish America and Brazil (Cambridge University Press, 1983), p. 338.

[

←18

]

Thornton, American Indian Holocaust, pp. 29, 162–163.

[

←19

]

John Eliot, New England’s First Fruits (Henry Overton, 1643), P — ia-

[

←20

]

Edward Johnson, 7he Wonder-Working Providence of Sions Saviour, in New England, 1628–1631, Book II, Chapter XXI. http://puritanism. online.fr/.

[

←21

]

Экспорт представлен как сумма современной оценки Прауда в 700000 фунтов в год в 1771–1773 гг. плюс 161000 фунтов, что составляет 64 % от оценок средних годовых доходов от мор ских перевозок и поступлений от невидимых статей экспор та среднеатлантических колоний в 1768–1772 гг.; James F. Shep herd and Gary M. Walton, Shipping, Maritime Trade, and the Econo mic Development of Colonial North America (Cambridge University Press, 1972), pp. 128, 134. В 1765–1767 гг. и в 1772 г., 64 % корабель ных сборов, взимавшихся в Нью-Йорке и Филадельфии при ходилось на последнюю. Оценка стоимости экспорта Прау- дом превосходит оценку Ш еперда и Уолтона. В В П равняется численности населения в 1770 г. (240100 человек) умноженной на 12 фунтов в расчете на человека.

[

←22

]

Gisela Eisner, Jamaica, i8^o-ig^o: A Study in Economic Growth (Manches ter University Press, 1961), p. 25.

[

←23

]

Цит. no John J. McCusker and Russell R. Mennard, The Economy ofBrit ish North America (University of North Carolina Press, 1985), p. 171.

[

←24

]

Marc Egnal, Nea> World Economies: The Growth ofthe Thirteen Colonies and Early Canada (Oxford University Press, 1998), pp. 105–106.

[

←25

]

Данные об экспорте в расчете надушу населения см. Peter А. Со- clanis, The Shadow of a Dream: Economic Life and Death in the South Carolina Lorn Country, 16/o-i^so (Oxford University Press, 1989), p. 75; о душевом доходе (самая высокая оценка) см. Alice Han son Jones, Wealth of a Nation To Be: The American Colonies on the Eve of the Revolution (Arno Press, 1980), p. 63.

[

←26

]

McCusker and Mennard, British North America, pp. 175, 180–181.

[

←27

]

Сharles Gibson, The Aztecs under Spanish Rule: A History of the Indians of the Valley of Mexico, 1519–1810 (Stanford University Press, 1964), p. 277.

[

←28

]

Alexander von Humboldt, Political Essay on the Kingdom ofNew Spain, tr. John Black (London, 1822), vol. II, pp. 311, 320.

[

←29

]

Von Humboldt, PoliticalEssay, vol. IV, pp. 8–9.

[

←30

]

Peter Bakewell, «Mining in Colonial Spanish America», in The Cam bridgeHistory ofLatin America, vol. II, ed. Leslie Bethell (Cambridge University Press, 1984), pp. 127–128; Enrique Tandeter, Coercion and Market: SilverMining in ColonialPotosi, 1692–1826 (University of New Mexico Press, 1993), p.16.

[

←31

]

John H. Coatsworth, «The Decline of the Mexican Economy, 1800- i860», in America Latina en la ёроса de Simdn Bolivar: laformaci&n de la economias latinoamericanos у los intereses econdmicos europeos, 1 8 0 0 — 1850, ed. Reinhart Liehr (Berlin, Colloquium Verlag, 1989), p. 51.

[

←32

]

Branko Milanovic, Peter Н. Lindert, and Jeffrey G. Williamson, «Meas uring Ancient Inequality», Cambridge, MA, National Bureau of Economic Research, Working Paper 13550, http://www.nber.org/ papers/13550.pdf, 2007, p. 60.

[

←33

]

Robert С. Allen, The British Industrial Revolution in Global Perspective (Cambridge University Press, 2009), p. 211.

[

←34

]

Von Humboldt, Political Essay, Vol. Ill, p. 469.

[

←35

]

Von Humboldt, Political Essay, vol. I, pp. 212, 216, 223.

[

←36

]

Jacqueline М. С. Thomas, Les Ngbaka de la Lobaye: le dipeuplement rural chez une populationforestifre de la Ripublique Centrajricaine (Mouton, 1963). pp- 258–271,417-419

[

←37

]

Mary Kingsley, Travels in WestAfrica (National Geographic Society, 2002; originally published 1897), P-3^

[

←38

]

Harold A. Innis, The Fur Trade in Canada: An Introduction to Canadian Eco nomic History (University of Toronto Press, 1999; originally pub lished 1930), p. 18.

[

←39

]

Father Chrestien Le Clercq, in his New Relation of Gaspesia, tr. and ed. W. F. Ganong (The Champlain Society, 1910), p. 277.

[

←40

]

Цит. no Adam Hochschild, King Leopold’s Ghost: A Story of Greed, Terror, and Heroism in Colonial Africa (Houghton Mifflin, 1998), p. 13.

[

←41

]

К, House of Commons, Reportfrom the Select Committee on the West Coast ofAfrica; together with the minutes o f evidence, appendix, and index. Part I, Report and Evidence, Parliamentary Papers (1842), vols. XI, XII, question 467.

[

←42

]

Ibid, question 468.

[

←43

]

Kenneth F. Kiple and Kriemhild Conee Ornelas (eds.), The Cambridge World History of Food (Cambridge University Press, 2000), sec tion II.E.3, palm oil.

[

←44

]

R. C.Germond (ed.), Chronicles ofBasutoland: A Running Commentary on theEvents ofthe Tears 1830–1902 by the French Protestant Missionaries in Southern Africa (Morija Sesuto Book Depot, 1967), p. 267.

[

←45

]

Цит. по Mahmood Mamdani, Citizen and Subject (Princeton Universi ty Press, 1996), p. 135.

[

←46

]

Akira Hayami, Osamu Saito, and Ronald P. Toby (eds.), Emergence ofEco nomic Society in Japan, 1600–1859 (Oxford University Press, 2004), pp. 235–238.

[

←47

]

Hayami et al., Emergence, pp. 28, 241.

[

←48

]

James М ontgomery, A Practical Detail of the Cotton Manufacture of the United States of America (Glasgow, 1840); J. P. Lesley, The Iron Manufacturer’s Guide to the Furnaces, Forges and Rolling Mills of the United States (New York, 1859); D. G. Rhys, The Motor Industry: An Economic Survey (Butterworths, 1972); Jack Baranson, Automotive Industries in Developing Countries (World Bank, 1969); Rich Kronish and Kenneth S. Mer- icle (eds.), The Political Economy of the Latin American Motor Vehicle Industry (MIT Press, 1984); John P.Tuman and John T. Morris (eds.), Transforming the Latin American Automobile Industry: Unions, Workers, and the Politics of Restructuring (M.E. Sharpe, 1998); United Nations Report, A Study of the Iron and Steel Industry in Latin America (United Nations, 1954).

[

←49

]

Takafusa Nakamura, 7he Postwar Japanese Economy: Its Development and Structure (University of Tokyo Press, 1981), p. 96.

Content

Роберт Аллен
Глобальная
экономическая
история
Краткое введение

ГЛАВА 1 ВЕЛИКОЕ РАСХОЖДЕНИЕ

ГЛАВА 2 Возвышение Запада

ГЛАВА 3 Промышленная революция

ГЛАВА 4 Восхождение к богатству

ГЛАВА 5 Великие империи

ГЛАВА 6 Америка

ГЛАВА 7 Африка

ГЛАВА 8 Стандартная модель и поздняя индустриализация

ГЛАВА 9 Индустриализация «большого толчка»

Дополнительная литература

Глава 1. Великое расхождение Адам Смит. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: Эксмо, 2007.

Глава 2. Возвышение Запада Макс Вебер. Избранное: протестантская этика и дух капитализма. М.: РОССПЭН, 2006.

Глава 3. Промышленная революция Роберт Аллен. Британская промышленная революция в глобальной перспективе. М.: Издательство Института Гайдара, 2013.

Глава 4. Восхождение к богатству Кембриджская экономическая история Европы Нового и Новейшего времени. Т. 1–2. М.: Издательство Института Гайдара, 2012–2013.

Глава 5 Великие империи Работы участников Калифорнийской школы

Глава 6. Америка Bruce D. Smith, The Emergence of Agriculture (Scientific American Library,1998)

Глава 7. Африка

Глава 8. Стандартная модель и поздняя индустриализация

Глава 9 Индустриализация «большого толчка»