Анатолий Дроздов

Пистоль и шпага

Глава 1

Засада… Не в том смысле, что у нас проблема — сидим. Багратион рассердился, что мы оставили пушки в Смоленске, и велел добыть новые. Сам-то 23 потерял, но ему можно. Он командующий 2-й Западной армией, генерал от инфантерии и вообще князь древнего рода. Хотя в Грузии таких князей каждый второй после каждого первого. Наши пушки были полным барахлом: две списанные трехфунтовки и еще пара древних четырехфунтовок, которые мы притащили из имения графини Хрениной. Для них-то и ядер не сыскать, как и стаканов с картечью — сами заряды вязали. Но формально выглядит ужасно: потеря целой батареи. И неважно, что пушки мы заклепали, а французам они на хрен не сдались — у них другие калибры, но фитиль нам со Спешневым Багратион вставил от души. Дескать, обязаны были вывезти. Бросить раненых, погубить людей, но железяки притащить. Здесь другое представление об оружии: пушки дороже человеческих жизней. Орудие стоит дорого, и делать его долго, а солдат бабы новых нарожают. 1812 год…

Это я ворчу. Посидите в засаде сутки, сами озвереете. Заняться совершенно нечем — только наблюдать из кустов как прет на восток «La Grande Armée»[1]. Наполеону надоело сидеть в Смоленске, и он погнал своих баранов на убой. Торопятся покойнички… Лучше бы в Днепре утопились: и сами бы не мучились, и нам легче. Нет же, Москву им подавай! Медом им там, понимаешь ли, намазано. Будет вам мед — с мерзлой кониной вприкуску. На всю жизнь запомните…

Отслеживать передвижение французов легко — их выдают огромные столбы пыли. Они поднимаются высоко к небу — видно за несколько километров. Колеса повозок и тысячи ног размолотили грунт местных дорог в прах. Ноги проваливаются в него по щиколотку, а то и более. Дождей нет, жара, и вся эта взвесь, взбиваемая сапогами и копытами, висит в воздухе, оседая на мундирах и потных лицах. Солдаты превратились в негров — только белки глаз видны на черных лицах. Мундиры у всех одинаково черные. Помыться и постираться нельзя — с водой плохо. Ее и для питья не хватает. Колодцы в деревнях вычерпываются до дна передовыми частями, идущим следом достается жидкая грязь. Люди пьют из луж и болот, случается — и конскую мочу[2]. Здоровья армии это не добавляет. «La Grande Armée» ползет на восток, как линяющая змея, оставляя по пути клочки кожи. Но ползет — воля императора. Не ходил бы ты, Бонапарт, по шерсть, не вернулся бы стриженным…

Скучно. Сидим себе в лесочке, наблюдая с опушки за дорогой. Хотя, чего там разглядишь в пыльном облаке? Выбором цели занимаются казаки из приданной батальону полусотни — их на это счет жестко проинструктировали. Не добычу искать, наскакивая на отставших французиков, а выпасти для нас подходящую артиллерийскую часть — сравнительно небольшую, чтобы справиться, но с необходимыми орудиями. Двенадцатифунтовки не годятся — слишком тяжелые, шестифунтовки будут в самый раз. Четыре у нас есть — захватили под Смоленском, еще столько взять — и Багратион успокоится. Что-то он в последнее время неровно к нам дышит. Хотя не только к нам. Назначение Кутузова главнокомандующим расстроило генерала: в этой роли он видел себя. Царь решил иначе. Не потому, что питает слабость к Кутузову — тут ровно наоборот, не любит Александр I прославленного полководца — живой упрек своей глупости. По Аустерлицем Александр решил показать Наполеону, какой он крутой перец, и, не став слушать возражения Кутузова, полез в бой. Результат известен. Если бы не героизм отряда Багратиона, задержавшего французов у Шенграбена, полетели бы от русской армии клочки по закоулочкам. Но и так кровью умылись…

Кутузова и Багратион не любит. Считает его слишком осторожным, медлительным, чрезмерно угодливым. Что есть, то есть. Лукавый царедворец — это про Кутузова. Трудно его за это упрекать — времена такие. Не угодишь императору — отправят в ссылку. Суворов в такой пребывал, да и у Михаила Илларионовича проблемы были. Но не Багратиону Кутузова винить — сам несколько лет отирался при царском дворе. Его отличал Александр I и, особенно, его мать — вдовствующая императрица Мария Федоровна, в девичестве София Вюртембергская. В числе избранных лиц Петра Ивановича постоянно приглашали разделить трапезу с царской семьей — великая честь по нынешним временам. И ждала князя блестящая карьера, не угоразди его влюбиться в сестру императора Екатерину. Та ответила взаимностью. Александра I этот мезальянс, мягко говоря, в восторг не привел. Мало того, что Багратион по своему происхождению не мог претендовать на руку его любимой сестры, так еще пылкий грузин состоял в законном браке! Пусть в несчастливом — его ветреная супруга шалила в Европе, но тем не менее. Екатерину срочно выдали замуж, а Багратиона отправили на юг воевать с турками. Лавров он там не сыскал. Противника бил, гонял по берегам Дуная, но вожделенного мира не добился, как и сменивший его генерал Каменский 2-й[3]. А вот Кутузов смог. Разработал блестящую операцию, выманив турок на левый берег Днепра, где и дал им прикурить. Одержав победу, сумел потрафить султанскому визирю, тонко сыграв струнах турецкой души, вследствие чего привез в Петербург такой нужный России мир. В результате осыпан почестями, стал светлейшим князем и великим полководцем в глазах народа. Собранный Александром I Чрезвычайный комитет единогласно высказался за назначение Кутузова главнокомандующим. И царю пришлось, скрепя сердце, подписать указ.

Вот такие страсти в петербурхах. А мы тут сидим, сухарь жуем. Костры зажигать нельзя. Увидят французы дым и заглянут на огонек. С них станется: у самих-то, поди, и сухарей нет. Ну, а те, что есть, не разжуешь без водички. У нас ее хоть залейся: нашли в лесочке ручеек. Наполнили манерки, напоили коней. Жить можно, только пушки нужны. Где эти сыны Дона бродят? Чуть свет ускакали — и ни слуху, ни духу. Хотя Чубарый кровь из носу обещал орудия для нас сыскать.

Чубарый — это фамилия и прозвище одновременно. Лицо у хорунжего в пигментных пятнах, как и круп его коня. Отсюда и погоняло. Кудрявый чуб, взгляд с прищуром. Про таких говорят: «Жох!» Первое, что спросил, прибыв в батальон:

— Как дуван делить будем, господин майор?

Спешнев от такой наглости онемел, но я ждал от казака чего-то подобного, поэтому пришел на выручку командиру батальона.

— По справедливости.

— Это как? — сощурился Чубарый.

— Все, что возьмете сами, без егерей, ваше. В совместном деле — доля, равная с другими. Остальное — в пользу батальона.

— Годится, — кивнул хорунжий, подумав.

— Но приказы мои выполнять в точности! — добавил пришедший в себя Спешнев. — Вздумаете шалить, своих грабить, попрошу командующего армией отправить вас обратно к Иловайскому с соответствующей реляцией. Это ясно, хорунжий?

— Не сумлевайтесь, ваше высокоблагородие! — улыбнулся казак. — Нешто мы без понятия? Коли к нам с добром, так и мы с душой.

Насчет грабежа Спешнев упомянул не случайно. Есть проблема. Атаман Донского казачьего войска Платов[4] ушел в запой. Склонен генерал к этому делу. Пока воевал с Багратионом при 2-й армии, держался. Петр Иванович сумел убедить атамана воздержаться от любимой им горчишной водки, пообещав, что вот-вот царь дарует атаману графское достоинство, поелику казак его заслужил, и Багратион о том слышал. Следует только потерпеть с водочкой. Платов прислушался, но, вернувшись в 1-ю армию, узнал, что титулом для него не пахнет. Обиделся и запил, причем, в лежку. Оставшись без пригляда, казаки ушли в разнос, принявшись грабить всех подряд. Не только французов — тех бы ладно, но и русских. Прошлись неводом по деревням и селам. Результатом стали многочисленные жалобы помещиков и чиновников, в штабе Кутузова обеспокоились. Платова приводят в чувство, к Бородино атаман протрезвеет. Еще и отличится фланговым ударом, который французы успешно парируют, но встревоженный этим Наполеон не решится бросить в бой свою гвардию. Впрочем, так было в моем времени. Как выйдет здесь — хрен знает…

Пока есть время, расскажу о себе. Зовут меня Платон, фамилия — Руцкий, отчество — Сергеевич. 31 год, не женат и не был. Работал фельдшером скорой помощи в Могилеве. Несколько лет жил за границей, во Франции и в Германии, уверенно говорю по-французски и по-немецки. Увлекался войной 1812 года, дружил с реконструкторами, даже собирался влиться в их ряды. Не мог даже предположить, насколько пригодятся эти, казалось бы, бесполезные в моем времени знания. Осенью 2019 года выехал с экипажем на срочный вызов — ДТП на магистрали. Мы везли в больницу травмированную женщину, когда столкнулись со скотовозом. Перед тем, как врезаться головой в заднюю дверь, различил заполнивший пространство кареты странный радужный пузырь… Очнулся уже здесь, в июле 1812 года, голый, как младенец, да еще с раной на голове. В ДТП я не пострадал — приласкал меня саблей вюртембергский гусар. Он же со товарищи меня ограбили, сняв даже носки. Про смартфон Самсунг (три штуки, ха-ха), деньги и прочее лучше не вспоминать. Подобрали меня, беспамятного, русские егеря, отступавшие от Салтановки. Командовал ими раненый в ногу штабс-капитан Спешнев. Я достал ему пулю из бедра, лечил; мы, можно сказать, подружились. Правда, не сразу. Поначалу Спешнев подозревал во мне шпиона. Разобрались… Ну, и начались наши приключения. На пути к Смоленску помножили на ноль роту польских шеволежеров, взяв богатую добычу. Шеволежеры оказались не абы какими, а гвардией Наполеона. За каким чертом их принесло к имению графини Хрениной, куда вышли остатки нашей роты, неизвестно, но это стало последней ошибкой в их далеко не праведной жизни. План этого боя придумал я, что принесло мне уважение со стороны Спешнева и егерей, а также графини и ее дочери. Им я представился незаконным сыном князя Друцкого-Озерского, записанным в могилевские мещане. Бастарды дворян в этом времени — обычное дело, вспомните Пьера Безухова из «Войны и мира» Толстого, так что никто не удивился. Графиня даже пообещала отдать за меня дочь, при условии, что сумею выбиться в дворяне. Я отнесся к этому скептически, а зря. Под Смоленском мы встретили Багратиона, которым оказался знакомцем Хрениной. Она и Барклая де Толли, как выяснилось, знала. Ну, так вдова генерала… Похлопотала она за нас. В результате Багратион оставил нас при себе, пополнив людьми и пушками. Егерей посадили на коней. Получилась отдельная рота специальная назначения — летучий отряд. Под Красным мы помогли Раевскому отбиться от Мюрата, под Смоленском дали прикурить моим обидчикам вюртембержцам. Затем под командованием генерала Паскевича вели бои на улицах города. В результате русская армия организованно оставила Смоленск, вывезя раненых и склады. За сии подвиги Спешнев стал командиром отдельного батальона конных егерей, майором и кавалером ордена Святой Анны третьего класса. Меня царь пожаловал чином подпоручика, перед этим возведя в потомственное Российской империи дворянское достоинство. К слову, небывалый случай. Здесь, чтобы получить офицерский чин, непременно нужно послужить в армии — пусть даже фиктивно. Например, быть записанным ребенком в какой-нибудь полк. Помните Гринева из «Капитанской дочки» Пушкина? Но, видимо, императора впечатлил захват нами вражеской батареи, а также то, что рота последней вышла из Смоленска. Еще я познакомился с организатором российской военно-полевой хирургии Яковом Васильевичем Виллие, в прошлом шотландцем Джеймсом Уайли, рассказал ему об асептике и антисептике. Надеюсь, он внедрит их в практику, директору медицинского департамента военного министерства это проще.

Я ли тому причиной, или дело в другом, но с моим появлением события в этом мире стали меняться. Смоленское сражение здесь случилось на четыре дня позже и происходило иначе. Армия Багратиона, оставленная оборонять город, встретила «Grande Armée» на заранее подготовленных позициях и заставила умыться кровью. Самим, впрочем, тоже досталось: Багратион потерял 12 тысяч человек и 23 пушки. Но зато русская армия отходила в полном порядке, не отбивая постоянные наскоки французов, как было в моем времени. Французы о нас словно забыли, и только на днях двинулись следом. Такое поведение противника, насколько знаю, преисполнило русских генералов желанием, не отходя далеко от Смоленска, дать бой. Но Кутузов эти настроения похерил. Умереть в сражении — это каждый дурак сможет, ты попробуй противника обмануть. Насчет этого светлейший князь дока, турок вон как провел. К тому же главнокомандующий понимает: чем дальше «Grande Armée» заберется в Россию, тем хуже для нее. Коммуникации у Наполеона и без того растянуты, а здесь не ХХ век — ни железных дорог, ни автомобилей. Все на лошадках, которые влекут повозки со скоростью пешехода. Так что Кутузов бракует позиции для генерального сражения одну за одной. Под Царевым Займищем, Дорогобужем, Вязьмой… К слову, справедливо. Позиции дрянные. Их вообще непросто выбрать. Нужно большое поле с прикрытыми флангами, а здесь местность лесистая или заросшая кустарником. Квартирмейстеры, а именно они в этом времени выбирают поле боя, загоняли лошадей. Все из-за отсутствия мозгов. Сейчас не 1941 год, нападение Наполеона не было внезапным — его ждали. Тот же Дрисский лагерь успели соорудить. Но творение немца Фуля оказалось глупостью, и его не стали оборонять. А вот заранее выбрать подходящие позиции не догадались. Более того, в штабах карт Смоленской губернии не оказалось, сейчас их спешно рисуют[5]. Бардак… Так и до Бородино докатимся, история повторится. Одно радует: в этот раз встретим французов не на спешно подготовленной позиции, а на толком обустроенной. Соорудим редуты, флеши, ретраншементы и что-нибудь еще — не силен я в фортификации. И армия будет другой. Не усталая и оборванная, изнывающая от жажды и постоянных наскоков противника, как в моем времени, а сытая и уверенная в себе. Сражение под Смоленском убедило солдат и офицеров, что французов можно бить. 40 тысяч русских выстояли против 180 тысяч французов и отступили в полном порядке. Из Москвы навстречу тянутся обозы с припасами и снаряжением, идут маршевые роты рекрутов. 2-ю армию Багратиона уже пополнили до прежней численности. Разбить Наполеона, возможно, и не разобьем, но вломим от души. Вот тут и пригодятся пушки…

Чу! Кто-то скачет. Со стороны лесной дороги приближается топот копыт. Вскакиваю с расстеленной попоны, на которой валялся. Рюмин уже поднял егерей. На поляне за опушкой в считанные секунды выстраиваются шеренги. Блестят в лучах солнца начищенные штыки. Если это французы, встретим так, что мало не покажется. Только зря тревожились. На поляну влетают бородатые всадники с пиками, одетые в синие мундиры и такие же шапки. Казаки…

— Нашли, господа! — выпаливает Чубарый, подлетев к нам. — Здесь неподалеку. Четыре шестифунтовки и около сотни прислуги.

— Немцы или французы? — интересуюсь.

— По мундирам не разобрать, — пожимает плечами хорунжий, — все в пыли. Нам без разницы.

Он щерится, показывая крупные, лошадиные зубы. На покрытом пылью лице они кажутся белыми, хотя на деле прокурены до желтизны. Любит казак трубочку.

— Николай Иванович! — смотрю на Рюмина. — Людей — на конь!

Штабс-капитан кивает и бежит к роте. Со стороны смотреть — полнейшее пренебрежение уставом и традициями: подпоручик командует старшим по чину. И ерунда, что по должности я выше — младший офицер при командире батальона. Чином и старшинством ниже? Значит, не моги. Однако командовать операцией Спешнев поручил мне. Почему? Семен искренне убежден, что мне сам черт ворожит, и некогда прибившийся к его роте фельдшер невероятно удачлив. Очень серьезный довод по нынешним временам — военные суеверны. Командиры рот не возражали: о наших Семеном подвигах известно всей армии. Был только спор: чью роту выбрать? Батальоном идти нельзя: четыре сотни людей и коней провести в тыл неприятеля сложно, да и не нужно. Последнее объяснил я. Для наскока на крупную часть батальона все равно мало, а для партизанского рейда достаточно роты. Вот и встал вопрос: какую из них взять? Захват пушек — это гарантированный орден и повышение в чине. Командиры двух рот схлестнулись в споре: каждый хвалил своих егерей и себя любимого. Молчал только бывший фельдфебель, ныне прапорщик Синицын, принявший у Спешнева нашу бывшую роту. Робеет Антип Потапович в обществе благородий, не привык еще. Ничего, это временно. Да и мы Семеном решили его егерей в рейд не брать. Во-первых, их мало вышло из Смоленска, половина роты — пополнение из рекрутов. Боевая ценность новобранцев сомнительна, пусть поучатся у ветеранов. Во-вторых, ни в одной роте армии нет стольких Георгиевских кавалеров. Знаки отличия военного ордена носят Синицын и все его унтер-офицеры, есть они и у рядовых егерей. А вот в ротах Рюмина и Голицына такого не наблюдается, хотя сражались они на подступах к Смоленску и в самом городе геройски. Обычное дело: награждают тех, кто у начальства на виду. Мы с Семеном в этом отношении вне конкуренции: отдельная рота при командующем армией. Теперь уже батальон…

Спор офицеров разрешили жребием, и он выпал Рюмину.

— Не сердитесь, Михаил Сергеевич! — улыбнулся Спешнев огорченному Голицыну. — Будет и для вас дело. Сочтемся славою. Про вас и без того в песне поют.

Чистая правда. Это я запустил в оборот песню из моего мира о корнете Оболенском и поручике Голицыне. Но там они были вымышленными героями, здесь нашлись реальные. По крайней мере, Голицын. Чин и фамилия совпали? Конечно. Герой? А как же! Значит, песня про него. Сам слышал, проезжая мимо одного из бивуаков, как чей-то голос выводил: «Не падайте духом, поручик Голицын, корнет Оболенский налейте вина…» Популярна в армии, и переделанная мной егерская «Отшумели песни нашего полка». «Не обещайте деве юной любови вечной на земле» распевают во всех кавалерийских полках, в казачьих — «Только пуля казака во степи догонит». Я тут, похоже, Пахмутова и Добронравов в одном лице. Сарказм, если кто не понял…

Ведомая казаками рота втягивается на лесную дорогу. Подкованные копыта глухо месят пыль, звякает амуниция, скрипят ремни, фыркают лошади. Жужжат в воздухе слепни, атакуя потные лица. Шума производим немало, но он вязнет в приступивших к дороге елях. Время от времени пересекаем вырубки. Лес здесь спелый, места заселенные, вот и сводят потихоньку растительность мужички. Они и дорогу, по которой движемся, проложили — хрен бы иначе мы здесь пробрались. Путь разведали казаки, в таких рейдах они незаменимы.

Лес кончается, выбираемся на ржаное поле. Хлеба стоят нетронутыми — не добрались сюда французские фуражиры. Доберутся… На холме за полем — небольшая деревенька в дюжину дворов, дорога идет к ней. Колонна втягивается в селение и движется дальше. Крестьян не видно, даже детей, не бродят по улице куры и поросята. Жители ушли или спрятались. Пусть — нам они не нужны. На околице оборачиваюсь и смотрю назад. Ротные фурлейты[6] и приданные им в помощь казаки исправно гонят табун расседланных коней. Зачем они нам? Узнаете.

За деревней пересекаем болотину. Она подсохла, но копыта коней чавкают по грязи. Интересно, пушки пройдут? Догоняю Чубарого и задаю этот вопрос.

— Не тревожьтесь, Платон Сергеевич! — успокаивает хорунжий. — Еще как пройдут. Больших дождей давно не было.

Ну, ну… Чубарый, кстати, по-русски говорит правильно, а при желании — и без характерных казачьих словечек. Но при случае изображает из себя полуграмотного сына Дона. Жох…

Болотина питает небольшой ручеек, текущий в топких берегах. По нынешним временам — сокровище. Столько воды! Пересекаем его, втягиваемся в лес, вернее — рощицу и останавливаемся. По совету хорунжего спешиваемся среди деревьев и идем к опушке.

— Вот тут они и пройдут, — Чубарый указывает плеткой на дорогу в отдалении. По ней тянутся войска, поднимая к небу столб пыли. М-да, много вас здесь…

— Не миновали ли часом?

— Не должны, Платон Сергеевич! — мотает головой казак. — Кони у них совсем заморенные, как и артиллеристы. Отпор, коли и дадут, то дохлый. Наскочим, поколем, порубим, заберем пушки — и обратно.

А другие французы будут на это спокойно смотреть? Судя по фигурам, мелькающим в пыльном облаке, войска по дороге тянутся сплошной массой. Разрывов между частями практически не незаметно. Да я тут полроты положу, да еще в лучшем случае. По местным обычаям это нормально: разменять пять десятков солдат на четыре пушки. Но я из другого времени и так не могу. К тому же захват может провалиться. Случись на дороге кавалерийская часть — и нам амбец. Полный.

— Поступим иначе, — говорю Чубарому и подошедшим офицерам.

Они выслушивают меня с изумленными лицами, но не спорят: план им нравится.

— Теперь ясно, зачем мундир понадобился, — замечает Чубарый.

Еще в первое знакомство я попросил казака добыть мне мундир французского офицера, желательно, чином постарше. Обещал заплатить, но хорунжий отказался от денег, когда узнал, для чего. Назавтра притащил мундир, причем, чистый, без крови. Я не стал спрашивать, где взял. Сыны Дона регулярно захватывают пленных. После допроса в штабе, тех отправляют в тыл. Контроля за этим нет, так что возникают коллизии. Русские генералы хотят выглядеть европейцами: пленных кормят, дают им деньги, приказывают вернуть отобранные казаками личные вещи. Последним это не нравится, и они осуществляют повторную экспроприацию. Повезет, если французов оставят в живых. Остается надеяться, что неизвестный мне майор-француз уцелел. Ну, а нет… Его сюда не звали.

* * *

Фон Бок был зол. Его раздражало все: жара, пыль, жажда, недостаток продовольствия для солдат и фуража для коней, но всего больше — необъятные просторы этой дикой страны и ее армия, которая, уклоняясь от сражения, убегала, заставляя французов и их союзников тащиться следом. Кони и люди изнемогли. На последней стоянке пришлось оставить ротные гаубицы[7] — лошади не могли их более тащить. Фон Бок наказал расчетам привести коней в порядок и догонять роту. Иллюзий, что это получится, не питал: артиллеристы не станут спешить. Мало кому в корпусе Вестфальского короля[8] нравилась эта война, в том числе самому монарху. После сражения под Салтановкой он получил выволочку от императора, обиделся и укатил в Кассель. А вот солдаты остались. И теперь, подчиняясь французскому маршалу, тащились вглубь русских земель. Фон Бок был уверен, что судьба их ждет печальная. Об этом буквально вопил его воинский опыт. После разгрома прусской армии фон Бок попал в плен, где и получил предложение пойти на службу Вестфальскому королю. Согласился. А что оставалось делать? Кому в Европе нужен нищий артиллерийский офицер? Единственное, что фон Бок умеет, так это воевать. В армии не сладко, но кормят хорошо. Кроме России, конечно. Здесь приличной провизии не найдешь даже за большие деньги…

Занятый мыслями, фон Бок пропустил мимо ушей какой-то гам впереди. Кто-то там чего-то спрашивал по-французски. Этот язык фон Бок знал плохо, хотя приходилось учить — король у него француз. Командир роты остановил коня и прислушался. Следом встала и рота. Затих топот копыт и сапог, визг от колес от несмазанных осей (жир для них артиллеристы давно съели), звяканье амуниции. Из пыльного облака впереди донесся требовательный голос. Кто-то хотел видеть командира артиллеристов. Фон Бок обреченно вздохнул: наверняка из штаба маршала Даву прислали посыльного с инспекцией. Роту и прежде подгоняли на марше. Сейчас посыльный разглядит, что они без гаубиц, выскажет командиру все, что о нем думает, и доложит в штаб. Будут неприятности…

Словно в подтверждение его слов из пыльного облака вынырнул всадник на мышастой лошади. Чистый, почти не запылившийся мундир, загорелое лицо опять-таки не припорошенное пылью, витой шнур на эполетах. Фон Бок только мысленно вздохнул, представив, каким пугалом выглядит он сам. И как у этих штабных получается оставаться чистенькими?

— Майор Жюль Верн из штаба императора, — сообщил всадник, подъехав ближе. — Представьтесь!

— Капитан фон Бок, — козырнул артиллерист и продолжил, подбирая французские слова: — Командир третьей роты батальона пешей артиллерии Вестфальского короля.

— Гессенец? — сощурился Верн.

— Прусак, — буркнул фон Бок.

— Вижу, вам не просто говорить по-французски, — улыбнулся посыльный, переходя на немецкий. — Мы можем общаться на вашем языке. Вы меня понимаете?

— Вполне! — кивнул фон Бок. — Хотя выговор у вас странный.

— Главное — смысл, — улыбнулся француз. — У меня приказ императора: собирать на марше артиллерийские части и направлять их в распоряжение Главной квартиры. Следуйте за мной, герр капитан!

— Лошади и люди устали, — буркнул фон Бок, которому не понравилось распоряжение. — Мы изнываем от жажды и голода, поэтому не сможем передвигаться быстро.

— Вижу, — не стал спорить посыльный. — Но у меня для вас хорошая новость, герр капитан. Вон там, — он указал рукой на лесок на пригорке, — вас ждет отдых и пища. И сколько угодно воды. Хватит, чтобы утолить жажду, напоить коней и умыться самим.

Он улыбнулся. Фон Бок насторожился. Что-то было не так. Получить такое щедрое предложение от француза? На протяжении этой войны они давали ясно понять, что вестфальцы не ровня им. Это выражалось в интендантском снабжении в последнюю очередь, снисходительных взглядах французских генералов. Хотя обычные офицеры относились к вестфальцам по-дружески. Могли даже руку унтер-офицеру протянуть, что для пруссака казалось немыслимым[9]. Этот из таких?

Колебался фон Бок недолго. Посыльный говорил громко, и слово «вода» мигом разлетелось среди артиллеристов. В сторону леса теперь смотрели все, включая лошадей. «Ладно, — подумал капитан. — Для начала напоим людей и лошадей, а там посмотрим. Я могу затребовать и письменный приказ. У этого щеголя его наверняка нет…»

— Сворачиваем! — махнул рукой капитан.

Рота покинула дорогу, пересекла луг, на котором уже не осталось травы — съели лошади передовых частей, и втянулась в лесок. Вход в него преграждал густой кустарник, который, видимо, и не позволил другим частям отыскать здесь воду. Кавалеристы это непременно бы сделали. Но, судя по следам копыт, которые обрывались у опушки, они не догадались прорубить в кустарнике проход, либо поленились. А вот для роты фон Бока его кто-то сделал, причем, только что — листья на срубленных ветках еще не успели завянуть. Когда рота втянулась в рощу, проход позади завалили, но капитан этого не видел. Он, как и его подчиненные, смотрели вперед. Вода! Скорей бы!

Француз не обманул: за лесом протекал ручей. Небольшой, но воды здесь было столько, что хватило бы на полк. Бросив упряжки, солдаты, не ожидая команды, рванулись к ручью. Падая на колени, погружали грязные лица в воду и пили, пили, пили… Фон Бок только рукой махнул. Спрыгнув с лошади, он подошел к ручью выше по течению, нагнулся и зачерпнул воду ладонями. Сначала умылся, а затем стал пить. Утолив жажду, он осмотрелся, и увиденное ему не понравилось. Упряжки с пушками кто-то отогнал в сторону, а его артиллеристы жались у ручья, встревожено глядя в сторону леса. Там, выстроившись в шеренгу, стояли солдаты в зеленых мундирах. Ружья в их руках были направлены на подчиненных капитана. Блестели на солнце начищенные штыки. В довершение картины на опушку выскочили с полсотни бородатых всадников с пиками в руках. Растянувшись фронтом, они опустили пики ниже лошадиных шей — как раз на уровне человеческой груди, и замерли в готовности. «Русские!» — понял фон Бок. Сейчас прозвучит команда, и эти жуткие «cosaque» ринутся на вестфальцев. Некоторые из его подчиненных уже обнажили тесаки, лейтенант достал пистолет, но это безнадежно. Кавалерия их сомнет, а русские солдаты довершат дело штыками.

Несмотря на жару, спина фон Бока покрылась холодным потом. Ловушка! Он завертел головой в поисках заведшего их сюда француза и увидел его. На том же мышастом мерине тот подъехал ближе и улыбнулся.

— Предатель! — прошипел фон Бок.

— Ошибаетесь, герр капитан! — ответил француз. — Позвольте представиться: подпоручик отдельного батальона при командующем 2-й армии России Руцкий. Моему императору, — он выделил интонацией слово «моему», — нужны ваши пушки, и я их заберу. А это, — он ткнул пальцем в мундир, — маскировка, военная хитрость. Прикажите своим солдатам и офицерам сложить оружие и не сопротивляться.

— А если откажусь? — буркнул фон Бок.

— Тогда мы вас убьем, — пожал плечами Руцкий. — Мои казаки, — он указал на всадников у опушки, — предлагали сделать это сразу. Но я не хочу убивать прусских офицеров и солдат. Наши страны воевали против Бонапарта, а после того, как мы выгоним его армию, вновь станут союзниками. Возрожденной Пруссии понадобятся офицеры и солдаты, — подпоручик произнес это громко, чтобы слышали все. — Всем сдавшимся гарантирую жизнь. Мы снабдим вас провизией и оставим здесь. Кроме вас, герр капитан. Вы проследуете с нами в штаб русской армии. Ваше решение?

Фон Бок вздохнул и, достав из перевязи шпагу, протянул ее русскому.

— Мюллер! — крикнул он лейтенанту. Тот происходил из простолюдинов, поэтому капитан не церемонился. — Опусти пистолет! Всем сложить оружие и не сопротивляться.

Артиллеристы подчинились. Некоторые, бросая тесаки, ворчали, но больше для виду. Даже самым храбрым было ясно, что казакам они на один зуб. А еще пехота… Разоружившись, артиллеристы отходили в сторону, куда им указал Руцкий, там спешившиеся казаки споро освобождали немцев от излишнего имущества, складывая его в мешки. Другие выдавали каждому по паре сухарей и отправляли обратно к ручью. Спустя короткое время артиллеристы, сидя на берегу, грызли сухари, запивая их водой из ручья. Выглядели они при этом не слишком огорченными. В конце концов, переодетый русский сдержал слово. Напоил, накормил и даже не стал угонять в плен. Они вернутся к своим, где их, конечно, отругают, но наказывать не станут: они всего лишь выполнили приказ командира. А там, глядишь, и домой отправят. Кому они нужны без пушек?

Фон Бока отвели к опушке, где усадили на расстеленную попону. Подскочивший солдат в сером мундире принес ему ломоть хлеба и приличный шмат сала, которое капитан порезал оставленным ему ножом. Тот же солдат набулькал в жестяной стакан прозрачной жидкости из манерки, и фон Бок, поднеся его ко рту, уловил запах водки. Отказываться он, конечно, не стал. Выпил и стал энергично жевать. Военная жизнь научила: есть нужно, когда есть возможность, позже может не получиться. Насыщаясь, капитан наблюдал за происходящим у ручья. Русские выпрягли из передков их уставших лошадей, напоили их и подвесили каждой на морду мешок с овсом. Взамен запрягли других из подогнанного табуна. Их лошадки выглядели мелкими, но фон Бок знал, что те весьма выносливы, и пушки потянут споро. Тем временем отдохнут трофейные кони, после чего упряжки сменят. Скрепя сердце, капитан признал: русские действуют на редкость умело. Без единого выстрела и потерь захватили нужные им пушки, теперь благополучно доставят их в свою армию, где получат заслуженную награду. Если у них все такие, у Наполеона нет шансов.

— Перекусили? — спросил подошедший к нему Руцкий. Он уже снял французский мундир и сейчас красовался в зеленом, в котором нисколько не походил на посыльного из штаба Бонапарта, которого фон Бок видел на дороге. И куда девались надменность и апломб?

— Да, — ответил капитан, вставая.

— Тогда едем, — сказал русский. — Вам дадут другого коня, ваш устал.

Он повернулся.

— Герр подпоручик! — окликнул его фон Бок.

— Что? — повернулся русский.

— Это правда, что Россия и Пруссия будут сражаться против Наполеона?

— Не сомневайтесь! — кивнул Руцкий.

— Я смогу поступить на службу в русскую армию?

— Не мне решать, — улыбнулся подпоручик. — Но вы сможете высказать эту просьбу в штабе армии. Не хотите в плен?

— Я уже там был, — буркнул капитан. — Ничего хорошего…

Глава 2

Начальству не угодишь. Багратион выслушал наш доклад об операции хмуро. Побеседовал с моей помощью с пленным немцем — не силен Петр Иванович в языках, приказал того увести, а затем прошелся по избе, где разместился штаб армии, заложив за спину руки. Затем встал против меня.

— С чего вам взбрело в голову, подпоручик, выдать себя за француза?

— Военная хитрость. Она помогла захватить пушки без единого выстрела, мы не понесли потерь.

— Облачиться в мундир врага русскому офицеру — позор! — буркнул князь. — У светлейшего могут не понять. Как прикажете писать реляцию? Вот что, майор, — он посмотрел на Спешнева. — Изложим это иначе. Пушки вы захватили с бою, наскочив на дороге на отставшую роту. Ошеломленный неприятель не оказал должного сопротивления. Побив, а частью разогнав супостатов, вы забрали орудия и пленного капитана, коих и доставили в армию. Это даст мне возможность хлопотать о наградах. Рюмину и Чубарому — ордена Святой Анны третьего класса. Казакам и егерям — Георгиевские кресты, три на полусотню и пять на роту. Озаботьтесь вручить знаки военного ордена перед строем батальона у развернутого знамени. Вас, майор, я попрошу наградить деньгами, что впишут в формуляр. Руцкому — выговор.

— За что, ваше сиятельство? — обиделся я.

— За то, что оставил Бонапарту артиллеристов. Их вернут в строй, и они будут стрелять по нашим войскам.

— Мы забрали у них пушки.

— Будут сменным составом — заменять убитых.

М-да, не подумал.

— Мы не могли привести их с собой, — попытался оправдаться я, — замедляли передвижение. Лошадей для них не было. Мы и так спешили, заваливая за собой дорогу срубленными деревьями. Французы могли выслать следом кавалерию.

— Разве я говорил о пленных? — поднял бровь Багратион. — Они враги, пришедшие с оружием на русскую землю. Вот пусть в ней и остаются.

Гм! Следовало послушать Чубарого: он предлагал пленных вырезать. Сминдальничал, не поднялась рука. Прав Багратион. Я вздохнул.

— Ваше сиятельство! — подал голос Семен. — Благодаря находчивости и предприимчивости подпоручика Руцкого батальон получил четыре орудия с зарядными ящиками, не понеся при этом потерь. Он доставил в штаб армии пленного офицера неприятеля. За любой из этих подвигов причитается награда. Вы же хотите подпоручика наказать. В армии такого не поймут.

А Семен-то молодец! Еще недавно боялся генералу на глаза показаться, а сейчас, гляди, спорит. Вот что новый чин и орден делают.

— Та-ак! — Багратион качнулся на каблуках, и ноздри его огромного носа затрепетали. — Дерзить командующему? Распустились вы в своем батальоне. А все он! — генерал ткнул в меня пальцем. — Набрался вольнодумства у французов и других учит. Мне тут докладывают… Позволяет себе командовать старшими чином, а вы, майор, закрываете на это глаза. Я научу вас субординации! — Багратион потряс сжатым кулаком. — Под арест вас, что ли, посадить? Обоих, — добавил задумчиво.

Мы с Семеном изобразили на лицах готовность отправиться в сарай, который здесь служит гауптвахтой. А что? Это не в моем времени. Режим нестрогий, арестованных офицеров дозволяется посещать, приносить им передачи. В роли таковых обычно выступают стеклянные емкости с веселящими напитками и закуски. О том всей армии известно. Арестантов в России жалеют, и каждый из товарищей офицеров, посаженных в сарай, считает своим долгом скрасить им заточение.

Багратион, разумеется, об этом знает, потому, сердито посмотрев на наши рожи, только покрутил головой.

— Ничем вас не проймешь! Ладно. Наказывать Руцкого не буду, но и награждать тоже. Не за что. Он лишь исправил свой проступок. Не следовало бросать пушки в Смоленске. Знаю, что хотите сказать, майор, — предостерегающе поднял он руку. — Орудия были неподходящих калибров, но даже такими дрянными вы наносили неприятелю существенный урон. Значит — лишними не оказались бы. Сейчас каждое ружье в цене, рекруты приходят из Москвы с фитильными самопалами, а то и вовсе с пиками. При таких обстоятельствах строго спрашивают за любую потерю. Руцкому следует быть благодарным, что в реляции о его подвигах, отправленной в Санкт-Петербург, я умолчал об утрате пушек. В списках по армии они не числились. Так что свои награды подпоручик получил. Ясно?

— Так точно! — выпалили мы хором.

— Поговорите с этим немцем, — продолжил командующий. — Убедите его рассказать в штабе светлейшего нужную нам историю. Верните ему шпагу, пообещайте, что к его просьбе поступить на службу в русскую армию отнесутся со вниманием. Скорей всего, так и будет. Немцев у светлейшего полно. Одним больше…

Багратион сердито засопел. Не любит князь немцев. С Барклаем враждовал, и перенес это отношение на других. Хотя сам грузин, а начальником штаба у него француз.

— Свободны! — махнул рукой командующий. Мы отдали честь, повернулись и вышли из избы.

— Попали под горячую руку, — сказал Семен снаружи.

Я только плечами пожал. Не наша вина, что у Багратиона плохое настроение. С тех пор как главнокомандующим назначили Кутузова, оно такое у князя перманентно.

— Хотел выхлопотать тебе орден, — продолжил Спешнев. — Ты его заслужил.

— Будет тебе! — махнул я рукой. — Главное: живы и здоровы, пушками разжились. В конце концов, командующий прав: я только вернул то, что потерял в Смоленске. Зато Рюмину и Чубарому ордена достанутся, егерей и казаков наградят. Сочтемся славою…

— Ведь мы свои же люди. Пускай нам общим памятником будет бегущий из России Бонапарт, — продолжил Семен. Мы рассмеялись, вызвав тем самым удивленные взгляды штабных.

Фон Бок, которому вернули шпагу, просьбу воспринял с пониманием. Тертый калач, не один год воюет и знает, как в армии добывают награды. Соглашение мы закрепили за богато накрытым столом, где имелись вино и водка, ветчина и даже жареные куры. Синицын по старой памяти расстарался. Став командиром роты, он не снял себя обязанностей по обеспечению теперь уже батальона хлебом насущным. В его распоряжении и общая казна. Это предложил Семен, и офицерское собрание утвердило. Синицину подчинили ротных каптенармусов, и он гоняет их как сидоровых коз. Золотой человек!

Праздновали успех операции офицерским составом батальона. Рюмин и Чубарый выглядели именинниками. Их можно понять: столько служили — и никаких наград. Не успели перейти в батальон — и представлены к орденам. Расстроенного Голицина Семен успокоил обещанием, что следующее дело — его. Лучился радостью штабс-капитан Зыков, получивший под начало дополнительно четыре пушки с зарядными ящиками и упряжками. Теперь он командир усиленной артиллерийской роты и может претендовать на повышение в чине. Довольно улыбался бывший отставной фейерверкер Ефим Кухарев, который прибился к нам в имении графини Хрениной и славно повоевал со своими пушками под Смоленском и в городе. Как и Синицын, Ефим произведен в прапорщики и теперь поставлен командовать четырьмя орудиями.

— Никогда не мыслил о таком, ваше благородие, — сказал он мне после производства в офицеры. — Я же из крепостных. Барин меня мальцом из деревни забрал, повелев обучить грамоте и арифметике — заметил, что смышленый. Помощником к управляющему определил. А мы с тем девку не поделили, разодрались, и я этого немца побил. Барин осерчал и отдал меня в солдаты. Там меня, как грамотного и умеющего считать, в артиллеристы записали. Воевал крепко. Покойный граф Хренин меня отличал, и после ранения забрал к себе в имение. Там я жил в довольстве, но, считай, как дворовой. А тут дворянин, ваше благородие[10]. Любой купец обязан кланяться. А все благодаря вам, княжич!

Он попытался поцеловать мне руку.

— Прекрати, Ефим Игнатьевич! — отдернул я ее. — Мы с тобой теперь дворяне, и, следовательно, ровня. Сам недавно в мещанах числился. Лучше скажи, что делать станешь, как война кончится? После нее тебя из армии непременно попросят — с твоей-то ногой. Это сейчас всех в строй ставят, включая калек и инвалидов[11].

— Не решил еще, — ответил Ефим. — Воротиться к графине? Она-то примет, но как с ней держаться? Как прежде не хочу, а за стол с собой она меня не посадит, поскольку из крепостных. Строга матушка насчет этого. Не ровня я ей, короче: ни то, ни се.

— Сколько лет служишь? — спросил я.

— Двадцать шестой год.

— Формуляр сохранился?

— А как же? — удивился Ефим. — Они все в Петербурге при военном министерстве.

— Значит, имеешь право на инвалидное содержание[12]. Можешь на него жить — пусть скромно, но безбедно. И еще лучше жениться на богатой купчихе и зажить в довольстве.

— Кто за меня пойдет? — махнул рукой Ефим. — Старого и колченогого?

— Еще как пойдут! — усмехнулся я. — Отставной офицер, дворянин, герой войны. У купца есть деньги, он может купить и продать землю[13], но права владеть крестьянами у него нет — это привилегия дворян. Соответственно помещиком стать не может. А вот ты — да. Соответственно, и он при тебе. Если будут дети, они твое дворянство и поместье унаследуют. Да купцы с дочками в очередь встанут! Еще выбирать будешь. Дворяне с ними родниться не спешат, а тебе, как понимаю, без разницы?

— Так, — кивнул Ефим. — Хотя девка не годится — не справлюсь с молодой. Хвостом крутить станет, мужу изменять. Вдову, разве что, какую сыскать?

— Там и выберешь, — кивнул я.

После пирушки фон Бок отвел меня в сторону.

— Какое жалованье у русского капитана? — спросил, понизив голос.

— У пехотного — 200 рублей в год, — ответил я. — У артиллеристов оно выше, но точно не скажу. Есть еще столовые и квартирные деньги. Бедствовать не будете.

— Благодарю! — он пожал мне руку. — Можете на меня рассчитывать. Поднесу вашим начальником историю, как следует. Ваше участие выделю особо.

— Меня не надо, — попросил я и пояснил в ответ на его удивленный взгляд: — Я и без того осыпан милостями. Недавно пожалован в дворяне и получил офицерский чин.

— Позвольте? — удивился он. — Слышал, что вы сын князя.

— Бастард.

— Понятно, — кивнул он.

— Держите! — я сунул ему несколько ассигнаций, которые фон Бок принял без колебаний. — Только спрячьте подальше. Если вас отправят в плен, могут отобрать те же казаки. Вам эти деньги помогут пережить невзгоды. А там… Мы еще войдем вместе в Париж.

— Удивительные вы люди, русские! — покачал головой фон Бок. — Такое отношение к врагу… Мне еще больше захотелось служить вашему императору.

— Учите русский язык, Герхард! — посоветовал я. — Без него не сможете командовать. Для начала попросите помощника из немцев — в армии их хватает, но дальше — сами. Иначе откажут.

— Благодарю, князь! — поклонился капитан. — Не смею надеяться на вашу дружбу, но хочу уверить: фон Бок добро помнит. Можете на меня рассчитывать.

На том и расстались. Семен дал немцу сопровождение из казаков, и они ускакали в штаб Кутузова. А мы занялись текущими делами. Войну никто не отменял.

* * *

— Слушаю, — сказал Даву вошедшему в его кабинет Маре. Вставать из-за стола он не стал, а посетителю в ответ на его приветствие ответил легким кивком. — Какие новости?

— Удалось установить, каким образом армия Вестфальского короля утратила четыре пушки.

— Корпус, всего лишь корпус, полковник, — сморщился Даву. — Они могут называть себя как угодно, но мы-то знаем, что представляет собой войско Вестфальского короля. Сброд, набранный из гессенцев и пленных пруссаков. Маршировать их еще кое-как научили, а вот воевать — нет. Зато каждый третий из них гвардеец. Не удивительно, что они потеряли пушки. Как это произошло?

— Рота капитана фон Бока находилась на марше, когда к ней подскакал офицер, который представился майором штаба императора Верном.

— Не припомню такого.

— Его не существует. В штабе императора нет офицера с таким именем. Но фон Бок этого не знал.

— Далее! — потребовал Даву.

— Мнимый Верн сообщил капитану, что император собирает артиллерию армии под свое начало и потребовал следовать за ним.

— Капитан не потребовал письменный приказ?

— Нет, ваша светлость!

— Вестфальцы… — буркнул маршал. — Продолжайте!

— Еще фальшивый майор пообещал капитану провизию и сколько угодно воды, которые якобы ждут их в ближнем лесу. Думаю, это и побудило вестфальцев подчиниться приказу. Войска на марше изнывают от жажды…

— Знаю! — перебил Даву. — Позвольте, догадаюсь. В лесу ждала засада.

— Именно так, ваша светлость! — поклонился Даву.

— На дороге не расслышали выстрелов?

— Их не было.

— Вот как? Артиллеристов перебили холодным оружием?

— Их не стали убивать. Мнимый Верн сдержал слово и отвел вестфальцев к ручью. Пока те пили, их окружили русские егеря и казаки. Со слов артиллеристов их было много: не менее роты пехотинцев и сотни всадников. А у артиллеристов всего лишь тесаки. Им предложили сложить оружие, и они подчинились. Приказ сдаться отдал капитан.

— Его имя?

— Фон Бок.

— Прусак, — процедил маршал. — Подготовьте распоряжение о предании его военному суду.

— Невозможно, ваша светлость. Русские увели капитана с собой, бросив прочих. Они их, к слову, даже накормили. Видимо от того бездельники не торопились сообщить о происшедшем. В противном случае у нас был бы шанс догнать русских. Пока новость дошла до штаба корпуса… Высланный по следам русских гусарский полк безнадежно опоздал, к тому же наткнулся на заваленную деревьями дорогу. Пил и топоров у вестфальцев не оказалось, а обойти преграду не получилось — лес слишком густой. Русские умеют выбирать места для баррикад.

— Азиаты… — Даву покрутил головой. — Хотел бы я знать имя офицера, организовавшего эту операцию.

— Вы его знаете, ваша светлость. Это он!

— Посланец? — поднял бровь маршал.

— Именно. Капитану он представился подпоручиком Руцким. Это слышали другие артиллеристы.

— Это мог быть другой человек.

— Нет, ваша светлость. Совпадает все. Я расспросил вестфальцев. Чуть выше среднего роста, стройного телосложения, на вид лет 25–26, свободно говорит по-французски и по-немецки. И, наконец, фамилия. Сомневаюсь, что в русской армии найдется второй такой офицер. Об этом говорит также дерзость замысла и четкость его исполнения. Для того чтобы действовать так, нужно знать ситуацию во французской армии. Я сомневаюсь, что русские о ней осведомлены. А вот человек из будущего — наверняка. Ему известно все: погода в это время года, состояние дорог, наличие источников провизии и воды. Он как бывалый охотник устроил засаду у водопоя, будучи уверенным, что олени к ней непременно придут.

— Соглашусь, Маре, — кивнул маршал. — Особенно насчет оленей. Не зря я вернул вас из конно-егерского полка. В роли начальника разведки вы полезнее. Что нам делать с посланцем? У вас есть возможность подобраться к нему?

— Увы! — развел руками полковник. — Он в порядках русской армии. Потребуется дивизия или даже корпус, но даже в этом случае результат не очевиден. Остается уповать на генеральное сражение. Разбив русских, доберемся и до посланца.

— Но пока русские убегают. Император недоволен: он не может понять замысла Кутузова. После сражения под Смоленском; будем откровенны: неудачного для нас, поскольку русские организованно отступили, вывезя свои магазины[14] и даже раненых, они снова бегут. Куда, зачем?

— Я могу ответить на этот вопрос, ваша светлость.

— Слушаю, — маршал с интересом посмотрел на полковника.

— Они ищут позицию для генерального сражения, — сказал Маре.

— Откуда сведения? — насторожился Даву.

— Сегодня в расположение наших аванпостов вышел мой агент Дыбовский. Если помните, это он принес план русских позиций под Смоленском.

— Помню, — кивнул маршал. — План оказался точен. Правда, это не слишком помогло, — он вздохнул. — Русские защищали их яростно. Продолжайте.

— Как и в тот раз, Дыбовский выдал себя за маркитанта. Тем более что в этой роли русские его помнили. Поляк ездил по частям, предлагая товары, и слушая разговоры. Русские офицеры много болтают. С их слов стало ясно: в штабе Кутузова заняты поиском подходящей позиции для сражения. И они ее, вроде, нашли.

— Где?

— Дыбовский запомнил название селения — Семеновское. Но таковых в этих местах не одно. Однако из слов русских следует, что означенная позиция расположена где-то в 30 лье от Москвы.

— Рискованно, — оценил Даву. — Если мы разобьем Кутузова, а сомнений в этом нет, Москва сама упадет нам в руки. Вы уверены в точности сведений?

— Дыбовский еще ни разу не подводил.

— Что ж, порадую императора, — сказал маршал. — Считайте, что искупили свою вину, Маре. Что до посланца….

— Он не представляет серьезной опасности, — поспешил полковник. — Да, захватил у нас четыре пушки, но у императора их сотни. Незначительный чин Руцкого и тот факт, что он сам участвует в боях, говорит о том, что ни русский царь, ни Кутузов с Багратионом не знают о его миссии. Полагаю, Руцкий не решился о ней рассказать, понимая, что ему не поверят. Его операции против нас — булавочные уколы. Неприятно, но ничего фатального.

— Соглашусь, — кивнул Даву. — Факты говорят об этом. Но все равно не выпускайте его из виду. Этот человек много знает, я желал бы побеседовать с ним. Постарайтесь при возможности захватить его в плен.

— Приложу все силы! — заверил Маре.

— Идите! — отпустил полковника маршал и вызвал дежурного адъютанта, приказав тому подготовить лошадь и сопровождение. Следует обрадовать императора: русские все же решились…

* * *

Бах!

Холостой выстрел из пистолета приводит в движение солдат на поляне. Пали на траву «раненые» егеря, к ним кинулись санитары. Здесь их зовут иначе, но мне привычней по-своему. Склонившись над «ранеными», санитары споро бинтуют им руки, ноги или грудь извлеченными из сумок полосами полотна. Где, что и кому бинтовать, отмечено белой ленточкой. Не совсем умело справляются, но сойдет. Подлетают санитарные повозки. По штату их в армии не положено — пожалело военное министерство денег, но у нас есть. Как и собственная санитарно-эвакуационная служба, коей командует подпоручик Руцкий. Почему я? Батальону по штату положен лекарь, но его не прислали. В лекарях нехватка, как и в офицерах. Свежепроизведенный в прапорщики Синицын начальствует ротой, хотя по штату это должность капитана, которому помогают субалтерн-офицеры. Только нет у нас субалтернов — ни у Рюмина, ни у Голицына, ни у Синицына. Имелись, но ранены или погибли. Голицын сам числился в субалтернах, но заменил убитого командира роты и остался в его должности. И такое положение во всей армии. Представляю, что будет после генерального сражения…

Санитары закончили бинтовать, и сейчас грузят «раненых» в повозки. Не за руки-ноги, а на носилках. Специально сделали по моему указанию. Ничего хитрого: две жерди и кусок палаточного брезента между ними. При перевозке много места не занимают, а на поле боя как найдешь. Раненых на них класть просто — достаточно перетащить на разложенные рядом, поднять и погрузить. Нести удобно. Так, погрузили. Возчики шлепнули вожжами по крупам коней…

— Стой! — кричу. Повозки замирают. — Все ко мне!

Солдаты собираются и под моим строгим взглядом выстраиваются в шеренгу. В санитары мы со Спешневым определили вчерашних рекрутов из пополнения, толком не обученных стрелять и колоть. Выбирали тех, кто покрепче и ловчее. Для того, чтобы носить раненых, нужна сила, повязку наложить — ловкость. Испытания, устроенные мной, прошли не все, но отобранные стараются. Служить санитарами им нравится, это не с ружьем в атаку ходить. Жалованье, как у нестроевых, то есть меньше, но зато нет муштры и не придется идти под пули. Ну, это им так кажется.

— Медленно, — говорю командующему отрядом унтер-офицеру. — Не забывайте, что действуете на поле боя. Заметит неприятель повозки и бахнет из пушек. Их вообще следует ставить где-нибудь в лощинке или за кустами. Нести раненых дальше, но зато безопасней. Уяснили?

— Так точно, ваше благородие! — рявкают нестройно. Новобранцы, что с них взять?

— Повторим. С перевязанных снять бинты, скатать в рулоны и сложить в сумки. Не забудьте после учений прокипятить и высушить. На исходную!

Отхожу к кустам. Пахом, тот самый фурлейт, что некогда подобрал меня голого на дороге, а ныне мой официальный денщик, протягивает заряженный пистолет. Беру и взвожу курок. Так, вроде готовы. Будущие «раненые» замерли посреди поляны, санитары выглядывают из-за кустов. Поднимаю вверх заряженную «шкатулку»[15]. Бах! Поехали…

Это еще что? В разгар действа на поляну влетают трое всадников. Коричневые мундиры, ментики за плечами, расшитые доломаны, кивера с султанами. Гусары… Рысят ко мне. Кого это принесло? Подскакали, передний всадник ловко спрыгивает на траву и идет навстречу. Невысокий, с круглым лицом. Пышные бакенбарды и небольшие усики делают его похожим на кота. Золотой горжет на груди.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие! — бросаю ладонь к киверу.

— Здравствуйте, подпоручик! — улыбается. — Вы Руцкий?

— Так точно!

— Командир батальона ахтырских гусар подполковник Давыдов Денис Васильевич.

— Тот самый? — выпаливаю невольно.

Он смотрит удивленно.

— Знаменитый гусар-пиит, — объясняю торопливо.

— Не знаю, насколько знаменитый, — улыбается Давыдов, но видно, что польщен. — Слыхали обо мне?

— Кто ж не слышал? — отвечаю и начинаю декламировать:

— Бурцев, ёра, забияка,

Собутыльник дорогой!

Ради бога и… арака

Посети домишко мой!..

— И это знаете? — удивляется Давыдов. — Польстили. Не знал, что мои стихи так известны. Давно хотел познакомиться с пиитом, чьи песни распевают в армии. Прибыл к вам в батальон и узнал, что вы, вдобавок, отважный офицер, который ходил в тыл неприятеля и притащил отбитые у него пушки. Хотел по этому поводу поговорить. Не возражаете?

— Никак нет, ваше высокоблагородие!

— Оставьте чины, поручик! — машет он рукой. — Как вас по имени-отчеству?

— Платон Сергеевич.

— Я, как вы слышали, Денис Васильевич. А это, — указал Давыдов на спешившихся за его спиной спутников, — мои боевые товарищи: штабс-ротмистр Николай Григорьевич Бедряга и поручик Дмитрий Алексеевич Бекетов. Прошу любить и жаловать.

Обмениваюсь рукопожатиями с подошедшими офицерами. Смотрят на меня с интересом.

— Позвольте полюбопытствовать, — спрашивает Бедряга, — чем вы тут занимаетесь? Нам сказали про учения, но я не вижу у солдат оружия.

— Это по лекарской части. Отрабатываем навыки перевязки раненых и их эвакуацию с поля битвы.

— Вот как? — Бедряга удивлен. — Почему вы, а не лекарь?

— Во-первых, у нас его нет. Во-вторых, я лекарь по образованию и опыту службы. Строевым офицерам стал недавно. Война заставила.

— Интересный вы человек, Платон Сергеевич! — качает головой Давыдов. — Не представляете, как разожгли мое любопытство. Где мы сможем побеседовать?

— Предлагаю проехать в штаб батальона. Здесь закончат без меня.

Делаю знак унтер-офицеру, который маячит в стороне, наблюдая за начальством. Тот кивает и убегает к санитарам. Пахом подводит ко мне Мыша. Забираюсь в седло, с завистью наблюдая, как легко и изящно делают это гусары. Куда мне до них! Поскакали…

Давыдов прибыл не с пустыми руками: привез полдюжины шампанского. Гусар! И где только раздобыл? Денщики соорудили закусок — и поехало. Пили из кружек — бокалами мы не обзавелись. Тосты за здоровье государя, процветание Отчизны, погибель неприятеля… Я глотал шипучую кислятину без всякого удовольствия, а вот Спешнев и офицеры батальона выглядели довольными. Гусары прибыли засвидетельствовать им свое почтение, да еще с шампанским. Кавалеристы к пехоте относятся снисходительно, а тут на тебе! И всему причиной некий подпоручик Руцкий. Мне пришлось изложить свою легенду, которую гусары выслушали с широко открытыми глазами.

— То-то смотрю, песни у вас необычные, — заключил Давыдов. — Слова русские, но складываете вы их иначе, да и сам строй стиха не такой, как принято. Теперь ясно: за границей росли. У вас даже выговор другой. Спойте, Платон Сергеевич!

— Стесняюсь, Денис Васильевич, — попытался отговориться я. — Это вы пиит. А я — так…

— Не соглашусь, — мотнул головой гусар. — Замечательные у вас песни! Легкие, напевные. Правда, господа?

Господа дружно подтвердили. Их можно понять: на фоне современной русской поэзии мои тексты высятся как монументы. Ну, так гении писали, я же все это бессовестно украл. Не корысти ради, а собственного спасения для, а также интеграции в местное общество, что, впрочем, не отменяет сам факт воровства. Стыдно…

Разумеется, меня уговорили, разумеется, я спел. Давыдов, послушав, распалился, забрал у меня гитару и запел сам. Ну, что сказать? Стихи у него дубовые, и гитарой гусар владеет не в пример хуже. Но нашим понравилось. Мы к тому времени прикончили шампанское и перешли к водке… Я вместе со всеми кричал «Браво!» и аплодировал. Зачем обижать хорошего человека, настоящего героя и поэта? Хай ему щастыть, как говорят на Украине.

После песен, наконец, перешли к делу. Давыдов подробно расспросил меня о рейде во французский тыл, Рюмин и Чубарый дополнили мой рассказ подробностями, посчитав, что подпоручик скромничает.

— Лихо! — оценил Давыдов. — Я бы не додумался переодеться французом.

Я — тоже, но за мной послезнание. Тот же Фигнер[16] надевал французский мундир и неоднократно посещал захваченную Наполеоном Москву, где добывал сведения для Кутузова. И никто его не разоблачил.

— Я надумал создать летучий отряд и наносить неприятелю вред на коммуникациях в его тылу, — продолжил Давыдов. — Обратился с прошением к князю Багратиону, тот поддержал. Но людей не дает, — подполковник вздохнул. — Всего лишь сотню казаков и полсотни гусар. А что с ними сделаешь?

— Калмыков попросите, — влез я. — На верблюдах.

— Шутите? — удивился Давыдов.

— Нисколько, — пожал я плечами. — Калмыки — отменные воины. Под ваше начало пойдут с охотой — любят воевать.

— Но почему на верблюдах?

— Лошади их боятся. Вражеская кавалерия при атаке верблюдов разбежится.

— Откуда вы это знаете? — изумился Давыдов.

М-да, прокололся. Нельзя мне пить. Офицеры за столом с удивлением смотрели на меня.

— Платон Сергеевич — ученый человек, — пришел на выручку Спешнев. — В университете обучался, много знает.

— Про калмыков читал, — стал выкручиваться я. — А насчет верблюдов слышал от французов, побывавших с Наполеоном в Египте. Они рассказывали.

— Подумаю, — кивнул Давыдов.

— И еще, Денис Васильевич, рекомендую вам отрастить бороду, — расхрабрился я.

— Для чего? — удивился гусар.

— Вы будете заходить в русские села. Крестьяне не разбираются в мундирах и примут вас за французов. Они злы на неприятельских фуражиров и могут наброситься с вилами. С бородой сочтут своим, поскольку французы лица бреют.

— Интересный вы человек, Платон Сергеевич, — улыбнулся Давыдов. — Необыкновенно умны. С удовольствием взял бы вас в отряд.

— Не отдам! — набычился Спешнев. — И не просите!

— Не буду, — кивнул гусар. — Понимаю вас, майор. Я бы с таким офицером ни за что не расстался. Не будем ссориться, господа, за одну Отчизну воюем. Скажу больше: не сегодня-завтра нам предстоит генеральное сражение.

— Нашли позицию? — оживился Семен.

— Да. И знаете, где? У села Бородино, где я провел детство[17]. Каждый кустик там знаю. Даже не мог в страшном сне представить, что возле родительского дома будут греметь пушки и умирать солдаты. А ведь это в ста с четвертью верст от Москвы. Вот куда добежали! Такие дела, господа! — он встал. Следом поднялись все. — Нам пора. Благодарю за компанию и приятный вечер. Счастлив был познакомиться. Даст бог, свидимся.

Мы вышли провожать гостей. Обменявшись с ними рукопожатиями, смотрели, как гусары легко запрыгивают в седла (это после таких-то возлияний!) и исчезают в сумерках.

— Замечательный человек! — сказал Семен, и я догадался, о ком это он. — Отменный храбрец и пиит, но при этом нисколько не заносчивый.

— Талант! — согласился я.

— Но хитрый, — хмыкнул Семен. — Тебя хотел переманить. Нет уж! Ну, что, господа? Отдыхаем. Летняя ночь коротка.

Мы разошлись по избам и сеновалам. Я лежал на душистом сене и не мог заснуть. Значит, Бородино. История повторяется. Какой выдастся битва на этот раз? Погибнет ли Багратион? К сожалению, у меня нет возможности спасти князя: он не станет слушать предостережений от подпоручика. Командующий и без того ко мне неровно дышит. Что Багратион? Погибнут генералы Кутайсов и Тучков, тела которых так и не найдут, десятки тысяч солдат и офицеров. Среди груд трупов может оказаться и тело попаданца. И буду я лежать до весны 1813 года, когда согнанные на уборку тел крестьяне растащат их по ямам и канавам, не разбирая русских от французов. Поле битвы очистят от трупов для посевов, время величественных мемориалов еще не пришло. Как не хочется умирать! На миг мне стало себя жалко, даже слеза навернулась. Но я взял себя в руки. С чего разнылся? Не один раз уже могли убить, но ведь цел пока. Я еще выбьюсь в генералы (три раза «ха-ха») и выйду в отставку героем. Женюсь на Груше… Интересно, как она? Уехала ли из Москвы? Надеюсь. Древнюю столицу нам не отстоять. Наполеон в нее войдет, вот тут-то его армии и кирдык. Успокоенный этой мыслью я не заметил, как уснул.

Глава 3

Карета герцогини Ольденбургской подкатила к зданию дворянского собрания Твери, на днях превращенного в лазарет, и встала напротив крыльца. Соскочивший с запяток лакей, разложил лесенку и открыл дверцу. Герцогиня поставила ногу в изящном кремовом башмачке на ступеньку и оперлась на руку подбежавшего адъютанта. От крыльца к ней метнулся заранее уведомленный о визите начальник лазарета.

— Здравствуйте, ваше императорское высочество! — выпалил он, склоняясь в поклоне. — Счастлив приветствовать вас во вверенном мне заведении.

— Здравствуйте, Карл Фридрихович, — ответила герцогиня, ступив на мостовую. — Прошу без чинов. Я здесь с частным визитом. Хочу посмотреть, как устроены раненые.

— Пожалуйте! — начальник лазарета указал на крыльцо. — Позвольте предложить вам руку!

Герцогиня благосклонно кивнула и оперлась на протянутую ей ладонь в белой перчатке. Вдвоем с лекарем они поднялись по ступенькам и вошли распахнутую служителем тяжелую дверь. Следом потянулась свита: адъютант, придворные, слуги с большими корзинами, которые они сняли с подъехавшей за каретой повозки. Супруга генерал-губернатора прибыла к раненым не с пустыми руками.

— Здесь у нас солдаты и унтер-офицеры, — сообщил начальник лазарета, когда они с гостьей вошли в зал первого этажа.

Герцогиня встала у порога и окинула взглядом помещение. Вдаль его стен сплошь лежали матрасы, на них — укрытые шинелями раненые. Еще два ряда матрасов протянулись через центр зала. Внутри было душновато, пахло потом, мочой, кровью и гниющей человеческой плотью. Обонять это было неприятно, но терпимо. Не смердело, как случается в лечебницах, где герцогине довелось бывать. К тому же полы в зале недавно вымыли, видимый в проходах паркет блестел, а раненые не выглядели грязными и заброшенными. Из-под шинелей виднелось чистое, свежее белье.

— Здравствуйте, братцы! — поздоровалась герцогиня звучным голосом.

— Здравия желаем, ваше императорское высочество, — нестройно послышалось в ответ. Раненых, понятное дело, предупредили о визите, и теперь они с любопытством смотрели на высокую гостью. Не все. Некоторые были без сознания или спали.

Герцогиня медленно прошла по проходу, вглядываясь в лица солдат. Те провожали ее взглядами, в которых любопытство мешалось с восторгом. Их посетила сестра царя[18]! Возле матраца, на котором лежал высокий, худой солдат с гладко выбритым лицом (побрили к визиту), она встала и наклонилась.

— Как зовут?

— Потап Спицын, — тихим голосом ответил раненый. — Унтер-офицер второй роты первого батальона Орловского полка.

— Где получил рану?

— Под Смоленском, матушка-государыня.

— Я не государыня, — покачала головой герцогиня.

— Раз сестра государя, значит, государыня, — возразил раненый.

— Пусть так, — улыбнулась герцогиня. — Тяжко вам пришлось?

— Не чаяли выжить, — ответил Спицын. — Хранцуз насел со всей силой, к смерти готовились. Но дай бог здоровья его сиятельству князю Багратиону — прислал подмогу: роту конных егерей с пушками. Они и отбили. Хранцуз на это осерчал, подтянул пушки и стал кидать в нас бонбами. Одна разорвалась неподалеку, и меня — осколком в бок. Свезло, что не до нутра. Только ребра поломало и бок распахало.

— Тяжелое ранение, — пояснил из-за спины герцогини начальник лазарета. — Удивительно, что антонова огня не случилось. Но ребра срослись неправильно, теперь у унтер-офицера останется ямка в боку. Однако жить будет, возможно, что и в строй вернется.

— У егерей добрый лекарь был, — сказал Спицын. — Рану мне зашил, мазью помазал, забинтовал крепко. Все, кого он пользовал, живыми привезли. А вот других…

Он замолчал.

— Подтверждаю, — поспешил начальник лазарета. — Часть раненых из-под Смоленска привезли надлежаще перевязанными, с зашитыми или обработанными ранами. Для заживления их использовался ранее неизвестный бальзам. На днях из военного департамента пришло предписание, где сказано, как его готовить. Одна часть дегтя на тридцать меда. Тщательно размешать и накладывать поверх швов. Еще предписано кипятить бинты и корпию перед перевязками, мазать кожу вокруг раны спиртом. Хирургические инструменты тоже кипятить и вымачивать в спирту. Мы пробовали — помогает. Число нагноений значительно сократилось, раненые стали поправляться быстрее.

— Узнаю Якова Васильевича, — улыбнулась герцогиня. — Добрый хирург и великого ума человек.

— В предписании сказано, что сии методы изобрел лекарь Руцкий, — сказал начальник лазарета. — Его превосходительство Виллие только испытал и рекомендовал к применению.

— Точно Руцкий! — внезапно оживился Спицын. — Его командиру полка представляли, а я неподалеку стоял. Он меня и пользовал. А еще стрелял в хранцуза из штуцера.

— Лекарь? — удивилась герцогиня.

— Он и егерями командовал, — подтвердил раненый. — Те слушались. Я даже подивился: статскому подчиняются как офицеру.

Герцогиня покачала головой, но тему продолжать не стала. Спросила о другом.

— Как кормят вас, Спицын? Сытно ли?

— Грех жаловаться, — ответил унтер-офицер, светлея лицом. — Хлеба и каши дают вволю. Приварок опять-таки. Вчерась щи были с убоиной. Догляд добрый. Моют, рубахи свежие дали.

— Вот и славно! — сказала герцогиня. — А я вам булок привезла, белых. Таких, поди, не давали?

— Нет, государыня, — ответил раненый. — Спаси тебя бог!

— Поправляйся, Спицын! — сказала герцогиня и выпрямилась. Повинуясь ее знаку, слуги с корзинами пошли вдоль рядов, раздавая пышные булки. Раненые брали их и сразу нюхали. По их лицам можно было понять: запах свежей сдобы доставляет им удовольствие. Раненым без сознания или спящим слуги клали булки на укрывающие их шинели. Герцогиня прошла к дверям и у порога обернулась.

— Прощайте, братцы! Поправляйтесь! Я про вас не забуду.

— Прощай, государыня! — полетело ей вслед. — Спаси тебя бог!

По широкой лестнице с дубовыми перилами герцогиня поднялась на второй этаж.

— Здесь у нас офицеры, — сообщил начальник лазарета, на чью руку она опиралась. — Прошу!

Он распахнул дверь в комнату. Герцогиня переступила порог и замерла удивленно. В этой комнате было не так, как внизу. Из распахнутых форточек внутрь вливался свежий воздух, потому тяжелых запахов почти не ощущалось. У стен стояли кровати с матрасами, застеленными простынями. Подушки имели наволочки, а вместо шинелей раненых укрывали одеяла. Но не это удивило герцогиню. У дальней кровати стояла женщина в богатом шелковом платье и капоре, и, наклонившись к раненому, бинтовала ему лодыжку. Причем, делала это довольно ловко. К гостям она стояла спиной, и их появления не заметила.

— Это кто? — спросила герцогиня спутника, перейдя на шепот. Ей не хотелось отвлекать незнакомку от необычного занятия.

— Наш ангел, — таким шепотом ответил начальник лазарета.

Герцогиня недоуменно глянула на него.

— Графиня Аграфена Юрьевна Хренина, — пояснил лекарь. — Как только привезли раненых, каждый день в лазарете. За свой кошт привезла им белья, провизии, лекарств. Затем выразила желание ходить за ними, менять повязки. Я, признаться, сомневался, но разрешил. И, знаете, на удивление ловко у нее выходит. Я спрашивал, откуда умение, ответила, что научилась у одного лекаря.

— Женщина-медик, — покачала головой герцогиня. — Никогда о таком не слыхала. А как отнеслись к этому раненые?

— Они ее обожают, — улыбнулся начальник лазарета. — Ангелом зовут. Сами посудите: куда приятней, когда тебя касаются нежные женские пальчики, а не грубые лапы фельдшера. Здесь, — он кивнул на раненых, — все поголовно в нее влюблены. Аграфена Юрьевна не только бинтует, но и кормит тяжелых с ложечки, поправляет им постели, пишет за них письма родным, если раненый сам не может. Разве что белье не меняет, но это сами понимаете, — улыбнулся лекарь. — Не дамское дело-с.

— Она замужем?

— Девица. Девятнадцать лет.

— Вот и найдет себе мужа, — улыбнулась герцогиня.

— У нее, вроде, есть жених, — пожал плечами Фридрих Карлович. — Во второй армии воюет под началом князя Багратиона. Аграфена Юрьевна о нем всех раненых расспрашивает: не видал ли кто?

— Хренина… — произнесла герцогиня задумчиво. — Случайно не генерал-лейтенанта от артиллерии, графа Хренина дочка?

— Она, — кивнул спутник. — Приехала сюда с матерью из-под Смоленска. У мужа ее старшей сестры имение неподалеку от Твери, там и остановились. Старая графиня, вдова генерала, тоже приезжала. Пожертвовала на лазарет пятьсот рублей и разрешила дочке ходить за ранеными. Правда, только за офицерами, к нижним чинам запретила. Но тех и так есть кому доглядеть, — спешно добавил начальник лазарета.

— Хочу с ней поговорить, — сказала герцогиня.

— Как скажете, — поклонился лекарь.

Тем временем графиня закончила бинтовать ногу офицера, укрыла его одеялом и обернулась. Увидав гостей, присела в книксене.

— Здравствуйте, ваше императорское высочество.

— Здравствуй, милая! — улыбнулась герцогиня. — Подойди.

Хренина подчинилась. Встав перед герцогиней, смело посмотрела ей в глаза.

— Хороша! — оценила сестра императора. — И сердце доброе. Так, господа? — спросила у наблюдавших за этой сценой офицеров.

— Так, ваше императорское высочество! — вразнобой загомонили раненые. — Истинный ангел.

— Погоди здесь! — велела герцогиня девушке, а сама двинулась вдоль коек. Останавливаясь у каждой, спрашивала имя офицера, где ранен и куда, интересовалась самочувствием. Идущие следом слуги клали на кровати бутылки с вином и кульки с пирожными. — Побалуйте себя, господа! — говорила герцогиня.

Раненые благодарили, восторженно глядя на благодетельницу. Большинство впервые видели воочию представителя императорской фамилии. Да еще такого красивого! Екатерина Павловна и в девичестве покоряла всех своей красотой, а, выйдя замуж и родив детей, вовсе расцвела.

— Будет в чем нужда — обращайтесь без стеснения! — объявила герцогиня по завершению обхода. — Защитник Отечества, проливший за него кровь, не останется без участия. Обещаю это!

Попрощавшись, она вышла из комнаты, перед этим по-дружески взяв Хренину под руку.

— Где мы можем побеседовать? — спросила начальника лазарета.

— Пожалуйте в мой кабинет! — предложил тот.

В кабинете герцогиня села на диван, показав девушке место рядом. Та подчинилась. Герцогиня сделала знак, и свита оставила их наедине.

— Как тебя зовут, знаю, — сказала герцогиня. — Ко мне обращайся накоротке, по имени-отчеству.

— Как скажете, Екатерина Павловна! — кивнула Аграфена.

— Как это ты, барышня, крови не боишься?

— Отец приучил — я с ним на охоте бывала. Сыновей батюшке бог не дал.

— А за ранеными ходить, кто надоумил?

— Сама решила.

— Кто учил?

— Один человек, лекарь. Правду сказать, не учил, — засмущалась графиня. — Он перевязывал раненых, а я смотрела. Спрашивала его, он отвечал. Еще говорил: женщины могут быть лекарями не хуже мужчин.

— Даже так? — удивилась герцогиня. — Где такого набрался?

— За границей. Он там вырос и учился, став лекарем. Силой был взят в армию Бонапарта. Там проявил себя в лекарском деле и занял место при маршале Викторе. Однако служить узурпатору не схотел и сбежал в Россию. Жил в Могилеве. С приходом французов ушел из города. По пути был ранен и ограблен до нитки неприятельскими гусарами. Его подобрали наши егеря. Он их лечил и воевал с ними.

— Уж не тот ли лекарь, что бился под Смоленском? — спросила герцогиня. — Мне о нем рассказали. Новую методу лечения раненых предложил. Вроде, Руцкий зовут.

— Это он, — подтвердила Аграфена. — Платон Сергеевич. Ученый человек!

— Понятно, — кивнула герцогиня. — Добрый лекарь — это похвально, а вот то, что набрался у французов революционных идей… Женщина-лекарь! — она фыркнула. — А кто будет рожать детей, растить их, заботиться о муже и семье? Удивительно, что этот революционер встал под русские знамена.

— Вы не справедливы к нему, Екатерина Павловна! — горячо возразила девушка. — Платон Сергеевич хоть и вырос за границей, но всем сердцем любит Отчизну, а французов ненавидит.

«Хм! — подумала герцогиня. — Да тут, кажется, чувства».

— Расскажи мне о нем, — попросила, улыбнувшись. — Как вы познакомились, где? Что он говорил о России, ее властях? Не стесняйся, дитя, мне любопытно.

Следующие полчаса она внимательно слушала.

— Значит, государь возвел его в дворянское достоинство и пожаловал подпоручиком? — спросила, когда девушка смолкла. Та в ответ кивнула. — Небывалый случай: произвести в офицеры человека, не служившего в армии. Чем же заслужил?

— Я спрашивала раненых офицеров. Они тут все воевали под Смоленском или бились в самом городе. О Платоне Сергеевиче слышали. Сначала он с егерями захватил батарею неприятеля и привел ту в Смоленск. Затем храбро сражался на улицах города. Его рота последней вышла из Смоленска и сожгла за собой мост.

— По заслугам и честь, — согласилась герцогиня. — Он твой жених?

— Платон Сергеевич не просил моей руки, — покраснела Аграфена. — Хотя знаки внимания оказывал. Пел песни, читал стихи.

— Какие? — заинтересовалась герцогиня.

— Я помню чудное мгновенье, — стала декламировать девушка, — передо мной явилась ты…

— Славные стихи! — согласилась герцогиня. — Будь Руцкий здесь, я позвала бы его к себе. Вместе с тобой, конечно, — добавила, заметив ревнивый взгляд юной графини. — Я привечаю пиитов. Ладно, мне пора.

Она встала, графиня вскочила следом.

— Прощай, милая! — герцогиня потрепала ее по щечке. — Ты славная барышня. Красивая, с добрым сердцем. Хочешь ходить за раненым, ходи, препятствовать не буду, хотя сие весьма чудно.

Она пошла к двери, но внезапно остановилась и повернулась к Аграфене.

— Хочешь совет от замужней женщины старшей тебя годами?

— Буду счастлива слышать! — присела девушка.

— Не ходи замуж за этого Платона, даже если предложит.

— Почему? — огорчилась Аграфена.

— Не пара он тебе. Авантюрист и революционер. Да, храбр, умелый лекарь и отважный офицер, но подумай сама. В тридцать один год всего лишь подпоручик. Другие в его летах полками командуют, а то и бригадами. За душой ни гроша. Какой из него муж и отец? Твое приданое спустит в карты или прокутит с цыганами, а ты будешь горе мыкать.

— Вы не знаете его!

Щеки графини запунцовели.

— Не знакома, — согласилась герцогиня, — но подобных встречала. Некогда сама увлеклась… — она оборвала фразу на полуслове. — А потом встретила своего Георгия Петровича[19]. Замечательный человек: умный, добрый, деятельный. Много пользы России принес. У нас счастливая семья, чудные дети. Вот и ищи такого. Думаю, среди тех, за коими ходишь, найдутся, — она улыбнулась. — Подумай над моими словами, Аграфена Юрьевна!

Герцогиня вышла из кабинета, оставив собеседницу в расстроенных чувствах и мыслях.

* * *

Александр отложил исписанный крупным почерком лист, встал и прошелся по кабинету. В письме Кутузов сообщал, что позиция для сражения с неприятелем наконец-то выбрана, и он намерен дать Бонапарту решительное сражение. Обещал постоять за древнюю столицу и не пустить в нее неприятеля. Однако уверенностью письмо не дышало. Светлейший использовал обтекаемые фразы, и Александр, сам мастер недоговоренностей, чувствовал, что князь не уверен в успехе, как, впрочем, и сам царь. Не удивительно. Бонапарта еще никто не смог победить в сражении. Кутузов пишет, что неприятель ослаб, его коммуникации растянуты, у французов и их союзников нехватка в продовольствии и снаряжении, но так ли это на самом деле?

«Как бы то ни было, но изменить ничего нельзя, — решил Александр. — Жребий брошен. Помогай ему Бог!» Он перекрестился на иконы, покрывавшие стену в кабине (с недавних пор император стал чрезвычайно религиозен) и вернулся за стол.

Следующим письмом из пакета, доставленного курьером из действующей армии, оказалось послание от Виллие. Начальник медицинского департамента Военного министерства и по совместительству лейб-хирург сообщал об организации помощи раненым, перечислял количество подвижных лазаретов, число задействованных в них лекарей и фельдшеров, количество получивших помощь раненых, которых из Смоленска отправили в Можайск, Москву и Тверь. Все это подробно, обстоятельно, с цифрами и примерами. «Дотошный человек, — подумал Александр, которому наскучило это читать. — Хотя полезный. Но зачем он мне это доносит? Хватило бы отчета по министерству». Он уже хотел отложить письмо, как заметил внизу небольшую приписку.

«В Смоленске случай свел меня с интересным человеком, — сообщал Виллие. — Его зовут Платон Сергеевич Руцкий. Он бастард князя Друцкого-Озерецкого, уехавшего за границу еще при вашей бабушке, императрице Екатерине Алексеевне. Там Руцкий рос и получил медицинское образование. Как лекарь был взят в армию Бонапарта и отправлен служить в Испанию. Проявил себя так, что был приближен маршалом Виктором. Однако служить узурпатору не захотел, бежал от него и пробрался в Россию. Здесь прибился к нашим егерям, лечил их, а затем взял в руки ружье, дабы воевать неприятеля. Я его за то пожурил. Не след такому ученому человеку сражаться как простому солдату, их у России и без того довольно. Лекарь Руцкий отменный, что доказал на деле, вылечив ряд высокопоставленных особ. Так, командующему Первой армией генералу Барклаю де Толли свел сухую мозоль, от которой тот страдал. Руцкий подсказал мне ряд усовершенствований в лечении раненых, которые будучи применены, дали отличный результат…»

«Вот ведь немец! — возмутился Александр, откладывая письмо. — О самом главном в конце, да еще как бы между прочим. Нет, чтоб прямо! Руцкий, значит? Помню я его. Хотя стоит уточнить».

Он взял со стола колокольчик и позвонил.

— Напомни мне, — сказал заглянувшему в кабинет адъютанту, — проходил ли моим бумагам некто Платон Сергеевич Руцкий?

— Как же-с! — кивнул адъютант. — Могилевский мещанин, прибившийся к егерям Второй армии. Славно воевал поляков, затем французов, отбив у тех батарею из четырех пушек. Затем бился на улицах Смоленска с ротой егерей, дав возможность дивизии Паскевича отступить в полном порядке, а затем сжечь за собой мост. Князь Багратион хлопотал о возведении Руцкого в дворянское достоинство и даровании ему офицерского чина, на что вы, государь, по великой милости своей изволили согласиться, пожаловав чин классом выше — подпоручиком вместо прапорщика.

— Помню, — кивнул император. — Руцкий открыл использование французами фальшивых русских ассигнаций, представив тому доказательства. О том, что узурпатор готовит такую диверсию, мы знали из сообщений иностранных агентов, но не имели образцов. Благодаря Руцкому получили их, что дало возможность разослать во все ведомства и губернии описание поддельных бумаг. За то я и возвел его в дворянское достоинство. А за подвиги на поле брани даровал офицерский чин классом выше, чем просили, потому что дворянство у него уже было. Ты скажи: не встречалось ли в бумагах на Руцкого упоминания, что тот лекарь?

— Не припомню, государь, — повинился адъютант. — Но с вашего позволения прикажу узнать.

— Займись! — велел Александр.

Адъютант исчез за дверью, а император еще какое-то время перебирал бумаги, лежавшие перед ним на столе. Однако глаза его скользили по тексту, не оставляя следа в памяти. Наконец, Александр отложил их и задумался. Неужели Виллие нашел лекаря, который вылечит его застарелой болезни? Александр давно страдал от мозолей, которые не позволяли ему носить чулки с башмаками[20]. На приемах император неизменно появлялся в сапогах, чем удивлял иностранцев. Они не догадывались, что только мягкие онучи позволяют самодержцу российскому передвигаться без острой боли в ступнях. Придворные лекари пытались избавить его от этой напасти, но все без толку. Они связывались с иностранными коллегами, пытаясь узнать, сводят ли там мозоли, и разводили руками. Нигде не могут. А вдруг нашелся умелец — и не просто в России, а в армии. Воюет, как простой офицер, и может быть убит в любой миг. И кто тогда поможет Александру?

Дверь в кабинет приотворилась, и в получившуюся щель скользнул адъютант.

— Узнал, государь! — выпалил, вытягиваясь. — Точно лекарь. В представлении на офицерский чин предписано сообщать сведения для внесения в формуляр, в том числе об образовании. Написано, что Руцкий окончил университет за границей, где обучался лекарскому делу. Говорит по-французски и по-немецки.

— Благодарю, дружок! — сказал Александр, с удовольствием увидев, как полыхнули обожанием глаза адъютанта. По въевшейся с малых лет привычке царь был любезен с окружавшими его людьми — с теми, конечно, кто был полезен. Александр любил нравиться — даже таким незначительным фигурам, как адъютант.

— Ты вот что, — сказал добродушно, — подготовь письмо Виллие. Передай Якову Васильевичу мою просьбу прибыть в Петербург. Довольно ему пребывать при действующей армии — и без него справятся. Все, что требовалось по лекарской части, он уже сделал. Заодно уведомь, чтобы взял с собой подпоручика Руцкого. Буде начальство того станет возражать, пусть покажет мое письмо.

— Слушаю, государь! — кивнул адъютант и скрылся за дверью.

«Будем надеяться, что Руцкого не убьют, — подумал император. — Странный он человек. Вместо того чтобы делать карьер по лекарской части, тем более что Виллие от него в восторге, полез в офицеры. Хотел дворянства? Так я его ему даровал. Вот и занимался бы своим делом. Офицеров и солдат у меня довольно, а вот добрых лекарей — по пальцам перечесть. За столько лет не могли с мозолями справиться…

Думая так, Александр не вспомнил, что еще часом тому читал письмо Кутузова, в котором светлейший сетовал на недостаток офицеров в армии, и император с этим соглашался. Но это не затрагивало его лично, а личное для Александра всегда стояло на первом месте…

* * *

— Уверены, Даву? — спросил Наполеон. — Русские, в самом деле, готовятся к сражению?

— Они возводят укрепления, — ответил маршал. — Редуты, люнеты, флеши. Ставят батареи. Зачем, если нет намерения воевать?

— Вы не знаете Кутузова! — хмыкнул Наполеон. — Это старый лис. С него станется возвести укрепления, заставив нас развернуть армию в боевой порядок, а ночью уйти. Русские делали это не раз.

— По сообщениям агентов, далее до самой Москвы нет подходящей позиции для битвы. Сомневаюсь, что русские сдадут древнюю столицу без боя. Под Смоленском они сражались.

— Это был всего лишь заслон, — сморщился император. — Они пожертвовали частью армии, дав возможность уйти остальным. Могут повторить.

— Агенты доносят, что здесь вся русская армия.

— Хорошо бы так, — кивнул Наполеон. — Надоело гоняться за ними, как гончая за зайцем. Теперь зайчик устал и решил дать отпор? Я счастлив, Наполеон улыбнулся. — Мы разобьем русских и получим нужный нам мир. Без армии Россия — младенец в колыбели. Подходи и бери в руки. Как называется селение, возле которого встали русские?

— Их там несколько, сир. Бородино, Горки, Семеновское, Утица.

— Никому неизвестные названия, — вновь улыбнулся Наполеон. — Такими же были Маренго, Аустерлиц, Прейсиш-Эйлау. Теперь о них знает мир. Наша слава впишет в историю имена этих жалких селений. Хотя много чести. Пусть предстоящее сражение называется Московским. Что скажете, Даву?

— Великолепная мысль, сир! — поклонился маршал. — Тем более что река, протекающая в этой местности, носит имя русской столицы.

— Решено! — сказал Наполеон. — Я прошу вас удвоить наблюдение за русскими. Не дайте им улизнуть. Обо всем подозрительном в их лагере сообщайте немедленно.

— Слушаюсь, сир! — ответил маршал и, повинуясь знаку императора, вышел из комнаты.

К себе в ставку Даву ехал в дурном настроении. Он собирался рассказать Наполеону о посланце из будущего и даже захватил с собой ранец с его вещами, однако не решился. Император не стал бы его слушать: это было видно по его виду и речам. Наполеон хотел знать только о предстоящей битве — это единственное, что его интересовало. В последнее время маршал с горечью замечал, что перестает понимать человека, за которым некогда пошел, как за путеводной звездой. То, что Наполеон стал императором, он воспринял с пониманием: того требовала ситуация, сложившаяся в Европе. К реставрации порядков, существовавших до революции, это не привело. Свобода, равенство, братство остались на знамени Франции. Любой ее гражданин мог занять место у трона, происхождение человека при этом не играло роли. В окружении Наполеона дети трактирщиков соседствовали с бывшими аристократами, и это никого не удивляло. Одобрительно воспринял Даву и походы в Европу. Гнойник, угрожавший затопить Францию смердящими потоками контрреволюции, следовало вскрыть и вычистить, что и удалось. Заодно Франция принесла народам Европы свет равенства и свободы. На покоренных землях вводились законы империи, уничтожались сословия и привилегии паразитов. Но со временем Даву стал замечать, что сражения, которые он воспринимал, как печальную необходимость, занимают императора больше, чем интересы Франции. Наполеон буквально рвался в бой и чуть ли не бредил битвами. Вот и в России… Зачем Франции страна с диким народом и огромными малозаселенными землями? Подавляющая часть жителей России — крепостные крестьяне, то есть рабы. Даву понял бы императора, объяви тот их свободными. Но Наполеон этого делать не стал. Не захотел злить русского царя, от которого ему требовался нужный мир. И за это должны умирать французы? Сколько их уже осталось на полях сражений — в Европе и не только? Наборы в армию обескровили Францию: в деревнях и городах не хватает молодых и здоровых мужчин, зато полно незамужних женщин и вдов. Если так далее пойдет, страна обезлюдеет, и вражеская армия захватит ее без особых затруднений.

Если верить Маре, так и произошло. Русская кампания кончилась неудачей, иначе как объяснить отставку императора, его ссылку на Эльбу, реставрацию Бурбонов и последовавшее триумфальное возвращение Наполеона? Но и оно завершилось разгромом под Ватерлоо. Где в это время был сам Даву? В спектакле, который Мааре видел на устройстве посланца, его имя не упоминалось — маршал специально спрашивал. Мюрат, Ней, Груши — эти были. Значит, он или погиб, или находился в отдалении. Вполне возможно, что первое, и нельзя исключать, что в России. Это мучило Даву. Не то, чтобы он боялся смерти — это не достойно офицера, но угнетала недосказанность. Расспросить бы этого посланца! Получись у Маре его захватить, можно смело идти к императору. Тогда многое, возможно, удастся изменить.

Внезапно Даву осознал, что не удастся. Наполеон не поверит. В последнее время император слышит только себя. Посланца и его вещи он сочтет попыткой повлиять на его гениальные решения. «Наполеон похож игрока, который привык ставить все на кон и при этом неизменно выигрывать, — подумал маршал. — Такой гонит от себя мысль, что удача может отвернуться. Остается решить, нужен ли Франции такой император?»

Эта мысль ужаснула его, маршал даже затряс головой, прогоняя ее. Но мысль не ушла, более того, стала обрастать подробностями. И тогда Даву, внутренне ужасаясь, стал их рассматривать. По-другому не получалось: природа наградила его хладнокровным умом, способным принять и проанализировать любую ситуацию. Для императора нет ничего невозможного? Для Даву — тоже. Если речь идет о благе Франции.

Глава 4

«И вот нашли большое поле, где разгуляться есть на воле…»

Не знаю, бывал ли Лермонтов на Бородинском поле, но он явно преувеличил. Разгуляться здесь непросто. Справа, если повернуться лицом к западу, — обрывистый берег Колочи, за которой и располагается знаменитое Бородино, слева — болотистый лес у деревни Утица. В центре — холмы и овраг с ручьем у Семеновской. Вдобавок ратники соорудили здесь редут, люнет и флеши — почти такие же, как в моем мире. Погуляй тут под пушками и ружьями! Редут, к слову, возвели не у Шевардино, а ближе к нашим позициям. В моем мире с его помощью задержали авангард французов, дав возможность армиям Кутузова занять предназначенные для них места. Здесь в этом не было нужды, и редут поставили, видимо, чтобы типа был, как и остальные укрепления. К слову, весьма жидкие, неприступными крепостями они не выглядят. Я-то надеялся, что временная фора, случившаяся в этой реальности, позволит подготовить позицию более основательно. Счас! И знаете, почему не смогли? Лопат и кирок не хватило — как и в моем времени. Есть вещи, которые изменить невозможно, и одна из них — русский бардак.

Это я ворчу. Мандраж. От осознания того, что произойдет на этом неровном, холмистом пространстве меня трясет. Я видел много смертей, но то, случится завтра, можно назвать бойней, гекатомбой — массовым жертвоприношением. Десятки тысяч убитых, которые будут лежать в несколько слоев. Пропитанная кровью земля. Не всех павших похоронят. Спустя 12 лет один из участников Бородинского сражения посетит поле и с горечью увидит разбросанные повсеместно человеческие кости. К 25-летию Отечественной войны здесь наведут порядок, а на высоте, где стояла Курганная батарея, поставят обелиск, у подножия которого по ходатайству Дениса Давыдова захоронят тело Багратиона. В 1932 году обелиск взорвут, как и другие памятники на Бородинском поле. Их сочтут не имеющими исторической (!) и художественной ценности. Взрывом выбросит из саркофага кости Багратиона, и они будут валяться под открытым небом. По иронии судьбы через 12 лет именем генерала назовут самую блестящую операцию Красной армии. Но даже это обстоятельство не заставит большевиков воссоздать обелиск на поле славы русского народа, это произойдет уже на закате СССР.

Откуда у революционеров эта страсть к разрушению? Почему надо «до основанья, а затем»? Во Франции они выбросят из саркофагов останки королей, будут громить церкви и дворцы, в СССР — планомерно взрывать церкви. Покойная бабушка рассказывала мне о специальных командах подрывников, которые в 30-е годы ездили по селам, занимаясь этим черным делом. Передвигались они под охраной, дату приезда держали в секрете. Если крестьянам удавалось узнать, они перехватывали разрушителей и убивали. Это обстоятельство, к слову, заставило большевиков отказаться от тотального сноса храмов. Хватило ума сообразить, что нового восстания крестьян власть может не пережить.

Что-то я не о том думаю. Настроение у всех тревожное. Французы уже пришли. Встали в паре километров от наших позиций и развели костры. Кашу варят, как и мы, к слову. Только у нас греча, а у них — рис. Не привычный мне белый, а коричневый, случалось нам захватывать его в трофеях. Вкусный, кстати, егерям понравился. Готовимся ужинать. Баратион приказал армии отдыхать. Перед ужином выпить по чарке, утром тоже нальют. Понимает генерал, что для многих эта выпивка станет последней. В моем времени основной удар французов пришелся по армии Багратиона. Она потеряла свыше 60 % личного состава. Многие части — и того больше. В сводной дивизии Воронцова уцелело 300 человек из 4000, и ее расформировали. Сказать бы это Кутузову, но поверит ли? Даже слушать не станет. Я для генералов никто — какой-то обер-офицер из егерей. Так что выпьем и поедим. Интересный факт: у французов солдат носит выпивку в манерке, в русской — водку раздают централизовано под надзором офицеров. То ли для отчетности, то ли не доверяют нижним чинам. К слову, объявили приказ: раненых с поля солдатам не выносить, этим займутся ратники. Нас это не касается — есть свой эвакуационный отряд. Обучили фурлейтов и прочих нестроевых. В бою у них нет дела, вот, пусть и займутся.

Ужинаем молча. В меню — каша с хлебом, ибо деликатесов не достать: маркитантов отогнали далеко в тыл, а ближние селения очистили от продуктов передовые части — подмели все до последнего зернышка. Что еда — дома и сараи раскатали по бревнышку. Они ушли частью на укрепления, частью на дрова. Кашу для десятков тысяч человек варить-то надо. Уцелело только несколько изб, да и те для генералов. Полковники рады захудалому овину, но и тех не хватает. Многие спят под открытым небом. Удивительная тишина стоит на русских позициях. Зато французы веселятся. У них играют оркестры, а крики Vive l'Empereur! («Да здравствует император!») различаем даже здесь. Ну, так тихо, а звук вечерами разносится далеко.

Слышен топот копыт. Приближается. К нам? К кострам подлетает офицер на мышастом жеребце. Здесь это распространенная масть, мой Мыш не исключение. На офицере белые лосины и зеленый мундир с эполетами и аксельбантами. Штабной.

— Майора Спешнева и подпоручика Руцкого к князю Багратиону! — объявляет посыльный. — Здесь они?

Мы с Семеном встаем.

— Поспешите, господа! — говорит офицер и исчезает в сумерках.

Вот ведь, кашу не дали доесть! Идем пешком. Наши кони расседланы, а до Семеновской всего ничего. Минуем околицу и направляемся к избе в центре деревни. Штаб Багратиона выдает суета всадников и пехотинцев. Одни забегают во двор, другие — обратно. Входим и мы. В сенях за столом с горящей свечей, прилепленной к столешнице, сидит адъютант. Пламя при нашем появлении колеблется и трещит.

— Майор Спешнев и подпоручик Руцкий к князю Багратиону, — докладывает Семен.

— Подождите! — кивает адъютант, встает и скрывается за дверью. Обратно появляется почти сразу. — Прошу, господа!

Сгибая головы, а иначе никак — притолоки здесь низкие, входим внутрь. В избе, склонившись над столом, стоят Багратион и Сен-При. Они рассматривают карту, которую освещает подсвечник. Пламя свечей отбрасывает на задумчивые лица красные отблески. При нашем появлении генералы выпрямляются.

— Подойдите! — прерывает Багратион доклад Семена. Подчиняемся. — Завтра, майор, будете при мне подвижным подкреплением, — продолжает князь.

Все понятно: затыкать дыры в случае прорыва врага. Смертнички мы с Семеном.

— Но я позвал вас не за тем, чтобы это объявить. Приказ можно передать и через адъютанта. Мой начальник штаба, — кивок в сторону Сен-При, — хочет побеседовать с поручиком Руцким. Пожалуйте, Эммануил Францевич!

— Хочу спросить вашего мнения, подпоручик, — начинает генерал. — Под Смоленском вы безошибочно угадали действия неприятеля, предсказав фланговый обход через Красный. Не могли бы вы сказать о действиях Бонапарта сейчас? Вы служили во французской армии, и хорошо знаете ее манеру.

Все ясно. Багратион вспомнил, как облажался под Смоленском, не поверив лекарю, но признать это не комильфо. А знать хочется: слишком высоки ставки. Поэтому действует через начальника штаба.

— Разрешите? — указываю на карту.

— Извольте, — кивает Сен-При.

Подхожу, наклоняюсь и делаю вид, что изучаю расположение войск. Чего тут изучать, я его наизусть знаю. Во-первых, из прошлого, во-вторых, улучив момент, объехал поле. Все как в моем времени. Но притвориться стоит: скорому ответу не поверят. В избе тихо, слышно только, как трещит пламя свечей и напряженно дышат генералы.

— Главный удар Бонапарт нанесет здесь, — указываю на левый фланг нашей армии.

— Почему тут? — немедленно подключается Багратион.

— Правый фланг нашей армии прикрывает Колоча. Чтобы обойти его, необходимо форсировать реку. Сделать это можно, но рискованно. Войска в такой момент уязвимы. Бонапарт на это не пойдет, хотя может изобразить атаку, для наглядности, скажем, захватив Бородино. Но это будет ложный маневр. Основные силы бросит сюда, — указываю на укрепления перед Семеновской. — Цель — обойти нашу армию, нанести ей фланговый удар, разгромить и отрезать путь к Москве.

— Уверены? — это уже Сен-При.

— Головой ручаюсь. Если обману, можете расстрелять.

Сен-При смотрит удивленно. А что? Мне терять нечего.

— Как поведет атаку Бонапарт?

Это уже Багратион. Пробрало князя. Неприятно знать, что на твою армию враг навалится со всей силой.

— Он артиллерист. Поэтому первым делом подтянет пушки — стволов триста. Расстреляет укрепления, а потом бросит в бой пехоту и кавалерию. Укрепления они захватят легко. После чего — обход с фланга. Одновременно со стороны Утицы, полагаю, нанесет удар корпус Понятовского.

— Мы отобьем укрепления обратно!

— А они захватят их снова. Упорства французам не занимать, и их больше. Будут драться до последнего нашего солдата. После чего возьмут Утицу и Семеновское и выйдут в тыл Первой армии.

— Вы говорите так, будто знаете наперед, — это уже Сен-При.

— Под Смоленском было так же. Мне не поверили, и к чему это привело? Дивизию Неверовского едва не растерзали. А был бы там наш корпус, и Мюрат с Неем кровью бы умылись.

Багратион сопит, Семен смотрит на меня страшными глазами. Я только что провез генералов фейсом по столу. Плевать!

— Думаете, потерпим поражение? — снова Сен-При.

— Устоим, ваше превосходительство, но потери будут огромные. Их можно сократить, если отдать приказ войскам ложиться под обстрелом. Орловскому полку под Смоленском это помогло.

Багратион и начальник штаба переглядываются. Думайте, господа генералы, думайте — это полезно.

— Светлейший не даст подкреплений, — качает головой Багратион. — Не поверит. Он ожидает удар справа, вокруг Горок самые сильные укрепления.

— Попросите у Кутайсова артиллерию, — говорю уверенно. — Половина ее сейчас в резерве. Пусть даст пару сотен пушек — лучше единорогов. Их задача — подавить батареи неприятеля. Выйдет — не сдадим укреплений.

Генералы смотрят на меня во все глаза. Я только что дал совет стратегической глубины и, возможно, такой же глупости. Но молчать не могу. Кутайсов в моем времени погиб еще утром — полез в бойню на Курганной батарее. Самое дело для артиллерийского генерала — шпажонкой махать. Нового начальника артиллерии назначить не сподобились, и треть русских орудий в Бородинской битве простояла в резерве, в то время как французские расстреливали наши шеренги практически безнаказанно. Оттого у армии, оборонявшей позиции, потери случились больше, чем у наступавших французов.

— Стоит попробовать, — говорит Сен-При. — Двести пушек не даст, но сотню возможно.

— Нужно подготовить для них позиции, — кивает Багратион и склоняется над картой.

Ну, вот, конструктивный разговор…

— Разрешите иди, ваше сиятельство?

— Идите! — машет князь рукой…

— Ты что? — обрушивается на меня Спешнев на улице. — Так дерзко! Я прямо похолодел. А если бы князь вспылил?

— Меня спросили, я ответил, — пожимаю плечами. — Не о том думаешь, Семен. Завтра, может, головы сложим, а ты про субординацию. Смерть, она не разбирает: рядовой ты или генерал. А смертей завтра будет много.

— Выживем! — крутит он головой. — В Смоленске хуже пришлось, и что? Уцелели.

Верит Семен в мою удачу. Мне бы так.

— Пойдем, доедим кашу, — предлагаю. — А то здесь не предложили. Жадные.

Семен хохочет. В его представлении получить кашу от генералов смешно. Хотя могли бы накормить. Завтра я их спасать буду — обоих. В моем времени Багратион получил на Бородинском поле тяжелое ранение в ногу, приведшее к смерти, а Сен-При контузило. Как буду спасать? Не скажу. Возможно, не получится, но попытаться стоит. Иначе никогда себе не прощу…

* * *

Спал я на удивление крепко. Проснулся на рассвете. Некоторое время лежал на шинели, прислушиваясь и всматриваясь. Окрестности заволок туман. Он стоял густой пеленой, скрывая предметы и людей уже в десятке шагов. Ну, так осень. По местному календарю 1-е сентября. В моем времени Бородинская битва началась 26 августа, и утром был туман. Потом солнце разогнало его. Даты сместились, но это не повлияло на события. Осень в 1812 году выдалась теплой.

В молочной пелене слышно звяканье котелков и негромкий говор егерей. Дежурные сходили за водой, и сейчас будут варить кашу. Угадал: неподалеку, в бело-серой пелене блеснул красный отсвет костра. Достаю из кармана часы — четыре утра, даже четыре пятнадцать. Хотя, кто знает, сколько на самом деле? Точного времени здесь не существует, офицеры выставляют часы по хронометру командующего. Он здесь задает время.

Сажусь, наворачиваю портянки и натягиваю сапоги. Многие офицеры носят чулки, но мне такого не надо. Лучше портянок для сапог ничего не придумали. Чулок может сбиться и натереть ногу. Его нужно менять каждый день, иначе, заскорузлый от пота, даст тот же эффект. А вот портянка длинная, и на ней можно чередовать места, прилегающие к стопе. В советской армии, по словам деда, солдатам меняли портянки раз в неделю — и ничего, с ногами был порядок.

Из тумана возникает фигура в сером мундире и таком же колпаке. Пахом.

— Здравия желаю, ваше благородие! Умываться?

— И бриться тоже, — отвечаю денщику.

Пахом кивает и исчезает в тумане. А я пока сортир навещу. У нас с этим строго: специально отведенное место с вырытой канавкой и вбитыми с одной стороны через равные промежутки кольями. Это чтобы держаться, сидя в позе орла. Удивительно, как быстро я привык к походной жизни. Ночевки под открытым небом, сон на расстеленной попоне, под которую брошена охапка соломы или сена, иногда — и вовсе свежескошенной травы или еловых ветвей, мундир из сукна с нижним бельем из грубого полотна, пыль, мухи, нередко — отсутствие возможности помыться. В своем времени от такого «комфорта» взвыл бы, а тут ничего. Быстро слетает с человека цивилизация…

Возвращаюсь к бивуаку. Пахом уже ждет с ведром. Стаскиваю мундир, рубаху, наклоняюсь, и Пахом начинает сливать мне ковшом. Фыркаю, растирая воду по груди и спине — руки пока, слава богу, до лопаток достают. Денщик к таким умываниям уже привык, хотя иногда ворчит, что барин дурью мается. Каждое утро ведро воды ему подавай. Другие офицеры в походе неделями не моются, а рубахи меняют от бани до бани. Я не обращаю на это внимания. Не нравится — верну в фурлейты, а Пахому такой поворот — нож острый. Денщик — должность завидная, хоть и хлопотная. Тяжелое таскать не нужно, питание с офицерского стола, деньга опять-таки от щедрот барина перепадает. А что их благородие чудит, заставляя и денщика соблюдать гигиену, пережить можно. Рубашку офицера лишний раз постирать руки не отвалятся.

Пахом подает мне расшитое петухами льняное полотенце — стащил где-то в крестьянской избе. Растираюсь им до красноты кожи. Эта процедура вкупе с холодной водой прогоняет остатки сна. В завершение сажусь на попону, стаскиваю сапоги и остатками воды из ведра мою ноги. Мне сегодня много ходить, а чистые ноги — залог комфорта.

Пахом уносит в туман опустевшее ведро и возвращается с котелком горячей воды. Мебели у нас нет, сажусь на попону. Пахом становится на колени и мылит мне лицо, затем достает бритву.

Из тумана возникает зевающий Семен. Становится рядом и с интересом наблюдает, как денщик скоблит мои щеки.

— Решили побриться, Платон Сергеевич? — спрашивает задумчиво.

— Лучше сделать это самому, чем тебя побреют французы, — отвечаю словами летчика из старого фильма[21].

Семен хохочет над немудреной шуткой. Простые здесь люди: палец покажешь — смеются.

— Пожалуй, я присоединюсь, — говорит майор, садясь рядом. — Побреешь меня, Пахом?

— Извольте, ваше высокоблагородие! — кивает денщик и вытирая бритву тряпицей. — Воды и мыла в достатке.

Спустя час батальон вытягивается к Семеновской. Глухо стучат копыта коней, звякает амуниция, поскрипывают колеса лафетов. Вблизи выглядим грозно: три с половиной сотни егерей, восемь пушек. Но на фоне выстроившихся войск — букашка. Туман растаял, и видно, как поле сражения заполонили полки и дивизии. Парадная форма, начищенная амуниция, сверкающие штыки и пушки. Армия в виду врага хочет выглядеть достойно. Впрочем, у французов аналогично — в бой идут как на парад.

Останавливаемся на околице деревни. Семен скачет в штаб за распоряжениями, я остаюсь с егерями. Командую спешиться и стоять вольно. До нас дело дойдет не скоро — французы еще не начинали. Ко мне подтягиваются офицеры: трое ротных командиров и два артиллерийских начальника: Зыков и Кухарев. Ну, и хорунжий Чубарый.

— Закуривайте, господа! — предлагаю, вытащив кисет.

На предложение откликаются Рюмин и Чубарый, остальные не курят. Казак с нескрываемым удовольствием зачерпывает трубкой в моем кисете и начинает уминать табак в чашке большим пальцем с желтым ногтем. Следую его примеру.

— Добрый у вас табак, Платон Сергеевич! — говорит Чубарый, прикуривая от поднесенного казаком тлеющего трута и выпуская дым. — Духмяный.

— Денщик у маркитанта купил.

— Дорогой, небось?

— Напоминаю, господа, — прерываю ненужный сейчас разговор. — В штыки на неприятеля не ходить — только, если случится отбиваться. Стрелять, стрелять и еще раз стрелять. Пуля — дура, как говорил Суворов, но бьет сильно. Солдата с ног сразу валит, а штыком не один раз ткнуть нужно.

Между прочим, правда. Бородинская битва убедительно доказала, что штык — оружие никакое, как и сабля, впрочем. На солдате много амуниции: ранец, ремни, кивер, шинель, которые штыком/саблей или не пробиваются, или защищают от фатального удара. Прежде в бой ходили без ранцев и шинелей, в результате под Аустерлицем потеряли их, а потом мерзли и голодали. Военный министр Аракчеев приказал: более не снимать. И что? Свыше 90 % павших в этой битве погибли от огнестрельного оружия — пушек и ружей.

— Теперь вы, — поворачиваюсь к артиллеристам. — Не геройствовать. Если неприятель прорвется к батарее, бросайте орудия и отходите. Черт с ними, пушками! Потеряем — добудем другие. А вот артиллеристов новых взять негде.

— Странные вещи говорите, Платон Сергеевич! — замечает Голицын. — Армия собирается стоять насмерть, а вы — отходить.

Вот ведь герой нашелся!

— Умереть дело нехитрое, Михаил Сергеевич, — отвечаю, пыхнув дымом. — А кто Родину защитит? Или в тылу ждет еще одна армия? Нет? Тогда и говорить не о чем. Умирать должны они, — тычу чубуком в сторону французов, — и мы им поможем. Нам еще по Парижу маршировать, забыли?

Офицеры смеются. О том, что пройдем по Парижу, я им говорил, только не верят. Сейчас это кажется невозможным. Но ведь будет!

На деревенской улице показывается Семен. Едет не спеша. Приблизившись, соскакивает на землю.

— Велели ждать приказа, — объясняет в ответ на вопросительные взгляды и достает трубку. — Не угостите табачком, Платон Сергеевич?

Достаю кисет. В этот миг над полем будто прокатился гром — выпалили пушки. Французы начали. Наши батареи дали ответный залп. Не сговариваясь, поворачиваемся к полю. Его заволокло пороховым дымом, который относит легкий ветерок. Пушечных залпов уже не слышно: стоит сплошной рев, от которого закладывает в ушах. Достаю часы — ровно шесть часов.

— Началось! — кричит Семен и крестится. Все повторяют, в том числе я. Помогай нам Бог!

* * *

К восьми утра сводная батарея майора Гусева расстреляла все заряды и потеряла два единорога. У одного ядром разбило лафет, второму угодило в дуло, покорежив ствол. Теперь только на переплавку. Погибли четверо артиллеристов, в том числе фейерверкер, еще двенадцать раненых ратники унесли в тыл. Но французам урона нанесли больше. Единороги Гусева привели к молчанию батареи неприятеля, досаждавшие защитникам флешей. В подзорную трубу Гусев наблюдал, как бомбы, выпущенные из его орудий, падали среди французских пушек и, взрываясь, выкашивали прислугу. Некоторые переворачивали орудия, а одна, угодив в зарядной ящик, воспламенила порох, и мощный взрыв разметал все живое в окружности. Французы не выдержали и снялись с позиций. Защитники флешей встретили их уход радостными криками.

Это не понравилось французским генералам, и они бросили на досаждавшую им батарею конницу. Не менее полка кирасир, сверкая начищенными кирасами и касками с конскими хвостами, понеслись к флешам, размахивая палашами. Казалось, никто и ничто не в состоянии остановить эту железную лавину. Защитники флешей встретили кирасиров огнем, но те, не обращая внимания, пронеслись между укреплениями и вылетели к батарее Гусева. Французам предстояло преодолеть где-то с полтысячи шагов, когда майор приказал: «Пали!».

Десять орудий выбросили из стволов огонь с дымом, но вперед их — жестяные стаканы с картечью. На нужном расстоянии те раскрылись, и тяжелые чугунные шары с силой ударили по людям и лошадям. Они пробивали кирасы и мундиры, ломали руки и ноги, попадая в гребни шлемов, рвали их хозяевам горла подбородочными ремнями. Картечный залп пушек всегда страшен, но единорогов — кратно. Они бьют сильнее и дальше, а картечь у них тяжелая — в полфунта пулька[22]. Двухсотграммовая картечина порой пробивала несколько тел на своем пути. Передние ряды кирасиров будто косой смело, они рухнули, образовав кучи из людей и лошадей. Но французы не были бы французами, если бы смутились подобным обстоятельством. Обтекая павших товарищей, они продолжили атаку. Однако бомбардиры Гусева успели перезарядить орудия и встретили их новым залпом. Они успели дать их еще шесть, после чего остатки полка пустились наутек. Пехота из прикрытия, не успевшая вступить в дело, проводила их улюлюканьем и презрительными криками. А Гусев, отерев пот со лба, приказал привезти из тыла заряды — их не осталось совсем: ни бомб, ни картечи.

Посыльные ускакали, и артиллеристы принялись приводить в порядок позицию. Ставили поваленные неприятельским огнем туры, убирали обломки и трупы. Павших Гусев приказал отнести за позицию и сложить там. Хорошо б, конечно, похоронить, только когда? Вчера по позициям пронесли икону Смоленской Божьей Матери, и все, кто хотел, помолились и получили отпущение грехов. Многие причастились, так что предстанут перед Господом, миновав мытарства. В том, что предстать сегодня предстоит многим, майор не сомневался.

Несмотря на потери, результат боя пока радовал майора. Вчера его артиллерийский батальон определили в резерв, что огорчило офицеров и нижних чинов. Все рвались в дело. Но поздним вечером прибыл посыльный от Кутайсова. Генерал приказал сформировать сводную батарею из полупудовых единорогов и направить ту в распоряжение Багратиона. В штаб Второй армии они прибыли на рассвете. Батарее отвели место за флешами, наказав пресекать попытки французов разбить укрепления артиллерийским огнем. Это пока удавалось. Если бы не промедление с зарядами…

Тем временем сражение продолжалось. Ободренные молчанием единорогов, французы возобновили обстрел флешей и пошли в атаку. Защитникам укреплений пришлось туго. Прискакал какой-то полковник и, не спрашивая Гусева, увел его прикрытие в центральную флешь. Батарея осталась на возвышении сиротой, и это заметил неприятель. Не менее эскадрона кавалерии, обогнув южную флешь, помчалась на замолкшие единороги. В этот раз — уланы. Опустив пики с трепетавшими флажками, они неслись к батарее, и остановить их было некому. Ближняя к ним южная флешь пала: ее затопили солдаты в синих мундирах и в киверах с красными султанами.

Артиллеристы похватали банники и ганшпуги, кто-то выдрал оглоблю из повозки, но большинство обнажили тесаки. Гусев и его офицеры вытащили из ножен шпаги. Все прекрасно понимали, что с таким оружием они уланам на один зубок, но сдаваться никто не собирался. Гусев успел подумать, что неприятель захватит его единороги, и это будет горшей потерей для русской армии, чем гибель двух сотен артиллеристов. Виновным назовут его. Плевать начальству, что у них не было зарядов, важен сам факт.

До уланов оставалось чуть более сотни шагов. Гусев уже различал их лица — потные и красные от возбуждения, как внезапно откуда-то сбоку грянул пушечный залп — мощный и слитный. Передние ряды уланов, словно наткнувшись на невидимую преграду, полетели на землю. Следом, как будто толстую ткань разорвали, ударили ружья — много. Их залп вместе с пушечным, смел не менее половины эскадрона. Уцелевшие уланы развернули коней и, погоняя их, понеслись прочь. Им вслед устремились неизвестно откуда взявшиеся казаки. Вопя и улюлюкая, они настигали отставших французов и кололи их в спины пиками.

Гусев повернул голову. Слева от батареи, где-то в сотне саженей, стоял строй егерей в зеленых мундирах и восемь пушек. «Шестифунтовки, — определил майор опытным глазам. Егеря заряжали ружья, а артиллеристы суетились у орудий, прочищая стволы банниками. — Кто это? — удивился Гусев. — Откуда взялись?»

Словно отвечая на его мысли, от егерей отделись два офицера и поскакали к батарее. Скоро они приблизились, и Гусев разглядел их горжеты — майор и подпоручик. Он шагнул навстречу гостям и поднес руку к киверу.

— Майор Гусев, командир сводной батареи единорогов. С кем имею честь?

— Командир отдельного батальона конных егерей при князе Багратионе майор Спешнев, — козырнул ему старший из офицеров. — А это мой помощник подпоручик Руцкий.

— Тот самый? — не сдержался Гусев. — Который вышел последним из Смоленска? Чьи песни в армии поют?

Он внимательно всмотрелся в лицо подпоручика. Надо же! Встреча какая! Подпоручик выглядел обыкновенно, разве что за его спиной висело не подобающее офицеру ружье без штыка.

— Он, — улыбнулся Спешнев. — Что тут случилось, майор? Почему не стреляли? Где прикрытие?

— Прикрытие увели, а у нас заряды кончились, — вздохнул Гусев. — Много по французам палили. Две батареи к молчанию привели, заставив сняться с позиций. Послал за зарядами, но их не привезли.

— По пути сюда мы обогнали упряжки с зарядными ящиками, — сказал Спешнев. — Не заметил, чтобы они спешили.

— Я им задам! — пообещал Гусев. — А вы к нам в прикрытие?

— Нет, — покачал головой Спешнев. — Мимо проезжали и решили помочь. У нас приказ командующего отбить у неприятеля южную флешь и удерживать ее до подхода резерва.

— Вас же мало, — удивился Гусев. — Там полк надобен.

— Воюют не числом, а умением, — улыбнулся Спешнев.

— Благодарю вас, майор! — сказал Гусев. — Выручили. За мной должок.

— Сочтемся! — кивнул Спешнев. — Не прощаюсь, майор. Даст бог, свидимся. Считай, рядом стоим.

Он развернул коня и поскакал к батальону. Следом устремился подпоручик. Все это время он не сказал ни слова, только с любопытством смотрел на единорогов и артиллеристов. Гусеву почему-то показалось, что с удовольствием. «Неразговорчивый какой», — подумал он. Достав из кармана подзорную трубу, он стал наблюдать за действиями егерей. Те, выстроившись в ротные колонны, шагали к захваченной флеши. Впереди артиллеристы катили пушки — запрягать в них коней не стали. «Правильно, — оценил Гусев, — тут не более полуверсты. — Хотя мои единороги так не покатишь — надорвешься».

Тем временем егеря приблизились к тыльной, открытой части флеши саженей на сто. Навстречу им стали выбегать французы и строиться в шеренги. Однако завершить им это не позволили. Шестифунтовки, замерев, дали залп, который снес несколько десятков неприятелей, посеяв среди них хаос. Гусев видел, как командир французов в шляпе с плюмажем, возвышаясь на лошади, кричал и махал шпагой, пытаясь собрать своих бойцов снова в строй. Возможно, ему бы это удалось, как вдруг он схватился за грудь и сполз с седла. Переведя окуляр на егерей, Гусев увидел, как Руцкий ставит к ноге дымящееся ружье. «Надо же! — удивился майор. — С такой дистанции угодил. Наверное, у него штуцер».

Тем временем залп дали другие егеря. Французов у флешей будто косой срезало — егеря стреляли метко. Неприятель заметался, и Гусев ожидал, что егеря бросятся в штыки, однако они не стронулись с места. Стояли на месте и палили издалека. Им помогали пушки. Скоро возле флешей французов не осталось: кто пал мертвым, кто убежал, а кто спрятался внутри укрепления. По команде Спешнева егеря подошли ближе и вновь дали залп — на этот раз внутрь флеши. Только после этого русские вошли внутрь, и скоро над флешью взмыло знамя с орлом и Андреевским крестом. Артиллеристы, наблюдавшие за боем, встретили его радостными криками.

— Славно воют! — воскликнул капитан Прошкин, подойдя к Гусеву. — Заметили, что не пошли в штыки, а вычистили флешь артиллерийским и ружейным огнем? Берегут солдат.

— Так это летучий батальон Багратиона, — ответил майор. — Я про них много слышал, еще когда рота была. Бьются лихо. Пушки их видели? Все трофейные. Отбили у неприятеля и пользуют.

— С припасом незадача, — заметил капитан. — Наши ядра не подойдут — калибр другой[23].

— Зачем им ядра? — пожал плечами Гусев. — С пехотой накоротке бьются. Тут картечь, а ее можно самим в заряды связать. Вы вот что, Игнат Тимофеевич, — добавил, заметив показавшиеся упряжки с зарядными ящиками, — разберитесь, почему с зарядами медлили, и доложите мне. Так не годится! Не случись этих егерей, нам бы головы свернули. Не уланы, так пехота из захваченной флеши. Мы тут с неприятелем бьемся, а они прохлаждаются! — он указал на упряжки.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие! — козырнул Прошкин и направился к обозу. Гусев отвернулся к флеши и поднес к глазу подзорную трубу. Поверх брустверов мелькали тела: егеря выбрасывали наружу трупы врага. Другие выносили с тыльной стороны и складывали их на траву за флешью. «Это своих», — догадался майор и вздохнул — тел было много. Вернувшиеся из погони казаки обдирали трупы врагов — в том числе убитых единорогами кирасиров. Гусев только головой покачал: нашли время! Хотя чего взять с этих башибузуков?

Спустя полчаса, когда с виновными разобрались, а единороги зарядили и приготовились стрелять — перед флешами вновь зашевелились французы, на батарею прискакал казачий урядник.

— Это вам, ваше высокоблагородие! — сказал, козырнув Гусеву. После чего, наклонившись с седла, положил у его ног мохнатый ранец из телячьей кожи. — Его высокоблагородие майор Спешнев велели передать — в знак уважения и боевой дружбы, как они сказали.

Казак снова козырнул и ускакал.

— Что там? — полюбопытствовал подошедший Прошкин.

— Гляньте! — предложил майор.

Капитан присел, отстегнул клапан и достал из ранца манерку. Сорвал жестяной стакан и понюхал содержимое.

— Бренди, — сообщил, улыбнувшись, и надел стакан обратно. Отставив манерку в сторону, достал другую. Эту только потряс нас ухом. Затем извлек большую жестяную банку. — Это что? — произнес, с удивлением разглядывая незнакомый предмет.

— Французская еда, — сказал Гусев. — Мясо, запечатанное в железо и прокипяченное. Не портится несколько месяцев. Видел я такие, правда, пробовать не довелось. Говорили: вкусно.

— Попробуем, — согласился Прошкин и отложил банку в сторону, после чего извлек из ранца что-то, завернутое в тряпицу. — А это что?

Отбросив углы ткани, он с изумлением уставился на часы с цепочками. Блестящие серебряные корпуса, один даже золотой.

— Один, два, три, четыре, — пересчитал капитан. — Ровно по числу офицеров батареи.

Он встал и вопросительно посмотрел на майора. Гусев понял, о чем подумал подчиненный. Часы у офицеров батареи были (без них артиллеристу нельзя), но какие? Сменившие не одного хозяина, в латунных корпусах, чиненые-перечиненные. Понятно, где взял эти казак. В другое время Гусев решительно отказался бы от такого подарка — мародерства он не любил, но события, происшедшие этим утром, что-то поменяли в нем. «Пусть люди порадуются! — решил майор. — Неизвестно доживем ли до вечера».

— Раздайте часы офицерам, Игнат Тимофеевич! — сказал, улыбнувшись. — Французское бренди и еду попробуем позже. Нам воевать.

— Слушаюсь! — ответил капитан и, взяв золотые часы, сунул их в руку майора, после чего заспешил прочь.

Гусев, покачав головой, откинул крышку подарка. Взглянул на циферблат. Без четверти девять. Трех часов не прошло после открытия ими огня, а будто день воевали. Он окинул взглядом батарею. Бомбардиры, покончив с наводкой, стояли у единорогов, ожидая команды. В руках фейерверкеров дымились пальники. Офицеры, застыв, смотрели на Гусева.

Майор спрятал часы в карман и поднял руку.

— Батарея! По неприятелю, гранатами — пли!..

Глава 5

5.

Дело для нас нашлось в восемь утра. Прискакал адъютант и передал приказ Багратиона идти к южной флеши.

— Донесли, что захвачена неприятелем, — сообщил Спешневу. — У командующего не осталось резервов — ушли на линию. Француз давит по всему фронту. Теперь ясно: главный удар здесь. Князь послал к Кутузову в Горки, просит подкреплений. Вам приказано флешь отбить и удерживать до прихода резерва.

— Слушаюсь, — козырнул Спешнев и отдал команду: — Батальон! В ротные колонны! Шагом марш!

И мы пошли. Почему не поскакали? Во-первых, недалеко, во-вторых, ехать верхом по Бородинскому полю — смерть кликать. Воздух напоен металлом. Ядра летели с двух сторон, и смахнуть с коня всадника для них не составляло затруднения. Потери несли даже не вступившие в дело резервы — у тех командиров, которые не захотели отдать команду солдатам сесть или залечь. Неприятель мог принять нас за кавалерийское соединение и обстрелять прицельно. Нам это надо? Так что отогнали лошадок в тыл, оставив их только для офицеров — им пешком ходить не комильфо. Ну, а угодят ядром — судьба такая. На конях остались еще казаки, но полусотня вряд ли вызовет интерес у французских артиллеристов.

Поле, по которому мы шли, было усыпано ядрами, картечными и ружейными пулями. Их словно сеяли здесь — долго и тщательно. Иногда ядро падало, на пути колонны, и, шипя, крутилось на месте. Солдаты обходили его, не пытаясь откатить с дороги. По распространенному мнению, даже такое ядро в состоянии оторвать ногу — лучше не трогать от греха. По пути к флеши батальон смахнул эскадрон улан, нацелившихся на нашу батарею, — куда им против восьми пушек. Заодно познакомились с артиллеристами. Я смотрел на них с удовольствием. Багратион прислушался к моему совету, а Кутайсов дал пушки. Причем, сообразил свести вместе единороги — эти исключительно русские орудия, сочетающие в себе достоинства пушки и гаубицы. Для контрбатарейной борьбы — самое то. Основу боевого комплекта единорогов составляют гранаты. Ядром в пушку противника попасть сложно, а разрыв гранаты в расположении батареи выкашивает прислугу орудий. Стреляли русские пушкари метко, и это дало результат. В моем времени к девяти утра флеши уже неоднократно переходили из рук в руки, пока их окончательно не захватили французы. Здесь им удалось взять только южное укрепление, да и то они обошли его с фланга, о чем свидетельствовали наваленные с тыла флеши трупы в синих мундирах.

Пришел и наш черед воевать. Тут я воочию убедился, что значит новые тактика и пули в масштабе батальона. Французы высыпали нам навстречу и попытались дать бой в классических шеренгах. Ну, ну… Мы спокойно расстреляли их с расстояния, недоступного для их мушкетов. Пули Нейслера разили врага исправно. Могли обойтись и без них. Даже две пушки остановят полк, а у нас их восемь. Три залпа, и мы вошли во флешь. А там…

Как пахнет война? Я рос в деревне, и дед, заменивший мне отца, держал кабанчика. Осенью его резали. Я при этом не присутствовал — прятался в доме, но, как вопли стихали, выходил. Убиенного свинтуса клали на доски, настеленные на козлы, и дед осмаливал его из паяльной лампы, поливая сожженную щетину горячей водой и скобля ее ножом. Затем тушу начинали «разбирать». Доставали сердце, легкие, печень, почки… Эмалированной кружкой дед вычерпывал из грудины кровь, которая шла в колбасы. Я за всем этим с любопытством наблюдал. Возле туши пахло кровью и внутренностями — тот самый «нутряной» запах, который с таким смаком обоняли классики деревенской прозы СССР. Их книгами восхищалась моя бабушка — учительница русской литературы, и заставляла внука читать.

Повзрослев и поступив в медицинский колледж, я узнал, что человек с разрезанной брюшиной пахнет точно так же как кабан. И ничего восхитительного здесь нет — это запах смерти. Он и стоял в захваченной нами флеши: смердело кровью и разорванными внутренностями. Укрепление заполняли трупы, местами в несколько слоев. Спешнев немедленно распорядился очистить флешь, чем егеря и занялись. Французов выбрасывали за бруствер, своих выносили за укрепление и складывали на траве. Сначала в ряд, а затем в штабель — слишком много набралось тел. Я занялся ранеными. Их было немного. Егеря не пострадали — французы не успели выпалить, а защитников флеши враги добивали штыками. Уцелели единицы. Разозлившись, я вознамерился приказать поступить также с ранеными французами, но Семен не позволил.

— Ты что? — сказал, отведя меня в сторонку. — Какая слава о нас пойдет? Да и генерал, узнав, не помилует. Нельзя так!

А им можно? Ладно, еще в горячке боя. При отступлении из Москвы конвой из испанцев, португальцев и поляков убьет две тысячи русских пленных солдат и офицеров. Им хладнокровно разобьют головы дубинами. Эта казнь вызовет возмущение даже у французов, о чем с негодованием напишет Коленкур[24]. Он опасался получить симметричный ответ и, к слову, не зря…

— Ладно, — сказал я Семену, — но лечить их не буду. Прикажи оттащить в сторонку и пусть дохнут.

Перевязанных раненых увезли в тыл, а мы, пользуясь паузой в сражении, занялись обустройством позиции. Вытащили из флеши неисправные пушки, вкатили вместо них свои, не забыв оставить по паре снаружи. Хрен вы нас обойдете! В разгар этой суеты подошел Чубарый.

— Хлопцы дуван собрали, — сообщил вполголоса. — Часы, выпивка, деньги. Когда делить будем?

— Не время! — покрутил головой Семен. — Потом.

— Ты вот что, Гордей, — вмешался я. — Свези подарок артиллеристам, — указал на батарею единорогов. — Выбери им часов, ну, и еще что-нибудь.

— Это с чего? — насупился хорунжий.

— Кирасиров, которых вы чистили, побили артиллеристы, — пояснил я. — Во-вторых, они наша надежда и защита. Вот подтянут французы пушки и расстреляют нас во флеши, как курей в птичнике. А единороги не позволят.

— Свези! — подтвердил Спешнев. — В знак нашего уважения и…

— Боевой дружбы, — подхватил я.

Семен подтвердил это кивком. Чубарый козырнул и отошел. Спустя пару минут к батарее ускакал казак с ранцем. Надеюсь, хорунжий не поскупился. Жадноват казачок. Как-то по пьяни проговорился: у него уже двенадцать часов, не считая зажиленного золота, серебра и другого хабара. На Дон вернется богатым казаком. Купит себе хутор и заживет барином. Крепостных на Дону нет, но батраки имеются. Вот они и будут пахать на героя войны. У каждого свои мечты…

В девять тридцать французы попробовали нас на зуб. Для начала, подтянув пушки, угостили ядрами. Те били в фасы, выколачивая из них фонтаны каменистой земли, свистели поверх флеши, новобранцу, высунувшемуся посмотреть на неприятеля, оторвало голову. Его пример послужил уроком другим. Егеря укрылись за фасами и терпеливо ждали окончания обстрела. Пушки откатили от бойниц — ядра залетали и туда, а казаков Семен отослал в тыл. Толку от них в позиционном бою никакого.

Стреляли лягушатники метко и вполне могли сравнять флешь с землей, но вмешались единороги Гусева. Несколько залпов, и огонь пушек стал слабеть, пока не утих вовсе. Выглянув за бруствер, я увидел в подзорную трубу: французы увозили пушки, причем, две, поваленные, остались на месте. Метко бьют подчиненные майора! Это, впрочем, не сулило передышки. Поле перед флешью заполнили солдаты в синих мундирах, и их было много.

— Не менее бригады, — оценил Спешнев, встав рядом. — Вот же бляди!

— Еще какие! — согласился я. — Ну, что, Семен? Покажем лягушатникам, где раки зимуют?

— Пушки на позиции! — закричал он вместо ответа. — Егеря — к брустверам! Первая шеренга стреляет, вторая передает ружья, третья заряжает. Без команды не стрелять, целиться с толком. Приготовились!

Я снял с плеча штуцер. Офицеру с ним не полагается, но кто ж мне запретит? Проверил порох на полке и взвел курок. Такие же щелчки пробежали вдоль фаса флеши, заглушив на миг отдаленный рокот барабанов. Французы пошли в атаку.

Развеваются знамена, бьют барабаны, офицеры шагают впереди, задавая тон наступлению. Сверкают на солнце начищенные штыки и золотое шитье. Красиво идут французы. Не случайно в моем времени Багратион, видя это, кричал: «Браво!» Но война не театр. До французов оставалось с полкилометра, когда Семен крикнул:

— Орудия — пли!

Восемь пушек: четыре во флеши и столько же снаружи дали залп. Пахнущий тухлыми яйцами пороховой дым на миг закрыл нам обзор. Но ветер снес его, и стало видно, что пушкари угодили точно. Шагавших впереди первого полка офицеров словно ветром смело. Упал и орел на палке. Там на миг возникла суета, но вот орел вновь взмыл в воздух, и полк продолжил наступление.

— Орудиям стрелять по готовности! — крикнул Семен. — Через три выстрела перейти на ближнюю картечь.

«Зыков и Кухарев сами сообразят», — подумал я, но поправлять Семена не стал. Не стоит ронять авторитет командира.

Пушки забухали вразнобой. Каждый их выстрел проделывал в наступавших колоннах брешь. Они тут же затягивались, и французы продолжали идти вперед, уже без боя барабанов — барабанщики погибли, но по-прежнему неудержимо. Казалось, никто и ничто не состоянии их остановить.

— Как бы до штыков не дошло! — выдохнул Семен, когда французы приблизились на прицельную дальность штуцеров. Подчиняясь команде, егеря с ними переместились к острому углу флеши и вскинули ружья к плечам, однако выпалить не успели. Ахнул залп единорогов. Подойдя к флеши, французы оказались в досягаемости их огня, чем Гусев и воспользовался. Тяжелая картечь русских пушек буквально смела шеренги французов, и это стало последней каплей в полной крови чаше атакующих. Они повернулись и побежали.

— Молодец Гусев! — Спешнев снял кивер и вытер обшлагом мокрый лоб. — Вернул должок. Хотя бы полчаса отдохнем.

Семен ошибся. Не успел пороховой дым развеяться над полем, как во флешь влетел всадник. Был он в перепачканной землей мундире, без головного убора и с перевязанной полотняным бинтом головой. На серой ткани отчетливо проступала кровь.

— Кто старший офицер? — закричал гость, не слезая с седла.

— Майор Спешнев, — шагнул вперед Семен.

— Командир Астраханского гренадерского полка полковник Буксгевден. Как старший по чину подчиняю вас себе. Берите людей и следуйте за мной.

— Извините, ваше высокоблагородие, но вынужден отказать, — раздул ноздри Семен. — Имею личный приказ командующего армией удерживать южную флешь до подхода подкрепления. Вы не вправе это отменить.

Полковник сверкнул взором, но, натолкнувшись на холодный взгляд Семена (и мой тоже), увял. А вот нечего решать свои проблемы за счет других!

— Спешнев, голубчик, — произнес полковник просительно. — У меня вот-вот флешь захватят. Людей осталось менее роты, а пушек нет вовсе. У вас их вон сколько! Жмет супостат. Выручи! Мы же русские люди!

Семен посмотрел на меня. М-да. Как припрет, так все резко становятся русскими. И что делать?

— Можно выделить роту с орудиями, — сказал я, подумав. — Думаю, четырех хватит. Отгоним французов и вернемся.

— Не возражаете? — Семен посмотрел на полковника.

— Да! — кивнул тот.

— И еще, — добавил Семен. — У нас отдельный батальон егерей, и воюем мы по-своему. Командовать будет мой офицер.

Полковник энергично закивал.

— Ведите, Платон Сергеевич! — Спешнев посмотрел на меня.

Я? Ну, да, инициатива имеет инициатора. Глянул на смотревших на меня ротных. Рюмин и Голицын явно рвутся в бой, желая отличиться, Синицын таким желанием не горит. Умен бывший фельдфебель. Ну, что же, я кому-то обещал дело.

— Поручик Голицын! Командуйте!

— Рота! — закричал обрадованный поручик. — Стройся!

Спустя пару минут егеря топали к северной флеши. Следом артиллеристы Кухарева катили пушки. Сам бывший фейерверкер трусил на лошадке, которую ему каким-то чудом удалось сохранить. Мы своих велели отогнать в тыл — в противном случае покрошило бы ядрами. Во главе отряда ехал Буксгевден. Идти оказалось недалеко — флеши стояли компактно, и, спустя десять минут, мы увидели, что полковник нисколько не преувеличил: французы уже лезли на фас укрепления.

— Кухарев! — крикнул я, обернувшись.

— Понял, ваше благородие! — козырнул прапорщик и, не слезая с лошадки, скомандовал: — Пушки в линию! По неприятелю залпом, — он сделал паузу, давая возможность артиллеристам выполнить команду и прицелиться. — Пли!

Орудия мы везли заряженными, фейерверкеры несли тлеющие фитили. Шестифунтовки выбросили из стволов огонь и дым, а вместе с ними — картечь. Она буквально смела синие мундиры с ближнего к нам фаса флеши. Окружавшие ее французы отшатнулись и развернулись к нам.

— Ро-о-та! — закричал Голицин. — В три шеренги стройся! Готовсь!

— Что он делает? — подскакал ко мне Буксгевден. — До неприятеля слишком далеко — не менее двухсот шагов. Сожжете заряды впустую.

— Не мешайте, ваше высокоблагородие! — процедил я сквозь зубы. — Вы просили помощи, мы ее оказываем.

В этот момент грохнул залп, следом — другой и третий. Стреляла первая шеренга, следующие передавала им заряженные ружья. Когда дым рассеялся, стало видно, что пули штуцеров и мушкетов нашли цели: у бруствера флеши валялось несколько десятков тел в синих мундирах. Ну, так вперед роты ставят лучших стрелков.

Французы заволновались, офицеры попытались выстроить их в шеренги. Так мы вам и позволили! Шестифунтовки, перезаряженные артиллеристами, дали новый залп. Картечь проделала в толпе синих мундиров зияющие бреши. Французы дрогнули и отхлынули от фасов.

— Вперед! Бей их, ребята! — заорал полковник и, вытащив из ножен шпагу, поскакал к флеши. Вот ведь идиот!

— Вперед! — закричал Голицын и со шпагой в руке побежал следом. За ним устремились егеря. Блядь! Два идиота.

Я побежал за ротой, крича: «Стой!». Но, захваченные порывом командиров, егеря не слушали. Одни, подлетев к флеши, ворвались в нее и заработали штыками. Другие занялись этим снаружи фасов. Я в эту мясорубку не полез. Стоял и смотрел, мысленно матерясь. К счастью, большинство французов успели убежать. Оставшиеся сопротивлялись слабо. Большинство бросили ружья и закричали: «Пардон!» Убивать их стали. Отвели в сторону и усадили на траве, приставив часового. Ко мне подошел сияющий Голицын.

— Победа! — заявил радостно. — Неприятель отбит, флешь взята.

— Потери? — спросил я.

— Всего восемь убитых, двенадцать ранены.

— Вы заслужили свой орден, Михаил Сергеевич, — процедил я. — Если повезет выжить, майор Спешнев подаст реляцию командующему. Я, в свою очередь, попрошу Семена Павловича отчислить вас из батальона.

— Отчего? — изумился он.

— За глупость. Мы могли расстрелять французов издалека, как сделали это в южной флеши. Ее взяли без потерь. А вы положили шестую часть роты своей мальчишеской выходкой. А ведь не первый день с нами и должны знать, как следует воевать.

— Избавьте меня, подпоручик, от ваших поучений! — вспыхнул Голицын. — В конце концов я старше вас чином.

— Чин не заменяет ума…

Я не договорил. Подбежал санитар.

— Ваше благородие! — закричал на ходу. — Там полковника ранили. Совсем плох, вас зовет.

— Веди! — сказал я и поспешил за солдатом.

Полковник нашелся у бруствера. Лежал на расстеленной на земле шинели, положив обе руки на живот. Бледное лицо, пальцы в крови. Я снял штуцер, и сдвинул на живот свою санитарную сумку.

— Чем это вас? — спросил, опускаясь на колени.

— Штыком, — слабым голосом ответил Буксгевден. — Сбоку подскочил, сволочь!

— Посмотрим!

Я снял его ладони с живота, ножницами взрезал мундир и рубашку. Из раны на животе толчком выплеснулась темная кровь. Штыком ударили ближе к боку, судя по проекции, задета селезенка. Кровотечение не сильное, но постоянное. Я достал из сумки салфетку с вложенной в нее корпией, положил ее на рану, затем, приподымая полковника с помощью подбежавшего лекарского помощника, наложил бинт и закрепил его булавкой.

— Вы лекарь? — спросил Буксгевден после того, как я закончил.

— Да. Учился за границей.

— Странно видеть лекаря в офицерском мундире. Я умру?

— Все в руках Божьих, — ответил я. — У вас задета селезенка. Кровотечение не сильное, из чего следует, что разрез небольшой. Если другие органы не повреждены, есть шанс выжить.

— Спаси вас Бог! — сказал он. — Но я выбыл из строя. Других моих офицеров не осталось. Кому-то из вас следует возглавить оборону флеши.

Здрасьте! Но полковник прав: флешь бросать нельзя. М-да, сходили за хлебушком…

— Наверное, поручику. Он старше чином, — продолжил Буксгевден.

Этот мудак всех людей положит…

— А я должностью. Вы сами слышали приказ командира батальона.

— Помогай вам Бог! — сказал Буксгевден[25] и закрыл глаза.

Я встал и отправился к другим раненых. Многих уже успели перевязать санитары, на мою долю пришлось трое. Я наложил повязки и осмотрел остальных. Раны тяжелые, ну, так с легкими солдаты не обращались. Заматывали их тряпицами и оставались в строю. Из тех, кем занимались санитары, половина не выживет. Чертов Голицын!

— Отвезти в тыл, — велел я унтер-офицеру из санитаров, указав на раненых. — Заодно отконвоируйте пленных — лишние они здесь. Возьмите в помощь солдат. В лощине, должны быть повозки. Приведите их, погрузите, сами оставайтесь здесь. Понадобитесь.

Унтер кивнул и стал распоряжаться. Я побрел к флеши. Возле входа в нее стояли егеря и артиллеристы. В стороне — уцелевшие гренадеры Буксгевдена. Меня они встретили вопросительными взглядами.

— Вот что, братцы! — сказал я громко. — Полковник Буксгевден поручил нам оборонять флешь — более некому. Будем стоять насмерть. Понятно?

— Так точно, ваше благородие! — загомонили солдаты.

— Но перед тем, как умереть, умоем француза кровью. Вы лучшие солдаты армии Багратиона. Мы уже заставили неприятеля дорого заплатить за попытку сбить нас с позиции. Увеличим этот счет. Слушай приказ! По врагу только стрелять, штыком отбиваться, только если француз ворвется в флешь. Тоже и артиллеристам. Последний выстрел в упор, после чего беритесь за тесаки и ганшпуги. Не подведите, братцы! На нас сейчас смотрит вся Отчизна. Велика Россия, а отступать некуда — за нами Москва!

— Ура! — крикнул кто-то из солдат, остальные поддержали.

Вот так! Солдат должен знать, за что умирает.

— По местам! Флешь подготовить к обороне, артиллеристам выбрать позиции: основную и запасную.

Егеря разбежались. Ко мне подошел Голицын.

— Я отстранен от командования? — спросил, кусая губы.

— Бог с вами, Михаил Сергеевич! — покрутил головой я. — Занимайтесь ротой, но командовать обороной буду я. Для начала возьму под начало гренадеров Буксгевдена. Следует объяснить им наши правила.

— Благодарю, Платон Сергеевич! — козырнул он и пошел к флеши. Я повернулся к гренадерам — они остались у входа.

— Кто старший?

— Фельдфебель Куницин, — отрапортовал немолодой солдат в порванном мундире и с черным от порохового дыма лицом.

— Сколько людей в строю?

— Сорок шесть со мной, ваше благородие.

— А было?

— Его сиятельство граф Буксгевден привел к флешам полк. Мы отбили их у неприятеля, после чего каждую занял батальон, — он замялся, — ну, то, что от него уцелело.

— Понятно, — кивнул я. — А теперь слушай меня. Воевать будем так…

* * *

Левый фланг держался. К полудню корпус Понятовского захватил Утицу, но это оказалось единственным успехом неприятеля. Сражались и флеши, хотя должны были пасть — французы не прекращали атак. В подзорную трубу Багратион видел, как полки неприятеля шагали к укреплениям, оттуда начинали палить пушки, потом в дело вступали ружья, и французы, усеяв поле телами, откатывались. Но с каждой атакой огонь защитников слабел. И этого следовало: флеши падут. Багратион собирался лично вести в бой остатки резервов, как пришла помощь: Барклай де Толли прислал корпус Багговута. Сделал это сам, без приказа Кутузова, и Багратион мысленно поблагодарил старого недруга, пообещав себе, что непременно извинится перед ним при личной встрече. Если выживет.

Отправив дивизию принца Вюртембергского к флешам (вместе с ней ушел и командир корпуса), а дивизию Олсуфьева — к Утице, Багратион почувствовал облегчение. 24 батальона пехоты и 72 орудия — это сила. Хотя, генерал отдавал себе в том отчет, хватит ее ненадолго. Растает, как оборонявшие эти направления дивизии и полки его армии. Но посмотреть на действия подкрепления Багратион все же захотел. Велев подать лошадь (генерал не любил ездить верхом, но не в коляске же отправляться к позициям?), командующий сел в седло и в сопровождении адъютантов отправился в поле. Сначала посмотрел, как дивизия Олсуфьева стремительным ударом выбила поляков из Утицы, вернее, места, где та стояла (деревня сгорела еще утром), а затем направился к флешам. Близко подъезжать не стал: Багговут мог обидеться, посчитав, что ему не доверяют; встал неподалеку. В подзорную трубу Багратион видел, как солдаты в зеленых мундирах затопили укрепления, как скачут возле них офицеры, а артиллеристы расставляют орудия. Пару часов за флеши можно не переживать. Обрадованный этой мыслью, генерал опустил трубу, потому не сразу заметил, как от флешей отделился отряд и направился в его сторону.

— Кто это? — спросил Багратион, разглядев его позже. — Отчего движутся в тыл?

Один из адъютантов немедленно сорвался с места и поскакал к отряду. Генерал видел, как он приблизился к отступавшим, что-то спросил и развернул коня.

— Отдельный летучий батальон майора Спешнева, ваше сиятельство, — доложил, подскакав к командующему. — Возвращаются в соответствии с вашим приказом.

«Ах, да, — вспомнил Багратион, — я велел Спешневу вернуться после подхода резервов. Правда, не ждал, что он уцелеет».

Поблагодарив адъютанта кивком, генерал стал ждать, пока батальон, вернее, то, что от него осталось, подойдет ближе. Егеря его тоже заметили. Шагавший впереди майор что-то прокричал, колонна подтянулась и пошла в ногу. Даже артиллеристы, катившие пушки следом, выровнялись.

«Они и пушки сохранили! — удивился Багратион. — Молодцы!» Тем временем егеря подошли совсем близко, и генерал разглядел закопченные пороховым дымом лица, порванные мундиры и избитые кивера. У некоторых егерей их вовсе не было.

— Батальон, стой! — скомандовал Спешнев. — На-ле-во! На караул!

Строевым шагом подойдя к командующему, он вскинул ладонь к киверу.

— Ваше сиятельство! Отдельный летучий батальон егерей возвращается к месту дислокации в соответствии с вашим приказом. Защищали южную и северную флеши, кои перед этим отбили у неприятеля. Отражено три атаки французов.

— Потери? — спросил генерал.

— 98 нижних чинов и один офицер. Погиб поручик Голицын, — Спешнев вздохнул. — Ранен, но остался в строю командир артиллерийской роты штабс-капитан Зыков. Огнем неприятеля разбиты три пушки. Вывезти их нет возможности — французская артиллерия расстреляла упряжки. Погибли двое ездовых и большинство коней. Уцелевшие разбежались. Зарядов к орудиям нет, у солдат осталось не более десяти патронов на душу.

«Это он извиняется, — понял Багратион. — Господи, какой же молодец!»

Спрыгнув с лошади, он подошел к майору и крепко его обнял.

— Благодарю, Семен Павлович! — сказал, отступив. — Видел, как вы дрались. Орлы! Слушай меня! — повернулся он к адъютанту. — Всех офицеров батальона представить к орденам. Нижним чинам десять… нет, пятнадцать крестов. Выдать сегодня же! Погоди, не нужно, сам вручу. Тяжко пришлось? — спросил Спешнева.

— Нелегко, — кивнул тот. — Не чаяли выжить. Но с Божьей помощью… — майор перекрестился. Багратион последовал его примеру.

— Просьбы есть? — спросил участливо.

— Во флешах к нам присоединились гренадеры Астраханского полка — те, что уцелели. Осталось двадцать восемь нижних чинов. Их полк погиб, командир тяжело ранен, других офицеров нет. Прошу разрешения оставить солдат в батальоне. Они храбро дрались.

— Хорошо, — кивнул Багратион и добавил: — я слышал про ранение Ивана Филипповича, главнокомандующему о том донес. Даст бог выживет.

— Руцкий говорит: шанс есть.

— А, твой певун, — улыбнулся генерал. — Как показал себя в деле?

— По просьбе полковника Буксгевдена повел роту и четыре пушки в северную флешь. Отбил ее у неприятеля. После гибели Голицына, возглавил оборону укрепления и сумел отразить две атаки французов. При этом под его началом была неполная рота егерей и взвод астраханцев. Ходатайствую о присвоении подпоручику Руцкому следующего чина.

— Он и этот только-только получил, — проворчал Багратион. Руцкого он не жаловал. Странный лекарь, надевший офицерский мундир, раздражал командующего своим независимым поведением и неведомо откуда взявшимися знаниями, коим у такого человека, если рассудить, взяться неоткуда, но, подишь ты, имелись. Не получивший хорошего образования, Багратион завидовал тем, кому это удалось. Но если к выпускникам Пажеского корпуса или кадетских училищ он относился спокойно, то этот выходец из Европы, успевший послужить Бонапарту, действовал ему на нервы. В то же время генерал понимал: Руцкий полезен: и как офицер, и как предсказатель намерений неприятеля. Главный удар французов он угадал безошибочно, как и их фланговый обход под Смоленском. — Ладно, — сказал Багратион, увидев огорченное лицо Спешнева. — Подумаю.

— Ваше сиятельство! — внезапно раздался крик адъютанта. — Гляньте!

Все невольно посмотрели в сторону, куда он указывал. С юга надвигалась лавина. Не менее полка кавалеристов в синих мундирах, с пиками, на которых трепетали флажки, мчались к кучке русских солдат и офицеров.

— Поляки! — с ужасом сказал адъютант, опуская подзорную трубу. — Прорвались!

На мгновение все стоявшие вокруг генерала онемели, в том числе и он сам, потому что представили, что произойдет с ними спустя несколько минут. Первым нашелся Спешнев.

— Батальон! — закричал, надсаживая голос. — К отражению кавалерийской атаки в три шеренги становись! Пушки вперед!

«Зачем пушки? — подумал Багратион. — У них же нет зарядов». Однако, глянув на фейерверкеров с тлеющими фитилями в пальниках, сообразил, что орудия артиллеристы Спешнева притащили с зарядами в стволах. Наверное, не успели выпалить по неприятелю.

— Ваше сиятельство! — подвел к нему коня адъютант. — Скорей! Скачем в Семеновское. Там полк драгун.

— Не успеем, — процедил генерал, и это было правдой. Поляки были уже совсем близко. Багратион ясно видел, что не успевают даже пушкари, лихорадочно катившие орудия перед строем егерей. Он вытащил из ножен шпагу. Смерти генерал не боялся, но погибнуть так глупо — за позициями своей армии, от пики польского улана…

В следующий миг произошло неожиданное. Со стороны Семеновского вылетела полусотня казаков и, вопя и улюлюкая, на полном ходу врезалась в фланг польских кавалеристов. Те от неожиданности встали и подались назад. Казаки же, сбив ближних к ним всадников пиками, выхватили из кобур пистолеты и разрядили их в противников. После чего схватились за сабли. Но поляки не зря считались лучшими кавалеристами Европы. Самоубийственная атака сынов Дона если и привела их в замешательство, то буквально на миг. Прозвучала команда, уланы развернулись фронтом к казакам, в следующую минуту, волна всадников в синих мундирах и черных киверах поглотила храбрецов, а когда отхлынула, на поле остались кони без всадников и тела на вытоптанной земле.

Однако смерть Чубарого и его людей — а это были они, дорого обошлась полякам. Несколько минут заминки дали возможность артиллеристам Спешнева поставить пушки в линию и навести их на врага. Грянул залп. Пять снопов картечи проделали в строе уланов зияющие бреши. Следом ударили ружья. Их залп буквально смел передовые шеренги всадников.

Но поляков было много, в несколько раз больше, чем пехотинцев, и ими командовал решительный офицер. Прозвучала команда, и уланы, опустив пики, ринулись на обидчиков. Однако, подскакав ближе, наткнулись на ежа: русские егеря успели перестроиться в каре. Уланы окружили его со всех сторон и встали: кони не шли на штыки. Подскочивший полковник разглядел внутри маленького каре помимо бросивших пушки артиллеристов, нескольких штабных офицеров и одного из них — с эполетами генерала. Присмотревшись, полковник узнал Багратиона. Портреты его и других русских командующих печатали французские и польские газеты.

— Там Багратион! — закричал полковник, указывая саблей. — Командующий русской армией. Взять его! Вперед!

Уланы, опустив пики, попытались прорвать строй егерей. Не вышло. Пики длиннее пехотного ружья со штыком, но их не держат за пятку, так что до русских они не доставали. Зато егеря в ответ тыкали штыками в морды коней, и те, крича от боли, отскакивали. Стоявшие во второй шеренге русские палили по всадникам. Стреляли почти в упор, и потому не промахивались. Один за другим храбрые польские уланы падали под копыта своих коней. Некоторые, достав пистолеты из седельных кобур, палили в ответ, но большей частью промахивались: попасть с пляшущего коня даже в близкую цель — та еще задача. Если и попадали, то место упавшего русского занимал другой. Подскакивали артиллеристы и, подхватив выроненное убитым бойцом ружье, становились в строй. Поляки топтались у каре уже с десяток минут, перед ним росла груда тел людей и лошадей, но прорваться внутрь все получалось.

Внезапно со стороны Семеновского пропела труба. Повернув голову, польский полковник увидел несущихся к ним русских драгун, и их было много — куда больше, чем поредевших улан.

— Отходим! — закричал он. — Всем, у кого есть заряды, стреляйте в Багратиона.

Уланы дисциплинированно выполнили приказ. Русское каре заволокло пороховым дымом, и, когда он рассеялся, полковник увидел Багратиона лежащим на земле. Радостно засмеявшись, он дал шпоры коню и помчался прочь. Целью его полка был штаб русской армии: раздраженный упорством русских, император приказал Понятовскому совершить в отношении его диверсию, что генерал и выполнил. Полк улан, обойдя топким лесом отбитую русскими Утицу, прорвался к Семеновскому и непременно захватил бы штаб Второй армии, если бы не жалкая кучка егерей, вставших на его пути. Полковник намеревался смахнуть их походя, но русские показали зубы и сорвали рейд. Однако Багратион мертв, и это оправдывало потери, которые понесли уланы. Будет, что доложить пану Юзефу.

Впрочем, радовался полковник недолго. Драгуны их не догнали: лошади русских уступали польским в резвости, к тому же тяжелая конница (а драгуны относятся к таковой) и чета легкой по скорости передвижения. Но у Утицы отступавшие уланы нарвались на пушки. Генерал Олсуфьев, которому доложили о прорыве, своевременно развернул орудия, и их залп ополовинил остатки полка. Русские пушкари, перезарядив орудия, успели выпалить и вслед убегавшим уланам, так что к своим прорвалась едва рота. Командира полка с ними не оказалось…

Глава 6

Ему терли щеки — аккуратно, но энергично. Багратион открыл глаза, и с удивлением разглядел нависшее над ним лицо Руцкого — закопченное пороховым дымом, но все равно узнаваемое. С чего он тут? В следующий миг генерал вспомнил: атака польских уланов, он внутри каре, затем удар в грудь и темнота.

— Как себя чувствуете, ваше сиятельство? — спросил подпоручик.

— В груди больно, — отозвался Багратион, помедлив. — Вздохнуть не могу.

— Кровь во рту ощущаете?

— Нет, — ответил генерал.

— Это хорошо, — сказал Руцкий и, подсунув ладонь под затылок Багратиона, приподнял его голову и поднес к губам стаканчик от манерки. — Выпейте.

— Что это? — спросил Багратион.

— Настойка лауданума. Он смягчит боль.

Багратион выпил и заворочался, намереваясь встать.

— Лежите!

Руки Руцкого припечатали его тело к земле.

— Что вы себе позволяете?! — возмутился Багратион. Эти слова, произнесенные с гневом, принесли такую боль, что генерал едва не потерял сознание и умолк, тяжело дыша.

— Вы ранены, — сказал Руцкий. — Вам нельзя вставать.

— Куда ранен? — спросил Багратион. — Чем?

— Пуля угодила вам в грудь, но наткнулась на пуговицу, — лицо Руцкого на миг исчезло и появилось вновь вместе с его же пальцами, которые сжимали какой-то бесформенный кусок металла. Тот был весь в крови. — Вот то, что от нее осталось. Эта пуговица спасла вам жизнь: пуля изменила траекторию и ушла в сторону. Но удар оказался силен: у вас кровоточащая ссадина груди, ушиб грудины и сломанное ребро. Вероятно, трещина и в другом. Рану я обработал, наложил давящую повязку, но вставать вам нельзя.

— Я хочу! — потребовал Багратион. — Помоги мне!

— Сломанное ребро проткнет легкое, и вы захлебнетесь кровью.

— Наплевать! — буркнул Багратион.

— Ваша смерть лишит армию боевого духа, и она попятится. Солдаты и офицеры сейчас стоят насмерть, потому что верят в командующего. Если его не станет, они падут духом. Подумайте об этом, ваше сиятельство. Армией можно управлять и лежа — у вас в достатке офицеров штаба и адъютантов.

Генерал сердито фыркнул, но не возразил. Этот наглый подпоручик говорил дело, но признавать это Багратиону не хотелось.

— Я хочу видеть поле сражения, — сказал он.

— Сейчас! — кивнул Руцкий, и лицо его исчезло. Спустя несколько мгновений чьи-то сильные руки аккуратно взяли генерала за ноги и плечи и переложили на носилки, заботливо укрыв при этом шинелью. От этого в груди Багратиона вновь кольнуло, но уже не так сильно, как несколькими минутами ранее. Видимо, лекарство подействовало. Носилки подняли, но генерал, поворочав головой, убедился, что почти ничего не видит.

— Выше! — попросил он.

К ним подскочили еще двое солдат. Они подняли носилки на высоту плеч. Теперь генерал мог хорошо видеть. Он находился посреди усеянного телами поля. Среди трупов стояли солдаты и офицеры. Они глядели на командующего, и в их глазах Багратион прочел тревогу. Ему захотелось ободрить их, но внезапно вернувшаяся боль не позволила этого. Застонав, генерал откинул голову на носилки. На помощь пришел вставший рядом Руцкий.

— Командующий ранен, господа! — объявил громко. — Но рана его не опасна, хотя доставляют князю мучения. Его сиятельство будет жить и командовать армией.

— Ура! — воскликнул кто-то из егерей, следом закричали и остальные. Солдаты трясли ружьями, некоторые, сорвав с голов кивера, махали ими. Так, под восторженные крики, Багратиона и отнесли в Семеновское, где разместили в избе, отданный под штаб. Там генерал незаметно для себя уснул и не слышал, как приехал срочно вызванный начальником штаба Виллие. Он снял со спящего бинты, исследовал рану и наложил повязку вновь. Затем, сделав знак окружавшим его генералам, вышел из избы.

— Рана у князя тяжелая, — сказал в сенях. — Командовать армией он не сможет. Да вы и сами видели: он в забытьи.

— Но, позвольте! — возразил Сен-При. — Подпоручик говорил обратное, — он указал на прятавшегося за спинами генералов Руцкого.

— Я повидал ран поболее подпоручика! — обиделся Виллие. — Да, пуля попала в пуговицу и не прошла в грудь. Ссадина, ушиб грудины, сломанное ребро. Но это пустяк только на первый взгляд. Удар такой силы не мог не вызвать контузии внутренних органов. Князю необходим покой. Только в таком случае могу ручаться за благоприятный исход. Честь имею, ваши превосходительства! Подпоручик, проводите меня!

Виллие вышел во двор. Следом, провожаемый сердитыми взглядами, вышел Руцкий. Во дворе Виллие взял его под локоть и отвел в сторону.

— Что вы дали ему? — спросил вполголоса. — Я же вижу: князь не в забытьи, он просто спит.

— Лауданум, — ответил Руцкий. — Лошадиную дозу.

— Зачем?

— Потому что это Багратион. Он непременно попытался бы встать и командовать, чем убил бы себя. Никто не смог бы ему запретить. Генерал прошел множество сражений, и ни разу не был ранен. Он не в состоянии понять, насколько опасно для него не слушать лекарей[26].

— Вы сильно рискуете, — покачал головой Виллие. — Когда князь очнется и поймет… Хотя, как лекарь абсолютно правы. У меня для вас новость, Платон Сергеевич. Я получил письмо от государя. Он хочет вас видеть.

— Зачем? — изумился Руцкий.

— Ему требуется ваша помощь, — Виллие оглянулся и склонился к уху поручика. — Государь страдает от мозолей на ногах, а вы умеете с ними справляться. Помните, как помогли Барклаю де Толли? Я написал об этом государю, и он повелел вам прибыть. Собирайтесь!

— Это не может подождать? — спросил подпоручик. — Я должен бросить товарищей, батальон и лететь в Петербург посреди сражения?

— С монаршей волей не спорят, — пожал плечами Виллие. — Приказ государя подлежит выполнению незамедлительно. Если вас это утешит, то мы едем вместе: я получил повеление сопровождать вас. Меня это тоже огорчает: не вовремя. Столько раненых, которые требуют моего участия! Но ничего не поделаешь! — он развел руками.

— Но… — попытался возразить подпоручик.

— В сражение вам нельзя! — непреклонным тоном сказал Виллие. — Об этом в письме сказано особо. Повезло, что вы сейчас уцелели, — он достал из кармана часы и отщелкнул крышку. — Который час на ваших?

— Мои вышли из строя — в них угодили штыком.

Виллие внимательно посмотрел на подпоручика, только сейчас заметив его закопченное пороховым дымом лицо, порванный на животе мундир и простреленный кивер.

— Держите! — он протянул подпоручику часы. — Вернете в госпитале. Я буду ждать вас там через час. Приведите себя в порядок. Пусть соберут ваши вещи и приведут в порядок мундир. Захватите с собой денщика. Дорога предстоит долгая, он понадобится. Лошадь не берите, едем в моей коляске. Все, Платон Сергеевич, времени нет. Мне еще нужно отпускное свидетельство для вас выхлопотать.

Виллие повернулся и пошел к избе.

* * *

Я только раз видала рукопашный,

Раз наяву. И тысячу — во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне[27].

Поэтесса, написавшая эти стихи, видела рукопашную, мне же довелось ее пережить. До штыков дело дошло во второй атаке. Первую мы отбили так сказать довольно легко. Еще стреляли пушки Кухарева и орудия во флеши. Некоторые из них уцелели, и к ним нашлись заряды. Кухарев поделился артиллеристами, а я отправил ему два десятка гренадеров-астраханцев — накатывать пушки, подносить заряды и ворочать орудия. Еще приказал собрать все ружья, в том числе французские, и патроны к ним. Мы зарядили их и сложили у брустверов, прикрыв шинелями, потому что удар ядра в фас выбивал столб земли, которая летела внутрь флеши. Ружья следовало уберечь от загрязнения. Кремневый замок и без того капризен, его осечки — обычное дело, засыплет землей — и ага. Зачем рисковать? В бою это может стоить жизни. На одного стрелка пришлись не менее пяти ружей, и это здорово помогло, когда французы, несмотря на картечь, подошли на дальность эффективного выстрела. Рота дала такую плотность огня, что шеренги неприятеля заколебались, а затем попятились. После чего наступил ад.

Французам, видимо, надоело с нами возиться, и они решили покончить с упрямцами одним ударом. На поле перед флешью выкатили два десятка орудий и открыли огонь. В считанные минуты умолкли все наши пушки — у них или поломало лафеты, или перебило прислугу. Ядра били в фасы, засыпая нас каменистой землей, выли над головами. Летели и гранаты, но они большей частью рвались снаружи или позади флеши. Пушки стреляют по настильной траектории, перебросить гранату через фас, даже наполовину срытый, им практически невозможно. Подтяни французы мортиры или гаубицы — и нам пришел бы песец, полный. Досталось и Кухареву: он потерял три пушки и две трети артиллеристов. Батарея Гусева помочь не могла — стреляла по другим целям, французы вели наступление по всему фронту.

Несмотря на ад, устроенный французской артиллерией, большинство стрелков уцелело: лежали под брустверами, засыпаемые землей, как и я с ними. А когда обстрел стих, вместе с другими встал к брустверу. Сначала стрелял из штуцера, когда кончились пули, взял обычное ружье. Их нам заряжали астраханцы, уцелевшие артиллеристы и раненые. Стреляли егеря метко, но французов было слишком много, и они прорвались к входу во флешь. На фасы не полезли — возле них все было завалено трупами. Мы встретили незваных гостей залпами, а затем дело дошло до штыков. Здесь отличились астраханцы — рукопашный бой они знали лучше егерей. Я тоже взял ружье со штыком и колол этим дрыном. Получалось плохо, у французов выходило лучше. Нас оттеснили в самый угол флеши, где уже методично добивали. Французы могли это сделать скорее, прикажи кто-нибудь из офицеров отступить и дать по нам пару залпов. Но они, то ли остервенели от потерь, то ли рвались пустить кровь нехорошим русским, потому лезли в рукопашную. Мной тоже овладело безумие: достав раз штыком француза, я завопил и попер вперед. Вот тогда и получил укол в живот, который положил бы конец попаданцу, не придись острие штыка на часы. Я носил их снаружи мундира, прицепив цепочку к пуговице, дабы в бою не лазить в карман. Часам — песец, а я уцелел. Француза, напавшего на меня, приласкал прикладом подскочивший астраханец, мгновением спустя получивший штыком в бок. Я пристрелил его обидчика из карманного пистолета, о котором, наконец, вспомнил и отступил за спины егерей. И все равно — лежать бы нам мертвыми, если бы не Кухарев. Когда французы подошли совсем близко, он велел своим артиллеристам оттащить единственную уцелевшую пушку в тыл — не смог старик бросить столь любимое им орудие. Там его зарядили картечью и покатили обратно. Увидав, что французы ворвались во флешь, Кухарев счел, что защитники погибли, и выпалил внутрь укрепления. Картечь смела французов. Уцелевшие решили, что к русским пришло подкрепление и бросились наутек. Тогда считать мы стали раны, товарищей считать…

Из полторы сотни человек, бывших под моим началом к началу первой атаки, осталось в строю шесть десятков, да и те большей часть перераненные. Погиб Голицын — в него выстрелили в упор. Разбитыми оказались три пушки из четырех. Вывезти их не было возможности — людям не потянуть, а упряжки разбежались. Мы занялись ранеными (французов просто прикололи, и я не стал останавливать обозленных солдат), в этот момент к флешам подошло подкрепление. Я заканчивал бинтовать ногу егеря, когда сверху пала тень. Закрепив бинт, я выпрямился, и увидел перед собой группу всадников в офицерских эполетах, двое из них — в генеральских. Один из генералов был лет тридцати на вид, второй — за пятьдесят.

— Кто здесь старший? — спросил пожилой генерал, с любопытством глядя на меня.

— Я, ваше превосходительство. Младший офицер командира отдельного летучего батальона егерей при командующем Второй армией, подпоручик Руцкий.

— А остальные?

— Поручик Голицын погиб при отражении последней атаки. Еще уцелел командир батареи шестифунтовых пушек прапорщик Кухарев.

— Вас, что, всего трое было? — удивился генерал.

— Так точно, ваше превосходительство!

— А людей сколько?

— Полторы сотни, считая артиллеристов.

— И вы отбили атаку французов?!

— Две, ваше превосходительство.

— Дела, — покачал головой генерал. — Никогда о таком не слыхал. Рота отбилась от полка. А вы, часом, не заливаете, подпоручик?

— Гляньте сами, — указал я рукой на груды тел у фасов. — В поле их лежит гораздо больше.

Оба генерала некоторое время обозревали результаты боя.

— Вот что значит русский солдат, ваше высочество, — сказал пожилой генерал молодому по-французски. — Кое-кто убеждает нас, что Бонапарта не одолеть. А тут рота остановила полк!

— Полагаю, у нее был отличный командир, — ответил тот, кого назвали высочеством. — Жаль, что погиб.

— А этот? — пожилой кивнул в мою сторону.

— У него крест военного ордена на мундире, явно из солдат. Не думаю, что такой мог построить грамотную оборону. К тому же офицер не станет перевязывать раны нижним чинам.

— Гм! — пожилой посмотрел на меня и перешел на русский. — Кто командовал обороной флеши, подпоручик?

— Я, ваше превосходительство.

— Почему не поручик?

— Так приказал командир батальона.

— Я вижу знак военного ордена на вашем мундире. Вы из нижних чинов?

— Нет, ваше превосходительство. Я получил его, будучи статским. Произведен в подпоручики указом государя.

— Постой! — он наморщил лоб. — Слыхал о таком: небывалый случай… Так вы тот самый Руцкий, что храбро бился в Смоленске и вышел из него последним?

— Так точно, ваше превосходительство.

— Не удивительно, что вы отстояли флешь, — кивнул генерал. — Я сообщу о вашем подвиге светлейшему. Нас прислали вам на замену. Куда направитесь?

— В штаб Багратиона. Таков его приказ: сражаться до подхода резервов, а затем вернуться.

— Отчего у вас мундир порван? — спросил молодой генерал, которому, видимо, не понравились слова пожилого.

— Штыком ударили, ваше высочество, — сообщил я по-французски. — К счастью, угодили в часы, и все обошлось синяком, чего не скажешь о других. По образованию и прежней службе я лекарь, так что помогаю раненым. Полагаю это долгом христианина. Разрешите идти?

— Идите! — кивнул пожилой генерал, с улыбкой глянув на насупленного молодого…

— Знаешь, с кем ты говорил? — спросил меня Семен на обратном пути, когда я рассказал об этом эпизоде. — Командующим вторым корпусом генерал-лейтенантом Багговутом. А второй генерал — командир четвертой дивизии принц Вюртембергский.

— Барклай прислал их в подкрепление?

— Выходит так, — кивнул Спешнев. — Своих резервов у Багратиона, видимо, не осталось.

Хм! Так было и в моем времени. Но там Багговут воевал на южном фланге у Утицы. Здесь же пошел к флешам — по крайней мере, силой одной дивизии. И сами флеши не захвачены. Что-то изменилось в этом мире…

Что конкретно, я узнал вскоре. Под Семеновской нам пришлось отбиваться от поляков, где Багратион получил пулю в грудь. Опасное ранение, но не смертельное, как в моем времени. Хотя и там генерала могли спасти, не вмешайся его дурной характер. Здесь я решил не давать ему шанса, и влил в князя лошадиную дозу лауданума. Пусть спит. Армией ему все равно не командовать, так пусть живет. Помните, говорил, что собираюсь спасать Багратиона и, возможно, Сен-При? При штабе дежурили два моих санитара, получившие строгие инструкции. При ранении генерала перебинтовать, напоить лауданумом и везти к Виллие. Бессознательного генерала тот бы прооперировал. Не срослось. Багратион получил другую рану, а Виллие приехал в Семеновское сам, где и огорошил меня новостью.

Шагая в расположение батальона, я матерился, не сдерживаясь. Мать вашу, императорскую! Много раз и в самых похабных позах! Выдернуть офицера из боя ради каких-то мозолей! Ладно, я, но Виллие! Именно он в моем мире сумел организовать эвакуацию большинства раненых из Москвы, и те не погибли в пожарах. Да что ж это такое! Мозоли ваши вам в глотку!

Странно, но в этот миг я ощущал в себе двух людей. Один громко ругался, проклиная начальство, а второй тихо радовался. Тому, что покинет это поле смерти и не увидит более ни ядер, бьющих в живых людей и рвущих их на куски, ни окровавленных штыков французов, ни их злобных лиц. Ощущать такое было подло, ни прогнать из головы эту мысль не получалось.

— Повезло тебе, Платон! — сказал Спешнев, когда я доложил ему о приказе. — В Петербург поедешь, к самому государю. Я вот там не бывал, и его величество никогда не видел. Куда нам! — вздохнул он.

— Я вернусь.

— Вряд ли, — покрутил головой он. — Такой случай упускать нельзя. Но все равно спаси тебя бог. Того, что ты сделал для меня и других в батальоне, забыть невозможно. Я распоряжусь, чтоб тебя собрали надлежащим образом.

Он повернулся и ушел. Мне показалось, что на последних фразах его голос дрогнул, а глаза повлажнели. Да и я сам… Ко мне подошел Синицын.

— Сымайте мундир, ваше благородие! — предложил сходу. — Он испачкался и порван. Почистим и заштопаем. Дать бы новый, да только взять негде, — он вздохнул.

— Не беда, — сказал я. — В Петербурге пошью новый. Деньги есть.

— Возьмите! — он протянул мне холщовый мешочек. Я заглянул внутрь. Там лежало двое часов, золотых.

— Откуда?

— У казаков были. Семен Павлович велел собрать их и похоронить, пока есть время — выручили они нас. Кто бы мог подумать? Охальники и грабители, а пожертвовали собой. Царство им небесное! — прапорщик перекрестился. — Вот на них часы и нашли. Мертвым без нужды, а вам пригодятся.

Синицын снова вздохнул.

— Одни возьму, — сказал я. — Мои француз штыком разбил. А вот вторые…

Я задумался, затем, вытащив из мешка часы, направился к артиллеристам, которые под присмотром Кухарева чистили орудия. Раненого штабс-капитана Зыкова увезли в лазарет, и Ефим остался единственным офицером у пушкарей.

— Ефим Игнатьевич! — окликнул прапорщика.

— Слушаю, ваше благородие! — повернулся он ко мне.

— Держи! — я вложил ему в руку часы. — Это за выстрел по флеши. Если бы не вернулся и не выпалил — конец бы нам всем.

— Как же было не вернуться, ваше благородие? — сказал Кухарев. — Свои же гибли. Дорогие, — добавил, разглядев часы, — мне не по чину.

Он попытался вернуть подарок, но я заложил руки за спину.

— Бери! И на поле нас спас, дав залп по полякам. За такое по гроб поить нужно. К сожалению, не смогу, уезжаю в Петербург. Не знаю, вернусь ли, но случится быть в Залесье, предавай поклон графине.

— Которой? — улыбнулся Кухарев. — Старой али молодой?

— Обоим, — сказал я и, повернувшись, пошел прочь. Долгие проводы — лишние слезы, а солдату собраться — только перепоясаться. Хотя вещей к моему удивлению набралось полный чемодан. Узнав, что мы едем в Петербург, к нам потянулись солдаты, и каждый что-то нес: кто новую рубаху, кто чистые онучи, кто льняной утиральник. Натащили столько, что не помещалось в чемодан, купленный мной у маркитанта, и я, поблагодарив, попросил разобрать подарки обратно. Приказал Пахому не забыть гитару. Уцелел грушенькин подарок, несмотря ни на что. Спустя полчаса вместе с денщиком мы скакали к Виллие. Нас сопровождали двое егерей, они уведут коней обратно. Прощай, Мыш! Мы с тобой так и не подружились, но упрекнуть тебя не в чем. Прощайте боевые друзья! Даст бог, свидимся. Россия, хоть и большая, но не настолько, чтобы потеряться…

Весь в плену таких мыслей я прибыл в госпиталь и, спросив у санитара, где найти Виллие, подъехал к его палатке. Действительный статский советник встретил меня снаружи. Лицо его было мрачно. Я спешился и подошел ближе.

— Михаил Богданович погиб, — огорошил Виллие новостью. — Привезли к нам раненым, но поздно. Скончался на операционном столе.

— Барклай де Толли?! — ахнул я.

— Он! — кивнул Виллие.

Твою мать! В реальной истории он уцелел. Вмешался я в события, помог предкам, долб*еб из будущего…

— Под ним, говорят, четверых коней убило, — продолжил Виллие. — Пятому в грудь угодила бомба и взорвалась внутри. Михаилу Богдановичу оторвало ногу. Ее вовремя не пережали, истек кровью, — он сердито махнул рукой. — Готовы, Платон Сергеевич?

— Да, ваше превосходительство! — поклонился я.

— Оставьте титулы! — сказал он. — Нам до Петербурга не один день ехать. Сейчас подгонят коляску и дрожки для денщиков…

* * *

Над огромным полем, с его речками, ручьями и оврагами, дальним лесом на юге, холмами и возвышенностями в центре стояла канонада. Палили пушки и ружья, мчались всадники и шагали колонны пехотинцев. Сотни тысяч людей убивали друг друга и делали это так яростно, что порой доходили до исступления. И лишь двое на этом обширном пространстве казались безучастными к происходящему. Один находился за порядками французов, второй — русских.

Наполеона мучила простуда. Это было необычно. Сердце императора билось слишком редко, и в обычное время он отчаянно мерз. Его спальню в Фонтебло топили так жарко, что Мария-Луиза[28] отказывалась в ней ночевать. Согревался Наполеон и горячими ваннами, причем, вода в них была такой, что родные не понимали, как он там не сварится. Но подобное наблюдалось только в дни мира. В походах Наполеон мог спать на голой земле, укрывшись шинелью — и без всяких последствий. И вот надо же — простудился!

Болезнь мешала императору насладиться тем, что он так любил: грохот пушек, чьи ядра и картечь пробивают бреши в порядках противника, неудержимый марш колонн его армии, стремительный удар кавалерии и бегущий противник. И еще земля, усеянная трупами, среди которых преобладают тела, одетые во вражеские мундиры. Наполеону нравилось после битвы объезжать поле сражения. Вид мертвых солдат и коней, разбитых ядрами пушек приносил ему душевный подъем. Эти люди гибли за него, повинуясь его слову и даже движению пальца, что ставило императора вровень с богами. Невероятное по сладости чувство, с которым не могла сравниться ни страсть к женщине, ни самые изысканные еда и напитки. До последних, впрочем, император был не охотник. Он и ел-то, глотая куски, как чайка.

Сидя на раскладном стуле, Наполеон мрачно выслушивал доклады генералов и маршалов, кивал, отдавал короткие распоряжения, и вновь погружался в свои думы. Ему было нехорошо. И от ломоты в теле, и от странного поведения русских, которые долго убегали от его армии, а теперь вот встали, и подвинуть их с места не удавалось даже лучшим полкам и дивизиям. Удар на правом фланге не принес успеха. Удалось только взять редут перед русскими позициями, а затем дело застопорилось. Флеши, эти смехотворные укрепления, устроенные русскими наспех и без особого тщания, держались. Наполеон даже приказал подать коня и съездил к ним, когда флеши захватили, и не смог понять, почему противник так цеплялся за эти развалины. А затем русские отбили флеши… Провалился и фланговый удар корпуса Понятовского. Поляки захватили Утицу, но далее не прошли, а потом их и вовсе выбили обратно. Адъютанты постоянно доносили о потерях, и те не радовали. Гибли не только солдаты и офицеры, но и генералы, причем, многие. Бригады и дивизии оставались без командиров, их приходилось срочно заменять.

К полудню Наполеон велел прекратить атаки левого фланга русских и сосредоточиться на правом. В бой пошли еще не бывавшие в деле пехота и кавалерия. Это принесло успех. Корпус Богарне стремительным ударом овладел так досаждавшей французам батареей на пологом кургане и продвинулся на четверть лье вперед. Егеря, форсировав Колочу по наплавным мостам, отбросили русских к Горкам, где и остановились, наткнувшись на огонь русских батарей и пехоты. Встал и корпус Богарне. Генералы и маршалы слали к императору гонцов, умоляя о подкреплении. Еще один мощный удар — и русские побегут, уверяли они. Наполеон медлил. В деле еще не бывала гвардия — старая и молодая, но они были его последним резервом. В полдень русская кавалерия прорвалась к левому флангу Великой армии и разграбила обоз, чем, собственно, и ограничилась. Французская пехота, встав в каре, отогнала казаков и драгун. Но сам факт удара такой массы конницы не мог не насторожить императора: резервы русских оказались куда больше, чем ему докладывали. Если так обстоит и с пехотой, то отправка в бой гвардии может кончиться плохо. Наполеон колебался, когда прискакал посыльный со страшным известием.

— Сир! — произнес он, спрыгнув с коня. — Убит король Неополитанский.

— Что? — вскричал Наполеон, вскочив со стульчика. — Где, когда?

— Полчаса тому, — торопливо сказал посыльный. — Его королевское величество повел кавалерию в атаку на русские укрепления. Оттуда выпалили пушки. Король упал с лошади…

— Вы вывезли тело?

— Нет, сир! — посыльный опустил голову. — Огонь русских был слишком силен.

— Вон! — рявкнул император, и посыльный испарился.

Наполеон, заложив руки за спину, прошелся мимо замерших штабных офицеров и маршалов — раз, другой. Смерть Мюрата потрясла его. Иоахим был не только старым товарищем и мужем сестры. Наполеон считал его своим талисманом, потому терпел безудержное хвастовство зятя и его легкомыслие, временами переходящее в глупость. Отчаянно храбрый, Мюрат прошел десятки сражений, где часто гарцевал прямо перед пушками и ружьями врага, но пули и ядра миновали его, как заговоренного. И вот здесь… Пасть в варварской стране, под никому неизвестным жалким селением… В армии сочтут это дурным знаком. Наполеон не верил в приметы, но при нужде использовал. Опрокинуть русских сегодня не удастся — это император прекрасно понимал. Но и приказать отступить он не мог: не поймут. Нужен был повод, и тот отыскался.

— Армии прекратить огонь и отойти на ранее занимаемые позиции! — сказал он, заметив ошарашенные лица свиты. — Направить к русским парламентера с предложением заключить перемирие до утра следующего дня. Попросите их передать нам тело Неополитанского короля, если тот убит, или же его самого, если ранен. Взамен можете отдать пленных. Их много?

— Меньше тысячи, — торопливо сообщил Бертье[29].

— Вот и всех и отдайте, — кивнул император.

— Тогда и русские пусть отдадут наших, — поспешил маршал.

— Хорошо, — согласился Наполеон. — Кто поедет к Кутузову?

Он обвел взглядом свиту. Генералы и маршалы подтянулись под его взором. Каждый выражал готовность выполнить поручение императора. Кого предпочесть? Взгляд Наполеона остановился на единственном штатском костюме среди мундиров.

— Коленкур! Вы были нашим послом в Петербурге и хорошо знаете русских, в том числе Кутузова. Убедите этого старого лиса, что мой шаг продиктован милосердием. Там, — император указал на поле сражения, — тысячи раненых, которые умрут, если им не подать помощь. Сумеете?

— Приложу все старания, — поклонился Коленкур.

— Тогда отправляйтесь!

После того, как Коленкур ушел, Наполеон посмотрел на притихшую свиту и улыбнулся:

— Мы добьем их завтра! — сказал, энергично потерев руки. — Непременно.

Он вернулся к своему стулу и грузно опустился на него, расставив ноги. Верный Констан[30] немедленно предложил ему кофе, и император, впервые с начала этой битвы, не отказался…

Вторым человеком, который внешне казался безучастным к сражению, был Кутузов. Приказав командующим армиями действовать по собственному усмотрению, он практически не вмешивался в ход битвы, потому что прекрасно понимал: победить Наполеона сегодня не удастся — армия, которой он командует, была к тому неспособна. По здравому размышлению ему вовсе не следовало давать сражения, но этого не поняли бы ни в Петербурге, ни во всей России. Самое главное — не поняла бы армия. Измученная бесконечным отступлением, она рвалась в бой. И еще: без сражения невозможно отдать неприятелю Москву, а Кутузов собирался это сделать. Он еще в Петербурге понял, что отстоять древнюю столицу, скорее всего, не удастся, но не сказал этого никому, даже сыну. Произнеси он такое вслух, и его бы растерзали, не посмотрев ни на годы, ни заслуги.

Москва была приманкой, которую выставляют для хищной птицы, чтобы та набросилась на жертву и застряла в ней когтями и клювом. Кутузов знал, что это непременно произойдет. Престарелый полководец, уступавший военным даромНаполеону (о чем прекрасно знал), Кутузов превосходил французского визави мудростью и жизненным опытом. Они и прежде не раз выручали его в трудных ситуациях. На Дунае с турками не справились ни Багратион, ни Каменский, хотя воевали исправно. Кутузов смог. Тщательно разработав план кампании, он скрывал его от подчиненных, методично проводя в жизнь. Огласи он тогда свои намерения, понимания бы не встретил. Как это: отдать туркам завоеванные территории на правом берегу Дуная? Никак невозможно! Кутузов отдал. А затем, заманив неприятеля на левый берег реки, разгромил его армию. Но, опять-таки, сделав это, не стал кичиться и навязывать туркам неприемлемых условий. Объявив пленных гостями, относился к ним с показным радушием, а с турецким визирем вел переговоры не как с побежденным, а равным. В результате добился такого желанного для России мира.

Тоже и сейчас: никому не следовало знать о намерениях главнокомандующего. Пусть все думают, что он решил победить неприятеля в генеральном сражении. Потому Кутузов терпеливо выслушивал сообщения посыльных и генералов, благодарил их, хвалил за стойкость и мужество. Он знал, что армия устоит: слишком велико было желание офицеров и солдат драться. Они не побегут. Но вот только что останется от армии к вечеру? Кутузов страшился этого, но не подавал виду.

Смерть Барклая и ранение Багратиона искренне огорчили его, но одновременно принесли облегчение. Это послужит отличным оправданием перед царем после приказа об отступлении и сдачи Москвы. Потеря лучших командующих… Жалко генералов, но зачем лезть под пули и ядра? У вас что, подчиненных не хватает? Много раз раненый в боях, причем, два раза в голову, Кутузов с годами отказался от бравады, коей страдали большинство русских офицеров. Доблесть состоит не в том, чтобы пасть на поле боя, а заставить это сделать противника. Но вслух этого он никогда не говорил: не поняли бы. Назначив вместо Барклая и Багратиона Милорадовича и Дорохова соответственно, Кутузов терпеливо ждал темноты, которая должна была прекратить сражение. И удивился, когда в четыре часа дня к нему прискакал адъютант Милорадовича.

— Ваше светлость! — обратился он, спрыгнув с коня. — Французы прекратили огонь и выслали парламентера, который просит встречи с вами.

— Вот как? — удивился Кутузов. — Где же он?

— Следует за мной, — сказал адъютант. — Скоро будет.

Коленкур прибыл вместе с Милорадовичем — генерал не смог сдержать любопытства и пожелал услышать предложение парламентера. Кутузов принял француза на виду у всей свиты. Любопытных набежало много, и они толпились за спиной главнокомандующего, вполголоса обсуждая удивительное событие. Сухо поприветствовав бывшего французского посланника, Кутузов выслушал его и изобразил задумчивость, хотя внутренне ликовал. Измученной русской армии передышка требовалась еще больше, чем французской, к тому же это сулило меньшие потери, чему главнокомандующий от души радовался. Удастся вывезти и раненых, на что при спешном отступлении рассчитывать было трудно.

— Что ж, — ответил Кутузов на прекрасном французском. — Я сочувствую горю вашего императора, потерявшего зятя. Как христианин не могу не откликнуться на призыв к милосердию, поэтому согласен на перемирие. Сообщите об этом Бонапарту.

— А Мюрат? — спросил Коленкур. — Пленные?

— Их вам отдадут, как и тело маршала. Я распоряжусь.

Коленкур поклонился и пошел к своей лошади. Забрался в седло и сопровождении верховых горниста и знаменосца с белым флагом отправился обратно. Следом устремились адъютанты Милорадовича — проводить до линии соприкосновения войск, дабы, не дай бог, чего не вышло. Не то выпалят сдуру по парламентеру — позора не оберешься.

— Не следовало соглашаться, ваша светлость, — буркнул Милорадович, проводив взглядом процессию. — Неприятель выдохся, мы могли бы его разбить.

— Нет, Михаил Андреевич, — покачал головой Кутузов. — Бонапарт еще не пускал в дело свою гвардию, а она у него сильна. Но он просит перемирия, а это о чем говорит? — он обвел взглядом свиту. Генералы смотрели на него с недоумением. — Мы победили, господа! Заставили француза просить пардону. Виктория, господа! Не попустила антихристу матушка Богородица! Смилостивилась над рабами своими! — Кутузов перекрестился и всхлипнул.

Как любой старик он был скор на слезу, но еще лучше умел лицедействовать. Вот и сейчас следовало внушить подчиненным нужный настрой.

— Попросите духовенство отслужить молебны, — распорядился он. — Пошлите ратников собрать раненых и отнести их в гошпитали. Тех, кому помощь подана, везите в Москву.

— Почему не в Можайск? — влез Бенигсен. — Он ближе.

— Там не будет места для стольких раненых, — возразил Кутузов своему начальнику штаба. — Москва и только Москва.

«А там и далее», — подумал он, но вслух этого не сказал…

Глава 7

Роскошный дормез, влекомый шестеркой лошадей, вкатился в ворота постоялого двора и, качнувшись на рессорах, замер у крыльца. Соскочивший с запяток лакей, разложил складную лесенку под дверью, после чего распахнул ее. В проеме тут же возникла молодая женщина лет двадцати пяти, с миловидным, удлиненным лицом, острым подбородком и темно-карими, почти черными глазами. Из-под ее красного, шелкового капора выбивались черные локоны. Лакей протянул руку в белой перчатке. Опираясь на нее, женщина сошла по ступенькам и встала у дормеза. К ней тут же подскочил хозяин постоялого двора. Прибытие важной гостьи он заметил из окна и опытным взглядом сразу оценил богатый вид дормеза и сопровождавших его экипажей.

— Добро пожаловать, ваше сиятельство! — склонился он в поклоне. — Желаю здравствовать.

— Здравствуй и ты! — кивнула путешественница и добавила: — Комнаты мне и моим слугам, мне — самую лучшую. Горячей воды помыться и ужин. Последним займется мой повар.

— Как прикажете! — еще раз поклонился хозяин. — Только… — он замялся.

— Что? — нахмурилась гостья.

— Лучшую комнату генерал занял. Часом ранее изволили прибыть.

— Что за генерал? — осведомилась женщина.

— Действительный статский советник Виллие. Так они отрекомендовались.

— Яков Васильевич? — улыбнулась гостья. — Что он здесь делает? В действующей армии должен быть. Ты вот что. Поди к нему и спроси: не соизволит ли он уступить комнату фрейлине ее императорского величества, графине Орловой-Чесменской[31]. Она устала дорогой и хочет отдохнуть. Я за то буду ему благодарна.

— Сей минут! — выпалил хозяин и убежал.

Лакей тем временем вытащил из подкатившего следом экипажа стул с обитым багряным шелком сиденьем и поднес его хозяйке. Графиня села и обмахнула лицо веером. Душно. Погоды в этом году стоят жаркие, душно даже вечерами, хотя на дворе уже осень. В дормезе графиня обливалась потом, вот и сейчас влажная рубашка прилипла к телу, от чего ей было некомфортно. Скорей бы облиться водой и лечь на прохладные простыни…

Распахнулась дверь постоялого двора, но на крыльце появился не хозяин, а мужчина средних лет в мундире статского советника. Подойдя к графине, он склонился в поклоне.

— Здравствуйте, Анна Алексеевна! Рад вас видеть.

— И я рада, Яков Васильевич! — улыбнулась графиня, протягивая руку в лайковой перчатке. Вилие, а это был он, склонившись, коснулся губами узкого запястья.

— Мне сказали, что вам нужно отдохнуть с дороги, — продолжил статский советник, отступив на шаг. — Счастлив уступить вам свою комнату. Она очень покойная. Окна выходят на задний двор, проезжающих не видно и не слышно.

— Благодарю! — кивнула Анна и поинтересовалась из вежливости: — А как же вы? Я вас не стеснила?

— Не беспокойтесь! — махнул рукой Вилие. — Мне уступил комнату мой спутник, подпоручик Руцкий. Мы с ним следуем по именному повелению в Петербург. Его комната хоть и маленькая, но мне довольно. Я военный лекарь, с начала кампании в действующей армии. Доводилось и под открытым небом ночевать.

— А вашему спутнику?

— Ему — тем более. Он боевой офицер. Хотя в прошлом лекарь, причем, очень хороший, однако решительно поменял Эскулапа на Марса[32], — Вилие вздохнул. — Не тревожьтесь за Платона Сергеевича. Он даже обрадовался. Сказал, что с удовольствуем заночует на сеновале — там не так душно.

— Что ж, — сказала Анна, вставая. — Проводите меня до комнаты, Яков Васильевич…

Спустя час, вымытая в лохани верной Катюшей, облаченная в свежую рубашку и шелковый халат, графиня сидела за столом в своей комнате и ела томленную на пару речную рыбу. Кушанье приготовил личный повар, француз Жюль, который воспользовался кухней постоялого двора. Рыба тоже местная, а вот руку к ней приложил мастер. Налим в сливочном соусе, а подали именно его, совсем не пах тиной и рекой, наоборот, благоухал свежим маслом и специями. Белое, упругое мясо рыбы таяло во рту. Его вкус оттенял благородный букет шабли урожая 1808 года. Свежий, ароматный хлеб, легкий салат из овощей — и ничего более. Повинуясь советам своего духовника, Анна старалась быть скромной в еде и питье. Вот и сейчас, в постный день, единственное, что себе позволила, так это бокал вина. Без него приготовленная Жюлем рыба теряла вкус. Ничего, не велик грех, перед сном отмолит…

Напротив нее верная Катюша, тоже в рубашке и халате, энергично расправлялась со своей порцией. Помыв и переодев хозяйку, она воспользовалась оставшейся горячей водой и тоже сменила одежду. Ничего дурного в том, что служанка ест с ней за одним столом, Анна не видела. Во-первых, никто не видит. Во-вторых, Катя не просто служанка, а, считай, конфидентка. Происхождением из дворовых, она росла вместе с юной хозяйкой, активно участвуя в ее проказах и забавах. Их даже учили вместе. Так захотела Анна, и отец, горячо любивший единственную дочь, не стал возражать. Успехами Катя не блистала, но научилась вполне сносно объясняться на французском, немецком и итальянском. За границей, куда Алексей Орлов-Чесменский уехал вместе с дочерью после смерти Екатерины II, это помогало в общении с местными. Графине, пусть даже юной, не престало говорить с простолюдинами. После смерти отца по его духовной Катя получила волю, как и вся дворня графа. Анна предложила ей богатое приданое и замужество по собственному выбору, но Катя решительно отказалась.

— Не гоните, ваше сиятельство! — взрыдала, пав на колени. — Куда мне без вас? Вы единственное, что у меня есть, самое дорогое и любимое. Дозвольте остаться!

И Анна дозволила. Честно сказать, была рада. За эти годы Катюша стала ей близким человеком, если не подругой, то наперсницей. К тому же батюшка учил: самое ценное, что есть в окружающих тебя людях — это их верность. Тех, кто не предаст ни за какие посулы, кто готов ради тебя на все, нужно безмерно привечать. О своем решении Анна ни разу не пожалела. После смерти графа Катя не отходила от нее. Своей заботой и лаской помогла пережить тяжелейшую утрату. Отца Анна обожала. Потеря единственного родного человека тяжело ударило по ней. Она вдруг разом осознала, что осталась одна-одиношенька на белом свете. Мать Анны умерла родами, когда дочери было полтора года. Родившийся братик скончался через год. Правда, имелся сводный брат, бастард отца, Александр Чесменский, но он был много старше ее летами, и провел жизнь в войнах и походах. Интересы у них разные. Передав брату управление огромным состоянием (не самой же ей этим заниматься!), Анна сочла это достаточным. Александр регулярно присылал ей деньги и отчеты, раз-два в год они виделись — вот и все.

— Ты вот что, Катя, — сказала Анна, после того как слуги унесли серебряные тарелки и такие же столовые приборы из походного поставца (не трактирными же ей пользоваться). — Прикажи Тихону снести Виллие бутылку бургундского в знак признательности за услугу, кою он нам оказал. Ему будет приятно. Человек он умный и полезный, государь его ценит.

— Как скажете, ваше сиятельство! — кивнула Катя.

— И еще одну — его спутнику.

— Этому бурбону[33]? Ему и водки за счастье! — фыркнула Катя.

Наедине с хозяйкой она, порою, позволяла себе спорить, тонко чувствуя, когда это возможно. Сейчас как раз был такой момент: вымытая и сытая графиня находилась в благодушном настроении.

— С чего ты взяла, что он бурбон? — удивилась Анна.

— Видела мельком. Мундир построен в солдатской швальне, к тому же заштопан на животе. На груди — Георгиевский крестик, а его только нижним чинам дают. Как есть бурбон!

«Глазастая, — подумала Анна. — И когда только успела рассмотреть?»

— Странно, — сказала вслух. — Виллие говорил, что его спутник лекарь, который выбрал военную стезю вместо медицинской.

— Правда? — пришел черед удивиться Кате. — Знаете, что, ваше сиятельство? — сказала она мгновением спустя. — Давайте я сама ему вина снесу. Заодно разузнаю, что это за чудо такое.

Она хихикнула.

— Снеси, — разрешила Анна и зевнула. — Потом расскажешь. Мне тоже любопытно. А сейчас буду спать.

Катя, вскочив, раздела и уложила госпожу. Ощутив под собой простынь из тонкого голландского полотна (с собой везли, не на трактирных же спать!), Анна блаженно улыбнулась и прикрыла глаза. Она слышала, как Катя расстелила на полу свой походный тюфячок (в дороге служанка спала в комнате хозяйки, дабы по первому зову подать ей, что потребуется), после чего оделась, погасила свечи и вышла.

Странное дело. За столом Анна чувствовала себя безмерно уставшей и мечтала о постели, но, оказавшись в ней, вдруг утратила желание спать. Повернувшись с боку на бок, сочла, что в комнате душно. Кати не было, и Анна, встав, прошлепала босыми ногами к окну. К счастью, то открывалось. Анна поняла это, нащупав (в комнате стоял сумрак) бронзовые запор и ручку. После некоторых усилий створка распахнулась. В комнату ворвалась прохлада, а следом донеслись голоса. Говорили по-французски, чему Анна удивилась. Голоса доносились из сарая напротив. Светила луна, и Анна разглядела, что ворота его открыты. Она прислушалась.

— И где вы жили за границей, Платон Сергеевич?

Анна узнала голос Кати.

— Много где, мадмуазель, — ответил ей мужской голос. Он звучал мягко и ласково. — В германских землях, французских, испанских.

— И каково там было?

— Словами не расскажешь. Хотите, я вам об этом спою?

— Сделайте милость, — согласилась Катя.

На короткое время наступила тишина, затем Анна услышала перебор струн. «Это бурбон еще и музицирует?» — удивилась она. С кем Катя ведет разговор, стало понятно сразу. В следующий миг незнакомый ей офицер запел:

Я в весеннем лесу пил березовый сок,

С ненаглядной певуньей в стогу ночевал…

Что имел — потерял, что любил — не сберег.

Был я смел и удачлив, но счастья не знал.

И носило меня, как осенний листок.

Я менял города, я менял имена.

Надышался я пылью заморских дорог,

Где не пахли цветы, не блестела луна…

Анна ощутила, как ею овладела сладкая истома. Мягкий голос невидимого певца трогал сердце, пробуждая в душе жалость и сочувствие.

Зачеркнуть бы всю жизнь и сначала начать,

Полететь бы опять к певунье своей…

Да узнает ли старая Родина-мать

Одного из пропащих своих сыновей?..

Певец умолк, и некоторое время за окном стояла тишина. Затем Катин голос с чувством произнес уже по-русски:

— До чего мне вас жалко, Платон Сергеевич! Прямо не сказать, как.

— Так пожалей меня, голубушка! — раздалось в ответ, после чего послышалась какая-то возня, и задавленный Катин голос:

— Пустите меня! Немедля! Я хозяйке пожалуюсь! Она прикажет вас высечь!

— Дворян сечь нельзя, — возразил мужчина.

— Ей можно.

— И кто у нас хозяйка? — поинтересовался невидимый собеседник Кати.

— Графиня Орлова-Чесменская, фрейлина ее императорского величества Елизаветы Алексеевны.

— Ой, боюсь, боюсь! — насмешливо сказал мужчина. — Ладно, Катенька. Не хотите, не буду настаивать. Хотя могли быть ласковее к герою войны.

— Знаю я вас, героев! — фыркнула Катя. — Чуть что — сразу лапать. Нет, чтобы с обхождением к девушке.

— Я старый солдат и не знаю слов любви.

— Все вы знаете! — возразила Катя. — Песни вон какие поете! Я таких и не слыхала прежде. Не врите, Платон Сергеевич! Стыдно вам! Во Франции жили и не научились обхождению?

— Уже покраснел, — ответил мужчина. — Жаль, что темно, и ты не видишь.

Катя прыснула.

— Веселый вы человек, Платон Сергеевич, — сказала, отсмеявшись. — Я еще побыла бы с вами, но пора. Поздно уже, хозяйка спит поди.

— Вот пусть, — возразил мужчина. — Разве мы ей мешаем?

«Еще как!» — едва не сказала Анна, но вовремя удержалась.

— Разбудим — заругает, — сказала Катя. — Ваше пение, поди, в комнатах слышно. Прощайте, Платон Сергеевич!

Из сарая донесся шорох, и в воротах показалась женская фигурка. Внезапно она остановилась и обернулась:

— Ничего вы не старый, Платон Сергеевич! Очень даже молодой!

Произнеся эти слова, Катя заспешила прочь. Заторопилась и Анна. Спешно притворив окно, она вернулась в постель и притворилась спящей. Ей почему-то не хотелось, чтобы Катя знала, что она подслушивала…

* * *

Утром Катя поделилась с хозяйкой тем, что успела выведать у необычного постояльца.

— Он бастард князя Друцкого-Озерецкого, — сообщила, помогая Анне одеваться. — Родился и вырос за границей…

Анна внимала, машинально кивая. Ею владело странное желание: вновь услышать этот ласковый голос, необычную речь и пение. Мысль была греховной. После смерти жениха, Николая Каменского[34], Анна сторонилась мужчин, хотя они вокруг богатейшей невесты России вились во множестве. Но никто не мог заменить ей Николеньки с его пылкими речами и огненным взглядом. На его фоне другие мужчины казались пресными и скучными. И вот вдруг… «Да я его и в глаза не видела! — изумилась сама себе Анна. — Кстати…»

— Отменно говорит по-французски и по-немецки, — завершила Катя рассказ. — А вот италийского не знает. Поет и играет на гитаре.

Она умолкла.

«Что ж не сказала, что приставал к тебе? — подумала Анна. — По душе пришлось, что ли?»

— Чай пить буду в общей зале, — сказала служанке. — Передай Тихону, чтоб сервировал на троих и позвал к столу Виллие и его спутника.

— Как скажете, ваше сиятельство, — поклонилась служанка.

Если Катя и удивилась, то не подала виду. В дороге графиня избегала есть в общем зале. Там на нее вовсю глазели, что хозяйке не нравилось. С чего это вдруг сейчас?

Ответа на этот вопрос служанка не получила, поскольку не решилась задавать. И без того хозяйка выглядела хмурой, наверное, спала плохо.

…Когда Анна вошла в зал, все было готово. На столе, покрытом белоснежной скатертью, пыхтел серебряный самовар и стояли серебярные блюда в окружении серебряных же приборов. Виллие и его спутник уже ждали, при появлении графини они поднялись со стульев.

— Доброго утра, Анна Алексеевна! — приветствовал ее лейб-хирург. — Рад видеть вас в добром здравии.

Подпоручик молча поклонился.

— И я рада вас видеть, Яков Васильевич! — ответила графиня. — Представьте мне вашего спутника.

— Подпоручик Платон Сергеевич Руцкий, младший офицер при командире отдельного летучего батальона егерей при командующем Второй армией, — сказал Виллие. — И еще лекарь, какого поискать. Подсказал мне много усовершенствований, кои пошли на пользу раненым.

Подпоручик еще раз поклонился и, выпрямившись, пристально посмотрел на Анну. В его взоре графиня не прочла ни привычного восхищения, ни подобострастия — одно любопытство. Этот бастард смотрел на нее, как равную, и Анну это уязвило. Они внимательно присмотрелась к офицеру. Худощав и высок, но не сказать, чтоб слишком — и повыше найдутся. Лицо загорелое и обветренное, но приятное глазу. На нем заметно выделялись ярко-голубые глаза. Волос темный, стрижен не по моде коротко. В уголках глаз Руцкого Анна разглядела мелкие морщинки, но они не старили бастарда, скорее придавали его облику зрелости.

— Присаживайтесь, господа! — сказала Анна. — Сейчас подадут закуски.

Виллие и его спутник подождали, пока лакей поможет графине устроиться за столом, после чего сели. Подошедший Тихон поставил на стол фарфоровый судок и снял крышку.

— Яйца пашот в соусе голандез, — объявил, глядя на Анну.

Та кивнула. Рукой в белой перчатке Тихон ловко взял ее блюдо и, зачерпнув серебряной ложкой, положил в него два сваренных в кипятке яйца, после чего полил их соусом. Поставив кушанье перед хозяйкой, проделал то же для Виллие. А вот поручик к удивлению лакея отказался.

— Каша гречневая есть? — спросил Тихона. — С маслом и ржаным хлебом?

— Не готовили, — ответил удивленный лакей.

— На кухне спроси, — пожал плечами подпоручик. — Полагаю, найдется.

Тихон посмотрел на хозяйку, та кивнула, и лакей убежал. Обратно вернулся с блюдом истекающей паром каши. Поставив его перед офицером, выложил на тарелку рядом ломоть ржаного хлеба.

— Еще горячий, — довольно сказал подпоручик, потрогав хлеб. На руках его не было перчаток, что уязвило графиню. Как есть бурбон! Руцкий же отломил от ломтя кусочек и, бросив тот в рот, добавил. — Духовитый. Приятного аппетита, ваше сиятельство, и вам, ваше превосходительство!

После чего взял ложку и погрузил ее в кашу. Ел он быстро, но аккуратно. Левой рукой отламывал от ломтя кусочки, бросал их в рот и заедал кашей. «Какой он княжич! — подумала Анна с разочарованием. — Отказаться от изысканного блюда ради какой-то солдатской каши…»

Завтрак проходил в молчании. Небольшой обеденный зал был полон постояльцами, чистой публикой — дворянами, купцами и богатыми мещанами. Для простого люда имелось другое помещение. Разглядев за стоявшим отдельно столом богато одетую женщину и чиновника в генеральском мундире, вокруг которых суетился лакей в ливрее, публика затихла и держалась скромно. Слышен был только стук приборов о тарелки. Внезапно в зал вбежал молодой человек в мундире ополченского офицера и крикнул с порога:

— Господа! Ужасная новость. Только что слышал от проезжавшего курьера: наша армия оставляет Москву. Бонапарт уже на Воробьевых горах. Курьер клялся, что видел французов собственными глазами. Это что ж творится, господа? Отдаем Москву! Как же так?

Этот крик будто взорвал чинную атмосферу завтрака. Задвигались стулья, люди загомонили, некоторые вскочили.

— Это измена! — раздались крики. — Святую столицу… Как посмели?!

Внезапно общий гам прорезал густой бас:

— Это все немцы! Они продали. Еретики проклятые!

Анна пригляделась. Обладателем баса оказался священник, если судить по рясе и наперсному кресту. Высокий и тучный, он возвышался над вскочившей толпой почти на голову.

— Что им до наших святынь? — продолжил священник, глядя на притихших постояльцев. — Не люди, а перекати поле. Вчера Бонапарту служили, сегодня русскому царю, завтра снова к французам перебегут. У-у, подлые! — он погрозил кулаком.

И тут неожиданно для Анны поднялся из-за стола подпоручик. Бросив на скатерть смятую салфетку, он подошел к священнику и остановился напротив.

— Значит, немцы, батюшка? — спросил зловеще.

В зале стало тихо.

— Они, чадо! — не смутился священник.

— Может, назовете имена? Чтобы мы знали?

Священник не ответил. Его жирное лицо насупилось.

— Могу помочь, — продолжил подпоручик. — Немец Барклай де Толли, командовал Первой армией. В сражении под Бородино лично водил в атаки свои войска. Под ним убило четырех лошадей. В пятую угодила граната, которая оторвала генералу ногу, и он истек кровью. Немец Буксгевден, командир Астраханского полка, отбил у французов Семеновские флеши, а когда потерял почти всех людей, кинулся на неприятеля со шпагой. Его закололи штыком… Много немцев бились с французами под Бородино, и все не щадили жизни, проливая кровь за Россию.

— А вы, часом, не из немцев будете? — ехидно спросил священник. — Уж больно хлопочете за них.

— Уймись, поп! — внезапно сказал пожилой мужчина, судя по одежде, из небогатых дворян. — А коли из немцев, так что ж? У меня сын в драгунском полку служит, рассказывал, что немцы — бравые вояки, с неприятелем бьются не хуже русских. Лучше глянь! У подпоручика на мундире Георгиевский крест, а его только за бой дают и проявленную в нем храбрость. Где сражались, ваше благородие? Под Смоленском?

— И там тоже, — кивнул Руцкий. — Благодарю, сударь, за поддержку, но батюшка не угадал. Русский я. А насчет Москвы… Ее некому защищать. Под Бородино легла половина нашей армии. Вы не представляете, что там творилось! Трупы лежали в несколько слоев — люди и кони вперемешку. Кровь текла ручьями. Оторванные руки и ноги, головы, разбросанные внутренности… — он махнул рукой и умолк.

— Вы были там? — подошел к подпоручику офицер в ополченском мундире — тот самый, что принес новость об оставлении Москвы.

— Да, — кивнул Руцкий. — На Семеновских флешах.

— Говорят, уйму народу побило. Расскажите, ваше благородие! — попросил ополченец. — Пожалуйста!

— Просим! Просим! — зазвучало со всех сторон. Подпоручика окружили. Только пристыженный священник отошел в сторону, где и сел в углу.

— Это долгий разговор, — покачал головой подпоручик, — а нам надо ехать. Хотя… Я вам прочту стих, там все сказано.

Он прикрыл глаза и задекламировал:

Мы долго молча отступали,

Досадно было, боя ждали,

Ворчали старики:

«Что ж мы? на зимние квартиры?

Не смеют, что ли, командиры

Чужие изорвать мундиры

О русские штыки?»…

Анна слушала, замерев. Руцкий декламировал, отчетливо выговаривая каждое слово, но это не походило на стихи в исполнении актеров. Не было ни надрывной патетики, ни кривляния. Лицо подпоручика не выражало чувств, а его прикрытые глаза словно говорили: он видит внутренним взором, о чем повествует.

Вам не видать таких сражений!..

Носились знамена, как тени,

В дыму огонь блестел,

Звучал булат, картечь визжала,

Рука бойцов колоть устала,

И ядрам пролетать мешала

Гора кровавых тел…

Анна вдруг увидела перед собой поле, заваленное грудами тел. В них врезались ядра, и тогда в стороны летели руки-ноги и какие-то кровавые ошметки. Вздрогнув, она потрясла головой, прогоняя жуткое видение. Видимо, нечто подобное испытали и другие слушатели: Анна видела, как лица их побледнели.

Изведал враг в тот день немало,

Что значит русский бой удалый,

Наш рукопашный бой!..

Земля тряслась — как наши груди;

Смешались в кучу кони, люди,

И залпы тысячи орудий

Слились в протяжный вой…

Руцкий на несколько мгновений умолк, а затем продолжил:

Такие люди в наше время,

Могучее, лихое племя:

Богатыри, орлы.

Плохая им досталась доля:

Немногие вернулись с поля.

Когда б на то не Божья воля,

Не отдали б Москвы!

На последних словах он сжал кулак и махнул им, будто вбивая гвоздь. В зале на мгновение воцарилась тишина, а затем люди захлопали и загомонили, выражая восторг.

— Это вы сочинили, ваше благородие? — с горящим взглядом спросил ополченский офицер.

— Нет, — покачал головой Руцкий. — Михаил Юрьевич Лермонтов.

— Не слыхал о таком пиите.

— Услышите. Извините, господа, меня ждут.

Подпоручик поклонился и вернулся за стол. Сев, отхлебнул из чашки остывшего чаю.

— В горле пересохло, — улыбнулся в ответ на пристальный взгляд графини.

— Я тоже не слышала о пиите Лермонтове, — сказала Анна. — Когда он успел сочинить? Сражение на днях состоялась. Я узнала о нем, уезжая из Москвы.

В ответ Руцкий только развел руками.

«Это его стихи, — догадалась графиня, — только отчего-то не хочет сознаваться. Точно он. Строй стиха совершенно необычен, такой же был в песне, которую он пел Кате. В России так не пишут. И говорит он иначе: слова непривычные и складывает по-другому. Так бывает у тех, у кого первый язык не русский, а Руцкий родился и вырос за границей…»

У Анны были хорошие учителя — отец не жалел денег для любимой дочери, так что вывод она сделала верный — для уроженки того времени, конечно[35].

— Я бы хотела, Платон Сергеевич, услышать о сражении под Бородино, — сказала она.

— Нет времени, ваше сиятельство, — покачал головой Руцкий. — Нам нужно ехать.

— Платон Сергеевич прав, — подключился Виллие. — Именное повеление не терпит промедления.

— А его не случится, — улыбнулась Анна. — Платон Сергеевич сядет ко мне в дормез, где и расскажет дорогой. Ваш экипаж поедет следом. Отправимся поездом[36]. Кони у меня добрые, вам на станциях их будут менять. Никакого промедления не случится, полагаю, доедем даже скорее. Вместе путешествовать веселее, согласитесь, Яков Васильевич?

— Соглашусь, — кивнул Виллие.

— Тогда пойдем собираться, — сказала Анна, вставая. Следом вскочили со стульев мужчины. За дверями зала Руцкий, поклонившись, отправился к своему сеновалу, а графиня остановила собиравшегося последовать ему Виллие.

— Скажите, Яков Васильевич: ваш спутник действительно так храбр, как я слышала? — задала интересовавший ее вопрос.

— Вы даже не представляете как, Анна Алексеевна, — вздохнул Виллие. — В Смоленске он командовал полуротой и вышел из города последним, после чего сжег за собой мост. За это государь произвел его в офицерский чин, причем, сразу в подпоручики. Под Бородино Руцкий, насколько знаю, два часа бился на Семеновских флешах, отразив три атаки неприятеля. Дрался с французами в рукопашной. Видели, мундир на нем заштопан? Это след от вражеского штыка. Поручика спасли часы — штык угодил в них, иначе мы не имели бы счастия с ним беседовать. Это еще не все. Под Семеновской батальон, где служил Руцкий, отбил атаку польских улан и тем самым спас от пленения командующего Второй армией. Правда, того ранили. Руцкий, к слову, оказал ему первую помощь, причем, весьма умело, — тут лейб-хирург отчего-то смутился. — Полагаю, что князь выживет и еще станет во главе армии. Насколько знаю, все офицеры батальона, где сражался Руцкий, повелением князя Багратиона представлены к награде, подпоручик в их числе. Что касается его заслуг по лекарской части, то я лично доложу о них государю. Поверьте, они так велики, что орден подпоручику воспоследует.

— Благодарю, Яков Васильевич, — сказала графиня. — Не сердитесь, что забрала у вас спутника. Сама знаю: за доброй беседой путешествовать скорее.

— Совершенно верно, — подтвердил Виллие. — Дорогой мы говорили о медицине. Вы не представляете, сколько он знает! Даже мне, старику, годы отдавшему лекарскому делу, многое внове.

— Сколько же ему лет? — удивилась Анна.

— Тридцать один. Понимаю ваше удивление: выглядит моложе. Говорит: это у них фамильное. А теперь, с вашего позволения, откланяюсь. Нужно дать приказание денщику.

Виллие поклонился и ушел. Анна проводила его рассеянным взглядом. «Тридцать один год, — думала она. — Это хорошо». Почему тот факт, что будущий спутник по путешествию старше[37], обрадовал ее, она не смогла бы ответить.

Глава 8

Ну, вот: без меня меня женили — в смысле решили, с кем ехать. Я, впрочем, не огорчился: Виллие меня достал. Шотландец оказался дотошным: расспрашивал, как лечат за границей, почему именно так, и кто меня этому научил. Последнее было самым опасным — спалюсь, нафиг. О современных европейских университетах и профессорах я знаю столько, сколько мой денщик о микробиологии. Приходилось переводить разговор на другие темы, типа: «А вот еще есть метод!», Виллие переключался, и мы начинали обсуждать очередные способы лечения. Но, рано или поздно, я бы прокололся, так что предложение перебраться в дормез появилось как нельзя кстати.

Своей спутницы я не опасался. Барыньке захотелось услышать о Бородинской битве? Расскажем — и не только о ней. Понадобится — споем. Лишь бы не опять в цепкие лапы лейб-хирурга. К тому же в обществе дамы путешествовать приятнее.

Об Орловой-Чесменской я знал немного — малозначительная фигура в этом времени. Пожертвовала крупную сумму на московское ополчение, закупила для него оружие и припасы, отправила на войну пару десятков мужиков. Ничего особенного: так поступали и другие помещики. На Орлову я наткнулся, интересуясь биографиями русских военачальников. Она, вроде, была невестой Николая Каменского, выдающегося генерала, отличившегося в войне со шведами и турками, но, к сожалению, умершего от лихорадки еще до Отечественной войны. Почему «вроде»? Одни историки писали о помолвке графини и генерала уверенно, мол, даже было подано царю прошение о разрешении на брак (фрейлинам оно требуется), другие утверждали, что точных данных на этот счет не имеется. Ну, и ладно, мне-то что? Так что, поручив Пахому свои вещи, я взял гитару и отправился к дормезу.

— Любите музицировать, Платон Сергеевич? — спросила меня графиня, когда я вместе с инструментом загрузился в экипаж, и тот тронулся.

— Его благородие замечательно поет, — наябедничала Катя.

Вчера мы с ней славно посидели на сеновале. Выпили винца, поговорили за жизнь, я спел подходящую песню, после чего попытался перевести отношения в горизонтальную плоскость. Не срослось — девочка воспротивилась. Жаль, мне показалось, что она не против. Возможно, показалось не зря, но подход вышел неверным. Ну, не знаю я, как обращаться с женщинами в этом времени. Да и как было узнать? Отступление, бои, снова отступление… Не до бабс, как сказал бы поручик Ржевский. А хочется…

— Обязательно послушаем, — кивнула графиня. — Но сначала о сражении.

И я начал. Несмотря на спешный отъезд подробности битвы я знал. На одном из постоялых дворов нас догнал курьер Кутузова, который вез пакет царю. Мы с ним поговорили за обедом. Курьер торопился, но кое-что успел рассказать. Услышанное меня порадовало. У французов погиб Мюрат, это примирило меня со смертью Барклая де Толли. Военачальники одного ранга, Мюрат даже выше по положению, хотя, как полководец он с Барклаем даже рядом не стоял. Зато родственник Наполеона и знаковая фигура. В моем времени Неополитанский король уцелел и даже успел встать на сторону Наполеона после возращения того с Эльбы, за что и был расстрелян в 1814 году. Здесь же нашел смерть в России, что внушало оптимизм: мое вмешательство несло и положительный результат. Наполеон предложил Кутузову перемирие, и Бородинское сражение завершилось на несколько часов раньше. Следовательно, погибло меньше русских солдат и офицеров. Французов, ясен пень, уцелело тоже больше, но на этот счет я не парился — сдохнут при отступлении из Москвы. Главное, что Кутузов поступил как моем времени: ночью увел армию. Курьер, к слову, на этот счет переживал: дескать, все рвались продолжить сражение, но светлейший приказал отступать. Что меня радовало особо: вывезли всех раненых. Их, понятное дело, оказалось меньше, как и павших. Курьер, оглянувшись, шепнул, что убитых у нас более сорока тысяч, из которых двое генералов: Баркалай де Толли и Тучков 1-й. В моем времени потеряли почти 60 тысяч и четырех генералов. И здесь минус от потерь, что очень хорошо.

Единственное, что меня тревожило, так это сдаст Кутузов Москву или все же станет защищать? Сдал, так что все путем. Я так обрадовался, что даже влез в спор с попом, а потом, расслабившись, прочел «Бородино». Хорошо, что вовремя спохватился и назвал имя настоящего автора. Присвоить «Бородино» стыдно, это вам не песенка. Эпохальные стихи. Как смог юный, еще не успевший нюхнуть пороху поэт, так ярко и живописно изобразить битву, понять невозможно. Будто сам все видел. Гений, что тут скажешь? То, что Лермонтов еще не родился, меня не тревожило. Искать не будут, он же не преступник.

Графиня слушала мой рассказ внимательно, задавала вопросы. Поначалу я решил выдать версию «лайт», без кровавых подробностей, но Орлова покачала головой:

— Не щадите мой слух, Платон Сергеевич, говорите все. Я знаю, что такое битвы: отец рассказывал, да и жених покойный — тоже. Бывалоче, как вспыхнет и начнет повествовать, что не остановить.

Ага, жених все же был…

— Как скажете, ваше сиятельство, — поклонился я.

— Без титулов, Платон Сергеевич, — улыбнулась графиня. — Мы в приватной обстановке, а не на приеме.

— Слушаюсь, Анна Алексеевна.

И я рассказал. Она внимала, время от времени вздыхая, а когда я смолк, сказала с горечью:

— Какое страшное дело война! Знаю: мужчинам она нравится. Для них это возможность отличиться, получить орден или чин, но ведь сколькие из них сложат головы! А ведь у всех есть матери, жены или невесты. Им-то какое горе!

— Так война, Анна Алексеевна! — возразил я. — Отечество защищаем.

— Война войной, а под пули и ядра зря лезть не следует, — покачала она головой и умолкла. Я тоже притих.

— Сыграйте нам что-нибудь, Платон Сергеевич, — попросила она после паузы. — И спойте. Катя вас хвалила, — она глянула на служанку, которое все это время не проронила ни слова, забившись в уголок.

— Что спеть, Анна Алексеевна? Веселое или грустное? Про войну или любовь?

— Про любовь, веселое, — ответила она.

— Про нее веселых песен не бывает.

— Отчего? — удивилась она.

— Не знаю, — развел я руками. — Но все песни про любовь грустные.

— Хоть такую, — согласилась она.

Я взял гитару и пробежался пальцами по струнам. Что ей спеть? Что если Антонова нашего, Юрия Михайловича? Про любовь у него замечательно. Простенько, но трогает душу. Нет, не буду. Простоваты песни Антонова для этого времени, тут привыкли к «изячному». В высшем обществе, естественно. Дамы здесь не какают, а порхают, аки бабочки, и пахнут розами. Ладно, ограбим французов. Нечего их, супостатов, жалеть.

Tombe la neige.

Tu ne viendras pas ce soir

Tombe la neige.

Et mon coeur s’habille de noir…[38]

Глаза у графини стали большими, Катя придвинулась ближе. А то! Мировой хит. И неважно, что сочинят через полтора века.

…Tu ne viendras pas ce soir»,

Me crie mon désespoir

Mais tombe la neige,

Impassible manège.[39]

Я умолк и поклонился — ну, насколько это можно сделать сидя. Графиня похлопала в ладоши.

— Браво, Платон Сергеевич! Вы и по-французски сочиняете?

— По мере сил, Анна Алексеевна.

— Это вы о своей возлюбленной пели?

— У меня нет возлюбленной, Анна Алексеевна. Вообще никого — один как перст.

Сказав это, я хотел было шмыгнуть носом и пустить слезу, но решил, что будет перебором, поэтому только вздохнул.

— Странно, — покачала она головой. — Мужчина вы пригожий, статный, образованный. И офицер храбрый, как мне поведали. Стихи сочиняете, поете. Неужели не нашлась та, которая полюбила бы вас?

— Кого любить, Анна Алексеевна? Нищего подпоручика? Я-то и дворянином стал менее месяца тому, до этого в мещанах числился. Бастард…

Она сконфужено умолкла.

— Кстати, — спросила минутой спустя. — Почему за чаем вы отказались от яиц и попросили каши?

Я понял, что графиня хочет сменить тему разговора.

— Привык, Анна Алексеевна. К слову, гречневая каша — это здоровая пища в отличие от яиц, — я едва не сказал «в майонезе», — в соусе из желтков и сливочного масла. Это я вам как лекарь говорю.

— И чем же грозит нездоровая пища? — заинтересовалась она.

— Расстройством пищеварения, рыхлостью тела. Может испортиться цвет лица, на теле явится сыпь.

— Вы шутите?

— Отнюдь.

— Послушать вас, так мне следует рассчитать повара и нанять кухарку из простонародья, — улыбнулась графиня.

— Зачем? Повар у вас, судя по всему, искусный, и платите вы ему немало. Вот он и старается. А как можно угодить хозяйке? Подать ей вкусное блюдо. Если прикажете варить кашу, он ее приготовит, как и другие кушанья.

— Хм! — сказала она. — Велю Жюлю поговорить с вами. Вы расскажете ему о здоровой пище, а он пусть приготовит. Надеюсь, вас это не затруднит?

— Нисколько, — поклонился я. — Будет интересно попробовать щи или борщ в исполнении француза.

Орлова засмеялась, Катя ее поддержала.

— Вы так любите борщ? — спросила графиня, отсмеявшись.

— Обожаю, особенно на говяжьей косточке. Царское блюдо!

— Скажете, Платон Сергеевич! — улыбнулась Орлова.

— Его очень любила императрица Екатерина Алексеевна[40].

— Хм! — графиня посмотрела на меня с интересом. — А вы неплохо осведомлены о жизни коронованных особ. Откуда?

— Читал много.

— И где о таком пишут?

— За границей.

— Я жила там, но подобного не читала, — сказала графиня, — но не удивлюсь, коли пишут. Чего только не говорят о русских! Вы там чем занимались?

— Лечил людей.

— Успешно?

— Не жаловались.

— Яков Васильевич вас хвалил.

— Его превосходительство добрый человек. Признаюсь, Анна Алексеевна, лекарь я неплохой, но хирург никудышный. Ну, там пулю достать, рану зашить, перевязать могу, а вот отнять руку или ногу — увы! — я развел руками.

— Скромничаете, — не согласилась графиня. — Просто так Яков Васильевич хвалить не станет — не тот человек. Сейчас я вас испытаю. Не возражаете?

— Ничуть.

— У меня к вечеру нередко болит шея, а то и голова.

— В каком месте?

— Здесь, — она указала на затылок.

Ага!..

— Могу я вас попросить покрутить головой? Вот так! — показал я.

Она недоуменно посмотрела на меня, но подчинилась. Сделав несколько движений, сморщилась.

— Хрустит в шее?

— Да, — подтвердила она.

— Остеохондроз.

— Это что?

— Заболевание шейного отдела хребта. Обычно наступает в зрелом возрасте, но встречается и у молодых. Болезнь не смертельная, однако доставляет неприятные ощущения.

— Как ее лечить? Я при болях принимаю лауданум.

— Вот этого не советую. Частый прием этого лекарства вызывает привыкание.

— И что делать?

— Как вы спите?

— То есть?

— Лежа или полусидя? Какая подушка?

— Обычная, из пуха, — пожала она плечами.

— Большая?

— Под плечи.

— Замените. Скажем, на такую, — я взял с сиденья подушку-валик. Разнообразных подушек в дормезе хватало. — Прикажите набить ее шерстью, лучше овечьей. Укладываясь спать, кладите под шею. Поначалу будет неудобно, но со временем привыкнете. Плечи при этом должны лежать на матрасе. Еще рекомендую массаж шеи и воротниковой области.

— Это что? — удивилась графиня.

М-да, прокололся. Лечебный массаж здесь пока не известен. Его методы только начинают разрабатывать, а в практику он войдет только в конце двадцатого века.

— Как мне это объяснить вам, Анна Алексеевна? Могу показать на ней, — указал я на Катю.

— Извольте, — кивнула графиня.

— Катенька, сядьте рядом и повернитесь к ее сиятельству спиной, — попросил я.

Служанка послушно выполнила просьбу, перед этим получив одобрительный кивок от графини. Я положил ей руки на шейку.

— Смотрите, Анна Алексеевна! При массаже пальцы и ладони лекаря согревают и разминают мышцы на шее и в воротниковой области, — я изобразил массаж. — Вследствие таких процедур они приобретают тонус и лучше держат голову, снижая нагрузку на хребет, и тем самым ослабляя болевые ощущения. У дам шейки обычно тонкие, мышцы там слабые, их нужно укреплять. Еще помогает вращение головой — двадцать-тридцать раз в каждую сторону ежедневно. Можно и больше. Главное, чтобы регулярно.

— Не все понятно, но любопытно, — кивнула графиня. — Вы умеете делать этот… массаж?

— Я им зарабатывал на жизнь.

— Сделаете мне?

— Не сейчас. Нужно, чтобы экипаж стоял, в движении его качает.

— Что потребуется?

— Обнажить шею и плечи, лечь на живот и почувствовать себя покойно. Предупреждаю: вы можете испытывать боль. Небольшая допускается, но в случае сильной нужно непременно о том сказать. Еще понадобится немного масла — то, которое отжато из плодов оливкового дерева. Думаю, у вашего повара найдется.

— Само собой! — кивнула графиня. — Встанем на дневку, покажете. А теперь спойте нам еще чего, Платон Сергеевич!

* * *

Чувство, которое испытывала Анна, можно было определить, как смятение. С одной стороны, ее безмерно раздражал этот бурбон. (Не бурбон, конечно, но она уже привыкла звать его так.) Дурно воспитанный, не обученный хорошим манерам (какой из него князь!), он держался по отношению к ней, как к девице из мелкопоместных дворян — ни трепета, ни почтения. Не пытался говорить комплименты, не смотрел томно, вздыхая, не просил в награду приложиться к ручке. Анне, привыкшей к мужскому вниманию, это казалось оскорбительным. А все почему? Наглый бурбон не видел в ней женщину. Понятно, что она ему не пара: подпоручику мечтать о графине Орловой-Чесменской непозволительно даже в мыслях. Но ведь мог хотя бы изобразить? Чучело в драном мундире… Но, другой стороны Анна с ужасом ощущала неудержимое влечение к этому чурбану. Не красавец, да (и красивше видели!), но необыкновенно привлекательный. Умен, образован, обаятелен. Замечательно поет и рассказывает. И голос у него приятный: бархатный и ласковый. Анна не понимала, почему вдруг захотела, чтобы он сделал ей массаж. В конце концов у нее есть личный лекарь из немцев, господин Фенцель, и она до сего дня была им довольна. Правда, массаж немец никогда не предлагал, не говорил, отчего у нее болит голова и шея, а в ответ на ее на жалобы подавал стакан с водой, куда щедро капал лауданум. После той микстуры ей хорошо спалось…

На дневке они, укрывшись в дормезе, приступили к процедуре. В экипаже сиденья легко превращались в спальные места, и одно такое приготовили. Катя помогла хозяйке снять нижнюю рубашку, расшнуровала платье и опустила его ниже, оголив плечи. Бурбон попросил мыло и тазик с водой, омыл в нем руки и вытер батистовым полотенцем. После чего плеснул в ладонь масла из принесенной Жюлем бутылки, растер в руках и склонился над Анной. Она сжалась.

— Пожалуйста, Анна Алексеевна! — попросил он, легонько похлопав ее по спине. — Не напрягайтесь. Представьте, что вы маленькая, лежите в кроватке, а няня поет вам колыбельную.

Анна попыталась, и у нее вышло. В следующую минуту его ладони стали гладить ей плечи и шею. Они растирали их, и Анна ощутила теплоту. Затем в дело вступили пальцы. Они мяли ей мышцы и терли их. Стало чуть больно, но эта боль оказалась приятной. От блаженства Анна закрыла глаза, никогда прежде ей не было так хорошо. А бурбон все мял и тер, и единственное, чего желала сейчас Анна, так чтобы это продолжалось бесконечно. Но, увы. Не успела она насладиться новыми чувствами, как бурбон убрал руки и сказал служанке:

— Одевайте госпожу, Катенька. На сегодня хватит.

Вздохнув, Анна села. Платье сползло вниз, обнажив маленькую грудь с торчавшим вперед розовыми соском.

— Я выйду, — опустил взор подпоручик.

— Отчего же? — улыбнулась Анна. Ей доставило удовольствие смутить его. — Вы же лекарь. Неужто не видели женщин без одежды?

— Видел, и не раз, — согласился бурбон. — Но подумал, что вам это, возможно, неприятно.

— Вы лекарь, — повторила Анна, интонацией дав понять, кем он является для нее. — Сколько я должна вам за лечение?

— Нисколько, — пожал плечами он.

— Отчего? — удивилась она. — Думаете, у меня нет денег?

— У меня они тоже есть, — улыбнулся Руцкий, — но я рад оказать вам услугу. Приятно вспомнить былое. В последние месяцы я видел только раны, а тут шейка и плечи очаровательной женщины. У вас они просто обольстительны, Анна Алексеевна.

Комплимент был грубоват, на грани пошлости, но Анна порадовалась. Наконец-то сказал!

— Рада, что понравились, — произнесла с иронией. — Хотя мне обычно хвалят другие места.

— Так я лекарь, — развел он руками. — Сами сказали. Вижу только то, что показывают.

В дормезе было не слишком светло, но Анна разглядела в его глазах смешинки. «Дерзкий хам! — подумала сердито. — Неотесанный бурбон!» Но вслух этого, конечно, не сказала. Не хватало показать, что его слова могут вывести ее из равновесия.

— Не хотите денег, составьте мне компанию за обедом, — произнесла, выдавив из себя улыбку. — Если не боитесь нездоровой пищи, конечно.

— Почту за честь, — поклонился он.

* * *

Что до медицины дойдет, я не сомневался. Чтобы женщины упустили случай! Телевизионные передачи о здоровье видели? Умолчу об их содержании: не хочу материться. Вы на аудиторию, внимающую приглашенным врачам, смотрели? Почти сплошь женщины. Для них поговорить о здоровье и пообщаться на эту тему с врачом — все равно, что мужику сто граммов выпить. Это крест любого медика: в какой бы компании ты не сидел за столом, но, если в ней есть женщины, рано или поздно от тебя потребуют бесплатного совета. У меня была подруга, стоматолог, так любое застолье с ее участием завершалось тем, что она лезла во рты гостьям и хозяйкам. Не сама, конечно, по их просьбе. Хорошо еще, что не гинеколог…

Остеохондроз графини меня не удивил. Культуры сна здесь никакой. В ходу огромные подушки, на которых спят полусидя. Причем, чем богаче дом, тем они больше. Подушки дороги: пух для них щиплют вручную, и необходимо извести десятки птиц, чтобы набрать нужное количество. Потому эту рухлядь берегут, выделяют в приданное и отписывают по наследству. Так вот и спят поколениями на одном и том же. Представляете, сколько гадости там скапливается!

Почему я согласился на массаж? Бог знает. С одной стороны, давно не делал и воскресить навыки полезно. Неизвестно, что меня ждет при дворе царя, вдруг и там придется лечить спины? С другой получить шанс на законном основании погладить красивую женщину, да еще графиню, приятно. То, что ей понравится, я не сомневался. Дамы любят массаж. Как говорил мой коллега, жуткий циник: «Женщины обожают, чтобы их гладили». И добавлял после паузы: «Спереди и сзади», после чего ржал.

После процедуры графиня дала понять, кем меня считает. Здесь показать грудь постороннему — скандаль. Но какому-то лекаришке… Так римские матроны раздевались перед рабами, которых не считали за людей. Я, впрочем, не огорчился — в женихи не набиваюсь, в любовники — тоже. Характер у графини еще тот — ну, так Орлова дочка. Папенька воспитал. От таких дамочек лучше держаться на расстоянии. А вот с Катей я бы замутил. Очень приятная девушка. Ей бы сделать полный массаж — спереди и сзади. Ха-ха.

Обедали мы на свежем воздухе. Встали у придорожной поляны в обрамлении кустов. Хорошее место: с дороги не видно и пыль не достигает. Ручеек обочь журчит. Слуги натащили из повозок стульев и столов. Последние накрыли скатертями и расставили приборы. С комфортом графиня путешествует. Повар раскочегарил походную жаровню и подогрел приготовленные на постоялом дворе блюда — их везли в кастрюльках. К нам присоединился подъехавший Виллие. Слуги обедали в стороне, сидя на расстеленных покрывалах, и еда у них была своя, как и повар. Наших с Виллие денщиков тоже накормили. Кате подавали блюда с нашего стола, но ела она в стороне, сидя на скамеечке.

Чем кормили? Супчик, мясо, тушенное с овощами, свежий пшеничный хлеб. Разнообразные рыбные и мясные балыки, соусы и вино. За столом почти не разговаривали. Графиня пребывала в задумчивости, и никто не взял на себя смелость вывести ее из этого состояния. Очнулась сама. Поставив бокал, посмотрела на меня.

— Вы хороший наездник, Платон Сергеевич?

— Некудышный, — признался я. — Как говорил император Петр Алексеевич: в седле — как собака на заборе.

— Не слушайте его, Анна Алексеевна! — улыбнулся Виллие. — Платон Сергеевич скромничает. Видел я его на коне. Вполне уверенно держится.

Вот же генерал медицинский! Не мог промолчать? Сообразил я, что барынька задумала.

— Вот и хорошо, — кивнула графиня. — Мне надоело ехать в дормезе, хочу прокатиться верхом. Одной скучно, так что Платон Сергеевич составит мне компанию. Вам, Яков Васильевич, не предлагаю. Не в обиде?

— Что вы! Что вы! — замахал руками Виллие. — Мне в коляске лучше.

Графиня отдала распоряжение. Очень скоро к нам подвели двух оседланных лошадок — одну с женским седлом (дамы в этом времени ездят, сидя боком), другую с нормальным. Графиня с Катей удалились в дормез, чтобы облачить хозяйку в «амазонку», то бишь платье для верховой езды. Ко мне подошел Пахом.

— Вот, ваше благородие, — сказал протягивая перевязь со шпагой и ремень седельными кобурами, из которых торчали рукояти «шкатулок». Мыша я оставил в батальоне, а вот пистолеты забрал — на всякий случай. В войну дороги неспокойные.

— Это зачем? — спросил я, указав на «шкатулки».

— На постоялом дворе говорили: пошаливают на дорогах, — пояснил Пахом.

— Даже здесь, неподалеку от Петербурга?

— Ну, дык, — пожал плечами денщик.

— Неудобно ехать с дамой, вооруженным до зубов.

— Прикроем попонкой, — успокоил Пахом. — Завернем ее к седлу и прижмем под лукой. — А отдернуть при нужде — один момент.

— Делай! — махнул рукой я.

Пока денщик занимался пистолетами, я накинул перевязь со шпагой, пропустив ремень под погоном. Не люблю я эту железяку, но положено. Офицер, растудыть его в качель. На другую сторону поместил походную сумку на таком же плечевом ремне — с ними все ходят. Карманов в мундире не имеется, где бумажник носить? А еще карманный пистолетик, который уже доказал свою полезность. Смешно: собираюсь как на войну. И где? В двухстах верстах от столицы?

Едва закончил вооружаться, как из дормеза появилась графиня. На ней был коричневый редингот с бархатным воротником и такого же цвета длинная юбка. На голове что-то вроде цилиндра с длинной кисеей на затылке. В руках она держала хлыст.

— Готовы, Платон Сергеевич? — спросила, окинув меня взглядом. — Вижу, что да. Даже при шпаге. Будет у меня отважный защитник, — не замедлила съязвить.

Это ты еще про пистолеты не знаешь…

— Почту за честь, — поклонился я. А что еще ответить?

Слуги помогли графине забраться в седло, я вскочил сам. Лошадка подо мной заволновалась и стала перебирать ногами.

— Успокойся! — я похлопал ее по шее.

— Голубка своенравна, — отреагировала на это графиня. — Недолюбливает мужчин. Обычно на ней езжу я, но в этот раз выбрала Ласточку, — рукой в перчатке он погладила шею своей кобылки. — Ну, что, Платон Сергеевич, вперед?

Она сорвалась с места и порысила к дороге. Я дал Голубке шенкеля, и та устремилась следом. К моему удивлению ехать на ней оказалось очень комфортно. Не сразу, но я сообразил, что кобылка — иноходец. Дорогая лошадь! Хотя для графини такого понятия, как «дорого», не существует.

Мы миновали поляну и порысили по дороге. Ласточка шла впереди такой же иноходью. Я догнал графиню — неохота глотать пыль из-под копыт. Хотя вчера прошел дождь и ее слегка прибило, но не настолько, чтобы держаться позади комфортно.

— Как вам Голубка? — спросила графиня, когда я поравнялся.

— Чудная кобылка, — похвалил я. — Удивительно мягкий ход.

— Две тысячи рублей отдала, — похвасталась графиня, — как и за Ласточку. Ни разу не пожалела.

Ну, да, это для меня с Семеном четыре тысячи рублей — состояние. Для Орловой — карманные деньги.

— Давайте на перегонки! — предложила графиня. — Вон до того поворота, — она указала рукой. — Там дерево приметное.

Я присмотрелся — где-то километр, даже больше.

— Поскакали!

Графиня огрела Ласточку хлыстом, и та, заржав, устремилась вперед. Я дал шенкеля и поскакал следом. Графиня сразу вырвалась вперед, с каждой секундой я отставал от нее все больше. Пыль, поднятая копытами Ласточки, лезла в нос, застилала глаза, и я видел, что расстояние между нами растет. Ну, и фиг с ним! Меня за поворотом приз ждет, что ли? Я даже слегка притормозил кобылку — не хочу, чтобы пыль летела в лицо. Спустя пару минут Ласточка с графиней скрылись за поворотом, и я слегка прибавил, чтобы изобразить торопливость — не то барыня будет сердиться. Ха-ха.

Голубка неуклюже вошла в поворот, я выскочил на продолжение дороги и увидел то, что мне не понравилось. Дорогу Ласточке преградили трое солдат с ружьями и штыками. Они держали их, уперев приклады в плечи, и целились в графиню. Это что за хрень?

Я подскакал ближе и встал рядом Орловой. Так… На солдатах — мундиры ополченцев: длинные серые сюртуки и такие же шаровары, заправленные в сапоги. Длинные бороды, на головах папахи с крестом и гербом.

— Что тут происходит? — рявкнул я. — Как смеете заступать дорогу благородной даме?

— Охолони, благородие! — сказал один из ополченцев, обладатель рыжей бороды, и прицелился в меня. — Не то пальну — и конец тебе! Ружье у меня заряжено.

В доказательство он взвел курок. Тот щелкнул, встав на боевой взвод. Плохо дело. Ополченец не егерь, но с пары шагов не промахнется. Я оглянулся. Позади на дороге выросли еще трое солдат — и тоже с ружьями. Дула и штыки смотрели на нас. Попали! Наверняка дезертиры. Приходилось читать о них в своем времени. Не все крестьяне рвались воевать с французами — их-то отдавали в армию силой. Многие бежали и сбивались в разбойничьи шайки. Вот на одну из них, судя по всему, мы и нарвались. На наш поезд они побоялись бы напасть — экипажей много, как и людей. Запросто можно словить нехилый отпор. А тут беззащитная дамочка на лошади и какой-то подпоручик со шпажонкой…

— Перед вами графиня Орлова-Чесменская, — решил я попробовать запугать. — Фрейлина ее императорского величества государыни Елизаветы Алексеевны. Ежели причините ей вред, повисните на суку, — я указал на дуб, росший у дороги.

— Вон оно как! — деланно испугался рыжебородый, похоже, что главарь шайки, и ухмыльнулся, показав гнилые зубы. — Хорошо, что упредил, ваше благородие. Будем знать.

«Блин! — понял я. — Только что я подписал нам приговор. Живыми не отпустят». Я глянул на графиню. Она похоже, тоже сообразила. Лицо бледное, закушенная губа.

— Что вам нужно? — спросил я, подпустив в голос страха.

— Все, что на вас есть, — вновь ухмыльнулся рыжебородый. — Деньги, золотишко, одежа. Ты, благородие, только за шпажонку не хватайся. Вытащить не успеешь, как пристрелим. А вот отдадите добро — не тронем.

Так я и поверил.

— Ладно, грабьте! — Я достал из кармашка золотые часы и раскачал их на цепочке. — Годятся?

— Чичас!

Рыжебородый закинул ружье за спину и протянул руки.

— Кидай!

Осторожный, близко не подошел. Но нам и не надо. Я бросил часы. Он поймал их и стал разглядывать. Стоявшие по сторонам ополченцы сначала скосили взгляды, а затем подошли ближе, опустив ружья. Ага! Такая добыча!

— А теперь кошелек, — сказал я и полез в сумку. Рыжебородый поднял на меня взгляд и успокоился: сумка маленькая, оружия в ней быть не может. Это вы так считаете… Я нащупал рукоять карманного пистолета и взвел курок. Негромкий щелчок. Рыжебородый его не услышал. Он как раз открыл крышку часов и наслаждался боем. Пора!

Бах! Стоявший справа от меня ополченец выронил ружье и сунулся лицом в пыль. Рыжебородый выронил часы и заскреб пальцами ружейный ремень. Не успеешь… Карманник бросить, попону — вперед, «шкатулку» — в руку, большой палец взводит курок… Ополченец слева от главаря вскинул ружье к плечу, но ствол пляшет — руки трясутся. Ты ведь не воевал, орясина, стрелять не умеешь. Вон, даже курок не взвел.

Бах!

Орясина, выронив ружье, схватился за живот. Хватайся не хватайся, а свинец не переваришь. «Шкатулку» на землю, вторую — в руки… Главарь наконец вытащил из-за спины ружье, но поздно, поздно…

Бах!

Из головы главаря выплеснулся фонтан крови — перед выстрелом он успел пригнуться и получил пулю под обрез папахи. Я оглянулся. Трое ополченцев застыли столбами. Нет, не солдаты.

— Убью! — я прицелился в них из разряженного пистолета. Ближний ко мне ополченец, бросил ружье и ломанулся в придорожные кусты. Следом, устремились остальные, также побросав ружья. Вояки, мать их!

Сунув «шкатулку» в кобуру, я подъехал к убитому главарю. Спрыгнув на дорогу, поднял выроненное им ружье. Отщелкнул огниво. Пороха на полке не было, похоже, не заряжено. Блин, на понт брали! Хотя, не будь у меня пистолетов, не вырвались бы. Со шпагой против штыков не навоюешь. И неважно, что ружье держит вчерашний крестьянин — вилами пырять они умеют. Подумав, я подошел к раненому мной ополченцу. Тот был в сознании и лежал на спине, прижимая окровавленные руки к животу.

— Не убивай, барин! — заголосил. — Это все Фролка. Он подбил нас бежать и промышлять на дороге. Говорил, что чичас война, и никому не будет до нас дела. Добычу богатую возьмем, заживем, как баре.

— Много взяли? — поинтересовался я.

— Не успели. Вы первые были.

Сомневаюсь. Но, в принципе, плевать.

— Помоги, барин! — застонал ополченец. — Христа ради! В животе огнем горит.

— Там у тебя пуля, — сказал я. — С ней не выжить. Но помогу.

Вскинув ружье, я вогнал штык разбойнику в грудь — прямо в сердце. Тот вскрикнул и затих. За спиной раздались странные звуки. Я оглянулся. Графиня, свесившись с седла, блевала. Черт, совсем забыл о ней! Я не на войне, а вокруг не егеря. Подбежав к Ласточке, я помог графине спуститься на дорогу, а затем отвел на обочину, где усадил на пыльную траву.

— Посидите, ваше сиятельство! Я сейчас…

У первого из застреленного мной разбойника я заметил на спине ранец с привязанной к нему манеркой. Завладев ей, стащил с горлышка жестяной стакан и понюхал — вроде, вода. Плеснув на ладонь, попробовал языком — она. Хорошая, колодезная.

— Вот, ваше сиятельство! — сказал я, вернувшись к графине и протянув ей манерку. — Выпейте и омойте лицо.

Сам же решил посмотреть, что у разбойника в ранце. Предчувствия меня не обманули. Внутри, кроме грязной рубашки и прочего барахла нашелся небольшой сверток. В чистую онучу завернули нечто плотное. Я откинул края портянки. Блин! Деньги! Ассигнации двадцатипятирублевого достоинства, причем, новые. Я взял одну и проверил на признаки подделки — настоящие. И зачем, спрашивается, эти придурки лезли грабить? Тут деревеньку купить можно. Дебилы…

Я оглянулся. Графиня, повернувшись ко мне спиной, умывала лицо, сливая себе в ладонь из манерки. Я завернул деньги обратно в онучу и сунул в сумку. Позже разберемся. Сходил, подобрал пистолеты и часы, разложил их по кобурам и карманам, не забыв зарядить. Мало ли еще грабители случатся. Пока занимался этим, графиня привела себя в порядок и теперь стояла, посматривая на меня. Выражение лица у нее было странным.

— Подойдите, Платон Сергеевич! — попросила она.

Я приблизился на расстояние в пару шагов.

— Ближе!

Я сделал шаг вперед. В следующий миг ладони в лайковых перчатках легли мне на эполеты, лицо ее приблизилось. А потом теплые губы, еще пахнущие колодезной свежестью, соединились с моими…

Глава 9

А потом прискакала кавалерия… В смысле — экипажи и повозки нашего поезда. Как я узнал позже, мои спутники услышали выстрелы и помчались выручать. Впереди мчалась коляска Виллие, следом — дрожки с денщиками. Последние вооружились: Пахом — тесаком, денщик Виллие — пистолетом. Сам медицинский генерал держал в руке шпагу. Следом катили повозки графини со слугами, махавшими каким-то дубьем. Вояки… Но приятно: не струсили и, не раздумывая, бросились на помощь.

— Что здесь случилось? — спросил Виллие, выбравшись из коляски и подбежав к нам. — Кто эти солдаты? — он указал на трупы ополченцев.

— Разбойники, — ответил я. — Хотели нас ограбить и убить.

— Но на них мундиры!

— Дезертиры.

— М-да, — Виллие покачал головой. — И кто их?

— Я.

— Как вам удалось? Их же трое было.

— Шестеро. Остальные убежали. Этих застрелил из пистолетов, с собой вожу.

— Вы просто кладезь, — покрутил головой Виллие. — Хорошо, что графиня взяла вас в спутники. Как вы себя чувствуете, Анна Алексеевна? — спросил он мою спутницу, все это время тихо стоявшую рядом. — Не пострадали?

— Нет, Яков Васильевич! — ответила графиня. — Испугалась немножко поначалу. Но гляньте, какие рожи! — она кивнула на трупы. — Я ускакала вперед и вылетела прямо на них, а они из ружей целятся. Однако появился Платон Сергеевич и перебил каналий.

— Дела!.. — вздохнул Виллие. — Непременно выскажу местному исправнику, что о нем думаю. Это что ж такое? В двух сотнях верст от Петербурга на фрейлину государыни нападают разбойники!

— А я, со своей стороны, добавлю, — зловеще пообещала графиня.

С капитаном-исправником мы пообщались вечером, приехав в Новгород — нападение случилось в нескольких верстах от него. В гостиницу он примчался сам: слух о происшествии распространился по городу мгновенно. Немолодой уже, с волосами, щедро сдобренными сединой, исправник выглядел встрепанным и встревоженным.

— Примите мои глубочайшие извинения, ваше сиятельство! — поклонился он графине. — И вы, ваше превосходительство. Не нахожу слов, чтобы высказать, как сокрушен.

— Как вышло, что по дорогам вверенного вам уезда бродят беглые ополченцы, кои нападают на путешественников? — хмуро поинтересовался Виллие. — Хорошо, что ее сиятельство сопровождал подпоручик Руцкий, — он указал на меня. — Платон Сергеевич — боевой офицер, прошедший ряд сражений, в том числе Смоленск и Бородино. Не растерялся и застрелил троих негодяев, остальные разбежались. Как вы это нам объясните?

— Попытаюсь, — вздохнул исправник. — Разрешите? — он указал на свободный стул у стола, за которым мы сидели в зале гостиницы.

Графиня кивнула. Перед тем, как примоститься на стуле, исправник достал из кармана платок и вытер вспотевший лоб.

— Вам, ваше сиятельство, и вам, ваше превосходительство, наверное, известно о дополнительных наборах в армию, в том числе в ополчение, — начал он. — Перед этим еще несколько внеочередных наборов прошли. Есть помещики, которые ворчат, что, дескать, разорение, приходится отдавать добрых крестьян. Так и по миру пойти можно. Не все, к сожалению, готовы жертвовать для Отчизны. Вот и хитрят: отправляют в рекруты или ополчение самых негодящих: хромых, косых, беззубых[41]. Добро бы только таких, но некоторые договариваются с полицией, и за взятки берут у них из-под стражи лихих людей, коих и сдают военному ведомству вместо крестьян. Так вот в ополченский полк попал Фролка-каторжник, который подбил других таких же сбежать, взяв ружья. К счастью, огневого припаса канальи не прихватили: тот в цейхгаузе сберегался. Не решились варнаки на охрану напасть. Зато убили часового при денежном ящике полка и выгребли из него пять тысяч рублей — их как раз завезли из казны. Командир полка рвет и мечет: ему же теперь возмещать. Где взять такие-то деньжищи, человек он небогатый. Все это третьего дня случилось. Я, как узнал, разъезды выслал искать беглых. Перекрыл пути на юг и запад. Допрошенные ополченцы показали, что Фролка говорил про намерение уходить в литовские земли. Там, дескать, схорониться легче: сейчас война с Бонапартом, и никому нет до них дела. Кто ж знал, что они на дорогу к Москве выйдут? — исправник развел руками.

— Этот Фролка случайно не рыжий? — спросил я.

— Точно! — кивнул исправник. — В розыскном листе так и писано: волосья на голове и в бороде — рыжие.

— Он вас более не побеспокоит, как и еще двое. Лежат там у дороги. Мы их оттащили на обочину, дабы не мешали экипажам, не то кони мертвых пугаются. Остальные убежали, но ружей при них нет — побросали со страху. Их ружья мы привезли, можете забрать. Беглых, полагаю, поймаете легко. Где искать, знаете, мундиры на них приметные. Захотят есть, выйдут к какой-нибудь деревне, мужики с ними сами справятся. Их только упредить нужно.

— Сделаю! — кивнул исправник. — Могу спросить, ваше благородие?

Я кивнул.

— Денег при убитых, часом, не находили?

— Находил, — кивнул я, после чего полез в сумку, вытащил из нее и выложил на стол пачку ассигнаций. — Вот, ровно пять тысяч.

Накануне я пересчитал ассигнации. Был соблазн оставить добычу себе, но я задавил жабу. Непростые деньги попались. Номера ассигнаций шли один за другим, сами выглядели, будто с типографского станка. Наверняка ополченцы грабанули казенное учреждение. Связываться с такой добычей — искать неприятностей. Да и страну, за которую воюешь, обворовывать стыдно.

Глаза у исправника стали по пятаку, у Виллие, впрочем, тоже — про деньги я ему не говорил. Только графиня улыбнулась, как мне показалось, радостно.

— Я могу забрать, ваше благородие? — спросил опомнившийся исправник, указав на деньги.

— Разумеется, — пожал я плечами. — Только попрошу перед этим пересчитать и написать расписку.

— Конечно, конечно! — заторопился исправник. — Я вам бесконечно благодарен, господин подпоручик! Не представляете, из какой беды меня выручили! Непременно отпишу о вашем благородном поступке министру полиции и попрошу наградить.

— Я, в свою очередь, расскажу об этом министру лично, — пообещал Виллие.

— Не стоит, — возразил я. — Одному Отечеству служим. Если каждый примется искать выгоду, как врага одолеть? Вы, господин исправник, обяжете меня, если сыщете помещика, который отправил в ополченцы каторжника, и привлечете его к суду. И еще того, кто ему этого Фролку за взятку продал.

— Поддерживаю, — кивнул Виллие.

— Не сомневайтесь, ваше превосходительство, всенепременно! — заверил исправник. — Я и без того хотел этим заняться, но теперь приложу все старание. Они у меня ответят! — он сжал кулак и потряс им.

На том, собственно, и закончилось. Исправник пересчитал деньги, выдал мне расписку, расшаркался перед графиней и отбыл весьма довольный. А вот я не радовался. По приезду в город выяснилось, что часы мои стоят — сломались. Я потряс их над ухом — внутри механизма что-то болталось. Видимо, поломались, когда Фролка уронил девайс — часы здесь ни разу не противоударные. Придется терпеть до Петербурга — найти часовщика в Новгороде, наверное, можно, но вряд ли стоит. Сомневаюсь, что они здесь обеспечены деталями к швейцарским часам.

Я сказал об этом за ужином, который графиня устроила для нас. Не жаловался, просто разговор так повернулся. Орлова стала вспоминать подробности гоп-стопа, после ее эмоционального рассказа Виллие заключил, что все обошлось как нельзя лучше, и никто даже по мелочи не пострадал. Я к тому времени отдал должное вину, как пишут классики, и возразил, в доказательство предъявив часы.

— Позвольте, Платон Сергеевич? — попросила графиня, протянув руку. Я вложил в нее часы. — Красивые, — заключила она и отщелкнула крышку. — Хм! Понимаю ваше сокрушение! Подарок от дорогого человека.

— От какого дорогого? — удивился я.

— Здесь написано: «Нежно любимому от Жюли», — прочла она по-французски, указав на внутреннюю сторону крышки. — Кто эта Жюли? Мне кажется, что вы слукавили, когда сказали, что у вас нет возлюбленной.

Она погрозила мне пальцем.

— Понятия не имею, кто эта Жюли, — пожал я плечами. — Часы — трофей. Мне его солдаты преподнесли, после того как в мои угодили штыком.

— Значит, они вам не дороги?

— Нет, конечно, ваше сиятельство!

— Тогда я заберу их себе, — сказала графиня и ловко сунула часы в сумочку. — В память о сегодняшнем событии. Вам же по приезду в Петербург подарю другие — гораздо лучшие. Я ведь вам обязана.

— Что вы, ваше сиятельство! — пытался возразить я, но графиня жестом приказала мне умолкнуть.

— Не возражайте, Платон Сергеевич! — сказала твердо. — Весьма обязана. И я не из тех, кто забывает добро.

Тем ужин и завершился. Мы разошлись по комнатам, вернее, это сделали мои спутники. Я же отправился в баню, которая имелась при гостинице, где с удовольствием попарился и отмылся до скрипа кожи. Ранее такой возможности не выпадало, и я, хоть и обливался по утрам водой, все равно чувствовал себя некомфортно. Особенно сейчас, после поездки верхом. От мундира несло лошадиным потом, и этот запах отчетливо ощущался. Здесь на такие вещи не обращают внимания, но меня корежило. Все никак не вылезет из меня цивилизация. Виллие, впрочем, тоже ежедневно обливается водой, но баню не любит. Говорит, для здоровья не полезно. Ну, ну…

В комнате я переоблачился в халат, отдав мундир и рейтузы Пахому — пусть почистит и постирает. Денщик ушел. Я собирался погасить свечу и лечь спать, как в дверь постучали.

— Кто-там? — удивился я, сунув ноги в тапки и подходя к порогу.

— Это я, Катя, — сообщил тихий женский голос. Я не успел обрадоваться, решив, что служаночка все же поддалась на ухаживания, как та добавила: — Хозяйке нужна помощь, ваше благородие!

— Что случилось? — спросил я, открыв дверь.

— Неможется ей, — сообщила Катя громким шепотом. — Вас зовет.

— У меня нет мундира, — возразил я, не испытывая желания куда-то тащиться. — Отдал денщику в чистку. Как покажусь в халате?

— Ничего, — возразила Катя. — Никто не увидит — все спят.

Действительно, в коридоре было темно и пустынно. Если бы не подсвечник, который служанка держала в руках, то и лоб разбить можно.

— Ее сиятельству все равно, — добавила Катя. — Вы же вы лекарь. Так даже лучше.

Не придав значения этим странным словам, я вышел в коридор и, закрыв за собой дверь, пошел за служанкой. Комната графини оказалась в конце коридора — ну, так самая покойная. Чем дальше от лестницы, тем меньше топают мимо дверей слуги и постояльцы. Катя отворила дверь и впустила меня внутрь. В комнате стоял полумрак: в подсвечнике на столе горела единственная свеча. Я встал за порогом, ожидая, что Катя войдет следом и добавит света, но она почему-то осталась в коридоре, более того, прикрыла за мной дверь. Странно.

— Подойдите, Платон Сергеевич! — донеслось от кровати.

Я подчинился. Графиня обнаружилась на постели, прикрытая одеялом до подбородка. Глаза мои адаптировались к полумраку, и я разглядел голову в кружевном чепце и бледный овал лица.

— Что с вами? — спросил я, наклонившись.

— Сердце, — прошептала она. — Так щемит!

— Дайте вашу руку! — сказал я. — Проверим пульс.

Белая ручка выскользнула из-под одеяла. Я взял ее и прижал пальцами лучезапястную артерию. Хм! Сердце графини билось учащенно, но без сбоев. Пульс хорошего наполнения.

— Где болит? — спросил.

— Здесь!

Графиня утащила мою руку под одеяло. Внезапно я ощутил в ладони маленькую грудь с затвердевшим соском. Блин, да она голая! Это с чего? Здесь принято спать в рубахах, в том числе мужчинам.

— Чувствуете? — спросила она горячим шепотом. — Я вся горю. Лечите меня! Немедля!

Попал! А чего удивляться? Следовало ожидать после горячего поцелуя на дороге. Там я принял его за нервную реакцию испуганной женщины, оказалось, ошибся. Ну, и что делать? Изобразить недоумение, прикинуться шлангом и уйти? Мне это аукнется: женщины такого не прощают. Учитывая связи Орловой при дворе, быть тебе Платон бедным и ощипанным. Да и зачем уходить? Если ей охота, то и мне тоже, о чем уже сигнализировал оттопырившийся ниже живота орган.

Я откинул одеяло, захватил губами упругий сосок и приласкал его язычком. Графиня чуть слышно простонала. Рука моя скользнула по гладкому животу, спустилась ниже и среди густой поросли (нет, не бреют здесь лобки!) нашла влажную щель. Там палец отыскал нужный орган и погладил его. Графиня застонала громче.

— Так! — прошептала горячо. — Еще!

Я исполнил просьбу. Стоны усилились. Опасаясь, что нас услышат, я оставил ее грудь в покое и приник к губам. Мне ответили — горячо, но не слишком умело. Я пустил в дело язык. Графиня замычала, ее тело стало сотрясать судорога. Внезапно оно выгнулось и застыло. Уже? Я убрал руку и выпрямился.

— Не уходи! — прошептала она. — Останься со мной.

Так и не собирался. Скинув халат, я отбросил одеяло, прикрывавшее графиню, развернул ее на живот. Затем стащил наполовину с постели и раздвинул ноги.

— Что ты делаешь? — сердито прошептала она.

— Лечу! — ответил я таким же шепотом и, взяв ее за бедра, надвинул на себя.

— Хорошо! — прошептала она после того, как наши тела слились. — Продолжай! Мне нравится.

А уж мне-то как!..

* * *

Это было наваждением. После того, как Платон на ее глазах застрелил разбойников, а после помог ей привести себя в порядок, Анна внезапно ощутила вожделение. Ей захотелось, чтобы этот сильный и бесстрашный мужчина взял ее, причем, сделал это немедленно и грубо. Она позвала его, и Платон подошел. Анна обняла его и поцеловала губы. От него пахло порохом и лошадиным потом. Этот сугубо мужской запах кружил голову и вызывал томление. Наверное, все случилось бы по ее желанию, но тут подлетели экипажи спутников. Анна забралась в дормез, Платон присоединился к Виллие (тот пожелал говорить со спутником), это дало ей возможность разобраться в чувствах. Как ни уговаривала она себя, как ни убеждала, наваждение не проходило. Более того, окрепло и усилилось. Не стерпев, Анна рассказала о нем Кате. К ее удивлению, служанка отреагировала неожиданно:

— Вот и славно, ваше сиятельство! Давно следовало. Не то будто постриг приняли. Понимаю, что любили Николая Михайловича, но его уже год как нету. Что ж себя хоронить? Замуж вы не собираетесь, так хоть потешьтесь. Платон Сергеевич — мужчина хоть куда! Отважный и собой хорош. Поет, рассказывает, стихи читает. И лекарь добрый. В женихи не годится, но в любовники — отчего ж? Болтать лишнего не будет — не из таких. К тому же дворянин. Пусть бастард, но сын князя, не какой-то там лакей.

Анна поняла, почему Катя вспомнила о лакеях. У московских дворянских дочек шансы выйти замуж были небогатые. Подходящих женихов с чином и состоянием имелось мало, а за прочих их не выдавали. Естество требовало своего, девицы сходили с ума и пускались во все тяжкие. Связь с лакеем или дворовым слугой была нормой[42]. Отцы нередко том знали, но закрывали глаза — лишь бы за стены дома не вышло. Анна, конечно, на связь со слугой никогда бы не пошла. После жениха, который стал ее первым и единственным мужчиной, решиться на такое означало уронить себя в грязь. Она дочка графа Орлова-Чесменского, а не какая-то дворяночка сомнительного происхождения. Насчет Платона Катя права. Он, если уступал в чем покойному Николаю, так только в титуле и чине. В остальном не хуже. Такой же безумно храбрый: не моргнув глазом кинулся ее выручать. Расправившись с разбойниками, пришел ей на помощь. К тому же благородный человек. Вернул похищенные разбойниками деньги, хотя мог утаить, и никто бы не узнал. А ведь явно небогат. Анна с удовольствием дала бы ему эти пять тысяч, но понимала: не возьмет. Гордый. Вон как насчет часов возражал! А часы те, что? Мелочь. Ничего, она даст ему гораздо больше. Нет мужчины в России, который мог похвалиться, что обладал графиней Орловой-Чесменской. Платон им станет. Вот только захочет ли?

— Не беспокойтесь, Анна Алексеевна! — успокоила ее Катя, когда после ужина они остались вдвоем в комнате, и графиня поделилась с ней сомнениями. — Все сделаю лучшим образом. Приглашу его, как лекаря, ну, а там он сам не устоит, — она хихикнула.

— А вдруг? — вздохнула Анна. — Представляешь пассаж? Я позвала, а он отказался.

— Не будет никакого пассажа! — заверила Катя. — Я же видела, как он вам плечики и шейку гладил, как на грудь вашу смотрел. Так бы и скушал! — она вновь хихикнула. — Доверьтесь мне!

Анна доверилась. Опыт служанки в амурных делах был куда богаче. Катя не раз заводила романы — и не только со слугами. Среди ее любовников встречались и дворяне. Некоторые даже звали ее замуж, но Катя неизменно отказывала.

— Вот еще! — говорила, когда Анна спрашивала о причине. — Чтобы меня заперли в доме, заставили заниматься детьми и хозяйством? Варенье ему варить? Нет уж! Мне подле вас хорошо. А для удовольствия мужчину я всегда найду.

Анна даже позавидовала. Катю не отягощали ни титул, ни положение в обществе. Она могла вести себя, как вздумается: не бояться мнения света и, тем более, двора. А вот ей, к сожалению, нельзя.

Катя не подвела: все вышло по задуманному, даже лучше. Платон оказался чудесным любовником — ласкал ее страстно и умело. Никогда прежде Анна не испытывала такого наслаждения. С Николаем ей было приятно, но не более. Сейчас же волны страсти накатывали на нее и разбивались брызгами удовольствия. Анну накрывало так, что она стонала и срывалась на крик. К счастью, Платон не позволял ей этого сделать — закрывал рот поцелуем. Иначе соседи за стенкой всполошились бы.

— Боже, как хорошо! — шептала она в перерывах между ласками. — Как сладко. Где ты этому научился? — спросила, когда они, затихнув, лежали рядом, соприкасаясь горячими телами.

— Я лекарь, — ответил Платон. — Потому знаю, как доставить женщине удовольствие.

— Не ври! — упрекнула Анна. — У меня есть личный лекарь, да и с другими приходилось разговаривать. Никто никогда о подобном не говорил.

— Их этому не учили, — ответил Платон, и она поняла, что он улыбается.

— Это тебя француженки наставили, — сказала Анна. — Они известные распутницы, о том все говорят. Много их у тебя было?

— Ни одной.

— Врешь! — она ущипнула его за бок. Он ойкнул. — Не смей мне лгать, слышишь!

— Не вру я! — обиделся он. — Не было у меня француженок. Они деньги любят, а я беден. С немками случалось, но те на сексе помешаны.

— Что такое секс?

— Так там называют половую любовь. Вот что, Анна, прекратим этот разговор. Да, у меня были женщины, как мужчины у тебя. Но я же не выпытываю у тебя, кто они?

— Я могу сказать, — фыркнула Анна. — Это мой жених, генерал Каменский, более никого. Мы собирались пожениться, поэтому я решилась уступить. Коленька так желал этого, — она вздохнула.

— Сочувствую, — он погладил ее по плечу. — Блестящий был генерал. В нынешней войне пришелся бы к месту. А насчет моих лекарских знаний ты не права. Заметила, что в последний момент наших ласк я ухожу из тебя, чтобы не излиться внутрь?

— Да, — сказала Анна. — Николай тоже так делал. Мне не нужна внебрачная беременность.

— Ее можно избежать и другим способом. Например, зная женский календарь.

— Объясни, — потребовала она.

Он рассказал. Анна слушала, изумляясь. Это было абсолютным новым. Та же Катя никогда ни о чем подобном не говорила, хотя познания в таких вещах у нее имелись — и куда более богатые, чем у Анны. В то же время графиня отчетливо понимала: Платон не выдумывает. Слишком уверенно он объяснял, оперируя тонкостями и словами, которые не каждая женщина знает. А ведь он мужчина!

— Если это правда, ты можешь стать богатым, — сказала Анна, когда он смолк. — Стоит только пройти слуху по Петербургу… У многих дам света есть потребность получать удовольствие, избежав беременности. Или наоборот. Нужное время для зачатия подсказать тоже сможешь?

— Да, — подтвердил Платон.

— А изготовить снадобье, разжигающее страсть?

— Этого нет. Хотя подсказать кушанья, которые тому способствуют, могу.

— Скажешь мне.

— Зачем? Ты и без того страстная.

— Это не для меня. Фрейлине такие знания полезны.

— Извини, забыл, — улыбнулся он.

— О чем?

— Что ты фрейлина.

— Не следовало, — укорила Анна.

— Знаешь что? — он сел и повернулся к ней. — Сегодня я любил женщину: молодую, красивую, страстную. Мне с ней было хорошо, как и ей со мной, как кажется. Но если ты станешь попрекать меня разницей в нашем положении, требовать знаков почтения, например, звать тебя сиятельством в постели, встану и уйду. Более того: никогда более не переступлю порог твоей спальни.

На миг Анной овладел гнев. Как он смеет! Но в следующий момент она задавила это чувство. Платон прав: она сама позвала его к себе и получила удовольствие, коего не испытывала ранее. Зачем это терять? Пусть он беден и в ничтожном чине, но все же сын князя. Ее сводный брат тоже бастард, тем не менее, человек благородный и заслуженный.

— Не сердись! — она погладила его по плечу. — Я не то имела ввиду. Мы с тобой можем быть полезны друг другу — и не только в постели. Ты не знаешь Петербурга и двора, я же там свой человек. В то же время ты сведущ в делах, совершенно незнакомых мне. Иди ко мне!

Он послушно лег рядом. Анна пристроила головку на его плече.

— Зачем ты едешь ко двору? — спросила.

— Это тайна, — ответил он.

— Даже для меня?

— Ну, — хмыкнул он. — Ты женщина.

— Думаешь, мы болтливы?

— Разве нет?

— Много ты от меня узнал о государыне?

— Ничего, — признал он, помедлив.

— То-то, — наставительно сказала Анна. — Фрейлины умеют хранить тайны. Иных при дворе не держат. Хочешь, я поклянусь, что никогда и никому не скажу то, о чем поведаешь?

— Просто пообещай, — сказал он.

— Обещаю.

— Тогда слушай. Государь Александр Павлович страдает от мозолей на ногах. Я умею их выводить. Виллие написал о том императору, и он затребовал меня к себе.

— Это правда? — Анна приподнялась на постели. — Умеешь?

— Покойному Барклаю вывел. Виллие тому свидетель.

«Ты даже не представляешь…» — хотела сказать Анна, но вовремя спохватилась. Мысли засновали в ее головке, выстраиваясь в стройную картину. Если Платон вылечит императора, его ждет блестящее будущее. Государь непременно захочет оставить такого человека при себе. Это тот случай, о котором многие мечтают. Платон может стать лейб-медиком, а это важный пост при дворе. Хотя нет, лучше пойти по военной части: попроситься в Свиту его величества. В ней делают блестящие карьеры. Несколько услуг государю — и у тебя высокий чин и титул. Кутайсов был возведен в графы из ничтожества, а Платон дворянин, пусть свежеиспеченный, но все же сын князя, и неважно, что незаконный. Такое в высшем свете не редкость. Ему войти туда легче, да и примут охотнее. Он ведь не слуга, как Кутайсов, а храбрый офицер, отличившийся на полях сражений. К ним в свете отношение благосклонное, особенно сейчас. Нужно только действовать правильно. Платон этого не умеет, более того, похоже, не понимает своего счастья. О мозолях государя сказал пренебрежительно, не представляя, какой случай ему представился. Ничего, Анна поможет.

— Пообещай и ты мне, — сказала, вновь устраиваясь на плече любовника, — что по приезду в Петербург будешь слушать меня во всем.

— Зачем? — удивился он.

— Затем, что, ежели вылечишь государя, у тебя образуется толпа завистников, причем состоящая из людей влиятельных, с высоким положением в свете. Они тебя съедят и не подавятся. Я смогу уберечь тебя от подобной участи, более того, приложу для этого все силы. Графиня Орлова-Чесменская — не последний человек в Петербурге, — добавила Анна с гордостью.

— Спасибо! — сказал он и чмокнул ее в носик.

— Обещаешь?

— Да.

— А теперь иди! — она вновь села на постели. — Я устала и хочу спать. Катя тебя проведет.

Он послушно соскочил с кровати, подобрал с пола халат, накинул на плечи и вышел. Анна проводила его задумчивым взглядом. Она соврала: спать ей нисколько не хотелось. Более того, она бы не отказалась от новых ласк. Но это еще будет. Сейчас ей следовало обдумать внезапно возникшие обстоятельства. Бурбон, по прихоти выбранный в случайные любовники, оказался совершенно не таким, каким она его себе представляла. Это несло новизну в ее жизнь, ранее представлявшейся тусклой и не интересной. Из-за этого Анна стала интересоваться религией, искала встреч со святыми отцами, известными духовными подвигами, много жертвовала на монастыри. Но эта встреча на дороге словно возродила ее к прежней жизни, и Анне это понравилось.

Вернулась Катя. Поставив подсвечник с оплывшими свечами на стол, подошла к постели.

— Не спите, ваше сиятельство?

— Нет, — ответила Анна, догадавшись, что служанку мучит любопытство. И не ошиблась.

— Платон Сергеевич не разочаровал вас? Что-то быстро вы его выпроводили.

— Нет, Катя, — Анна покрутила головой. — Ничуть не разочаровал. Я довольна. Ты все чудесно проделала и заслуживаешь награды. Возьми из бювара на столе пятьсот рублей.

— Ваше сиятельство! — восторженно воскликнула служанка и чмокнула ее в плечико. — Вы так добры.

— Завтра приведешь его вновь, — сказала Анна. — И так — каждую ночь, пока не приедем в Петербург.

— А далее?

— В столице он поселится в моем доме, и тебе не придется водить его ко мне в спальню тайком, — ответила графиня, зевнув. — Сам дорогу найдет.

— Ваше сиятельство?!

— Молчи! — пригрозила ей пальцем Анна. — Как там далее повернется, не знаю, но, возможно, Платон Сергеевич станет и твоим хозяином. Я замолвлю за тебя словечко. Анна хихикнула и отослала служанку. После чего положила голову на подушку и укрылась одеялом. Она слышала, как Катя расстилала на полу свой тюфячок и укладывалась спать, после чего затихла. Анна понимала, что наперсница в недоумении: как это жалкий подпоручик может стать мужем графини Орловой-Чесменской? Государь ни за что не даст согласия на такой брак! «И не такое бывает, — думала она. — Мой отец начинал солдатом Преображенского полка, дослужился там до сержанта, но помог государыне Екатерине Алексеевне взойти на престол, за что был пожалован в генералы и возведен в графское достоинство. С Платоном случай иной, но карьер он может сделать быстро, особенно с моей помощью. Хочу ли я за него замуж? Не знаю. Но из всех женихов, что осаждают меня, он лучший. Похож на отца и покойного Николеньку — настоящий мужчина, а не светский шаркун. Посмотрим. Первое, что сделаем по приезду в Петербург, так это построим ему приличный мундир, не то у Платона хватит ума явиться ко двору в своем рванье. Мужчины, порою, как дети…» Дальше Анна не додумала, поскольку провалилась в сон. И спала она крепко — не так, как предыдущей ночью.

Глава 10

— Его превосходительство действительный статский советник Виллие и подпоручик Руцкий, — доложил адъютант.

— Проси, — кивнул Александр.

Спустя несколько мгновений в распахнутую дверь вошли лейб-хирург в мундире военного чиновника и офицер в егерском. Миновав порог, они поклонились и замерли в ожидании.

— Проходите, господа! — сказал Александр.

Посетители подошли к столу, за которым сидел император, и, встав в паре шагов от него, вперили взоры в государя. Александр скользнул взглядом по Виллие и перевел его на подпоручика. Молод, хотя не сказать, чтобы слишком. Взрослый, зрелый мужчина. Выше среднего роста, стройный, подтянутый. На груди Георгиевский крестик на банте. Одет в новенький мундир, явно сшитый у хорошего портного — Александр в таких вещах разбирался. Галуны, выпушки, эполеты — все это дорогой работы и из лучших материалов, как и горжет на груди. Странно видеть это на армейском подпоручике. Неужели Виллие расстарался и помог спутнику предстать перед государем в наилучшем виде? Сомнительно. Скуповат лейб-хирург, о том всем известно. Экономит на всем. Охотно пользуется возможностью поесть в царском дворце. Уходя после дежурства к себе на Английскую набережную, прихватывает пару свечей из числа тех, что предназначены для общего пользования. И зачем, спрашивается, так скупердяйничать? Для кого копит? Не жены, ни детей…

Вид подпоручика Александру понравился. Сам щеголь и любитель красивых мундиров, он ценил аккуратность и подтянутость у военных.

— Рад видеть вас, Яков Васильевич, — сказал Александр по-французски. Этот язык император знал лучше русского и предпочитал его в быту. — Читал ваше письмо. Если есть, что добавить, выслушаю, но позже. Сначала поговорю с вашим спутником. Хочу спросить вас, подпоручик. Яков Васильевич писал мне, что умеете сводить мозоли на ногах.

— Имею опыт, — ответил Руцкий тоже по-французски. — Удалось помочь покойному Барклаю де Толли.

«Скромен, — оценил Александр. — Хотя, возможно, робеет или осторожен».

— Да, тяжкая потеря для России, — сказал император, делано вздохнув. — Генерал де Толли был замечательным военным министром и командующим армией. У меня тоже мозоли, подпоручик. Сможете помочь?

— Для начала хотел бы взглянуть, — ответил Руцкий и добавил, поклонившись: — Если позволите, ваше императорское величество.

— Можете обращаться ко мне без титула, — улыбнулся Александр и позвонил в колокольчик. — Денщика! — приказал заглянувшему в кабинет адъютанту.

Спустя пару минут Руцкий, склонившись, рассматривал ступню царя, с которой денщик снял сапог и размотал онучу.

— Больно? — спросил, ткнув пальцем в мозоль.

— Да, — сморщился Александр.

— На другой ноге тоже есть?

— Увы, — кивнул император.

— Показывайте.

Рассмотрев вторую ступню и также потыкав пальцем в мозоль, Руцкий выпрямился и на миг задумался, подняв взор к потолку. Затем перевел взгляд на императора.

— Не могу порадовать вас, государь. Мозоли давние, застарелые, ножки проросли глубоко в мышечную ткань. Извлечь их будет непросто. Понадобится специальный инструмент — щипцы с тонкими, длинными губками. Возможно, сверло. У меня этого нет. Надеюсь, в Петербурге найдутся мастеровые, способные их изготовить.

— Кто, например? — спросил Александр.

— Полагаю, часовщики, — ответил Руцкий. — Они имеют дело с мелким инструментом, здесь как раз такой надобен.

— Обратитесь к придворному часовщику, — повернулся император к Виллие. — Если не сможет, поищите других. За наградой дело не станет.

— Сделаю, государь! — поклонился лейб-хирург.

— Тогда, с вашего разрешения, государь, приступим к размягчению мозолей. Все необходимое для этого есть, — сказал Руцкий. — В приемной — сумка. Прикажите ее принести, а еще — таз, холодную и горячую воду.

— Слышал, Игнат? — повернулся царь к денщику.

Тот кивнул и вышел. Спустя пять минут Александр сидел, погрузив ступни в таз с горячей водой, куда Руцкий щедро отсыпал порошка из склянки, сказав перед этим:

— Как вода остынет, скажете, государь.

— Присаживайтесь, господа! — сказал Александр застывшим в стороне поручику и Виллие. — В ногах правды нет.

Последнюю фразу он произнес по-русски. Император любил время от времени щегольнуть русской пословицей.

Гости послушно расселись на поднесенных денщиком стульях.

— Поскольку у нас образовалось время, не стоит терять его зря, — сказал Александр. Все по той же давней привычке, он очаровывал гостей. Они, несомненно, запомнят сказанное здесь и расскажут, как император в любой ситуации исполняет долг перед Отечеством. — Готов выслушать ваш доклад, Яков Васильевич.

Виллие начал. Александр сидел, изображая внимание на лице, но сам больше прислушивался к ощущениям в ступнях. Им было горячо, но приятно. Время от времени император кивал и сказал, когда лейб-хирург смолк:

— Благодарю, Яков Алексеевич! Ваши труды на благо Отечества не останутся без награды. Продолжайте свое попечение о раненых офицерах и солдатах. В случае нужды обращайтесь к графу Аракчееву. В связи со смертью генерала де Толли, я попросил Алексея Андреевича принять на себя обязанности военного министра. Вы о том уже, наверное, слыхали. Графу велено всячески содействовать вашим усилиям. С удовольствием послушал бы и вас, подпоручик, — улыбнулся он Руцкому. — Мне сказали, что вы храбро сражались под Бородино. Мнение очевидца этой битвы для меня крайне любопытно. Но, увы, — он развел руками. — Вода остыла.

— Это не беда, государь! — ответил поручик, вскочив. — Мне не раз придется повторить процедуру. Как уже говорил, мозоли застарелые, их следует основательно размягчить.

Подскочивший денщик вытер ноги царя, после чего Руцкий наложил на мозоли лоскуты из тонкого полотна, на которые он перед этим что-то плеснул из склянки, накрыл их полосками тонкой кожи, после чего туго забинтовал.

— Можете спокойно ходить и трудиться на благо Отечества, государь, — сказал по завершению. — Вечером повторим. И так — несколько дней подряд, пока мозоли не размягчатся.

— Другие сапоги нужны, — сказал денщик, глянув на забинтованные ступни царя. — В эти не влезут.

— Принеси, — кивнул Александр, сморщившись. Он любил обувь, обтягивающую ногу, как чулок.

— Могу я дать вам совет, государь? — спросил Руцкий, от коего, видимо, не укрылась гримаса на лице императора.

— Говорите, — разрешил Александр.

— Не носите тесную обувь, по крайней мере, во время лечения. Именно она становится причиной возникновения мозолей.

— Не ходить же мне в растоптанных сапогах! — фыркнул император.

— В растоптанных не нужно, но в просторных и удобных рекомендую, — не стушевался Руцкий. «Не робок, — подумал Александр. — Отнюдь». — Думаю, сапожники смогут сшить такие, чтоб красиво и комфортно. Как и башмаки, когда с мозолями будет покончено.

— Я подумаю над вашими словами, подпоручик, — сказал Александр, испытывая раздражение, но стараясь его не показать. — А теперь можете быть свободны господа! До вечера!

* * *

Накануне визита к царю я нервничал. Нет, никаких восторженных чувств к императору не было. С чего бы? Чай, не Петр I. Тот в сердцах мог и тростью перетянуть. Об Александре историки писали противоречиво и большей частью без пиетета. Пушкин и вовсе буквально заклеймил:

Властитель слабый и лукавый,

Плешивый щеголь, враг труда,

Нечаянно пригретый славой,

Над нами царствовал тогда.

Что тут скажешь? У Александра Сергеевича был повод не любить державного тезку. При его правлении поэта отправили в ссылку. Объективно говоря, за дело. Если ты чиновник, то нефиг писать эпиграммы на царя, Аракчеева, сочинять поэму, пародирующую Евангелие. Кого другого за такие дела законопатили бы в Сибирь, но вмешались друзья, и будущее солнце русской поэзии поехал в Кишинев. «Тяжкое» наказание: «суровый» климат, недостаток витаминов… Пушкин, конечно, гений, но характер у него был еще тот. Думаете, роковая дуэль с Дантесом, была у него первой? Как бы не так: семнадцатая! Двенадцать не состоялись (хотя вызовы были), четыре кончились для поэта благополучно. Пятая стала роковой. Ладно, речь не о Пушкине. Гадостей про Александра I написано море. Оставалось только недоумевать, как при таком царе удалось остановить экспансию Наполеона и покончить с французским императором, которого все единодушно признавали гениальным полководцем, а его армию — сильнейшей на континенте? Франция в то время была самой развитой страной мира, с передовым государственным строем и преданным Бонапарту населением. Россия — наоборот, отсталой и крепостнической, со «слабым и лукавым» властителем во главе. Тем не менее, именно она вломила французам — да так, что годами выстраиваемый Наполеоном европейский миропорядок рассыпался, как карточный домик. Любопытно взглянуть на человека, стоявшего во главе этого процесса.

Вдобавок достала Анна. Но об этом по порядку. На последней остановке перед Петербургом на уже ставшем традиционном совместном ужине Анна объявила, что я поселюсь в ее доме, и она берет надо мной попечение.

— Гм! — сказал Виллие. — Вообще-то я собирался предложить подпоручику пожить у меня. Я ведь тоже принят при дворе, Анна Алексеевна, и могу составить Платону Сергеевичу протекцию.

— Не собираюсь вам в этом мешать, — улыбнулась Анна. — Я займусь другим. Платона Сергеевича нужно должным образом одеть, научить некоторым манерам, коих у него в силу понятных причин недостает. Кому это сделать, как не фрейлине? К тому же открою секрет, — заговорила она вполголоса. — Платон Сергеевич в настоящее время лечит меня от шейного остеохондроза. Каждый день делает массаж. Эти процедуры помогают мне не испытывать боли в шее и в голове. Не хочу лишаться лечения. Если Платон Сергеевич поселится у вас, проводить массаж станет затруднительно.

Виллие с сомнением посмотрел на графиню. Похоже, он догадывался, какой именно «массаж» я делаю Анне по ночам.

— Хорошо! — кивнул после раздумья. — Но у меня будет условие. По первому же требованию подпоручик должен прибыть ко мне. Не забывайте, Анна Алексеевна, я отвечаю за него перед государем.

— Не сомневайтесь, Яков Васильевич! — заверила Анна.

— Вот же индюк! — сказала мне ночью. — Боится, что не он, а я представлю тебя при дворе и присвою его заслуги. Сам бы поселил тебя в каком-нибудь чулане и кормил бы черным хлебом с солью. Скуп до невозможности.

Ну, так шотландец. Об их скупости даже в моем времени ходят анекдоты. Только вот Виллие перед смертью завещает свое немалое состояние на постройку Михайловской клинической больницы, которая сохранится до наших времен, войдя в комплекс зданий Военно-медицинской академии в Петербурге. Все бы так жадничали!

По приезду в столицу началось. Анна вызвала портных, кои занялись сооружением мундира для подпоручика. Графиня лично подбирала сукно, галуны, позументы и эполеты, отдавала указания, как следует шить. Я чувствовал себя куклой, которую обряжает капризная девочка. Попутно на меня сыпались груды ценных указаний: как держать себя во дворце, кому и как кланяться, как вести себя с царем: что ему можно говорить, а что — ни при каких обстоятельствах. Одновременно Анна требовала продемонстрировать, как я усвоил советы. Короче, зашизовала по самое не могу. В конце концов, я разозлился, заявил, что устал, хочу выспаться, и остался в выделенной мне комнате, куда верный Пахом притащил штоф водки, каковой мы с ним благополучно и раздавили. После чего я лег в постель и уснул сном младенца.

Каким показался мне царь? Красивый, подтянутый мужчина, которого не портила даже ранняя лысина. Здесь это недостаток. В моде буйная растительность на лице и голове, потому плешь — ай-ай-ай. Этих бы модников в мое время, где многие ходят стриженные под машинку, а то — и вовсе с бритой головой. Александр встретил нас вежливо, но без панибратства — дистанцию держал. Не скажу, что от него веяло величием, но харизма ощущалась. Человек, которого с детства воспитывали, как будущего монарха, который ради трона участвовал в заговоре против отца и был повинен в его смерти, не мог быть иным.

Меня, впрочем, это мало волновало. Тут бы с мозолями справиться. Я ни разу не косметолог, даже не врач. Вдруг не получится свести? Убить меня за это, конечно, не убьют, но законопатят куда-нибудь подальше. Хорошо бы в армию, там я уже освоился и чувствую себя своим. После процедуры мы с Виллие отправились к часовщику. Его мастерская располагалась неподалеку от дворца. Герр Майер встретил нас почтительно, внимательно выслушал мои объяснения и предложил нарисовать инструмент. Я, как мог, изобразил.

— Какова толщина губок? — спросил немец.

— Примерно такая, — показал я на бумаге с помощью двух штрихов.

Часовщик взял линейку и измерил расстояние между ними.

— Где-то полторы линии[43], — сказал задумчиво. — Очень тонкие. Легко сломаются при нагрузке. Насечки изнутри губок этому поспособствуют.

— Возьмите хорошую сталь и не перекаляйте, — предложил я. — Особой упругости здесь не нужно. Это не пружина для пистолетного замка, а хирургический инструмент для мягких тканей.

— Вы неплохо разбираетесь в материалах! — хмыкнул Майер. — Может, взять бронзу?

— Лучше медь, — подключился Виллие. — Сделайте одни щипцы из нее, другие из железа.

— Как скоро? — спросил часовщик.

— Через пару дней, — сказал я.

— Это очень мало. У меня много работы.

— Срочность вам оплатят, — успокоил Виллие. — Счет представьте в ведомства двора.

На том и расстались. Виллие подвез меня к дому графини, где и мы попрощались, договорившись встретиться вечером. Лейб-хирург отправился по своим делам, я отправился в выделенную мне комнату. Анны дома не оказалось — укатила к государыне, я воспользовался возможностью и засел за учебник грамматики, который купил для меня Пахом. Я уже два месяца в этом мире, а писать по-местному не умею. Вернее, боюсь. Все эти «еры», «ижицы», «фиты»… Вместе с учебником Пахом принес пачку бумаги, чернильницу и перо (гусиное, млять!), хорошо, что заранее очиненное. Сам бы я этого не смог. Кстати, знаете, почему складной ножик называется перочинным? Для того придуман.

Скинув мундир — не хватало на него кляксы посадить, я сел к столу и приступил к учебе. Прочитав раздел учебника, переходил к упражнениям. Так увлекся, что потерял счет времени. Постучавший в комнату слуга позвал на завтрак — так здесь называется обед, я попросил принести кушанье в комнату, наскоро перекусил, и продолжил учебу. За ней и застала меня, заглянувшая в комнату Анна.

— Чем ты занимаешься? — удивилась, увидав меня с изгрызенным пером в руке.

— Я неграмотно пишу по-русски. За границей некому было учить. Вот, наверстываю.

Она подошла, взяла со стола учебник, хмыкнула, разглядев обложку, и положила обратно.

— Почему сам? Нанял бы какого-нибудь школяра. За три рубля он тебя за неделю обучит.

— Не подумал, — признался я. — Думаешь, недели хватит?

— Смотря как учиться. Ты, вижу, старался, — хихикнула она, ткнув сложенным веером в чернильную кляксу на моей рубашке. — Никогда бы не подумала. Спрашиваю у лакея, где Платон Сергеевич, чем занят, отвечает: заперся у себя в комнате и не выходит. Даже к завтраку не вышел, ел у себя. Я даже встревожилась: не случилось ли чего. Как вас принял государь?

— Вежливо.

— Поведай! — велела Анна, устроившись на диване. — Все до мельчайших подробностей.

Я рассказал. Слушала она внимательно.

— Вел ты себя правильно, — заключила она по завершению, — хотя не совсем почтительно. Государь не любит дерзких. Тебе, впрочем, простит. Александр Павлович умен и понимает, что хорошим манерам у армейского подпоручика взяться неоткуда, тем более что ты ему нужен. Но впредь будь осторожен в словах — государь злопамятен, обид не прощает. Не забывай, что он твой монарх, повелитель и милостивец. Как тебе его мозоли? Сможешь свести?

— Постараюсь.

— Надо не стараться, а сделать, — фыркнула она. — Тогда у тебя будет все. Не выйдет — сошлют в какой-нибудь дальний гарнизон, где будешь прозябать до скончания века. Ладно, — вздохнула она, — по мне хоть скучал?

— А как же!

— Не ври! — погрозила мне веером.

— Могу доказать, — сказал я, вставая. — Прямо здесь.

— Но, но! — испугалась она. — Платье помнешь. Ишь, пылкий какой! Всему свое время. До чего же ты неотесанный, Платоша, — добавила, вздохнув. — Господь щедро наградил тебя умом, внешностью и отвагой, но вежества в тебе ни на грош. Как можно бросаться на даму? Что я тебе, селянка, которую на сеновале валяют? Нет, чтобы сказать комплимент, признаться в любви, попросить приложиться к ручке, а уж потом…

Ну, если просят…

Я вас люблю, — хоть я бешусь,

Хоть это труд и стыд напрасный,

И в этой глупости несчастной

У ваших ног я признаюсь!

Мне не к лицу и не по летам…

Пора, пора мне быть умней!

Но узнаю по всем приметам

Болезнь любви в душе моей:

Без вас мне скучно, — я зеваю;

При вас мне грустно, — я терплю;

И, мочи нет, сказать желаю,

Мой ангел, как я вас люблю!..

Она слушала, широко открыв глаза.

— Боже! — сказала, когда я смолк. — Как славно! Это ты сочинил?

— Пушкин.

— Василий Львович[44]? — удивилась она. — Не обманывай! Он так не сможет, я бы знала. Почему ты стесняешься своих стихов?

— Потому что они не мои.

— Упрямый! — покачала она головой. — Ладно, слушай меня. Сегодня я даю званый вечер для знакомых и друзей. Из-за войны веселиться неприлично, потому устрою лотерею, все средства от которой пойдут в помощь раненым воинам. В числе предметов, кои будут разыграны, будут и твои вещи.

— Какие? — удивился я.

— Часы, которые я у тебя забрала. Их уже починили. Они вызовут несомненный интерес — военный трофей. Принадлежали французскому генералу.

— С чего ты взяла? Понятия не имею, чьи они.

— Неважно! — махнула она рукой с зажатым в ней веером. — Кто это может опровергнуть? Генерал звучит солиднее, чем какой-то там майор или полковник. Попрошу еще пожертвовать пистолеты, из коих ты убил разбойников на дороге. Ты ведь стрелял из них во французов?

— Много раз. Это вообще-то трофей. Пистолеты французской выделки.

— Вот! — обрадовалась она. — Непременно скажем об этом гостям.

— А мне чем воевать?

— Куплю тебе новые, — пожала она плечами, — как и часы. Тебе ведь понравились.

Что есть, то есть. Часы Анна преподнесла после примерки мундира. Изящные, в золотом корпусе с гравировкой «A mon doux ami»[45] на внутренней стороне крышки. Жалко «шкатулок», не раз меня выручали, но для раненых…

— А насчет воевать мы еще посмотрим, — добавила Анна.

— Хорошо, — сказал я. — Жертвую.

— На вечере я представлю тебя гостям, как героя сражения под Бородино. Не возражай! — повысила она голос, заметив гримасу на моем лице. — Не понимаю, отчего ты тушуешься? Другой бы везде хвалился. Наденешь свой старый мундир с прорехой от штыка, дабы все видели, как ты бился на флешах.

— Как скажешь, дорогая! — сказал я, поняв, что спорить бесполезно.

— На вечере веди себя скромно, но с достоинством. Это твой первый выход в свет, и я хочу, чтобы тебя приняли. Понятно?

— Яволь, майн херц[46]!

— Шут! — заключила она и попыталась встать. Я, подскочив, помог. — Не подведи меня, Платоша! От этого вечера многое зависит. Жду тебя к обеду.

Она чмокнула меня в губы и пошла к двери. Уже взявшись за ручку, повернулась.

— Что дурно пишешь по-русски, не беда. Таковое, считай, у всех[47]. Главное, чтобы верно по-французски. А грамотную бумагу тебе канцеляристы составят.

С этими словами и вышла.

* * *

Серж Болхов пребывал в дурном настроении. Вчерашний проигрыш в карты в Английском клубе увеличил его и без того огромный долг. По правилам клуба проигравший должен рассчитаться до закрытия[48], и Сержу пришлось изрядно попотеть, дабы найти денег. Многие из его знакомых и приятелей на роль кредиторов не годились — поскольку ранее ссужали князя, а тот с отдачей не спешил, отговариваясь разными причинами. Серж метался по залам, разыскивая жертву, и уже приходил в отчаяние — не расплатившийся по карточному долгу лишался права посещать клуб, но тут ему повезло: наткнулся на провинциального помещика, недавно прибывшего в Петербург, и в первый раз оказавшегося в таком обществе. Сержа он не знал, потому увидев перед собой князя Болхова, майора гвардии, зачисленного в Свиту его императорского величества, не устоял перед титулом и чином и ссудил новому знакомому пятьсот рублей. На этот раз обошлось. Но вот как будет далее?

Денежные дела у Болхова обстояли скверно. Рассеянная жизнь в Петербурге требовала больших затрат, но с этим еще можно было мириться: поместья, полученные Сержем в наследство, давали солидный доход. Однако страсть князя к картам расточала его. Серж играл много и несчастливо. Имения оказались в залоге у Дворянского банка, затем были перезаложены, но и этих денег хватило ненадолго. Болхов обратился к петербургским ростовщикам, но те не ссужали без заклада. Заложить же было нечего: имения числились за Дворянским банком, а дом, в котором Серж жил, принадлежал тетке, которая чахла в своем имении, но все никак не умирала. Болхов задолжал всем: портным, лавочникам, пекарям. Было время: его дворня голодала, перебиваясь с хлеба на квас, и смотрела на барина угрюмо. Того и гляди — взбунтуется. Большую часть дворовых Серж давно продал, оставив самый минимум, но оставшихся следовало кормить и, что более затратно, одевать. Увидят слугу в обносках — и пойдет молва по Петербургу. Ну, и выезд держать следует — как же без него? А голодные лошади экипаж не потянут. Больше всего Серж опасался, что о его бедственном положении станет известно при дворе. Государь, а еще более — его мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна, имеющая огромное влияние на сына, были строги к тем, кто спускал наследственные имения в карты[49]. Особенно сейчас, в годину тяжких испытаний для Отечества.

Поправить дела Сержа могла только выгодная женитьба. Подходящую невесту он искал давно, и желающие выдать дочь за майора гвардии из Свиты императора находились, однако Болхова не устраивал размер приданого. Его долг рос, а вместе с ним — и аппетиты князя. В конце концов, он определился с выбором — графиня Орлова-Чесменская. Ее огромное состояние позволяло не только погасить долги Сержа, но и обеспечить ему привычную жизнь. В пользу графини было и то, что у нее не имелось родителей. Значит, некому будет навести справки о женихе и разузнать некие пикантные обстоятельства. Трудности тоже имелись: во-первых, следовало получить разрешение на брак с фрейлиной от императора, во-вторых, добиться благосклонности графини, которая последовательно отвергала ухаживания вьющихся вокруг нее женихов. Насчет первого Серж препятствий не видел: его титул и чин позволяли претендовать на руку Орловой-Чесменской. Второе… Здесь труднее, но князь не терял надежды. Женщинам он нравился. Высокий, стройный, с пышной прической завитых волос, хорошо подвешенным языком и безупречными манерами, он покорял сердца дам чуть ли не с первой попытки. Вот и Орлова не устоит…

Осада крепости шла по всем правилам, и князь уже рассчитывал на успех. С Орловой они стали на короткой ноге, графиня выделяла его из толпы прочих поклонников, и Серж надеялся, что по возвращению ее из Москвы для него, наконец, прозвучат заветные слова. Потому, узнав о прибытии предмета ухаживания в Петербург, полетел засвидетельствовать почтение и поговорить о главном. Каково же было его удивление, когда вышедший к нему лакей объявил:

— Ее сиятельство не принимают-с.

— Это же я, Тихон, — удивился князь. — Не видишь, что ли? Передай графине, что пришел князь Болхов.

— Оне сказали: никого-с, — покрутил головой лакей.

— Почему?

Лакей не ответил, приняв независимый вид. Мысленно выругавшись, Серж достал из кармана серебряный рубль. Монета исчезла в пальцах лакея, будто ее и не было.

— Их сиятельство строят мундир для подпоручика Руцкого, — сказал, понизив голос. — Позвали портных и сейчас заняты с ними.

— Какого подпоручика? — изумился Болхов. — Откуда он взялся?

— Прибился по дороге в Петербург, — ответил Тихон. — Они ехали с лейб-хирургом государя его превосходительством Виллие. На постоялом дворе познакомились с ее сиятельством. Подпоручик оказался лекарем, вызвался лечить графиню от болей в голове, и оне взяли его в себе в дормез. Неподалеку от Новгорода на ее сиятельство напали разбойники и едва не убили. Подпоручик застрелил татей, после чего ее сиятельство его очень зауважали и взяли над ним попечение.

— Подпоручик — лекарь? — изумился Болхов. — Что за чушь! Расскажи больше. Какого он рода? Молод, красив, говорит ли по-французски?

— Извините, ваше сиятельство, но я и так сказал много, — сказал Тихон с намеком в голосе.

Второго рубля с собой у князя не оказалось и, еще раз мысленно выругавшись, он отправился к себе. Там, призвав камердинера, дал ему золотой портсигар и велел снести в ломбард. Отсчитав из вырученных денег пять рублей, вручил их слуге:

— Разузнай у прислуги графини о поручике, коего она привезла в Петербург. Как можно больше. Особо — об отношении к нему графини.

— Сделаю, ваше сиятельство! — поклонился слуга.

В том, Игнат справится, Серж не сомневался. Камердинер был его доверенным лицом. Единственный вольный из слуг, он не только верно служил князю, но и был его поверенным в деликатных делах. Это Игнат предложил князю с выгодой использовать пустующие сараи и флигель.

— В Петербурге есть люди, готовые хорошо заплатить за хранение товара, — сказал однажды. — А у нас помещения пустуют.

— Почему у меня? — удивился Болхов.

— К вам полиция не посмеет заглянуть-с.

«Контрабанда», — понял Серж. Как любой столичный житель, он знал, что в Петербурге промышляют подобными делами. Стать подручным контрабандистов? Князю не к лицу, и ежели, не дай бог, станет известно… Но деньги!

— Сколько предлагают?

— Сто рублей в месяц. Ассигнациями-с.

— Двести серебром! — отрезал Серж. — На меньшее не соглашусь.

— Хорошо-с, — поклонился Игнат. — Думаю, согласятся.

— И еще, — добавил Болхов. — Я о том не знаю и понятия не имел. Вскроется — ответишь сам.

— Как скажете, ваше сиятельство, — поклонился камердинер.

С той поры, ночами в ворота дома Болхова стали заезжать повозки. При свете фонарей угрюмые, дюжие мужики разгружали с них какие-то тюки, или же, наоборот, загружали. Разумеется, это не укрылось от дворни, но ее стали лучше кормить и даже наделять карманными деньгами (это Игнат постарался), так что все молчали. Серж регулярно получал свои двести рублей, которые благополучно спускал в карты.

В клуб этим вечером он не поехал, решив дождаться камердинера, и тот не подвел. Заявился ближе к полуночи, благоухая запахом водки и колбасы с чесноком.

— Здоров пить этот Тихон! — объяснил, заметив гримасу на лице хозяина. — Не один штоф в него влил, ну, да и самому за кумпанию довелось принять. Зато разузнал.

— Говори! — поторопил Серж.

— У графини с поручиком, похоже, сердечные дела. Ручательства Тихон не дает, со свечкой в ногах не стоял, — Игнат ухмыльнулся, — но клянется, что так. Уж больно над ним хлопочет — как наседка над цыпленком.

Князь ощутил, как похолодела спина. Не от ревности — он не испытывал чувств к Орловой. Но ее приданное, которое он уже считал своим!..

— Кто таков этот подпоручик, откуда взялся и почему приехал в Петербург? — спросил, справившись с чувствами.

— Бастард литовского князя Друцкого, получивший дворянство и чин за сражение под Смоленском, — ответил Игнат. — Фамилие его Руцкий. Зачем приехал, неизвестно, но Тихон говорит: по каким-то лекарским делам. Сопровождал лейб-хирурга Виллие.

— Он, что, лекарь?

— Тихон утверждает, что так, — пожал плечами Игнат. — По пути лечил графиню от какого-то храндроза, — последнее слово слуга выговорил с трудом. — У ее сиятельства болела шея и голова, Руцкий помог.

— Может, оттого и приблизила? — спросил Серж с надеждой. — Как лекаря?

— Может, и оттого, — не стал спорить Игнат, — хотя Тихон говорит, что не только. Сами узнаете, ваше сиятельство. Графиня дает званый вечер, вас, несомненно, позовут. Руцкий тоже будет, для того и мундир ему шили, как утверждает Тихон.

— Иди! — велел слуге Болхов.

Оставшись один, он некоторое время размышлял. Вести, принесенные Игнатом, с одной стороны огорчали, с другой — радовали. Радовали тем, что мнимый соперник за руку Орловой — худородный дворянин. Мужем графини ему не стать. Но графиня могла взять его в любовники — за дамами света такое водилось. Не беда, что худороден, зато в постели молодец. А вот это следует пресечь. Увлечение графини может затянуться, а тут долги поджимают. Значит, что? Следует скомпрометировать этого дворянчика — да так, чтобы свет отвернулся от него, а графиня выгнала. Вот тогда Серж ее утешит…

Болхов улыбнулся этой мысли. Что, что, а компрометировать он умел.

Глава 11

На вечер Болхов умышленно опоздал. В приглашении, которое ему принесли утром, было сказано, что гостям предложат поучаствовать в благотворительной лотерее. Покупать билетики Серж не хотел. Денег и без того мало, а тратить их на такие пустяки…

А покупать придется, иначе уронишь себя в глазах света. Поэтому подгадаем приезд ко времени, когда билеты разберут. Укоров в опоздании князь не опасался. Он офицер Свиты императора, мог задержаться на службе.

Войдя в зал, полный приглашенными, Серж опытным взглядом пробежался по лицам гостей и почувствовал удовлетворение. У Орловой собрался, считай, весь высший свет. Оно и понятно: мало кто в России мог соперничать с графиней по богатству и влиянию. Не прийти к ней на вечер и не засвидетельствовать почтение чревато — скандал выйдет на весь Петербург. Серж влился в толпу гостей и двинулся по окружности зала, раскланиваясь со знакомыми и расточая дамам комплименты. Те улыбались и шутливо грозили веерами в ответ. Серж же кланялся и целовал ручки. Все, как всегда. На таких вечерах князь чувствовал себя, как рыба в воде. Ведя легкие, ничего не значащие разговоры, он не забывал бросать взгляды по сторонам, разыскивая жертву. И та нашлась. В окружении дам и немногочисленных мужчин — главным образом, в статском, он увидел подпоручика в егерском мундире — лет двадцати пяти с виду, чуть выше среднего роста, стройного и худощавого. Похоже, это и есть тот дворянчик. Серж подошел ближе и прислушался. Немолодая дама (князь узнал княгиню Волконскую) что-то спрашивала у подпоручика. Серж не успел разобрать, что.

— Нет, ваше сиятельство, — ответил дворянчик. — Не видел его. Он, как вы сказали, под началом генерала Винцегенроде[50] служит, а это Петербургское направление. Я же сражался на Московском. Ничего не могу сказать, — он развел руками. — Ждите известий от сына.

Княгиня, разочарованная, отошла, и Серж ловко ввинтился на оставленное место. Еще пока дворянчик говорил, он нашел повод для предстоящего конфуза. Подпоручик был одет в дурно сшитый егерский мундир, да еще с незаштопанной прорехой на боку, сквозь которую виднелась ослепительно-белая рубаха. Явиться так в высший свет! Видимо, графиня не успела обрядить надлежащим образом своего любимчика. Замечательно. Слева на груди дворянчика красовался знак военного ордена на банте, что говорило о том, что он выходец из нижних чинов. Еще лучше. Не этому бурбону соперничать с Болховым в умении пикироваться.

— Это что за чучело? — произнес он громко.

Его услышали. Легкий гул от разговоров, который стоял в зале, стих. Серж услышал, как за спиной зашелестели шаги. Почуяв scandale, гости подтягивались поближе, дабы не упустить детали и иметь возможность после обсудить подробности. Вот и славно.

К удивлению Болхова подпоручик не смутился. Стоял, спокойно глядя на князя ярко-голубыми глазами.

— Я вас спрашиваю, подпоручик!

— Увы, но не могу быть полезным, господин майор, — развел руками дворянчик. — Поскольку не вижу означенного предмета.

За спиной князя послышались смешки. Ноздри Сержа затрепетали.

— Я вас имею в виду! — сказал сердито. — Как смели явиться на званый вечер в таком виде?

— Разве это вечер в вашем доме? — вопросом на вопрос ответил дворянчик. — До сей минуты был уверен, что нахожусь в гостях у ее сиятельства графини Орловой-Чесменской. Неужели ошибся?

Смешки за спиной Болхова стали громче.

— Прекратите паясничать, подпоручик! — рявкнул, выходя из себя, Серж. — Для начала представьтесь старшему чином.

— Младший офицер отдельного летучего егерского батальона при командующем Второй армией подпоручик Руцкий, — вытянулся офицер. — С кем имею честь?

— Князь Болхов, майор гвардии из Свиты его императорского величества, — буркнул Серж. — Как старший чином имею право сделать замечание нижестоящему. Отвечайте! Почему на вас такой мундир? Да еще драный?

— Его сшили солдаты, — ответил Руцкий. — Мы тогда отступали из Смоленска, а портные по пути не встретились. Это ведь не Петербург. Война, знаете ли. Там, вдобавок, еще стреляют. Не приходилось слышать?

За спиной Болхова уже смеялись, не таясь.

— Что вы хотите сказать? — окрысился Серж. — Что я здесь прячусь от сражений?

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — заверил Руцкий, но по глазам его Болхов, что именно это он и имел в виду. — Вы изволили спросить, я отвечаю. Почему мундир с прорехой? От того, что француз ударил меня штыком и разодрал его. Это случилось на Семеновских флешах, кои сначала мы отбили у неприятеля, а затем обороняли до подхода резервов. Поменять мундир у меня не было возможности, поскольку повелением его императорского величества был срочно вызван в Петербург. Уже здесь сшил другой. А в этом пришел на вечер…

— По моей просьбе, — раздался сбоку женский голос, и в круг вступила графиня Орлова-Чесменская. — Я специально попросила Платона Сергеевича надеть старый мундир, дабы публика могла воочию лицезреть тех, кто ныне проливает кровь за Отечество. Его мундир пропах порохом, а это лучшая аттестация для русского офицера. Вы, князь, пришли поздно и не слышали, как я представила гостям подпоручика, пояснив это обстоятельство, не слышали его замечательных стихов о Бородинском сражении, в коем он принял самое горячее участие, едва не лишившись жизни. Вместо этого вы позволили себе наброситься на героя, избрав для того пустяшный повод. Я не преувеличила, назвав Платона Сергеевича героем, — графиня обвела гостей взглядом. — После сражения под Бородино светлейший князь Кутузов прислал государю реляцию, в коей перечислил отличившихся офицеров. Есть там и имя моего гостя. Батальон, в котором служил Платон Сергеевич, был отправлен на Семеновские флеши в самый тяжкий момент, когда неприятель практически захватил их. Егеря отбросили французов. Часть солдат под командованием подпоручика Руцкого овладела Северной флешью, а затем отразила две атаки неприятеля. Русских егерей было совсем мало — всего рота при четырех орудиях, а на них наступало не менее бригады. Дело дошло до рукопашной, тогда Платон Сергеевич и получил удар штыком, прорехой от которого так озаботился князь Болхов.

Окружившие их гости заулыбались.

— Это еще не все, — продолжила графиня. — После подхода резервов остатки батальона егерей отправились в тыл, где их лично встретил командующий армией князь Багратион. В этот момент на них налетел полк польских улан. Егеря отбили атаку, не дав супостатам возможности захватить князя в плен, но Багратион получил при этом ранение. Платон Сергеевич, будучи лекарем по прежней службе, оказал ему помощь, коя по мнению лейб-хирурга Виллие пришлась как нельзя вовремя. Князь выжил, и, по мнению медиков, сообщивших о том государю, в скором времени встанет в строй.

— Ура! — крикнул кто-то, и этот возглас подхватили все в зале.

— И последнее, — сказала графиня, после того как крики смолкли. — Я хотела сказать о том позже, но раз так вышло… Указом его императорского величества подпоручик Руцкий, наряду с другими офицерами, отличившимися при Бородино, за заслуги перед Отечеством пожалован орденом Святого Георгия четвертой степени. Поприветствуем нового кавалера! — она хлопнула ладошками.

Гости разразились аплодисментами. Хлопали яро и самозабвенно. Растерявшийся подпоручик неловко кланялся в ответ. Было видно, что для него эта весть оказалось неожиданной.

— Платон Сергеевич! — обратилась к нему графиня, когда овация стихла. — Поднимитесь к себе в комнату. Там вас ждет новый мундир с уже прикрепленным к нему знаком ордена. Наденьте его и спускайтесь к нам. Пришло время разыграть призы лотереи. Я хочу поручить вам честь вытаскивать номера. Не возражаете, дамы и господа?

Ответом были одобрительные возгласы. Руцкий поклонился еще раз и направился к лестнице. Гости расступались перед ним, образуя проход. Серж воспользовался тем, что внимание отвлеклось, и пробрался к выходу. Выскользнув из зала, он выбежал на улицу, где сам нашел собственный выезд. Звать на помощь лакея не захотел: ему казалось, что и тот будет смотреть на него с насмешкой. Князя одолевала злоба. Конфуз, на который он рассчитывал, вышел не таким, как задумывался. Посмешищем стал не Руцкий, а сам князь. Теперь на любом собрании Болхова будут встречать ехидными улыбками и провожать насмешливыми взглядами.

Дома он первым делом позвал Игната.

— У тебя есть верные люди? — спросил, когда тот притворил за собой дверь. — Такие, что зарежут человека шито-крыто.

— Кого нужно? — поинтересовался камердинер, нисколько не удивившись.

— Руцкого. Подпоручика, о коем наводил справки.

— Невелика птица, — почесал Игнат в затылке. — Но рублев двести надо. За меньшее не подрядятся.

Болхов снял с пальца перстень с изумрудом — жалко, но для такого дела… — и положил на стол.

— Снеси в ломбард. Сколько выручишь — все твое. И запомни: я тебя ни на что не подряжал.

— Не сомлевайтесь, ваше сиятельство! — заверил Игнат и ловко прибрал со стола перстень.

— И чтоб вскорости!

Камердинер поклонился и вышел. А Серж сел в кресло и погрузился в думы. Правильно ли он сделал, поручив Игнату темное дело? А что ему остается? Вызвать Руцкого на дуэль? Нет весомой причины, к тому же майору гвардии из Свиты императора драться с армейским подпоручиком… Кроме того Руцкий — герой, и, убей его майор (в том, что он убьет недруга, Серж не сомневался), перед ним закроются двери лучших домов. Ждать, пока графине надоест любовник, нет времени. Похлопотать, чтобы Руцкого отправили на войну? Если тот по ведомству Виллие, бесполезно, знакомств не найдешь. Нет, он поступил правильно. Героя-подпоручика зарезали неведомые тати — в Петербурге их хватает. Графиня, конечно, огорчится, и Серж выскажет ей сочувствие. Уронит слезу над гробом героя и повинится перед мертвым за поспешные слова на вечере. Это оценят и поймут. А там, глядишь, дело дойдет до утешения графини.

Последняя мысль развеселила Сержа. Позвонив в колокольчик, он велел заглянувшему слуге принести вина, и остаток вечера провел с бутылкой. Не сказать, чтоб слишком весело, но и не скучно.

* * *

Груша взялась за край салфетки, укрывавшей рану, и сорвала ее резким движением. Лежавший на кровати офицер охнул.

— Потерпите, Иван Николаевич! — сказала Груша, бросая пропитавшуюся сукровицей салфетку в корзину на полу. — Я быстро.

— Ничего, Аграфена Юрьевна, — отозвался раненый. — Это я-с от неожиданности.

«Стесняется, что поддался чувству, — поняла Груша. — Эти мужчины прямо как мальчишки». Смочив чистую холщовую тряпицу в кипяченой воде, она отерла следы крови и сукровицы вокруг раны на боку офицера и наклонилась над ней. Так, кожа у шва слегка красная, но припухлости нет. Похоже, воспаление ушло.

— Больно? — она потыкала пальчиком в покрасневшие места.

— Нет-с! — заверил офицер.

— Говорите правду, Иван Николаевич! — нахмурилась Груша. — Мне нужно знать.

— Немного, — признался раненый. — Но терпимо.

— Замечательно, — сказала Груша. — Озноб, лихорадка не мучат?

— Нет-с, — заверил офицер.

— Значит, идете на поправку, — заключила Груша.

Палочкой с намотанной на нее полоской полотна она зачерпнула густую, коричневую мазь из плошки и наложила ее поверх раны. Запахло медом и дегтем. Укрыв рану чистой салфеткой, Груша натянула поверх рубашку, которую перед этим задрала.

— Отдыхайте, Иван Николаевич! — улыбнулась раненому. Тот ответил такой же улыбкой. Груша отступила от кровати и обвела комнату взглядом. Раненые смотрели на нее. В их взорах читалось обожание.

— Просьбы, пожелания, господа? — спросила Груша.

— Приходите к нам почаще, Аграфена Юрьевна! — сказал гусарский ротмистр, занимавший койку у окна. — Вы словно луч солнца, которую освещает нашу юдоль страданий, привнося в нее радость и восторг души.

— Куда уж чаще! — улыбнулась Груша. — Каждый божий день у вас. Прощайте, господа! Поправляйтесь!

Подхватив корзинки: одну с использованными салфетками и бинтами, другую — со свежими и лекарствами, она вышла из комнаты. В коридоре поставила у стены корзину, в которой были использованные бинты — служитель заберет, со второй в руке двинулась к лестнице. Но спускаться не стала, постучав в дверь начальника лазарета. Услыхав «Войдите!», потянула за ручку двери.

— Не помешала, Карл Фридрихович? — спросила хозяина кабинета, который увидев гостю, встал из-за стола. — Я только оставлю это, — она вытянула на руке корзинку.

— Как вы можете помешать, Аграфена Юрьевна! — ответил начальник лазарета и, подскочив к молодой графине, забрал у нее корзинку. — Как ваш обход? Как раненые?

— Хорошо, — ответила Груша. — Прямо на удивление.

— Я рад, — сказал лекарь и поставил корзинку на комод. — Присаживайтесь, Аграфена Юрьевна! Хотел с вами поговорить. Или вы спешите?

— Нет, Карл Фридрихович! — помотала головой Груша. — С удовольствием побеседую.

Начальник лазарета помог ей сесть на стул, сам устроился напротив.

— У меня для вас вести, — сказал значительно. — Как дурные, так и добрые. Начну с тяжких. Про сражение под Бородино слыхали?

— Немного, — вздохнула Груша. — Говорят, много погибших.

— Это так, — кивнул лекарь. — Еще больше раненых. Поначалу их отвезли в Москву, но ту сдали неприятелю.

— Боже! — Груша прижала руки к груди.

— Увы! — качнул головой лекарь. — Почему так вышло, не моего ума дело. Остается надеяться, что светлейший знает, что делает. Наши генералы заручились согласием французов забрать из Москвы русских раненых[51]. Сейчас телеги с ними на пути к Твери. Будет много работы. Придется освобождать комнаты.

— А раненые? — спросила Груша, опустив руки.

— Как вы верно заметили, идут на поправку. Распределим их по дворянским и обывательским домам. Многие из жителей города уже выразили желание принять раненых защитников Отечества. Никто не останется без призрения. А мы займемся теми, кому помощь нужней. Не откажетесь?

— Что вы! — Груша помотала головой.

— А теперь вести для вас. Я получил письмо от приятеля, служащего при подвижном госпитале действующей армии. Среди прочего он поведал одну историю. Слыхали о ранении князя Багратиона?

— Мельком, — сказала Груша. — Подробностей не знаю.

— Так я вам расскажу. Князь получил пулю в грудь при нападении польских уланов. Егеря отбились от них, и случившийся там подпоручик из егерей оказал Багратиону первую помощь.

Груша вновь прижала руки к груди.

— Имени подпоручика мой приятель не привел, но сообщил о любопытных обстоятельствах. Этот офицер, как выяснилось, в прошлом был лекарем, который сменил скальпель на шпагу. Помощь, кою он оказал князю, оказалась на редкость умелой, что подтвердил позже директор медицинского департамента военного министерства, действительный статский советник Виллие. Благодаря этому князь остался жив и, говорят, непременно вернется в строй.

— Это он! — воскликнула Груша. — Платон Сергеевич — единственный офицер в нашей армии из лекарей. К тому же подпоручик и егерь. Что с ним?

— После этого случая он уехал вместе с Виллие в Петербург по именному повелению. Зачем, мой приятель не знает, но сражение еще шло. А вот дальше забавно, — лекарь улыбнулся. — Этот поспешный отъезд уберег подпоручика от больших неприятностей. Очнувшийся Багратион крепко ругал его и даже пообещал при встрече оторвать голову.

— За что?

— Подпоручик опоил его настойкой лауданума, вследствие чего князь уснул, и очнулся только на следующий день. К тому времени битва завершилась, наша армия отступила, а Багратиона везли в Москву. Но уже не командующим Второй армией, поскольку на его место Кутузов назначил Дохтурова. Понятно, что это не обрадовало князя. Приятель пишет, что все лекари гадают: опоил ли подпоручик князя настойкой случайно или же не рассчитал дозу?

— Он не мог ошибиться, — покачала головой Груша.

— Вот и я так думаю, — согласился начальник лазарета. — Приятель придерживается похожего мнения, более того, хвалит подпоручика, считая его спасителем Багратиона. Не случись так, князь непременно продолжил бы командовать армией и неизбежно умер: ранение у него тяжкое. Сломано ребро, контузия внутренних органов. В таких случаях раненым предписывают строгий покой. Вам понравилась история?

— Благодарю, Карл Фридрихович! — сказала Груша. — Вы необыкновенно порадовали меня. Платон Сергеевич жив и находится в безопасности. Не знаю, зачем его отправили в Петербург, но там нет войны.

— Соглашусь, — кивнул начальник лазарета. — Только ваш знакомец впал в немилость к Багратиону. Это может плохо сказаться на его карьере. Князь горяч и обидчив.

— Попрошу мамА написать Петру Ивановичу, — сказала Груша. — Она с ним в добрых отношениях. Часом не знаете, где сейчас князь?

— Говорят, его повезли во Владимирскую губернию в имение князя Бориса Андреевича Голицына. Полагаю, что там оно всем известно, и письмо попадет по нужному адресу. Да и прибытие такого человека, как князь Багратион, не останется без внимания.

— Еще раз благодарю, Карл Фридрихович! — сказала Груша, вставая. Лекарь вскочил следом. — А теперь с вашего разрешения уйду. Хочу сообщить свежие вести мамА. Не нужно меня провожать, — добавила, заметив, что хозяин кабинета вышел из-за стола.

— До свидания, Аграфена Юрьевна! — поклонился лекарь.

После того как гостья ушла, он подошел к окну и, отодвинув портьеру, наблюдал как молодая графиня села в подъехавший к крыльцу экипаж, после чего тот спешно покатил по улице. «Эх, молодость, молодость! — подумал лекарь, отходя от окна. — Чувства кипят. Интересно глянуть на этого подпоручика. Чем он прельстил такого ангела, как Аграфена Юрьевна? Она же настоящее сокровище. Ей штаб-офицеры внимание оказывают, двое уже предложили руку и сердце, а она им отказала, хотя люди достойные и с состоянием. Интересно, знает ли о том старая графиня? А ежели знает, то как отнеслась?»

Вздохнув, начальник лазарета вернулся за стол и придвинул к себе стопку бумаг. Предстоящее прибытие большой партии раненых требовало хлопот.

* * *

Перед вечером у Анны мы с Виллие нанесли визит царю, где я повторил утреннюю процедуру, убедившись, с мозолями императора придется повозиться — воздействию ванны с поташом и компресса они почти не поддались. Опустив ноги в таз с горячей водой, Александр предложил нам сесть, а затем сказал:

— А теперь, Платон Сергеевич, готов выслушать ваш рассказ о сражении под Бородино. Говорите прямо, ничего не утаивая. Мне важно знать.

Я рассказал. О том, как отбили флеши, как их обороняли и как сошлись в рукопашной с французами. О нападении польских улан и ранении Багратиона тоже не забыл. Царь слушал, не перебивая, и в его глазах я видел огонь. Не ожидал. Хотя… Из трудов историков я знал, что Александр жаждал славы полководца, оттого и рвался командовать войсками. Из армии в начале Отечественной войны его удалили с трудом: самые авторитетные люди в империи обратились к царю с письмом, попросив заняться делами государства. Дескать, это важнее для Отечества. Александр, скрепя сердце, согласился.

— Жаль, что меня не было там! — сказал царь, когда я смолк.

— Хорошо, что не было! — не сдержался я.

Он глянул на меня изумленно.

— Под Бородино мы потеряли Барклая де Толли, — поспешил я. — Тяжело ранен князь Багратион. Что случилось бы с Россией, доведись вам, государь, получить в сражении тяжкую или, не приведи Господь, смертельную рану? Кто бы провел нас через бурю, налетевшую на Отечество? Ваше ранение или смерть стали бы подарком для Бонапарта.

А командование армией — тем более. Но об этом я благоразумно промолчал.

— К сожалению, это так, Платон Сергеевич, — вздохнул царь. — Мои сановники такое тоже твердят. Только это заставляет меня оставаться в Петербурге, хотя сердце мое — там, на полях сражений.

Позер…

— Полагаю, у вас, государь, будет возможность увидеть, как бегут супостаты от вашей карающей длани. Причем, скоро.

— Вот как? — он с интересом глянул на меня. — Странно это слышать сейчас, когда мы сдали неприятелю Москву. Что, кстати, вы об том думаете?

— Тяжкий, но необходимый шаг.

— Странно, — удивился он. — Вы первый офицер, который такое говорит. Другие возмущены, что Москву сдали без боя, и, чего греха таить, ругают Кутузова.

— Светлейший князь поступил верно.

— Объясните! — потребовал он.

— Под Бородино наша армия понесла огромные потери. Убиты или ранены лучшие русские генералы. Неприятель же пока силен. Дай Кутузов ему сражение под Москвой, и мы лишились бы и столицы, и армии. Теперь же она отдохнет, приведет себя в порядок, пополнится резервами, и с новой силой навалится на врага.

— Бонапарта не просто выгнать из Москвы, — вздохнул царь.

— Сам уйдет.

— Хм! — он с любопытством посмотрел на меня. — Уверены?

— А куда ему деваться? Мира, который он жаждет заключить, не будет. (Царь кивнул.) Москва, насколько знаю, оставлена жителями. («И сгорела», — едва не добавил я, но вовремя спохватился. Пожара в городе могло не случиться.) Провианта там мало, другой взять затруднительно — вокруг города наши войска. К тому же у Бонапарта скоро не останется армии.

— Куда же она денется? — удивился царь.

— Разложится. Французы шли грабить — им обещали славу и богатство. До последнего они дорвались. Пьют, веселятся, уничтожая захваченный провиант и набивая ранцы ценностями[52]. Это уже не солдаты. Если прежде они храбро стояли под огнем и шли в атаки, то теперь не захотят умирать. Грабителю важно сохранить добычу.

— Любопытный вывод, — поднял бровь Александр. — Мне о таком еще не говорили.

— Платон Сергеевич служил в армии Бонапарта, — подключился Виллие. — Хорошо знает французов.

И вот кто тянул тебя за язык?!

— Это так? — Александр посмотрел на меня. По его глазам я понял, что для царя это не новость. Ладно, подыграем.

— Да, ваше императорское величество. Я родился и вырос за границей, где обучился лекарскому делу. Жил в Кельне. После того, как город стал французским, был насильно взят в армию Бонапарта. Служил военным лекарем в Испании, в войсках маршала Виктора. Улучив момент, бежал и перебрался в Россию. Это случилось незадолго до нашествия французов. При первой же возможности поступил в русскую армию.

— Вы интересный человек, Платон Сергеевич, — сказал царь. — С удовольствием побеседую с вами еще, но сейчас, увы — вода остыла, — он развел руками и сделал знак денщику. Тот подошел и вытер ноги императору полотенцем.

Я наложил на мозоли новый компресс, после чего мы с Виллие откланялись.

— Вы сумели удивить государя, — сказал он в экипаже. — Это редко кому удается. Как обстоят дела с его мозолями?

— Придется повозиться, — не стал скрывать я.

— Постарайтесь, Платон Сергеевич! — попросил он.

— Приложу все силы! — заверил я. А что еще оставалось?

Потом был вечер. Я почему-то предполагал, что гостей придет мало — что-то вроде ближнего круга, но в дом Анны явился едва ли не весь высший свет Петербурга. Звездой вечера стал герой-подпоручик. Поневоле вспомнилось: «Сегодня Анна Павловна угощала своих гостей французским аристократом виконтом Мортемаром, бежавшим в Россию от ужасов антихриста Наполеона»[53]. Меня вывели к собранию, после чего последовал подробный рассказ хозяйки о подвигах подпоручика на поле брани. Слушали ее, затаив дыхание. Вести о сражении при Бородино только-только дошли до Петербурга, подробностей еще никто не знал, а тут живой участник битвы. Ни у кого нету, а вот у графини — пожалуйста. Анна прямо купалась в лучах славы. Гостям была продемонстрирована прореха на моем мундире (с нее даже сняли шов), трофейные французские часы и «шкатулки». Каждая вещь сопровождалась комментарием графини. Меня заставили прочесть «Бородино», встреченное овацией, после чего пустили в вольное плавание. Ко мне подходили гости: мужчины горячо жали руку, дамы интересовались родственниками и знакомыми, служившими в армии. На большинство их вопросов я разводил руками, отговариваясь тем, что отбыл в Петербург прямо с поля боя. Потом возник хлыщ из Свиты императора и попытался меня построить. Счас! На кого он наехал? На сержанта внутренних войск, которого начальство имело в хвост и гриву? Включать дурака мы научились еще в учебке. Хлыщ смылся, опозоренный, а я уже в новом мундире с орденом вернулся в зал. Далее был розыгрыш лотереи и ужин. Танцев по военному времени решили не устраивать.

— Замечательно вышло, — сказала Аня ночью, когда мы, утомленные, лежали рядышком в постели. — Ты держался отлично. Гости в восторге. Свет тебя принял. Теперь многие дома Петербурга откроют перед тобой двери.

Ага, уже зазывали.

— У меня нет времени по ним ходить. Вот вылечу царя и отправлюсь в армию.

— Не смей так говорить! — возмутилась она. — Никакой армии! Я, что, зря приложила столько усилий?

— Я офицер, Аннушка. Где прикажут, там и буду служить.

— Это моя забота! — фыркнула она. — Ты, главное, сведи государю мозоли. Кстати, — она приподнялась на локте. — Тобой интересовалась одна важная особа. Помнишь, ты говорил мне про дамский календарь? Она хочет расспросить.

— Кто такая?

— Узнаешь, — улыбнулась она. — Завтра, как вернешься от государя, навестим.

Тоже мне тайны Мадридского двора! Ладно, наплевать.

— А кто этот майор, который прицепился ко мне на вечере? — спросил я, положив Аннушке ладонь на грудь.

— Князь Болхов, — прошептала она, прижимаясь теснее. — Один из охотников за моим состоянием.

— И как ты к нему?

— Что я дура? — хмыкнула Аннушка. — Он картежник и мот. О том многим известно. Весь в долгах и рассчитывал поправить дела за мой счет. Ты его славно окоротил! — она улыбнулась. — Теперь над ним будут смеяться — подпоручик поставил на место князя из Свиты государя! Тебя многие зауважают: Болхова в свете не слишком жалуют.

Кажется, я обзавелся врагом…

— Никогда не думала, что так сможешь. Князь ловок в речах, не одного оконфузил. Умеет, подлец.

— Мы тоже не лыком шиты, — сказал я, запуская руку в поход по знакомым местам. — Сомневаешься?

— Нет! — прошептала она. — Но… ты… докажи. Вот так! Хорошо… продолжай…

Глава 12

Елизавета Алексеевна, в девичестве Луиза Мария Августа Баденская, а ныне императрица России волновалась. Эти вечером ее фрейлина Орлова-Чесменская должна привести необычного посетителя — лекаря и офицера в одном лице. Орлова хвалила его, как человека сведущего в медицине, причем, не только в ранениях, но и в женских делах. Последнее выглядело странным: где этот лекарь пользовал дам? Неужто в армии? Но откуда они там взялись? С тех пор как врачи не смогли спасти дочерей Елизаветы, которых она безумно любила, императрица не доверяла лекарям. Однако Орлова уверяла, что ее конфиденту можно. Дескать, прекрасно справился с ее болями в шее и в голове, чего не удавалось другим лекарям, и вообще чрезвычайно сведущ. Не случайно он пользует императора, к которому его привез сам Виллие. Если лейб-хирург государя, тем более, такой недоверчивый, как шотландец, высоко ставит Руцкого, сомневаться нет причины.

В речах фрейлины ощущалась явственная влюбленность — для Елизаветы это было очевидным. Она знала, что Орлова поселила Руцкого у себя и приняла деятельное участие в его судьбе: обшила у лучших портных, устроила вечер в его честь и, похоже, собиралась помочь с карьерой при дворе. И визит лекаря к ней — одно из звеньев этого замысла. Однако фрейлина рискует. Если Елизавета разочаруется, не видать лекарю карьеры. Она, конечно, не так влиятельна, как Мария Федоровна, мать государя, но какой-то вес при дворе имеет. Вспомнив свекровь, Елизавета сморщилась. Волевая и властная мать императора давно отодвинула ее на второй план. А что сделаешь, если ты нелюбимая жена, не сумевшая родить мужу наследника?

В дверь постучали.

— Войдите! — отозвалась Елизавета.

В будуар впорхнула Орлова.

— Добрый вечер, государыня! — сказала, поклонившись. — Привела.

— Пусть заходит, — разрешила императрица.

Спустя несколько мгновений, через порог переступил офицер в егерском мундире с прикрепленным к нему орденом Святого Георгия и знаком Военного ордена. Сделав пару шагов от двери, он встал и поклонился.

— Здравия желаю, ваше императорское величество! Разрешите отрекомендоваться. Подпоручик отдельного егерского батальона при командующем Второй армией Платон Сергеевич Руцкий.

— И вам здравствовать! — откликнулась Елизавета. — Проходите, Платон Сергеевич, присаживайтесь, — она указала на кресло напротив своей козетки. — И прошу без титулов — мы не на приеме.

— Как скажете, государыня, — ответил офицер и разместился в кресле. Некоторое время Елизавета его рассматривала. Молод, но не сказать, чтоб слишком. Хорош собой, но с покойным Алексеем[54] не сравнить. Даже странно, что нашла в нем Орлова. Среди ее поклонников хватает мужчин и более пригожих.

— Не будем разводить церемонии, — сказала Елизавета. — Моя фрейлина, — он кивнула на пристроившуюся на стуле Орлову, — рекомендовала вас как лекаря, знающего толк в женских делах. Это так?

— Смотря о чем речь, — ответил Руцкий.

— Хочу знать, могу ли я забеременеть и родить?

— Анна Алексеевна говорила вам о женском календаре?

— Да, — кивнула Елизавета. — Даже помогла его составить. На столе бумага лежит.

Руцкий встал, подошел к столу, взял лист и некоторое время его рассматривал, поднося к горевшим в подсвечнике свечам. Затем положил обратно, взял перо, окунул кончик в чернильницу и что-то написал снизу.

— Разрешите задать несколько вопросов, государыня? — спросил, повернувшись к императрице.

— Извольте, — кивнула Елизавета.

— Есть ли у вас боли внизу живота? Зуд, резь или жжение в родовых путях? Наблюдаются ли выделения из них? Если да, то каков их цвет и запах?

— Ничего нет, — ответила Елизавета, подумав. — Кроме обычных женских дел.

— Тогда не вижу никаких препятствий к зачатию. Здесь, — он протянул ей лист, — написаны подходящие для того числа.

Императрица взяла бумагу и, присмотревшись к цифрам, написанным лекарем, едва сдержала вздох. Начинать следовало чуть ли не завтра. Ну, и как это сделать?

— Присядьте, Платон Сергеевич, — сказала, усилием воли подавив приступ раздражения.

Лекарь подчинился.

— У меня к вам вопрос интимного свойства. Всем известно, что государь давно не посещает мою спальню. Так вышло — и не по моей вине, — сморщилась Елизавета, вспомнив Нарышкину[55]. — Я уже смирилась с тем, но сейчас, в годину тяжких испытаний, искренне хочу разделить их с мужем, став ему ближе. К сожалению, государь по-прежнему холоден со мной. Моя фрейлина говорила, что вы учились за границей, много лет жили во Франции и даже служили в армии Бонапарта. Мне приходилось слыхать, что в тех краях женщины умеют привораживать мужчин, заставляя их полюбить себя. Что они для того используют: какой-либо наговор или питье? Может, знаете? Если да, то могли бы помочь? В долгу не останусь.

Руцкий задумался. По его лицу Елизавета видела, что озадачила лекаря и усмехнулась про себя. Ты надеялся, что можешь сделать карьеру, дав всего лишь совет? Такого не бывает. Скосив взор, императрица увидела, как напряглась на стуле фрейлина. Не ожидала? Елизавета не хотела признаваться в этом даже самой себе, но она завидовала Орловой: ее чувству и горящим любовью глазам. Фрейлина явно счастлива, в то время как Елизавета живет с опустошенной душой, забытая всеми — и не только мужем. Ну, так вот тебе!

— В приворотных наговорах и зельях я не силен, — ответил Руцкий, — но совет дать могу. Мне говорили, что с началом войны государь стал чрезвычайно набожен.

— Да, — подтвердила Елизавета, удивившись осведомленности лекаря.

— Ежедневно молится и не один?

— С Голицыным и Кошелевым.

— Поговорите с ними — обоими или с кем-то одним. Скажите, что в тяжкий для Отечества час вы, забыв обиды, желаете встать плечом к плечу с государем, разделив по возможности его заботы и труды, в том числе молитвенные. Совместное обращение супругов к Господу угодно Всевышнему и действеннее, чем молитва одного из них. Это очевидно для любого христианина.

«Боже! — подумала Елизавета, осознав сказанное. — Как все просто и изящно. Просто вместе помолиться. Ну, а там… Голицын, несомненно, поддержит. Сам-то он холост, потому как избегает женщин и любит мужчин, но после назначения обер-прокурором стал необыкновенно благочестив и всячески радеет о христианских ценностях. Отказать жене в ее желании помолиться рядом с супругом не посмеет, более того, обрадуется случаю примирить меня с мужем. Это можно вписать себе в заслугу. Кошелева почти не знаю, но в прошлом он примерный супруг, который после смерти жены обратился к богу. Господи, почему этот совет дает мне не кто-то из приближенных, а случайный обер-офицер, даже не представленный ко двору?! Чего стоят окружающие меня люди, если простой подпоручик видит дальше их?»

— Благодарю, Платон Сергеевич! — сказала Елизавета, справившись с чувствами. — Совет ваш добрый. Искренняя молитва к Господу угодна Всевышнему. Я не забуду вашего участия. А сейчас прощайте!

Руцкий вскочил, поклонился и вышел из будуара. Елизавета поманила Орлову рукой, и та подошла.

— Сядь! — императрица указала фрейлине место рядом с собой. Орлова послушно присела на козетку. — Где ты отыскала такого мужчину?

— Не поверите, государыня, но на постоялом дворе, — улыбнулась графиня. — Он с Виллие ехал в Петербург, и наши пути пересеклись.

— Как он вызвал интерес? Ведь всего лишь подпоручик.

— Случайно услышала, как он поет.

— Он еще и певец?

— А также пиит. Его стихотворение про Бородино настолько впечатлило моих гостей, что я видела слезы на их глазах.

— Редкий дар, — сказала Елизавета. — Пиит, певец, лекарь, отважный офицер, да еще мудр не по годам. Такого упускать нельзя.

— Не упущу! — вновь улыбнулась Орлова.

— Иди! — сказала Елизавета, которую вновь кольнула зависть. — После поговорим.

* * *

Анна мне, конечно, удружила. Решив заняться моей карьерой, потеряла берега и привела меня императрице, не сказав толком, для чего. Я думал, что для банального расчета женского календаря, в результате от меня потребовали приворожить мужа. Мать вашу наперекосяк! Хотя, чему удивляться? Если в моем времени «потомственные ворожеи» характерной наружности снимают с легковерных дур (с высшим образованием, между прочим!) «венцы безбрачия» и прочую «порчу», чего ждать от века, пропитанного мистицизмом? После пожелания Елизаветы я конкретно завис. Хорошо, что включилось послезнание.

Что я знал о семье русского царя? Его брак не задался. Для начала Александр пустился в кобеляж с придворными дамами, чем обидел Елизавету. Рождение дочери теоретически должно было примирить супругов, но в итоге вбило между ними клин. У блондина и блондинки на свет явилась брюнетка. В моем времени это никого бы не удивило: о рецессивных и доминантных генах известно всем. Но не здесь. На необычный цвет волос ребенка обратил внимание отец Александра Павел I, к тому времени еще не задушенный в своей спальне, и его супруга Мария Федоровна. Последняя возмущалась более всего. Елизавету обвинили в неверности, Александр на это повелся. Сам изменщик, он, по свойственной мужикам психологии решил: если я такой, то и жена может.

Елизавета оскорбилась и замкнулась в себе. Занялась дочкой, которая вскоре умерла. Погоревав, императрица, забытая мужем, нашла любовника — гвардейского штаб-ротмистра. Но счастье продолжалось недолго: гвардейца то ли убили, то ли он скончался от туберкулеза — у историков на этот счет нет единого мнения. Елизавета родила от него дочку, которую Александр признал своей. Это широкий жест ему ничем не грозил — девочки престол не наследуют. К тому же царь наверняка чувствовал себя виноватым перед женой: фаворитка исправно рожала ему бастардов. Не прожив и двух лет, дочь Елизаветы умерла — не умеют здесь лечить детские болезни. Забытая мужем, оттесненная на второй план властной матерью Александра императрица тихо прозябала в отдалении.

Вторжение французов изменило ситуацию. Елизавета вспомнила, что она императрица и захотела встать рядом с мужем. В конце концов, ей это удалось. В 1813–1814 годах, во время Заграничного похода русской армии она будет блистать при дворах европейских монархов, принимая почести, которых ей так не хватало в Петербурге. Так что совет императрице я дал смело.

— Откуда тебе известно про государя? — спросила Анна на обратном пути. — Мне о том, что он молится, неведомо.

Хм, кажется, снова прокололся.

— Логика, Аннушка.

— Какая логика?

— Наука такая, — сказал я и едва не рассмеялся — на память пришел анекдот про Чапаева[56].

— Не темни! — обиделась она. — Не то прикажу высадить тебя из экипажа, и пойдешь пешком. А на улице дождь.

— Все просто, дорогая, — поспешил я, впечатленной такой перспективой. — В кабинете государя вся стена завешена иконами. Так бывает только у набожных христиан. Предположить, что царь молится не один, и вовсе просто: ранее он не отличался ревностью к вере. Таким людям требуются наставники и сподвижники.

— Хм! — она посмотрела на меня. В экипаже было темно, и я не различил смысла этого взгляда. — Ты не перестаешь удивлять меня, Платон. Что еще говорит тебе твоя логика?

— Елизавета Алексеевна помирится с мужем.

— Уверен?

— Абсолютно.

— Если это произойдет, ты будешь осыпан милостями и займешь высокое место при дворе. Не упусти случай! Как там государевы мозоли?

— На подходе, — ответил я и пояснил: — Скоро будем удалять.

— Замечательно! — обрадовалась Анна и чмокнула меня в щеку.

Остаток пути мы провели в молчании. Анна думала о своем, я — аналогично. Думы меня одолевали невеселые. В детстве я мечтал стать великим врачом. Изобрести новое лекарство или метод лечения, которые спасут тысячи жизней. После чего меня заметят великие мира сего и введут в свой круг. Я буду наравне общаться с президентами и королями, объеду мир, мне будут рады во дворцах и резиденциях. Наивная мечта деревенского мальчишки. Повзрослев, я о ней забыл — жизнь показала несбыточность фантазий. И вот мечта стала сбываться: я лечу царя, даю советы его супруге, а Анна возит меня по лучшим домам Петербурга. Однако радости я не ощущал — только дискомфорт. Словно на публику меня вывели в одних трусах, и смотрят, как на экзотическое животное, обсуждая цвет шкуры, длину шерсти, величину клыков и когтей. Я гнал от себя эти мысли, но они неизменно возвращались. «Ладно! — сказал я себе. — Время покажет. Будем посмотреть».

Тем временем дела шли своим чередом. Каждое утро я отправлялся к царю, менял ему повязки на ступнях, и повторял процедуру вечером. Застарелые мозоли Александра постепенно поддавались воздействию компрессов и ванночек, становясь мягче. Придворный часовщик сделал щипцы, я опробовал их на тушке курицы, выдрав из ее крыла несколько маховых перьев, и нашел годными. Приближался день применения инструмента по предназначению.

Мои визиты к царю проходили одинаково. Пока ноги Александра парились в тазу, он расспрашивал меня о войне. Лицо царя выражало интерес, слушателем он оказался замечательным, и я не заметил, как рассказал все: начиная от обнаружения меня егерями голым у дороги, кончая сражением под Бородино. Более всего Александру понравилась история с захватом пушек у вестфальцев. Слушая ее, он хохотал.

— Так и сказали? — спросил, вытерев слезы с глаз. — Ваши пушки нужны моему императору?

— Так точно, государь! — подтвердил я.

— А они подумали: Бонапарту, — засмеялся Александр. — Вы остроумный человек, Платон Сергеевич, и рассказчик замечательный. Как наградил вас за сей подвиг командующий армией?

— Никак, государь.

— Почему? — удивился император.

— Перед этим мне пришлось бросить пушки в Смоленске. Вывезти не было возможности, и мы их заклепали. Приказ о том был отдан мной. Князь решил, что я всего лишь вернул потерю.

— Погодите, Платон Сергеевич, — нахмурился Александр. — Из вашего рассказа следует, что в Смоленске вы были статским. Ведь так?

— Именно, государь.

— Как можно ставить в вину утрату пушек человеку, не состоящему на воинской службе? Странно.

— Князь был в своем праве, государь. Хоть и статский, но я командовал егерями.

— Еще одна странность, — не согласился царь. — Поручить офицерскую должность лекарю. Хотя тут надо признать: Багратион не ошибся. Как вам командующий? Что скажете о нем?

— Не дело подпоручику судить о генерале, — попытался соскочить я.

— И все же, Платон Сергеевич, — не отстал Александр. — Вы служили во французской армии под началом маршала Виктора, вам есть с кем сравнивать.

— Багратион — один из лучших наших генералов, государь. Опытный, храбрый и решительный. В армии его любят. Князь бывает горяч, но это не умаляет его полководческого дара.

— И в чем он проявился в компании этого года? — сощурился Александр.

— В беспримерном марше от западной границы для начала. Несмотря на усилия неприятеля, пытавшегося перехватить и разбить Вторую армию, князь благополучно вывел ее к Смоленску, где соединился с Первой, тем самым разрушив замысел Бонапарта. Войска Багратиона отважно бились под Смоленском, где им противостояли превосходящие в разы по численности французы. Благодаря этому удалось благополучно увести армию, вывезти раненых и запасенный в городе провиант. Противник был настолько впечатлен этим отпором, что не осмелился преследовать наши войска, дав им возможность оправиться, прийти в себя после долгих маршей и выбрать диспозицию для предстоящего сражения. А под Бородино армия Багратиона попала под основной удар войск Бонапарта, но устояла, удержав позицию.

— Хм! — царь с любопытством посмотрел на меня. — Непривычно слышать столь впечатляющий отзыв от подпоручика. Такое чувство, что беседую с генералом.

— Мне тридцать один год, государь. Много, где побывал, и многое видел, как вы верно заметили. К тому же интересовался военными действиями. В заграничных газетах о них много писали.

— Согласились бы вернуться под начало Багратиона?

— С радостью, государь!

— А вы не обидчивы, — заключил он. — Интересы дела ставите выше личных. Редкое качество, — Александр вздохнул и замолчал.

Лицо его стало грустным. Я невольно вспомнил прочитанное в книгах. Генералы засыпали Александра жалобами. Интриги в штабах русской армии кипели. Создавались и распадались группировки. И все апеллировали к царю, требуя его вмешательства. Если бы только генералы! При дворе Александра либералы враждовали с консерваторами, и каждая сторона пыталась перетащить царя на свою сторону. Консерваторов, к слову, возглавляла Екатерина — любимая сестра Александра. Император лавировал между этими группировками, как корабль, угодивший в архипелаг из островов, окруженных мелями и рифами. И ведь вылавировал! Хотя мог кончить, как отец. Традиции гвардейских переворотов в России этого времени еще живы, что показал декабрь 1825 года.

— В годину тяжких испытаний для Отечества личное должно отойти на второй план, — сказал я. — У всех нас сейчас одна цель — прогнать Бонапарта из России.

— Золотые слова, Платон Сергеевич! — отозвался Александр. — Вот только когда это будет?

Он вздохнул.

— Очень скоро, государь. Полагаю, что уже к зиме ноги захватчика не останется на русской земле.

— Отрадно слышать, — улыбнулся царь. — Отчего вы в том уверены? Бонапарт — сильный противник и полководец отменный.

— На нашей стороне будут генералы Мороз и Голод.

— Вот как? — удивился он. — Поясните.

— Бонапарт вторгся в Россию, рассчитывая на скорую победу. Это его обычная тактика — разгромить врага в нескольких или даже одном сражении. В России не вышло. На пороге зима. Французская армия к ней не готова. Нет теплого обмундирования, не хватает провианта и фуража для лошадей. Местность от Смоленска до Москвы разорена. Если Бонапарт пойдет обратно той же дорогой, его солдаты станут умирать тысячами.

— Он может двинуться на Калугу, — возразил Александр.

— Кутузов не пустит. Светлейший князь мудр и понимает, что французов следует заставить пойти к Смоленску.

— Говорите так, будто знакомы с Михаилом Илларионовичем лично, — улыбнулся царь.

— Много о нем наслышан, государь.

— Ладно, — сказал он. — Как там с мозолями?

— День-два — и будем извлекать.

— Скорей бы! — вздохнул царь. — Надоело ходить в растоптанных сапогах…

В тот вечер Виллие, как обычно, подвез меня до дома Анны. Попрощавшись с шотландцем, я выскочил из экипажа и направился к воротам. Сезон белых ночей в Петербурге давно кончился, к тому же небо затянули облака, и на улице было темно. Фонарь, горевший неподалеку от ворот, практически не рассеивал эту тьму. К счастью, зажгли фонари во дворе дома, их свет, пробиваясь через прутья кованной ограды, падал на мостовую, давая возможность не запнуться о булыжник и не расквасить нос. Петербург этого времени совершенно другой, нисколько не похожий на город моего века, в котором довелось побывать в детстве со школьной экскурсией. Нет огромного города, залитого светом огней и реклам, тысяч машин на улицах, толп спешащих куда-то людей. Нынешняя столица России напоминает Минск в районе проспекта Независимости от почтамта до площади победы — такая же имперская застройка и такая же небольшая по масштабу. Хотя в Минске нет стольких каналов, мостиков над ними, многочисленных набережных. Вообще Петербург 1812 года, несмотря на свой столичный статус, показался мне хоть и очень милым, но провинциальным. Может, из-за многочисленных конных экипажей на улицах, прохожих, одетых по моде начала XIX века — я словно попал на съемки исторического фильма, создатели которого не поскупились на декорации. И еще. С наступлением ночи город погружается в темноту, по крайней мере, в моем представлении. Горят немногочисленные фонари, в центре, где живет знать, которая ложится спать поздно, светятся окна домов. Но свет этот тусклый. Электричество еще не изобрели, а свечи не самый яркий источник. Так что приходится быть настороже и внимательно смотреть под ноги.

Виллие высадил меня перед самими воротами, пройти до калитки оставалось с десяток шагов, после чего позвонить в колокольчик. Из подъезда выбежит лакей, откроет запоры… Я не додумал. От массивного заборного столба отделилась тень и метнулась ко мне. Рефлексы сработали автоматически. Шаг в сторону, подножка… Нападавший не удержался на ногах, но упал ловко, на бок, и, перекатившись, пружинисто вскочил. В его руке блеснуло лезвие ножа. Но и я не терял время даром. Карманный пистолет, выхваченный из сумки, уже лежал в руке. Громко щелкнул взведенный курок.

Убийца правильно оценил этот звук и попытался уйти с линии огня. Только не на таком расстоянии… Пистолет дернулся в руке. Вспышка ослепила меня, и я, бросив карманник, отступил назад, на ходу выхватывая шпагу из ножен. Глаза быстро адаптировались к темноте, и я различил на мостовой упавшее ничком тело с неестественно вывернутой левой рукой. Живые так не лежат. Не успел осознать случившееся, как сбоку затопали сапоги. Повернувшись, я увидел еще одну тень, явственно различимую в свете горевших во дворе дома фонарей. Некто здоровенный несся ко мне, подняв над головой дубину. Наверное, собирался сделать эротический массаж.

Фехтовальщик из меня никакой, однако пару приемов владения шпагой Спешнев мне преподал, заставив отработать до автоматизма. Рассчитаны они были на полевой бой, когда на тебя прет шеренга неприятелей со штыками наперевес, и рукопашная схватка неминуема. Шаг вбок, уход с линии удара и быстрый выпад в полуприседе. Клинок мягко вошел в живот убийцы. Тот охнул, выронил дубину, и, схватившись за живот, сел на мостовую. Я отступил назад и, не выпуская рукоять шпаги, закрутил головой. Ну, сколько вас тут?

Никто больше не появился. Зато раздалось цоканье копыт, и из темноты вылетал экипаж. Я узнал коляску Виллие. Поравнявшись со мной, она встала, и на мостовую спрыгнул лейб-хирург.

— Что тут происходит, Платон Сергеевич? — вскричал, подбегая ко мне. В руке он сжимал рукоять своей парадной шпажонки. — Я услыхал выстрел и велел вернуться. Кто эти люди? — добавил шотландец, различив тела на мостовой.

— Поджидали меня. Пытались убить, — сообщил я.

— Но за что? — удивился он.

— Сейчас узнаем, — сказал я и подошел ко второму убийце. Виллие устремился следом.

Раненый мной тать, прижимая руки к животу, сидел на мостовой, испуская стоны. Свет фонаря падал ему на лицо, позволяя рассмотреть разбойника. Шапка на голове, заросшая бородой рожа… Интеллектом явно не обогащена.

— Кто таков? — грозно спросил Виллие, уперев клинок шпажонки в грудь раненого.

— Помоги, барин! — отозвался убийца. — В кишках жгеть. Помру.

«Ты и так помрешь. Это не лечится», — хотел сказать я, но вовремя спохватился.

— Поможем, если скажешь, кто послал, — пообещал я, наклонившись к раненому. — Я лекарь, его превосходительство — тоже, — указал на Виллие. — Говори, тать!

— Это все Федотка, — простонал убийца, кивнув на труп подельника. — Он подбил. Сказал: двести рублев за офицерика дают. Это ж какие деньги! Помоги, барин!

— Кто деньги сулил? — подключился Виллие.

— Игнат.

— Кто таков?

— Камердинер князя Болхова. Мы с ним давно дело имеем: товар в его доме сберегается. Ох, жгеть!

— Зачем камердинеру убивать подпоручика? — не отстал Виллие.

— Ему не надо, это барину его. Говорил: из-за бабы какой-то, графини вроде. Ой-ой-ой! — завопил убийца. — Сил нет терпеть!

— На, выпей! — я протянул ему извлеченную из сумки склянку, с которой перед этим снял пробку. Убийца выхватил ее из моей руки и махом вылил содержимое в рот. Вот же гад! Я собирался посоветовать отхлебнуть глоток, но разбойник меня опередил. Выпучив глаза, он открыл рот и тяжело задышал. Ну, так спиртовая настойка. Некоторое тать время сидел, качаясь, затем повалился на бок, выронив склянку.

— Что вы дали ему? — спросил Виллие, пряча шпагу в ножны.

— Лауданум.

— Лошадиную дозу?

— Думаю, что смертельную. Он выпил всю склянку. Не успел сказать, что следует только отхлебнуть.

— Жаль.

— Все равно бы умер — я ему кишки пропорол. Главное он сказал. Мы знаем, кто послал убийц и почему.

— Пожалуй, — согласился Виллие. — Вот что Платон Сергеевич! Идите в дом. Прикажите слугам затащить этих двоих в какой-нибудь сарай до приезда полиции. Я немедля отправлюсь к Балашову[57]. Это просто возмутительно. Покуситься на лекаря государя! Они за это ответят!

Он направился к коляске, запрыгнул в нее, и экипаж умчался. Я повернулся к дому. От ворот ко мне бежали слуги. Некоторые держали в руках дубины. Спохватились, лодыри! Меня тут, понимаешь ли убивают, а они ворон ловят…

* * *

— Доброе утро, Александр Дмитриевич, — сказал Александр вошедшему в кабинет Балашову. — Чем вызвана ваша просьба о срочной аудиенции?

— Желаю здравствовать, государь! — поклонился министр. — Прошу прощения, но чрезвычайные обстоятельства. Вчера вечером возле дома графини Орловой-Чесменской двое татей пытались убить подпоручика Руцкого.

— Что? — вскричал царь. — Платон Сергеевич жив?

— Не пострадал, — поспешил Балашов. — Более того, уложил обоих негодяев. Те оказались непростыми. Один — Федот Рябой по прозвищу Резак. С ножом ловко управлялся, каналья, не одну христианскую душу на тот свет спровадил, вот и прозвали. Второй тать — Антип Слободкин, он же Дубина. Прозвали так за приверженность к этому оружию. Оба давно в сыске за темные дела. Никак поймать не удавалось — умело таились, подлецы. Но теперь — все, кончились.

— Слава Богу! — перекрестился Александр. — Они хотели ограбить Руцкого?

— Никак нет, государь! — покрутил головой министр. — Убить. Слободкин перед тем, как испустить дух, рассказал все Руцкому и Виллие. Лейб-хирург подвозил подпоручика к дому графини, и было отъехал, но, услыхав выстрел, вернулся. Федотку Руцкий застрелил из пистолета, а Слободкина проткнул шпагой. Тот кончился не сразу, перед этим поведал, кто их нанял. Двести рублей им посулили за убийство.

— Кто?

— Игнат Петров из мещан, камердинер князя Болхова, гвардии майора из вашей Свиты. А тому велел князь.

— Это так? — Александр пристально глянул на министра.

— Никаких сомнений, государь. Мы заарестовали Петрова в тот же вечер и допросили. Запирался он недолго. Поведал, что князь поручил ему найти людей для убийства Руцкого и дал для оплаты перстень, коий камердинер снес в ломбард, выручив за него пятьсот рублей. Из этих денег и намеревался заплатить татям.

— Чем же Руцкий не угодил Болхову?

— Камердинер утверждает, что князь ревновал подпоручика к графине. Он ее давний поклонник. Камердинеру велел разузнать, в каких отношениях Анна Алексеевна состоит с Руцким. Тот это сделал и узнал… — министр замялся, — что графиня с подпоручиком любовники. Но за это не поручусь. Известно, что Орлова опекает подпоручика. Ввела его в высший свет и всячески протежирует.

— Это ее дело! — отмахнулся Александр.

— Еще на недавнем вечере у графини случился скандал между Руцким и Болховым. Князь хотел оконфузить подпоручика, в результате оконфузился сам и стал посмешищем в глазах света. Весомая причина для мести.

— Болхова допросили?

— Лично, государь! — поклонился министр. — В тот же вечер.

— И что?

— Отпирается. Дескать, знать не знаю ни о каком поручении камердинеру. Это не все, государь. Петров поведал, что с позволения князя использовал его дом под магазин для контрабанды. Указал, где та хранится, и мы нашли в сарае тюки с товарами. Все завезены мимо таможни. За такое укрывательство, по словам Петрова, контрабандисты платили ему двести рублей в месяц серебром, а он передавал их князю. Но Болхов это отрицает.

— Сами что думаете? — спросил Александр.

— Камердинер говорит правду. Невозможно представить, чтобы князь не знал о контрабанде. Не тот человек. Да и Петрову убивать Руцкого совершенно не с руки. Зачем? Мы допросили ломбардщика, коему камердинер приносил перстень, и тот подтвердил: было такое. Перстень дорогой, фамильный, откуда он у камердинера? Разве что украл, как утверждает Болхов, но тогда почему князь не заявил в полицию? Более того, оставил вора при себе. В Петербурге князя знают, как завзятого картежника. Играет много и часто проигрывает. Многим задолжал. Имения его заложены и перезаложены. Если хотите мое мнение, государь, то считаю, что женитьбой на графине Орловой-Чесменской Болхов собирался поправить свои денежные дела. Но ему помешал подпоручик, вот князь и озлобился.

Последнюю фразу министр произнес с жалостью.

— А о том, что Руцкий лечит меня, конечно, не подумал, — зловеще сказал царь. — Болхова — под суд!

— Извините, государь… — замялся Балашов.

— Что?

— Суд оправдает князя. Его слово против слова мещанина.

— А свидетельство Виллие и Руцкого?

— Им о найме поведал один из татей. Дорожка опять-таки ведет к камердинеру.

Ноздри Александра затрепетали. Некоторое время он стоял, борясь с приступом гнева, но быстро справился.

— Что присоветуете, Александр Дмитриевич? — спросил уже обычным голосом.

— Князь Болхов состоит в Свите вашего величества, — ответил министр. — Он гвардейский офицер. И вот тут вы в полном праве карать и миловать, — сказал, выделив интонацией последнее слово.

— Спасибо, — кивнул царь и, взяв со стола колокольчик, позвонил. — Заготовьте указ, — сказал заглянувшему в кабинет адъютанту. — Князя Болхова из моей Свиты за проступок, позорящий честь офицера, отчислить и разжаловать в рядовые, отправив в действующую армию.

— Не слишком ли будет в рядовые, государь? — спросил Балашов после того как адъютант, поклонившись, ушел. — Может, достаточно в поручики?

— Нет! — топнул ногой Александр. — Князь проявил низость, не достойную дворянина. Нанял татей для убийства героя войны, более того, моего гостя. Тем самым оскорбил лично меня. Подобное я спускать не намерен. Не задерживаю вас более, Александр Дмитриевич. Благодарю за службу.

— Желаю здравствовать! — поклонился Балашов и вышел. «Надо же! — подумал уже в приемной. — Разъярился-то как! Чем ему так дорог этот подпоручик, от чего лечит? Жаль, что не удалось помочь Болхову, уважаемые люди за него просили. Но не доложить царю все обстоятельства дела было невозможно — обязательно выплыло бы. Тут Виллие замешан, а он зол. Вместе с этим Руцким каждый день посещает государя. Зачем мне попадать под его гнев? Ну, ничего. Отличится князь в деле и вернет чин. На войне это быстро. Особенно, если есть кому похлопотать».

Успокоенный этой мыслью, министр покинул дворец.

Глава 13

Губки щипцов смяли размякшую шляпку мозоли, захватив вместе с ней и стержень. Теперь главное не передавить — оторвется, хрен потом вытащишь. Я легонько потянул щипцы на себя — держат. Теперь — раз! Александр чуть слышно охнул. Понятно: на кончике извлеченного стержня, там, где он врос в мясо, виднелась капелька крови. Не размяк до конца, поэтому и по живому рвал, но зато достал целиком.

Я бросил удаленную мозоль в приготовленную для того плошку и склонился над ступней. Из небольшой ранки показалось кровь. Ерунда.

— Займитесь другой мозолью, Платон Сергеевич! — сказал Виллие за моим плечом. — Кровь сам уйму.

Я только плечами пожал. Хочется лейб-хирургу поучаствовать в процессе — его дело.

— Извольте вторую ногу, государь!

Здесь мозоль размякла полностью, обошлось без крови. Я бросил и ее в плошку после чего продемонстрировал содержимое царю.

— Вот и все, государь. Обе удалены.

— Благодарю, Платон Сергеевич, — улыбнулся Александр, с любопытством заглянув в плошку. — Надо же! Такие маленькие, а сколько мучений.

Тем временем Виллие закончил прижигать ранку квасцами и распрямился.

— Наденьте чистый чулок, государь и походите так. Если будет кровоточить, дайте знать. Но это вряд ли. Ранка совсем крохотная.

— Благодарю, Яков Васильевич, — сказал царь и подал знак денщику. Тот, подскочив, натянул на ноги Александра шелковые белые чулки, застегнул поверх их кюлоты, а затем обул царя в туфли из мягкой кожи. Император встал и прошелся по комнате.

— Замечательно! — улыбнулся, встав перед нами. — Забыл уже, когда в чулках и туфлях ходил. Вы просто кудесник, Платон Сергеевич!

— Рад был услужить! — поклонился я.

— Подумаю, как вас наградить, — сказал царь. — И вас, Яков Васильевич. Вы, в свою очередь, тоже подумайте. Готов выслушать ваши просьбы. Жду вас завтра к полудню. А сейчас оставьте меня, господа. Хочу поделиться радостью с государыней.

«Это он о ком: матери или жене? — подумал я на пути к двери. — Неужели помирился с Елизаветой? Рано, вроде».

Мы вышли в приемную, из нее — в коридор.

— Спасибо, Платон Сергеевич! — сказал Виллие, остановившись, и пожал мне руку. — Я верил в вас, вот и получилось. Что думаете просить у государя?

— Не знаю, — пожал я плечами.

— Вам могут предложить остаться лекарем при особе его величества.

Виллие пристально смотрел на меня. Взгляд хмурый. Ага! За свое место опасается шотландец.

— Не хочу! — покрутил я головой. — Мое место в армии. Здесь я лишний.

— Как знаете, — облегченно выдохнул он. — Но подумайте все равно. Посоветуйтесь с Анной Алексеевной. Редко кому удается оказать государю важную услугу. Такой случай нельзя упускать.

— Посоветуюсь, — кивнул я.

— И еще, — сказал Виллие и требовательно протянул руку. — Щипцы для мозолей. Они вам более не нужны. Выделаны за счет двора, ему и принадлежат.

Я молча достал из сумки щипцы и вложил их в ладонь лейб-хирурга. Прав Виллие, хотя, думаю, двор этих инструментов не увидит. А вот одному хитрому шотландцу они очень пригодятся. Пусть.

— Как вы определили, что мозоли пора извлекать? — спросил Виллие, спрятав щипчики в карман форменного сюртука.

— По подвижности. Стали болтаться в гнезде.

— Благодарю, — кивнул Виллие. — Идемте, Платон Сергеевич, подвезу вас до дома Анны Алексеевны. Порадуйте ее доброй вестью.

И мы пошли. Шагали широкими коридорами Зимнего дворца, и я уже не крутил головой по сторонам, разглядывая убранство — привык. В первый раз мне было странно видеть, что в музее моего времени живут люди. Бегают по коридору лакеи, неспешно шествуют придворные, чеканят шаг гвардейцы, идущие сменить караулы. И никто не просит их натянуть бахилы поверх сапог, нет смотрителей, шикающих на слишком разговорчивых экскурсантов. Жилой дом, правда, очень большой и красивый.

Виллие подвез меня к дому Анны, мы распрощались, и я направился к себе. У лакея узнал, что хозяйка в отъезде и попросил подать обед, вернее, завтрак по-местному. По утрам здесь пьют чай с выпечкой.

Ел в столовой. Мне принесли бараньи котлеты на косточке, свежевыпеченный хлеб, суп из курочки и тарелку квашеной капусты. Я велел подать водки, сам набулькал ее в серебряную чарку, опорожнил и закусил капусткой. Затем принялся за суп. Ел, не спеша, размышляя и прикидывая варианты. У меня есть шанс остаться при дворе: лекарем там или офицером в Свите императора, без разницы. Анна будет рада такой возможности и горячо одобрит. Остается определить: мне это нужно? С одной стороны — никакой войны, карьерные перспективы и жизнь в довольстве. С другой — жить в этом террариуме… Наемных убийц уже подсылали, и не факт, что не повторят. Не то, что боюсь, но приятного мало. При дворе мне придется начинать с низов. Значит, лебезить и всем угождать. Иначе сожрут-с, нравы здесь такие. Ладно, кланяться царю и его супруге, но третьему помощнику второго лакея? Противно. Здесь это в норме, но мне претит — все-таки человек из другого времени. Там лизоблюдов хватает, но я им никогда не был. С чего фельдшеру гнуть шею перед начальством? Главным врачом ему все равно не стать. Здесь же приседать и делать «ку» придется, иначе карьеры не сделаешь. Анна, конечно, поможет, но она не всесильна. И зависеть от женщины…

Можно, конечно, потерпеть, если будет результат. Скажем, посоветовать царю не гнать армию вслед отступающему Наполеону в попытке навязать ему сражение. Ведь толку от этого — ноль. Во-первых, французы сами передохнут, во-вторых, потеряем десятки тысяч солдат обмороженными и истощенными. Генералы Голод и Мороз не разбирают, кто прав и виноват — ко всем одинаково безжалостны. Ладно, допустим, извернулся и сказал. Царь станет слушать? Ага, счас! Он и более близким людям не внимает, а тут какой-то лекаришка по мозолям. Еще можно посоветовать отказаться от Заграничного похода. В моем времени Россия от этого ничего не выиграла, а вот потери понесла громадные — как финансовые, так и людские. Да еще офицеры набрались в парижах революционной заразы и замутили через 12 лет Декабрьский переворот. Но не все знают, что царь Заграничного похода не хотел. Трижды предлагал Наполеону мир. Однако Буонапартий закусил удила и посылал Александра лесом. Дескать, все или ничего. Вот и допрыгался до Ватерлоо, а затем — и острова Святой Елены, где его со временем траванули мышьяком, как крысу. Как ни крути, но смысла в пребывании при дворе никакого.

С Анной тоже сложно. Нет, она меня любит, это по всему видно, но разница в положении ощутима. Для нее я бедный бастард, которого по прихоти возвысили до великосветской дамы. Где-нибудь во Франции дворянин в подобной ситуации захлебнулся бы от счастья, но я не француз. Делать карьеру через постель тошно — по-другому воспитывали. И жить на иждивении женщины стыдно, к тому же женщины нелюбимой. Увы, как ни старался, ответных чувств к Анне не возникло. Может, от того, что в постель слишком скоро затянули? Раз — и будь добр соответствовать образу. А как же конфетно-букетный период? Поухаживать, переживать? Шутка, но, увы, не смешная. Нет, к Анне я хорошо отношусь. Она добрый человек, хотя и светскими тараканами в голове. Слугам у нее живется сытно, они обожают хозяйку, и часть этого отношения перешла на меня с денщиком. Мои пожелания исполняются немедленно. Пахом катается как сыр в масле: жрет, пьет и ухлестывает за женской частью прислуги. Им он рассказывает, как нашел его благородие голым у дороги, обогрел, накормил, вылечил, а после плечом к плечу сражался против антихристов. Бил их из «ружжа», из «пистоли» пулял, колол тесаком. Грудью своей защищал барина от смерти неминучей. Мне передавали эти разговоры, и я с трудом сдерживался, чтобы не хохотать. Пахом нестроевой, оружия в руках никогда не держал, разве что, когда чистил мой штуцер и пистолеты. Но бабы ему верят и, по слухам, охотно утешают «хироя». Пахом возможности остаться в Петербурге обрадуется. Все будут довольны, кроме одного странного подпоручика.

Мои размышления прервал лакей.

— К вам посыльный, — сообщил, заглянув в столовую.

Это с чего? Я встал и вышел в переднюю. Там на диване дожидался расфуфыренный лакей в роскошной ливрее. При виде меня он встал и поклонился.

— Ваше благородие, мне велено передать письмо подпоручику Руцкому Платону Сергеевичу.

— Это я.

— Держите! — он протянул мне большой конверт из гладкой веленевой бумаги.

— От кого письмо? — спросил я, приняв послание.

— Говорить не велено, — ответил он, — но вы могли догадаться, — он ткнул пальцем в ливрею.

Ага! Мне только и дел, что в ваших нарядах разбираться. Я достал из кармана рейтузов полтину и протянул лакею. Тот сморщился, но монету взял, после чего поклонился и вышел.

— Мало дали, ваше благородие, — сообщил лакей Анны. — Он из дворни государыни. А тем меньше рубля никак-с. Иначе обида.

— Вот и пусть засунет ее себе в задницу! — рассердился я. — Тебе, вот, рубль часто дают?

— Бывает-с, — подтвердил лакей. — А то и больше.

Кажется, я не ту профессию себе выбрал… Да ну вас всех! Я поднялся к себе в комнату, где специальным ножом (есть здесь такие) вскрыл конверт, вернее, обертку, сложенную из большого листа бумаги. Фабричных конвертов здесь нет — отсутствуют как класс. Письмо пишут на листе, затем складывают и запечатывают личной печатью, если она есть. Остальное сделают на почте, шлепнув казенную на сургуч. Если бумаг много, обертывают их и тоже запечатывают. Однако переданное мне послание выглядело совсем тонким. Что же там внутри? Оказалась короткая записка и лист плотной бумаги с подписями и печатью. Первым делом, естественно, взял его. «Платить предъявителю сего 5 000 (пять тысяч) рублей ассигнациями…» Вексель? Это кто же у нас так щедрый? Положив лист на стол, я взял записку. Всего две строки. «Я держу слово, Платон Сергеевич. Благодарная вам Е.А.» Елизавета Алексеевна, супруга Александра? Выходит, получилось? Я поднес записку к носу. Аромат розового масла с примесью каких-то весенних цветов. Черт, не помню, как пахло от императрицы при нашей встрече, хотя подходил близко и даже наклонялся. Не специалист я в запахах. Но кто еще может отстегнуть подпоручику пять тысяч рублей? Огромная сумма по нынешним временам, деревеньку купить можно. Только мне она нафиг не упала, не представляю себя в роли помещика. В отличие от местных дворян для меня крестьяне люди, а не говорящий скот. Как-то завел разговор на эту тему с Анной. Спросил, почему она не перевела своих крепостных в вольные землепашцы[58].

— Брат сказал: это невыгодно, — ответила она. — Доходы упадут.

— Но они же люди, христиане, как и мы с тобой, — не отстал я. — Как можно их продавать? Они же не скот.

— Набрался ты идей в своей Франции, — фыркнула Анна. — В России другая жизнь. Здесь помещик — отец крестьянам. Они его так и зовут: батюшка-барин. Или же матушкой величают, ежели помещица. Крестьяне, они же, как дети. Дай им волю, так пропьют коня или корову, а потом дети умрут с голоду. Помещик этого не допустит. Накажет лодыря или пьяницу, совсем пропащего сдаст в солдаты, чтоб и Отечеству польза, и люд не мутил. А ежели неурожай? Кто накормит крестьян? Добрый помещик купит хлеба и поможет пережить тяжкое время. Ему невыгодно, чтобы крестьяне мерли. Чем больше у него душ, тем он богаче.

Гм, весомый аргумент. В своем времени приходилось читать о массовом голоде в царской России. Случался он нередко. Но все факты, о которых читал, приходились на вторую половину XIX века и начало двадцатого, когда крестьяне уже были свободными. Или же что-то пропустил?

— Это если добрый помещик, — не сдался я. — А ежели такой как Болхов? Он последние соки из крестьян выжмет.

— За тем исправник следит, — отмахнулась Анна. — Нажалуются ему крестьяне, и имение у нерадивого владельца могут в казну забрать. Но до такого редко доходит. Ежели владелец в Петербурге или Москве живет, хозяйством заведует управляющий. Он не допустит, чтобы крестьяне мерли с голоду. С него же первого спросят. Что ты так за крепостных болеешь? Хочешь, чтобы им дали свободу, как во Франции? Что там после этого произошло, помнишь? Скольких людей убили, сколько всего порушили! Теперь вот Бонапарт и в Россию пришел. Нельзя давать темным людям волю. Первым делом начнут все крушить.

— Значит, нужно просвещать, — сказал я.

— Крестьян? — засмеялась Анна. — И что из этого выйдет? Думаешь, они способны к наукам?

— А твоя Катя? — вставил шпильку я. — Говорит и пишет на трех языках. А ведь из крестьян.

— Из дворовых, — уточнила Анна. — Из тех, что многие годы жили при господах и сумели многое от них перенять. У потомственных дворовых и дети другие. А вот крестьяне и сами темные, и дети у них такие.

На том разговор и завершился. Анну не переубедить. Она человек своего времени с его представлениями, впитанными с детства. Что ей скажешь? Что перед ней потомственный крестьянин, чей дед землю пахал, а бабушка, хоть и учительница, но родилась в деревне, и работать на земле привыкла с малых лет. Сколько ее помню, охотно занималась огородом, да и меня приучала. Мать такой уже не была, но ее я почти не знал. Однако по легенде я сын князя, так что пришлось заткнуться и не вякать.

…Анна прибыла к обеду. В окно я видел, как во двор въехала коляска, Аннушка выпорхнула из нее и заспешила к крыльцу. Наверняка ко мне. Не ошибся: в коридоре послышался топот каблучков, и дверь в комнату распахнулась. Хоть бы постучалась, что ли!

— Говори! — велела Анна, чмокнув меня в щеку.

— Скучал.

— Не это! — отмахнулась она и устроилась на диване. — Как твои дела с государем?

— Мозоли извлек.

— Знаю, — кивнула она. — Вернее, догадалась. Государь посетил Елизавету Алексеевну, и все заметили, что он в туфлях и чулках.

— Значит, с государыней у него того? — я сложил руки и потряс их перед собой.

— Говорят: вчера ночевал у нее, — улыбнулась Анна. — Весь двор обсуждает. Столько лет не был у супруги, а тут на тебе. Гадают, с чего бы это? Обер-прокурор ходит гоголем. Прямо не говорит, но дает всем понять, что поспособствовал примирению супругов. Хотя мы с тобой знаем, кто тому причиной. До чего же светлая голова у тебя, Платон! Теперь жди. Государыня такой услуги не забудет.

— Уже! — сказал я и протянул ей вексель и записку.

— Могла б и больше, — проворчала Анна, изучив бумаги. — Всего пять тысяч.

— Немка, — пожал я плечами. — Они бережливые.

Анна рассмеялась.

— Сядь! — указала место рядом с собой.

Я подчинился.

— Государь наградил тебя?

— Сказал, что подумает над этим. Завтра ждет меня с Виллие к полудню. Предложил подумать над просьбами.

— Замечательно! — захлопала она в ладоши. — Что решил?

— Ничего, — пожал я плечами.

— Тут и думать нечего! — фыркнула она. — Проси оставить тебя в Свите государя. Думаю, не откажет.

— И кем я там буду? Мальчиком на побегушках?

— Если нужно, то и мальчиком! — отрезала она. — Это такой случай для карьеры! Или ты собрался делать ее в егерском полку? Поседеешь, пока в капитаны выбьешься. Крайний случай — в майоры. Если еще не убьют. Хочешь меня огорчить?

— Не хочу, — сказал я.

— Вот и славно! — кивнула она. — Пойдем обедать. Прикажу подать лучшего вина — такое нужно непременно отпраздновать. Подай мне руку!..

Назавтра Виллие заехал за мной, и мы отправились в Зимний. Царь принял нас в том же кабине, но в этот раз не было денщика с тазиком, да и сам Александр выглядел чрезвычайно довольным. Может от того, что был обут в туфли с чулками.

— Рад видеть вас господа! — сказал в ответ на наши приветствия. — Подумали над просьбами?

— Да, государь! — поклонился Виллие. — Прошу разрешения отправиться в действующую армию. Там много раненых, которые требуют моего участия.

А шотландец-то молодец! Уважаю.

— Что ж Яков Васильевич, — сказал Александр. — Просьба ваша уважительная, не смею препятствовать. А чтоб вам легче было разговаривать с командующим, жалую чин тайного советника.

— Благодарю! — поклонился Виллие.

— Грамоту возьмете в приемной у адъютанта. Не задерживаю.

Виллие поклонился в очередной раз и вышел.

— Теперь вы, Платон Сергеевич, — посмотрел на меня Александр.

— Прошу направить меня в действующую армию — в батальон, где служил, — выпалил я, будто с обрыва ухнув в речку.

— Вот как? — удивился он. — Я, признаться, ждал, что попроситесь остаться при дворе. Более того, желал этого.

— Для меня честь находиться подле вас, государь, — поспешил я. — Но, сами посудите, какой от меня здесь толк? Добрых лекарей в Петербурге и без того хватает, а понадобится мозоли свести, так это тот же Виллие сделает — методу он перенял. Служить в Свите вашего величества? Так там требуются знающие офицеры с опытом. У меня его всего ничего.

— Не прибедняйтесь, Платон Сергеевич! — покачал головой царь. — Опыта у вас действительно мало, но человек вы бывалый. Много видели и слышали, разум у вас светлый. Ваши рассказы о сражениях удивили меня. Видите вы их далеко не как подпоручик. К тому же не пытаетесь угодить, не таите свое мнение, даже если оно противно моему. Мне б такой офицер в Свите пригодился. К тому же государыня просила за вас, а я пообещал. Не знаю, чем вы приглянулись ей, но надеюсь, не как мужчина, — он шутливо погрозил мне пальцем. — Что скажете?

— С удовольствием воспользуюсь вашим приглашением, государь, — сказал я, собравшись с духом. — Но не сейчас, когда идет война, и мои боевые товарищи льют кровь на полях сражений. Честь и долг не позволяют мне пребывать в безопасности, в то время как они стоят под ядрами и пулями. Простите меня, государь!

Царь пристально посмотрел на меня.

— Огорчили вы меня, Платон Сергеевич! — сказал, вздохнув. — В кои веки найдется умный и знающий человек, преданный не из лести, но и тот рвется покинуть своего государя. Хотя, понимаю вас, более того, одобряю. Мое расположение к вам после такого вашего желания еще более выросло. Помните это! А теперь о наградах. За то, что излечили меня от болезни, которая до вас оказалась не по силам никому из лекарей, и благодарность соответствующая. Вот! — он взял со стола и протянул мне лист бумаги.

Я взял. Уже знакомый мне вексель, только сумма другая — десять тысяч рублей. Ого!

— Спасибо, государь! — поклонился я.

— И еще, — Александр улыбнулся. — Я счел, что князь Багратион совершил ошибку, не представив вас к награде за захваченные у неприятеля пушки. Исправляю ее. Жалую вам чин поручика, — он сделал паузу, — по гвардии.

— Благодарю, государь! — поклонился я во второй раз.

— Грамоту возьмете в приемной у адъютанта. Распорядитесь ей по своему усмотрению. Можете выбрать для службы гвардейский полк, можете вернуться к своим товарищам. В Военном министерстве гвардейский чин заменят на армейский согласно табели о рангах. Не задерживаю вас более, Платон Сергеевич! Служите Отечеству, как служили мне. Да хранит вас Господь!

Я боднул головой, щелкнул каблуками, и, повернувшись через левое плечо, вышел. У адъютанта забрал заранее приготовленную грамоту и вместе с Виллие вышел в коридор.

— Ну, что, остаетесь в Петербурге? — спросил лейб-хирург. — В свите императора?

— Как и вы попросился в действующую армию. Государь согласился.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Возможно, вы совершили ошибку, Платон Сергеевич, — сказал, покачав головой, — но я уважаю ваше решение, более того, приветствую его. Не время сейчас отсиживаться в столице. Завтра я покидаю Петербург. Составите компанию?

— Нет, Яков Васильевич, — поспешил я, испуганный такой перспективой. — У меня дела в Военном министерстве.

— Жаль, — огорчился он, — но настаивать не буду. Мне следует поспешать. И еще, — сказал, помедлив. — Думаю, вас ждет непростой разговор с Анной Алексеевной. Если откажут от дома, то мое приглашение в силе. Можете остановиться у меня. Я дам распоряжение прислуге.

Мудрый шотландец как в воду смотрел…

* * *

Поначалу Анна подумала, что ослышалась.

— Повтори! — попросила, глядя на любовника в упор.

— Я уезжаю в действующую армию, — послушно повторил тот.

— Государь не внял твоей просьбе остаться при дворе?

— Я не просил.

— Но почему? — изумилась Анна.

— Потому что идет война — страшная и кровавая, в которой может сгинуть Россия. Я не хочу в такой час прятаться за спины товарищей.

— А я? — спросила Анна, закипая. — Обо мне ты подумал?

— Сейчас многие женщины в разлуке с близкими.

— Но для чего тогда я возилась с тобой? — Анну душил гнев. — Для чего ввела тебя в высший свет, хлопотала перед государыней? Неблагодарный чурбан! Ты же обещал!

— Передумал. Почему, уже сказал.

— Господи! — Анна заломила руки на груди. — На кого я тратила время и деньги?! Для кого старалась? Я-то думала: у нас любовь, а ты плюнул мне в душу. Права Катя: бурбон! Глупый и неотесанный.

— Прости! — развел руками Платон. — Не мог поступить иначе.

— Ты хоть понял, для чего я старалась? — продолжила Анна, не в силах остановиться. — Хотела поднять тебя из грязи, поставить рядом с собой. Фрейлине государыни нельзя выйти замуж за армейского подпоручика. А вот за свитского офицера — вполне. Ты мог стать мужем графини Орловой-Чесменской, войти в число виднейших людей государства! И что же предпочел?

— Муж — мальчик, муж — слуга из жениных пажей, высокий идеал московских всех мужей, — пробормотал он себе под нос, но Анна расслышала.

— Что?! — закричала, раздувая ноздри. — Еще и насмехаешься? Вон отсюда! Чтобы ноги твоей не было в моем доме! Видеть тебя не желаю, ублюдок!

Лицо Руцкого закаменело.

— Прощайте, ваше сиятельство! — произнес Платон ледяным тоном. — Сделаю, как пожелаете.

Повернувшись, он вышел, а Анна обессилено опустилась в кресло. У нее вдруг нестерпимо заболела голова. Позвонив в колокольчик, она вызвала Катю, и та накапала ей в стакан с водой лауданума. Под воздействием лекарства боль утихла, а затем Анна забылась в кресле. Проснулась уже в сумерках. Потянувшись, вспомнила состоявшийся разговор и ощутила горечь в душе. Жаль, что не сдержалось. Ей не следовало быть такой резкой, тем более называть Платона ублюдком. Он хоть и бастард, но природный князь. А вот ее отец из простых дворян, хотя и стал графом. Но и Платон хорош: поступить так после всего того, что она для него сделала! Неблагодарный! Ничего, она еще заставит его просить прощения. На коленях будет стоять! А там можно и изменить его глупый поступок. Придется просить государыню, но она поймет. Великую услугу ей Платон оказал. Анна позвонила в колокольчик.

— Как там Платон Сергеевич? — спросила заглянувшую в будуар Катю. — Чем занят?

— Съехал-с, — доложила конфидентка. — Как только от вас вышел, позвал денщика и велел тому собирать вещи.

— Как съехал? — удивилась Анна. — Куда?

— Неизвестно-с, — развела руками Катя. — Денщик привел коляску извозчика, погрузил в нее пожитки, они сели сами и уехали.

— Что-нибудь велел передать?

— Нет-с! — покрутила головой Катя.

— Записку оставил?

— Нет-с.

— Ты хорошо смотрела? — спросила Анна, к которой пришло осознание, что случилось нечто непоправимое. — В комнату его заходила?

— Точно так-с! — подтвердила Катя. — Нету.

— Сама посмотрю! — сказала Анна, вставая.

— Ваше сиятельство! — Катя рухнула на колени. — Умоляю: не ходите!

— Это с чего? — фыркнула Анна и, обойдя конфидентку, вышла из будуара. Пройдя коридором, остановилась у комнаты Платона, чуть помедлила, а затем решительно распахнула дверь. Войдя внутрь, осмотрелась по сторонам, недоумевая, отчего так пыталась задержать ее Катя. И тут ее взгляд упал на стул у окна. На его спинке висел офицерский мундир. Анна подошла ближе. В комнате было сумрачно, но она разглядела, что это мундир, который сшили для Платона. Эти эполеты, галуны, позументы она выбирала лично. На сиденье лежали аккуратно сложенные рейтузы, рядом со стулом стояли сапоги — все сшитое по ее желанию и под ее присмотром. Анна растерянно глянула в сторону и заметила на столе какие-то предметы. Подошла. Рядышком лежали подаренные ею Платону знак ордена Святого Георгия, часы и пистолеты. Он вернул все, более того, Анна осталась ему должна. Ведь его часы и пистолеты разыграли в лотерею.

Анна обессилено опустилась на стул. Она поняла, что это означает…

* * *

В Петербурге мне пришлось задержаться. Во-первых, построить новый мундир вместо оставленного у Анны. Гвардейскому поручику явиться в Военное министерство в драном было бы верхом наглости. Разумеется, не следовало так демонстративно возвращать Анне ее подарки — мальчишество. Но это я понял погодя. В ту минуту мной руководили гнев и обида. Понятно, что не ждал поцелуев за свой поступок, но тыкать меня носом в происхождение? Подумаешь, голубая кровь!

С мундиром вышло на удивление быстро: портные Петербурга сидели без работы, поскольку большая часть офицеров пребыла в действующей армии. Сделали за пару дней — я приплатил за срочность, деньги-то есть. Заодно нашел ювелира, у которого приобрел знак ордена Святого Георгия — оказался в наличии. То ли заказчик не забрал, то ли заложил кто и не выкупил. Хотя драгоценного в ордене мало — серебро и эмаль. Так что через пару дней, весь из себя нарядный и сияющий, я отправился из гостиницы в Военное министерство. Почему из гостиницы? Подумав, я решил не ехать к Виллие. Не хотелось что-либо объяснять и выслушивать сочувственные слова. Выгнали, так выгнали. Не был аристократом, нечего и привыкать.

В Военном министерстве меня принял какой-то важный столоначальник. Не сразу. Для начала я объяснил встретившему меня служащему, по какому делу прибыл, и тот, уважительно глянув на кресты на моем мундире, отвел в нужный кабинет. Немолодой чиновник внимательно меня выслушал и удивленно поднял брови.

— Необычное дело, господин поручик! — сказал, покачав головой. — Знаете, что? Погодите здесь, я схожу, посоветуюсь. Чаю?

— Спасибо, недавно пил, — отказался я.

— Тогда ждите. Я скоро.

Он вышел, оставив меня в кабинете одного. На большом столе лежали бумаги, которые чиновник даже не подумал прибрать. Непуганые здесь люди: а вдруг я шпион и сейчас выведаю страшную тайну? Ха-ха.

Скучал я недолго. Чиновник, как и обещал, вернулся быстро.

— Его сиятельство военный министр примет вас, — сообщил с порога. — Прошу следовать за мной.

Сам военный министр? Какого-то поручика? Не фига себе! Это все равно, что в моем времени Шойгу пригласит к себе заглянувшего в министерство обороны лейтенанта. Ну, ну.

Аракчеев встретил меня любопытным взглядом. Выглядел граф весьма представительно и моложаво.

— Здравия желаю, ваше сиятельство! — приветствовал я его с порога. — Поручик гвардии Руцкий прибыл по вашему приказанию.

— Просьбе, господин поручик, просьбе, — улыбнулся Алексей Андреевич в ответ. — Захотел на вас посмотреть — уж, больно, любопытный случай — чтоб из гвардии просились в армию… такое редко бывает. Многие стремятся наоборот. Проходите, присаживайтесь! — он указал на стул.

Я подчинился.

— Когда были произведены в поручики? Списков с вашим именем в министерство не поступало.

— Вот! — я достал из предусмотрительно захваченной папки жалованную грамоту и, встав, положил ее перед Аракчеевым.

— Любопытно, — сказал граф, прочитав ее. — Отдельным именным указом государя… — он покрутил головой. — Могу узнать, за что?

— Отличился накануне битвы под Бородино, захватив у неприятеля четыре пушки и командира батареи.

— В представлении начальника штаба Второй армии такого не было, — сказал министр. — За дело у Семеновских флешей ваше имя в реляцию вписано, а насчет этого — нет. Прокофий Петрович заглянул в ваш формуляр, — кивнул на стоявшего рядом чиновника.

Глубоко копают. В чем меня подозревают?

— Хотите сказать, ваше сиятельство, что получил чин не по заслугам? — обиделся я.

— Упаси Боже! — покрутил он головой. — Кто я, чтобы оспаривать волю монарха? Но, согласитесь, любопытно. Еще два месяца тому вы были статским, да еще мещанином. Потом — сразу чин подпоручика, а теперь вот новый чин, да еще по гвардии. Никогда прежде не слышал о таком.

И вот что ему ответить? Отделаться ничего не значащими словами? Дескать, император так решил, а ваше дело исполнять? Но зачем настраивать против себя министра? Да и не за что. Вопреки тем потокам грязи, которые вылили на Аракчеева историки — особенно, советские, он сделал много полезного для России. Например, реформировал артиллерию, унифицировав калибры пушек и упорядочив структуру артиллерийских частей. Сам из бедных дворян, прошел все ступени службы. Печально известные военные поселения? Так их придумал Александр I, Аракчеев только проводил задуманное царем в жизнь. Но собак повесили на него.

— Если вы, ваше сиятельство, располагает временем, готов рассказать мою историю, — предложил я.

— Извольте! — кивнул он.

И я рассказал все — от момента обнаружения меня голым у дороги. Старался быть кратким, но все равно говорил долго. Слушали меня внимательно — как хозяин кабинета, так и стоявший рядом чиновник. В отдельные моменты Аракчеев удивленно качал головой.

— То же самое я поведал государю, — завершил я рассказ. — Его императорское величество вызвал меня из действующей армии для услуг по лекарской части. Каких, говорить не буду, это тайна. Но вовремя лечебных процедур государь попросил рассказать о пережитом, что я и сделал, как сейчас. Его императорское величество счел, что князь Багратион совершил ошибку, не представив меня к награде за дело с пушками, и исправил ее. Вот и все.

— Теперь понятно, — кивнул Аракчеев. — Кстати, господин поручик. Из действующей армии прислали образцы новых пуль для ружей. Очень хвалили их действие. Мы испытали их и нашли, что отзывы справедливы — пули летят заметно дальше и бьют сильнее. Мы уже наладили выделку пулелеек для них и скоро отправим первую партию в армию. В сопроводительных бумагах написано, что пули предложил какой-то лекарь Руцкий. Это вы?

— Да, ваше сиятельство, — подтвердил я.

— Тогда вам причитается орден, — улыбнулся Аракчеев. — Правда, вы настолько осыпаны наградами, да еще за столь короткое время, что неловко писать представление.

— Не пишите, — пожал я плечами. — Не за орден старался.

— Извините, но не правы, — покрутил головой министр. — Заслуга перед Отечеством непременно должна быть отмечена. Сделаем так. Направим пулелейки в войска, попросим командующих прислать отзывы после применения пуль в сражениях, а на их основе уже приготовим представление. Согласны?

— Так точно.

— А теперь вернемся к вашему прошению. Вы настаиваете на переводе вас в армию из гвардии? Я бы мог направить вас для дальнейшего прохождения службы в Лейб-гвардии Финляндский егерский полк. Он отличился в сражениях с неприятелем, но понес существенные потери. Большая убыль в офицерах. Георгиевского кавалера там примут с большой охотой. Можете рассчитывать на должность командира роты.

Нафига мне такое счастье? Ходить строем и стоять под картечью? По-другому не выйдет: такова местная тактика.

— Прошу направить меня к моим боевым товарищам, ваше сиятельство. Я сроднился с ними в сражениях.

— Воля ваша, — кивнул министр. — Что ж. Поздравляю с чином капитана, Платон Сергеевич! Порфирий Петрович поможет вам оформить необходимые бумаги, заодно внесут дополнения в ваш формуляр. Там многого нет, например, сведений о вашем участии в сражениях. Не задерживаю.

— Благодарю! — сказал, вскакивая.

— Удачи вам, господин капитан! Надеюсь, еще услышу о вас.

На том и расстались.

Глава 14

Из Петербурга мы с Пахомом отправились верхом. Нет, можно было получить предписание в Военном министерстве, погрузиться в казенную коляску и тащиться от одной станции к другой. Только это долго и мешкотно. Лошади на станции могут оказаться в разгоне или уставшие — жди, пока отдохнут. И не факт, что поедешь после. Подскачет некто, старше тебя чином, и заберет, а ты снова кукуй. Важных персон на дороге полно: война, курьеры и офицеры снуют между старой и новой столицей. В Москву, ясен пень, не заезжают, но до Твери, как минимум, едут. Так что нафиг.

Коней выбрал Пахом. Навестил чуть ли не всех лошадиных барышников Петербурга, посмотрел, приценился и привел меня на конюшню.

— Этих надо брать, — сказал, указав на двух гнедых кобылок и мерина соловой масти. — Лучше не найти.

— Неказистые какие, — почесал я в затылке.

— Зато крепкие и выносливые, — возразил Пахом. — Казачьи кони. Кобылки — трехлетки, к седлу приучены. Мерин постарше будет, но еще крепкий, в упряжке ходил. Под вьюк сгодится. Нам коляску брать не с руки.

Поясню. В армии все строго регламентировано. Собственный экипаж в дозволяется офицерам в чине от полковника и выше. Тому же полковнику дозволено запрягать в коляску не более двух лошадей. Отчего так строго? Во-первых, большой обоз замедляет продвижение армии, во-вторых, лошадей нужно кормить, а сена и овса они потребляют много. Где ж фуража набраться? Офицерам чином ниже полковника дозволяется иметь вьючных лошадей, но этим правом пользуются немногие. Дороги кони. За выбранную Пахомом тройку я заплатил тысячу двести рублей, считая седла и сбрую. Мундир обошел в триста — вместе с рейтузами, сапогами и кивером. За два дня полторы тысячи как корова языком слизнула. Дорогой город Петербург! Ладно, не страшно, я теперь богатый, кроме оставшихся ассигнаций, пятнадцать тысяч рублей в векселях имеются.

Везти их с собой на войну я решительно не хотел. Положить в банк? Не хочу связываться. Банки здесь в зачаточном состоянии, и неизвестно, как потом дело повернется. Оставалось отдать кому-то на сохранение. Но кому? Близких людей у меня здесь нет, а векселя на предъявителя. Пока будешь воевать, твои денежки — тю-тю. Дворянская честь не позволит? Так я и поверил! Князю Болхову дворянская честь не помешала нанять наемных убийц, и это, как я понял, не слишком возмутило местное общество. Как мне сказали, кое-кто Болхову даже сочувствовал. Дескать, слишком строго наказали князиньку, разжаловав в рядовые. Подумаешь, наемных убийц нанял! Погорячился чуток… Ну, а денежки потянуть — сам Бог, вернее, дьявол велел. Бабушка рассказывала, как великий русский поэт Некрасов, дворянин и выразитель дум народных, прокутил с любовницей деньги, которые должен был отвезти в Лондон Герцену. И ничего, сошло с рук, никто после такого ему в доме не отказал, кроме Герцена, разумеется. А если вспомнить, что состояние Некрасов сделал, играя в карты, то о дворянской чести лучше промолчать.

Подумав, я все же нашел, кому можно отдать векселя на сохранение. Хренины! Вместе с этой мыслью пришел стыд — жгучий. Забыл я своих благодетелей. Сколько Наталья Гавриловна для меня сделала! Похлопотала перед Багратионом и Барклаем де Толли. Благодаря ей я сумел внедриться в армейскую среду, а мозоли Барклая привели меня, в конечном счете, в Петербург к царю. Если чин подпоручика я выслужил сам, то нынешний капитанский — заслуга Хрениной. Не прямая, конечно, но без нее бы не вышло. И что она попросила взамен? Всего лишь писать. А я?.. Ладно, при отступлении некогда было, хотя и это отговорки, но в Петербурге вполне мог — времени хватало.

Грушенька… Вспоминал ли я о ней? Поначалу — да, а потом все поблекло и растворилось в памяти. Затем случилась Анна… Какие же они разные! Груша ничего от меня не требовала и не просила, не пыталась мной командовать или наставлять. Трудно было написать ей и Наталье Гавриловне? Скотина я! Безрогая…

Что ж, будем виниться. В моем детстве в нашем деревенском доме обитал кот, которого, естественно, звали Васькой. Был он на редкость шкодливым. Неосторожно забытая на столе сметана, кусок сала или колбаса экспроприировались Васькой незамедлительно. После чего кот исчезал на день-другой. Умным был, ворюга, понимал, что репрессии последуют. По истечении этого срока Васька приносил к порогу дома задавленную мышь, иногда — пару, и встречал вышедшую из дома бабушку вопросительным: «Мяу?». Дескать, искупил вину или еще сердишься? К тому времени бабушка уже отходила от гнева, и ворюгу прощала. Васька, задрав хвост, шел в дом, где запрыгивал на свое привычное место на подоконнике. Наблюдать за происходящим на улице он любил не меньше, чем многие смотреть сериалы.

В гостинице я попросил подать бумаги, чернила и перьев, после чего засел за письма. Намучался, наставил клякс, испортил несколько листов, но с письмами закончил. После чего отправился на почту, где объяснил чиновнику, чего мне нужно.

— Не извольте беспокоиться, ваше благородие! — заверил он меня. — Отправим бумаги денежным письмом с описью вложения, которую вы получите на руки. В случае пропажи убытки возместят за счет казны. Но такого на моей памяти не случалось. Денежная почта идет под особой охраной, разбойники нападать на нее опасаются. Заплатить придется дороже, чем за обычное письмо, но оно того стоит.

— Сколько? — спросил я.

Чиновник назвал цифру, я крякнул, но кивнул. Чиновник ловко соорудил из большого листа бумаги пакет, вложил в него письма и векселя, после чего перетянул его шпагатом и наставил сургучных печатей. Под мою диктовку написал адрес получателя на чистой стороне. После чего я, получив на руки квитанцию с описью, отправился в гостиницу. Дела в Петербурге завершены, пора отправляться в дорогу. И без того задержался.

* * *

— Звала, мамА? — спросила Груша, входя в комнату старшей Хрениной.

— Присаживайся! — графиня указала на кресло. — Нужно поговорить.

Дочь послушно села и с любопытством уставилась на мать.

— Речь пойдет о Платоне Сергеевиче, — начала графиня.

— Что с ним? — Груша прижала руки к груди.

— Ничего страшного — жив и здоров, — хмыкнула графиня. — Но поговорить нужно. Третьего дня я получила из Петербурга письмо от своей старой приятельницы графини Татищевой.

— Супруги Николая Алексеевича? — уточнила Груша.

— Его, — подтвердила графиня. — Пишет мне о столичных новостях, вспоминает знакомых, в частности, тех, кто потерял родных под Бородино. Большой список вышел, — она вздохнула. — Но вместе с тем рассказала о герое этого сражения, объявившегося в Петербурге живым и здоровым, и представленного в свете. Это некий подпоручик Руцкий, — она глянула на дочь.

Груша подалась вперед, внимая.

— Татищева пишет, что он прибыл в столицу по именному повелению, правда, для чего, никто толком не знает. Заметили, что он вместе с лейб-хирургом Виллие регулярно посещает Зимний дворец, где, вроде, встречается с государем. В Петербурге ходят разные слухи, но, поскольку Руцкого сопровождает Виллие, многие сочли, что речь о какой-то хвори, от которой поручик пользует Александра Павловича. Что, как я полагаю, близко к истине.

— И я так думаю, — подтвердила Груша.

— Это не все, — вновь вздохнула графиня. — Приятельница пишет, что над Руцким взяла опеку графиня Орлова-Чесменская. Поселила его в своем доме, вывела в свет и всячески протежирует. Многие в Петербурге уверены, что она с Руцким любовники.

— Боже! — прошептала Груша дрогнувшим голосом и опустила голову.

— Не спеши плакать! — поспешила графиня. — Это всего лишь слухи.

— Не буду, — заверила дочь, но выступившие слезы и дрожь голоса, подсказали старшей Хрениной, что она не ошиблась. — У меня нет претензий к Платону Сергеевичу. Он мне ничего не обещал и волен выбрать другую женщину. Тем более, такую, как графиня Орлова. Кто я рядом с ней?

— Вот и я подумала, — кивнула графиня. — Богатейшая невеста России, фрейлина государыни. Где нам равняться? Не знала, как тебе это сказать. Но сегодня нежданно-негаданно получила письмо от самого Платона Сергеевича. Хочешь узнать, что он пишет?

— Да, — ответила Груша, глубоко вздохнув.

— Тогда слушай.

Левой рукой графиня взяла со стола лист бумаги, правой поднесла к глазам лорнет.

— Ну, и почерк у него! — сказал, покачав головой. — Будто курица лапой скребла. Еле разобрала. И ошибок полно. Ладно, — вздохнув в очередной раз, она стала читать: «Ваше сиятельство, многоуважаемая мной Наталья Гавриловна. Желаю вам здравствовать на многие лета! Простите меня покорно, что так долго не давал о себе знать. Сначала были походы и сражения, затем дела позвали меня в Петербург. Хоть и нет мне прощения, но надеюсь, что вы не будете строги к человеку, для которого так много сделали. Я этого не забыл, и буду благодарен вам до скончания века. Спешу сообщить, что жив и здоров. Дела мои в Петербурге завершились благополучно. Мне удалось оказать услуги важным лицам, вследствие чего я теперь не подпоручик, а полный капитан…»

— Сообразила, кому он услуги оказал? — графиня посмотрела на дочь.

— Государю? — подалась та вперед.

— Кто ж еще у нас жалует чины? — хмыкнула Хренина. — Ну, Платон, ну, шельмец! Это ж как можно сразу через два чина прыгнуть? Ладно, слушай дальше: «Помимо чина получил я денежную награду: пятнадцать тысяч рублей в векселях». Вот они! — графиня положила письмо и продемонстрировала дочери два листа плотной бумаги. — Тот, что на десять тысяч, выдан канцелярией императора, второй — государыни. Он и ей какую-то услугу оказал. Не знаю даже подумать, какую, — покрутила она головой. — Вот что он пишет далее: «Поскольку отправляюсь в действующую армию, то решил, что брать с собой эти бумаги рискованно и решил поручить их вам на сохранение. Ближе людей у меня в России нет. Ежели случится так, что сложу голову на поле сражения, пусть эти деньги пойдут в приданое Аграфене Юрьевне. Она вольна истратить их, как пожелает. Остаюсь искренне ваш Платон Руцкий».

Графиня положила письмо на стол.

— Зачем он так? — всхлипнула Груша. — Не нужны мне его деньги!

— Ты, что ничего не поняла? — развела руками Хренина. — Он тебя своей душеприказчицей назначил. А кому такое поручают? Самому близкому человеку. Заметь, тебе, а не Орловой!

— Лучше бы написал! — вздохнула Груша.

— Вот! — графиня взяла со стола сложенный и запечатанный сургучной печатью листок. — Внутри пакета был. Написано: «Графине Хрениной Аграфене Юрьевне лично в руки». Держи! — она протянула письмо дочери.

Груша, вскочив, едва не вырвала его из рук матери. Сломав печать, развернула лист и впилась взглядом в текст. Некоторое время стояла так, не отрываясь от послания, затем опустила руку с письмом и улыбнулась.

— Что там? — с любопытством спросила Хренина.

— Стихи, — сказала Груша. — Только стихи.

— Я думала: объяснение в любви, — хмыкнула мать.

— Можно сказать и так.

— Дай! — графиня протянула руку.

— Лучше сама прочту, — не согласилась дочь и, поднеся письмо к глазам, стала читать звучным голосом:

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера…[59]

— М-да, — сказала графиня, после того как дочь смолкла. — Почище всякого объяснения будет, хотя мог бы и прямо написать.

— Он стеснительный, — сказала Груша.

— Платон? — Хренина рассмеялась. — Да второго такого наглеца поискать! Хотя человек порядочный, этого не отнять. Попал в случай, но нас не забыл.

— Думаешь, у него было… с Орловой? — спросила Груша и покраснела.

— Бог весть, — ответила графиня. — Может, и было, а, может, всего лишь сплетни. Орлова, будь у них связь, непременно захотела бы оставить его в Петербурге. Сделать это ей по силам — фрейлина государыни как-никак. Но Платон едет в действующую армию.

— Боюсь я за него, — вздохнула Груша.

— Не пропадет! — утешила ее мать. — Под Бородино уцелел, а там тысячи головы сложили. Государем обласкан. Шельмец, как есть шельмец! — она покрутила головой.

— Зачем ты так, мамА! — обиделась дочь. — Он хороший.

— Только себе на уме, — пробурчала Хренина. — Даже объясниться с тобой, как-то следует приличному человеку, не захотел. Стишки прислал, а их можно по-разному трактовать. Лазейку для себя оставил. Хитер, проныра! Не удивлюсь, если к окончанию войны не только в полковники, но и в генералы выйдет. С него станется.

— Разве это плохо? — спросила дочь.

«Будешь ли ты ему нужна, как взлетит высоко»? — хотела сказать Хренина, но промолчала. Лицо Груши светилось счастьем, и она не захотела ее огорчать.

* * *

В этой реальности Москва тоже сгорела. Откуда знаю? Так вижу. Груды обугленных бревен на местах бывших домов, закопченные печи с торчащими к небу трубами, почерневшие от огня деревья. Среди пепелищ, словно зубы во рту бомжа, высятся уцелевшие каменные здания — черные от дыма. Многие — без крыш, с пустыми глазницами окон. Выгорели изнутри. Ветер разносит пепел и запах гари.

Как я оказался в Москве? В плен попал! Заблудились мы с Пахомом. Говорили мне на постоялом дворе не спешить и дождаться попутного обоза, нет же, в заднице засвербело. Собирались мы объехать Москву с запада, но свернули не на ту дорогу, где и наткнулись на французский разъезд. С десяток всадников в темно-зеленых мундирах и касках с хвостами из конских хвостов вылетели из придорожного перелеска и мигом окружили нас с денщиком, наставив пистолеты. Сопротивляться было поздно и глупо. Я вздохнул и поднял руки. Стрелять в нас не стали. Затем всадники раздались, и в образовавшийся проем въехал офицер на мышастом жеребце.

— Вашу шпагу, мсье! — потребовал, протянув руку.

Я без звука отдал ему железный дрын.

— Французская, — сказал он, разглядев оружие. — Откуда она у вас?

— Подарок, — не стал скрывать я.

— Другое оружие! — потребовал он, сунув шпагу одному из всадников.

— Пистолеты в кобурах, — указал я.

Офицер дал знак, и ближний ко мне драгун, а это были они, забрал пистолеты. К слову, обычные офицерские. Купил в Петербурге вместо пожертвованных «шкатулок».

— Теперь он! — офицер указал на Пахома.

— У него нет оружия, — поспешил я. — Это мой денщик.

Драгуны все же проверили. Пахом, не сопротивляясь, дал обыскать себя и вьюки.

— Куда следуете, мсье? — спросил офицер, когда обыск завершился.

— К Кутузову, — не стал скрывать я.

— Вы знаете, где русская армия? — оживился француз.

— Увы, мсье! — развел я руками. — Знал бы, не попал к вам. Заблудился.

— Поедете со мной, — сказал француз. — А вот ваш денщик останется здесь. Не нужен.

Он кивнул одному из драгун, тот достал из седельной кобуры пистолет и взвел курок. Пахом, хоть и не знал французского, все понял. Лицо его посерело.

— Погодите, мсье! — поспешил я. — Зачем убивать человека, от которого нет вреда вашему императору? Он всего лишь денщик. Это не благородно.

— Вы бы отпустили его на моем месте? — огрызнулся француз, которому явно не понравились мои слова.

— Неподалеку от Бородино я отпустил целую роту вестфальских артиллеристов, взяв в плен только их командира.

— Гм! — он внимательно посмотрел на меня. — Я слышал о таком. Ваше имя?

— Платон Руцкий, капитан конных егерей.

— Вы можете это подтвердить? — подобрался он.

— У меня в сумке предписание Военного министерства на мое имя с приказом прибыть в действующую армию. Вы читаете по-русски?

— Нет, — покачал офицер головой. — Но найдутся те, которые прочтут. Что ж, если вы действительно РуцкИ, как говорите, — он произнес мою фамилию с ударением на последнем слове, — я пощажу вашего денщика. При одном условии. Вы дадите слово офицера, что не попытаетесь бежать на пути к Москве.

— Обещаю, — кивнул я.

— Шарль! — офицер посмотрел на драгуна с пистолетом.

Тот кивнул и спрятал пистолет в седельную кобуру, перед этим сняв курок с боевого взвода.

— А вот лошадь вашего денщика мы заберем, — сказал офицер. — Она нам пригодится.

— Разрешите мне сказать ему несколько слов?

— Говорите! — кивнул француз. — Только быстро.

— Иди, Пахом! — сказал я. — Доберешься до наших, расскажи, что случилось.

— А вы, ваше благородие? — спросил он растерянно.

— Я выберусь. Иди, не медли. Не то передумают и застрелят.

Денщик вздохнул, повернулся и побрел прочь. Я проводил его взглядом.

— Едем, мсье! — поторопил меня француз.

И мы поехали. Французский офицер рысил рядом, с любопытством поглядывая на меня. Остальные драгуны заняли места спереди и сзади. Можно было попробовать сбежать. Под благовидным предлогом полезть в сумку, скажем, за тем же предписанием, достать карманный пистолет, о который я предусмотрительно оставил, и выстрелить в офицера. После чего рвануть в сторону. Подумав, я отказался от этой мысли. Дело не в обещании, плевать мне на него. На войне нет места благородству. Просто не выйдет — догонят. Если не драгуны, то их пули. Попал я, конкретно.

— Извините, господин капитан, — внезапно сказал француз. — У вас есть шрам на голове от удара саблей?

— Да, — удивился я.

— Могу я взглянуть?

Я пожал плечами, стащил кивер и наклонил голову к французскому лейтенанту — разобрался, наконец, в его эполетах. У младших офицеров армии Наполеона бахрома только на одном из них, а градацию чинов обозначают продольные полосы сверху. У пленившего меня офицера на эполетах полос не было — значит, лейтенант. Пусть смотрит! Волосы у меня за эти месяцы отросли, но разглядеть шрам при желании можно.

— Благодарю, — сказал француз. — Вижу.

— Могу я спросить, лейтенант? — поинтересовался я, нахлобучив кивер обратно. — Откуда вам известно о шраме?

— Ваши приметы значатся в приказе маршала Даву, — ответил тот. — Предписано при обнаружении вас задержать и доставить в штаб корпуса. Сделавшему это обещан новый чин и денежная награда. Так что я, считайте, более не лейтенант. Капитан, — довольно улыбнулся он.

Слова француза изумили меня. Зачем я понадобился Даву? И откуда он знает о моем существовании? Дошли сведения о моих похождениях? Теперь я личный враг императора? Смешно. Такое бывает только в книжках. Но тогда почему?

Не найдя ответа на этот вопрос, я решил, что скоро узнаю. Тем более что мы уже въехали на улицы Москвы. Сами того не зная, мы с Пахомом приблизились к ней совсем близко, потому и попались, как идиоты. И вот теперь я наблюдаю сгоревшие дома и закопченные печи. Грустное зрелище. Хотя в реальной истории пожар пошел на пользу Москве: взамен сгоревших построили много красивых зданий.

Мы двигались к центру города. На улицах стали попадаться солдаты армии завоевателей. Расхристанные, многие с узлами на плечах, они брели по обочине, не обращая на нас внимания. Некоторые, обнявшись, горланили песни — явно пьяные. Среди мундиров мелькали женские платья. Дамочки, похоже, тоже навеселе. Они хихикали и повизгивали, когда кто-то из французских кавалеров лапал их уж слишком откровенно, но испуганными не выглядели. Похоже, что присоединились к оккупантам по доброй воле. Хотя, чему удивляться? Такие всегда были. Хотя, возможно, это француженки. Их в Москве пруд пруди. Гувернантки, модистки, актрисульки… Они, в отличие от русских не сбежали — ждали своих.

Встречались и всадники. Они спешили по своим делам, не обращая внимания на нас. Лишь один молодой офицер с бакенбардами на круглом лице, остановив коня, уставился на меня, и не отводил взгляда, пока мы не проехали мимо. Знакомый что ли? Вряд ли, не припоминаю. Да и откуда у меня знакомые среди французов?

Меня отконвоировали прямо в Кремль — с седла я хорошо видел приближающиеся знакомые стены и башни. Возле одного из зданий за стенами конвой остановился. Лейтенант приказал мне спешиться, и мы мимо караула из двух солдат, вошли в высокие двери. Там по широкой лестнице поднялись на второй этаж, где француз приказал мне ждать, поручив охрану двум драгунам, а сам скрылся за красивой, резной дверью. Обратно явился быстро, в компании с высоким, худощавым полковником и еще одним офицером чином поменьше.

— Платон РуцкИ? — спросил меня полковник, подойдя на пару шагов. — Подпоручик отдельного батальона егерей при командующем Второй армией России?

— Капитан, — поправил я.

— Растете в чинах, — его тонкие губы растянулись в улыбке. — Впрочем, не удивительно. Бумаги! — он требовательно протянул руку.

Я достал из сумки и протянул ему предписание министерства. Пусть читает — ничего секретного там нет. Но полковник читать не стал, отдав пакет сопровождавшему его офицеру. Тот сломал печать, развернул предписание и впился глазами в текст. Ага, переводчик.

— Все верно, — сказал, возвращая предписание полковнику. — Капитану егерей Платону РуцкИ предписано явиться для дальнейшего прохождения службы в штаб действующей армии.

— Шрам у него тоже есть! — поспешил лейтенант. — Я видел.

— Благодарю вас, Дюпон! — сказал полковник. — Сегодня же будет приказ о повышении вас в чине. Деньги получите у казначея, я дам распоряжение. Не задерживаю.

Лейтенант откозырял и скрылся вместе с драгунами. Полковник уставился на меня и вновь улыбнулся.

— Вы даже не представляете, насколько я рад видеть вас, посланец…

* * *

Даву окинул внимательным взглядом стоявшего перед ним русского офицера. Молод, строен, с отличной выправкой. Мундир сидит как влитой. Чтобы носить его так, нужны годы службы. Опытный и опасный человек. Как сообщил Маре, в дорожной сумке посланца обнаружили небольшой пистолет, и тот был заряжен. Бездельники-драгуны не удосужились обыскать пленника как следует. Хорошо, что Маре опытен в таких делах…

Гость встретил его взгляд без страха в глазах. В них маршал прочел только любопытство и невольно удивился. В армии его боялись — даже те, к кому он благоволил. А тут всего лишь пленник. Он, что, не осознает, что ему грозит?

— Сейчас я буду задавать вопросы, — сказал Даву. — Вы будете на них отвечать: честно и правдиво. Вздумаете врать — не доживете до рассвета. Расстрелять можно и при свете костра. Понятно?

— Да, мсье, — ответил офицер.

— К герцогу обращаться: «ваша светлость», — поспешил Маре.

— Да, ваша светлость, — повторил пленник.

— Вопрос первый: вы прибыли из будущего?

Брови пленника полезли на лоб. В его глазах маршал прочел изумление, смешанное с испугом, и внутренне усмехнулся.

— Покажите ему, Маре, — сказал полковнику.

Тот взял стоявший у стола ранец — его Даву специально достал из шкафа перед допросом — и выложил на столешницу куртку и брюки темно-вишневого цвета. Сверху примостил таинственный прибор и ассигнацию, после чего отступил в сторону.

— Подойдите! — велел маршал пленнику. Тот подчинился. — Ваши вещи?

— Да, — выдавил тот. — Но откуда они у вас?

— Вопросы здесь задаю я! — одернул его Даву. — Признаете, что прибыли из будущего?

— Да, ваша светлость! — подтвердил пленник.

«То-то!» — усмехнулся про себя маршал.

— Из какого года?

— Две тысячи девятнадцатого.

— На этом ассигнате стоит цифра 2009, — Даву ткнул пальцем в банкноту.

— На наших деньгах ставят год принятия их в обращение. А печатать могут долго.

— Почему текст на ассигнате не русский?

— В конце двадцатого века Россия, которая в то время называлась Союзом республик, распалась на ряд государств. Мое называется Республика Беларусь, и текст на банкноте белорусский.

— Российская империя перестала существовать? — поднял бровь маршал.

— Как все империи в Европе. За два века континент пережил ряд войн и революций. В ряде стран уцелели монархи, но де-факто это республики. Короли в них не правят. Франция тоже республика.

— Любопытно, — сказал маршал. — Но мы поговорим об этом позже. А теперь вопрос: кто и зачем вас послал?

— Никто, ваша светлость.

— Я предупреждал! — нахмурился Даву.

— Это правда! — поспешил пленник. — Вы, наверное, думаете, что в будущем изобрели машину времени, которая может отправить человека в прошлое. Увы, но я разочарую вас: ее не существует. Сомневаюсь, ваша светлость, что когда-либо появится. Я переместился в прошлое вследствие непонятного природного катаклизма. Позвольте рассказать, как?

Даву задумался. Пленник явно не врал — маршал бы это почувствовал. Продолжить допрос? Лучше выслушать. Время есть. Даву кивнул.

— Я простой лекарь. Служил в больнице скорой помощи. Это такой госпиталь, куда свозят тяжело заболевших людей, а также пострадавших от травм. В тот день наша бригада выехала на дорожно-транспортное происшествие. Поясню: в нашем времени давно не существует конных экипажей. Их заменили повозки, которые приводятся в действие механизмами, работающими на жидком горючем. Перемещаются они с огромной скоростью. Для примера: расстояние, которая ваша армия прошла от берегов Немана до Москвы за много дней, такой экипаж преодолеет за восемь-десять часов.

— Невероятно! — воскликнул Маре.

— Это правда, господин полковник! — отозвался пленник. — Таким экипажам, понятное дело, требуются хорошие дороги, да еще с твердым покрытием. Они у нас есть. Думаю, не стоит объяснять, что при столкновении экипажей на таких скоростях последствия наступают печальные. Так было и в тот день. Погибли трое, в живых осталась одна женщина, да и та находилась в тяжелом состоянии. Мы спешили доставить ее в госпиталь, и, в свою очередь, столкнулись на дороге с тяжелой грузовой повозкой. Последнее, что я помню, как лечу к дверям, и передо мной возникает странный радужный пузырь…

Пленник на секунду умолк, а затем продолжил:

— Очнулся я у дороги. По ней двигались всадники. Один из них подскакал ко мне и ударил по голове саблей. Я потерял сознание, и пришел в себя в лагере русских егерей. Они подобрали меня совершенно голым. От них я узнал, что непонятным мне образом, переместился в 1812 год. Дальнейшее, как полагаю, вы знаете, — он развел руками.

— Позвольте, ваша светлость? — спросил Маре. Даву кивнул. Полковник подошел к столу и взял плоскую коробочку. — Нам удалось включить этот прибор и просмотреть на нем спектакль из истории Франции 1814 года. Сомневаюсь, что это случайность. Да и как может оказаться такая дорогая вещь у простого лекаря?

— Она называется смартфон, — улыбнулся пленник. — У нас с ними ходят даже дети. Смартфоны производят десятками миллионов, они дешевы и доступны даже самым бедным. Просмотр спектаклей на смартфоне — это лишь одна из его функций, причем, не самая главная. Это средство коммуникации. С помощью его можно связаться с абонентом в любом уголке земного шара.

— Как это возможно? — не удержался Даву.

— Попробую объяснить, — пожал плечами пленник. — У вас существует оптический семафор, с помощью которого передаются сообщения на длительные расстояния. Правда, пользоваться им можно только при хорошей видимости. Но принцип тот же. Ставят вышки, только они обмениваются не знаками, а радиоволнами, которые здесь еще не открыли и не научились использовать. С их помощью можно передать не только текст, но также голос и изображение. Я могу разговаривать с человеком на другом конце земли и видеть его при этом.

Маршал и полковник на время зависли, переваривая это невероятное сообщение. Маре нашелся первым.

— Вы не ответили про спектакль. Не думаю, что он оказался в вашем приборе случайно.

— Вы правы, — подтвердил пленник. — Я его специально закачал, как говорят у нас. Интересуюсь историей. В моем времени это модно. Люди обсуждают войны прошлого, собираются вместе, переодеваются в мундиры давно исчезнувших армий и разыгрывают сражения тех лет. Это называется реконструкцией.

— Спектакль шел на английском языке, — не отстал Маре. — Вы англичанин?

— Русский. А спектакль выбрал для изучения английского. В моем времени он стал самым распространенным языком в мире. Знание его позволяет сделать карьеру. Просмотр спектаклей на иностранном языке позволяет выучить его быстрее. У нас это называется погружением в языковую среду.

— Все равно не верю, что вы всего лишь лекарь! — буркнул Маре.

— Позвольте, ваша светлость? — спросил русский, указав на разложенные на столе вещи. Маршал кивнул. Подойдя к столу, пленник взял куртку и развернул ее к полковнику задней стороной. — Здесь написано «скорая помощь».

— Помощь может быть и военной, — возразил Маре.

— Здесь, — пленник развернул куртку другой стороной и показал небольшую надпись над нагрудным карманом, — добавлено «медицинская». Неужели не прочли?

Даву бросил на Маре уничтожающий взгляд. Полковник подскочил к пленнику, выхватил из его рук куртку и выбежал из кабинета.

— Мой подчиненный прав: вы не похожи на лекаря, — сказал маршал, выходя из-за стола. — Я повидал их немало. Вы явно офицер. Мундир на вас сидит привычно, да и выправка военная.

— Я служил в армии, — ответил пленник. — У нас существует военная повинность. Каждый взрослый мужчина должен отслужить по призыву определенный срок. Так было и со мной. На лекаря я выучился уже потом.

— Ваш последний чин?

— Сержант, унтер-офицер по-вашему.

— Род войск?

— Внутренние. Это части, предназначенные для подавления беспорядков внутри страны. В случае войны вливаются в действующую армию.

— Для унтер-офицера вы слишком хорошо воюете, — покачал головой Даву. — Наслышан о ваших подвигах. Сражение на улицах Смоленска, захват пушек на подступах к Бородино. Все проделано ловко и умело.

— Что тут удивительного? — пожал плечами пленник. — Я говорил, что интересуюсь историей, поэтому осведомлен о приемах и методах войны, которые пока неизвестны здесь. Оставалось только повторить. Я всего лишь обер-офицер, ваша светлость, да и этот чин получил стечением обстоятельств. Удалось выдать себя за бастарда литовского князя. Повлиять на ход войны не в моих силах.

Даву мысленно усмехнулся. Этот русский сам подвел его к главному вопросу.

— В вашем времени эта кампания проходила также?

— Почти.

— Объясните.

— По непонятной мне причине сместились даты сражений. К Смоленску войска французского императора пришли на четыре дня позже, чем в известной мне истории. Это дало возможность русской армии лучше подготовиться к обороне города. В результате она нанесла противнику существенные потери, а затем благополучно отступила, вывезя раненых и припасы. В моем времени было иначе. Армия отступала поспешно, с боем, преследуемая по пятам неприятелем, вследствие чего бросила раненых и провиант, а саму ее едва не разгромили.

«Дьявол! — едва не выругался маршал. — Выходит, это я подарил русским возможность вывернуться. Зачем я уговорил императора не спешить к Смоленску? Но я опасался козней посланца, который мог устроить засаду на пути. Он же об этом не помышлял. Я испугался лекаря…»

— После Смоленска неприятель нас тоже не преследовал, — безжалостно продолжил пленник. — В моем времени он висел на хвосте русской армии, постоянно тревожа ее арьергард. По этой причине к битве под Бородино русские подготовились хуже. Хотя и в моем времени сражение завершилось с тем же результатом. Но там Мюрат не погиб, как и Барклай де Толли. А вот дальше пошло по-прежнему. Москву сдали без боя, и она сгорела.

— В этой кампании я погиб? — спросил маршал, пользуясь тем, что Маре еще не вернулся. Он не хотел, чтобы подчиненный подумал, что Даву боится смерти.

— Что вы? — удивился пленник. — Ваша судьба сложилась лучше, чем у кого-то ни было из французских маршалов. После первой ссылки Наполеона вы отказались присягать Бурбонам, и по возвращению императора с Эльбы были назначены военным министром. В битве под Ватерлоо не участвовали, поскольку вам поручили Париж. После того как император сдался англичанам, вы выставили союзным армиям ультиматум, обещая, что продолжите сопротивление, если сподвижники императора не получат прощение. Правда, Нея это не спасло, расстреляли… — русский сделал паузу. — А вот вы не пострадали. Впоследствии вас допустили ко двору, и вы мирно закончили жизнь пэром Франции.

— В каком году? — торопливо спросил маршал.

— Точно не помню, — развел руками русский. — Но лет десять-пятнадцать у вас есть.

«Неплохо, — подумал Даву. — Совсем даже неплохо».

В этот момент дверь в кабинет отворилась, и через порог шагнул Маре. По его лицу маршал понял, что русский сказал правду, чему нисколько не удивился. Он это уже и так знал. Поэтому знаком дал понять полковнику молчать.

— Что будет дальше? — спросил пленника. — Русский император заключит с нами мир?

— Нет.

— Уверены?

— Абсолютно.

— Далее.

— Вам придется оставить Москву. Пребывание в ней не имеет смысла. Роли поменяются. Теперь вы будете отступать, а русская армия преследовать. Арьергардные бои, голод, холод, болезни… К концу осени из России выйдут жалкие остатки некогда великой армии. Дальнейшее вы знаете из увиденного спектакля.

— Мы можем это изменить?

— Не получится! — твердо сказал пленник.

— Почему?

— Самые главные ошибки ваш император уже совершил. Первая, когда решился на вторжение в Россию. Вторая — поход на Москву и оккупация города.

— Что плохого во взятии вражеской столицы? — удивился Даву. — Да и зачем нам отступать? Армия встанет на зимние квартиры, а с наступлением весны продолжит кампанию.

— Не получится: в Москве провианта и фуража мало. Подвоза, считай, нет. Из Европы везти далеко, а взять в окрестностях города трудно: дороги перекрыты казаками. Они убивают фуражиров. И еще. Сегодня меня везли по улицам Москвы. Я видел ваших солдат — пьяных, поющих песни, несущих узлы с награбленных добром. Мой конвой возглавлял офицер, но никто даже не подумал приветствовать его, как положено уставом. Офицер тоже промолчал. У вас больше нет армии, ваша светлость. Есть банда мародеров, которая дорвалась до вожделенного богатства. Эти солдаты не захотят умирать.

Даву поморщился: русский говорил правду, и маршал знал это как никто другой. Убежавшие из города русские не вывезли винные подвалы, и солдаты их немедленно нашли. Армия прекратилась в толпу пьяниц, которая пила и жрала днями напролет. Солдаты шарили по домам в поисках ценностей и тащили все, что понравилось. Попытки навести порядок, даже жестокие меры помогали мало даже в корпусе Даву. От императора, которому каждый день устраивали парады на Красной площади[60], это пока удавалось скрывать. Однако себя Даву не обманывал: армия разлагалась.

— Зачем вы ездили в Петербург? — спросил пленника.

— По лекарской части. Удалял мозоли на ногах императора. Оказалось, что здесь этого не умеют.

Даву с любопытством посмотрел на пленника. Интересно.

— Вы говорили ему, что прибыли из будущего?

— Нет, ваша светлость. Я этого никому не сказал. Не хочу, чтобы меня считали сумасшедшим.

Маршал заметил довольную улыбку на лице Маре. Рад полковник, что хоть в этом оказался прав.

— Это русский император сказал вам, что не собирается заключать с нами мир? — спросил Даву.

— Нет, ваша светлость. Я всего лишь лекарь. Кто станет говорить с ним на такие темы? Я знаю это из известной мне истории.

Маршал кивнул: резонно. Посланец, которого он опасался, оказался песчинкой. Правда, эта песчинка, попав в механизм империи, сумела нанести вред. Трудно определить, какой, но этого больше не повторится — Даву не позволит. Опасаться посланца нет нужды. Ничего существенного пока не потеряно. Зная будущее, можно предотвратить грядущую катастрофу. Завтра он отведет пленника к императору, и тот повторит то, что сказал здесь. Его рассказ и вещи из будущего убедят Бонапарта, и тот, наконец, поймет, что ошибся, затеяв поход в Россию. Император — гений, и найдет выход из ситуации. Ну, а если нет…

— Последний вопрос, — обратился Даву к русскому. — Почему вы, попав сюда, выбрали карьеру военного, а не лекаря?

— Офицерский чин дает право на дворянство, а оно в России значит много.

«Ясно, — подумал Даву. — Революция справедливо отменила сословия. Обыкновенный приспособленец. Переоценил я его. Но он полезен: его знания пригодятся империи». Маршал взял со стола колокольчик и позвонил.

— Увести! — приказал заглянувшему адъютанту, указав на русского. — Поместить под караул, накормить и не обижать. Этот человек нужен Франции.

Последнюю фразу он сказал специально для пленника. Пусть успокоится насчет своей судьбы. Будет более разговорчив у императора, а от этого зависит многое…

Глава 15

Нехороший я человек, редиска. Раскололся перед маршалом, Родину предал. Ай-ай-ай. Нет бы вести себя, как партизан на допросе. Плюнуть в сторону врага и гордо промолчать. После чего меня бы вывели во двор, привязали к столбу, и с десяток солдат дал бы залп из ружей. Писец котенку…

Только котик умный и знает, что произойдет в октябре. Да, уже октябрь на дворе… Я долго ехал в Петербург и так же возвращался в армию, да и в самой столице задержался прилично. Вот сентябрь и миновал. А в октябре Наполеон в любом случае покинет Москву. Сделает это не сразу, поскольку десятки тысяч человек стронуть с места непросто, тем более, в этом времени. Дать штабам задания подготовить план выдвижения, разослать гонцов, получить доклады о готовности… Еще Наполеон непременно попытается ударить на юг и пройти по пока еще не разоренной войной русским землям. С провиантом и фуражом у него в Москве плохо, на Смоленской дороге и вовсе грустно. Вот и решил в моем времени император сделать петлю по не затронутым войной местам, а затем выйти к Смоленску. Почему не пошел, скажем, на Киев? Так Смоленская дорога — единственная действующая операционная линия у французов, другие пути контролируют партизаны, и они уже резвятся вовсю. Наполеон же привык получать почту ежедневно, и очень сердится, когда писем нет. Так что сведениям, выложенным мной маршалу, грош цена. Протухли. Вот если бы меня взяли в плен в Смоленске…

Про мозоли царя разболтал? Подумаешь, великая тайна! Мозоли — не чахотка и, тем более, не триппер. Малозначительность хвори автоматически принижает статус лекаря. Мозолями здесь цирюльники занимаются. Я старался показаться маленьким человечком, и это прокатило — пока, по крайней мере.

Но французы молодцы. Красавчики. Просчитать человека из будущего… Хотя, чему удивляюсь? Революция раскрепостила их сознание: религия ушла на второй план, на первый вышла наука. Во Франции она сейчас передовая в мире. Государство всячески поощряет ученых, тон этому задает Наполеон. Не удивительно, что французы разобрались в смартфоне. Хотя в чем там разбираться? Устройство рассчитано на детей. Смартфон у меня без пароля, иконка с фильмом красовалась на рабочем столе. Ткнул пальцем — и смотри. Ну, а вывод… Люди в этом времени не глупее моих современников. Знают меньше, но соображают лучше. У нас там жизнь комфортная, устоявшаяся, особо думать не нужно. Алгоритмы прописаны с детства: школа, университет или колледж, работа по специальности. Здесь же… Про дома, которые рубят без единого гвоздя, слышали? Почему так? Потому что, гвозди дороги, и куют их поштучно. Вот и приходится изобретать. Как здесь подгоняют мундиры по фигуре в полках, знаете? Сшили кое-как, намочили и надели на будущего владельца. Пусть ходит, пока не высохнет. Где узко, сукно растянется, где широко — сядет. Идеально не получится, но мундир будет сидеть. А зачем солдаты после боя мочатся в стволы ружей? Моча размягчает нагар, после этой процедуры чистить оружие легче. И ведь ни в одном уставе не прописано, сами сообразили.

Ладно, это лирика, мне нужно выбраться к своим. Загостился я здесь. Отступать в обозе французской армии мне не улыбается — знаю, чем это кончилось для русских пленных. Так что нужно делать ноги. Только как? Думай, Платон, думай! Ставка Даву располагается в Чудовом монастыре на территории Кремля. Монастырь известен тем, что здесь крестили царей и содержали противников церкви и государства. В одну из таких келий-камер меня и поместили. Обстановка аскетичная: топчан-нары у стены с матрасом из дерюги, набитом соломой, стол из плах — вот и все. Узкое окошко под сводчатым потолком, кирпичные стены… Пол земляной. Выход из камеры преграждает массивная дверь с засовом. Последний, ясень пень, с противоположной стороны. За дверью — караул в лице одного солдата. В камере хорошо слышно, как он топчется, звякая амуницией. Солдату скучно: ему ни сесть, ни прилечь, мне в этом отношении лучше. У солдата — масляная лампа, ее тусклый свет пробивается в щели под дверью и между косяками.

Чтобы выйти из монастыря и Кремля, солдата нужно убить. Облачиться в его мундир… Ну, как в кино. Только далеко ли я пройду после? На охраняемой территории солдаты не разгуливают поодиночке. Первый же встречный офицер окликнет — и все, спекся. А могут и на выходе из здания остановить — там тоже караул. Разбирательство, суд, расстрельная команда… Хотя расстреливать не станут — нужен я французам. Меня, вон, даже рисом сегодня накормили, по лицу солдата, который принес мне миску с кашей, было видно, что для него это деликатес. Плохо со жратвой в Москве. Убивать не станут, но режим содержания ужесточат. Мне, что, с французами в Смоленск тащиться? Мерзнуть, голодать, а то и вовсе сгинуть, когда кто-то решит, что пленники не нужны?

Нужно действовать, но как? Убить часового не проблема, я могу это сделать голыми руками — в армии учили. Силой меня бог не обидел. Подковы гну — проверял уже здесь, в моем времени подкова — дефицит. Там в другом отличился.

Хотел получить право носить краповый берет. Как отличник боевой подготовки легко преодолел первые этапы — кросс, подтягивание, силовой комплекс. Марш-бросок был труден, но выполним, норматив по стрельбе прошел на «отлично», в штурме высотки по времени уложился…

Отличился на спарринге. Необходимо было выстоять двенадцать минут против троих противников. Первым противником обычно выходит кандидат на краповый берет. Следом без перерыва еще два противника, но уже «краповики». В спарринге главное не победа: нужно выстоять, не оказаться в нокауте или не получить травму. Настроен я был решительно…

Кандидата я вырубил сходу. Прости, братишка, видать не судьба тебе сегодня сдать на краповый. Не успели оттащить нокаутированного, как в схватку вступил действующий «краповик». По негласной традиции, если «кандидат» вырубит действующего «краповика», последний должен отказаться от своего титула. Действовать пришлось осторожно, в смысле бить так, чтобы не вырубить ребят, мало ли… Экзамен я выдержал. Оба «краповика» мне потом крепко руку жали, и по взглядам я понял — благодарны. Они-то силу ударов ощутили…

Осталось заманить часового в камеру. Только как? Постучать в дверь, сказав, что мне плохо? Так он вызовет начальника караула. Дураки среди часовых встречаются редко. Это в романах они на постах курят, пьют, справляют нужду и вообще всячески изображают из себя жертву. Герою остается только убить их поизящнее. В жизни часовые умирать не хотят, поэтому действуют по инструкции. Так что помечтали и забыли, будем искать другой способ.

Развалившись на захрустевшем подо мной матрасе, я стал решать: подумать еще или спать. Организм склонялся ко второму, как вдруг за дверью послышались шаги — кто-то шел по коридору. Я насторожился: по мою душу? Зачем я понадобился французам? Маршал не наговорился с попаданцем и решил продолжить допрос? Шаги стихли у моей двери, часовой что-то спросил, следом послышались стон и непонятный шум, как будто опрокинулся мешок с картошкой. Это что?..

Лязгнул сдвигаемый засов, и через открывшуюся дверь в камеру ворвалась полоса света, показавшаяся мне яркой, хотя на деле это было не так. Просто глаза привыкли к темноте. В следующий миг свет заслонила возникшая в проеме фигура.

— Господин капитан? — спросили по-русски. — Вы здесь?

— Да, — ответил я, садясь на топчане. — Вы кто?

— Капитан Фигнер, офицер Главного штаба Русской армии. Прибыл вас освободить. Видел давеча, как везли. Помогите мне!

Вскочив с нар, я выбежал в коридор, где помог капитану затащить в камеру убитого часового. В том, что тот мертв, сомнений не возникло: из груди солдата торчала рукоять кинжала. Следом за трупом мы перенесли ружье и слетевший с головы француза кивер, оставив в коридоре лампу. В камере Фигнер вытащил кинжал из груди солдата, вытер клинок о его мундир и спрятал в ножны на поясе. Затем снял с себя шинель.

— Накиньте! — протянул мне. — Сойдете за француза. Кивер можете оставить свой — в темноте герб не разглядеть. А коли и увидят, не поймут. В армии Бонапарта кого только нет. Двунадесять языков… Следуйте за мной! — добавил, когда я справился с шинелью.

И мы пошли. Миновав подвальный коридор, поднялись по лестнице на первый этаж. Там оказались в большой квадратной комнате, тускло освещенной лампами. Знакомое место: здесь меня вели на допрос, потом — в камеру. Я, наконец, рассмотрел своего спасителя. Тот самый круглолицый офицер с бакенбардами, который пристально смотрел на меня московской улице. Внезапно Фигнер преградил мне путь и встал, заслоняя от входа. После чего заговорил по-французски:

— Как вам Жорж сегодняшнее представление? По-моему, Жозефина была не в ударе?

— Чего вы хотите от провинциальных актрис, Шарль? — подыграл я, сообразив. — Лучшие остались в Париже. В Россию ехали неудачники. Этим варварам и такие сгодятся.

— Не скажите, Жорж! — возразил Фигнер. — В некоторых сценах Жозефина была неплоха.

Отвечать я не стал. Шаги, возникшие за спиной капитана при нашем разговоре, затихли в отдалении.

— Ушли, — шепнул Фигнер. — Офицеры, могли узнать вас. Идем!

Через минуту мы оказались снаружи, выйдя через дверь, которую охраняли двое часовых. При виде офицеров (на плечах одолженной мне шинели красовались эполеты) они взяли на караул. В ставке Даву дисциплина еще сохранялась. Фигнер подвел меня к коновязи.

— Выбирайте! — предложил вполголоса. — Советую этого чалого мерина, — он указал на одну из лошадок. — Не выглядит заморенным, как другие. Я на своей поскачу. Привык к ней.

Кивнув, я отвязал повод мерина от железного кольца, вделанного в стену. Привычно проверил подпругу — затянута. Французы — варвары! Как можно оставлять лошадь на ночь оседланной! Пахом за такое убил бы. Вскочив в седло, я направил мерина следом за капитаном. Мы спокойно пересекли площадь и подъехали к воротам, похоже, Боровицким — не знаток я Кремля. Здесь нас окликнул караул:

— Mot de passe!

— Austerlitz, — сказал Фигнер.

— Marengo, — отозвался часовой. Второй оттащил в сторону деревянную рогатку. — Куда это вы на ночь, господин офицер?

— Приказ маршала! — важно сказал Фигнер. Его лошадка скользнула в образовавший проход, я заскочил следом. Копыта лошадей процокали под аркой башни по мощеной булыжником мостовой, и мы оказались за стенами. Здесь Фигнер направил лошадь по известному лишь ему одному пути. Я дал шенкеля мерину и нагнал его.

— Откуда вам известен пароль, господин капитан? — спросил, пустив мерина рядом.

— Подслушал! — хмыкнул он. — Французы орут его громко, а голос ночью разносится далеко. На редкость беспечная нация. Я в Москве неделю живу, свел знакомство накоротке с некоторыми французскими офицерами. Хоть бы кто поинтересовался бумагами! Вот и в Кремль спокойно пустили.

— Как узнали, где меня содержат?

— Проследил. Болтался в здании монастыря, изображая из себя посыльного, и заметил, как вас повели в подвал. Остальное просто: спустился вниз, увидел возле одной из дверей часового, и понял, что вы там.

— Примите мою искреннюю благодарность. Я ваш должник.

— Как, кстати, вас зовут? — спросил Фигнер. — Меня — Александр Самойлович Фигнер. А вы?

— Младший офицер отдельного егерского батальона при командующем Второй армией капитан Платон Сергеевич Руцкий.

— Как вас угораздило попасть в плен?

— Ехал в армию из Петербурга и заплутал. А тут разъезд французских драгун. Вылетели неожиданно, даже пистолет из кобуры достать не успел.

— Допрашивали?

— Лично Даву.

— Что ответили?

— А что я знаю? — пожал я плечами. — В Петербург меня отозвали из-под Бородино. Сражение еще продолжалось. Где сейчас находится наша армия, и какими силами располагает, понятия не имею.

— Узнаете, — пообещал Фигнер. — Я выведу вас из Москвы и покажу дорогу в Тарутино. Там армия стоит. Сам же вернусь.

— Хотите убить Наполеона? — спросил я, вспомнив биографию знаменитого партизана.

— Как вы догадались? — удивился он и тут же продолжил горячо: — Мечтаю, Павел Сергеевич! Ненавижу узурпатора всей душой. Сколько беды Отчизне принес!

— Вряд ли выйдет подобраться — охраняют его крепко. Да и зачем? Его ждет если не смерть, то ссылка. Зарвался узурпатор. Едем вместе, Александр Самойлович! Волей случая я подслушал разговор штабных генералов. В ближайшие дни французы пойдут на Малый Ярославец. Надо сообщить это светлейшему.

— Уверены?

Фигнер остановил коня и повернулся ко мне.

— Ручаюсь.

— С чего это генералы откровенничали при пленном? — засомневался он.

— Меня должны были расстрелять на рассвете, — нашелся я.

— За что?

— Был дерзок с Даву. Тот спросил, собирается ли государь заключать мир с узурпатором? Ответил, что хрен им по всей морде, а не мир.

— Так и сказали? — засмеялся Фигнер. — Отважный вы человек, Платон Сергеевич!

— В Бородинском сражении на Семеновских флешах дрался. В рукопашную с французами сходился не раз. Меня штыком в бок ударили и, кабы не часы, в которые штык угодил, там бы и лег. Буду я их бояться!

— Не зря я вас вытащил, — сказал Фигнер. — Такие офицеры армии нужны. Только не поеду я вами, Платон Сергеевич. Сами светлейшему все скажете. Выведу вас на дорогу, поскачете по ней и к утру выйдете на наши аванпосты. Французов не опасайтесь — они ночами в лагере сидят.

Из города мы выбрались достаточно быстро. Фигнер отлично ориентировался в сплетении московских улочек и переулков, хотя вел нас, как я понял, окольными путями. Пару раз мы нарвались на патрули, но мой спутник легко заболтал их, и расставались мы с французами чуть ли не друзьями. Умеет же человек! Наконец, дома кончились — окраина.

— Вам — туда! — показал Фигнер. — За лужком дорога. Скачите прямо — и будете у наших. Извините, что пришлось чуть ли огородами пробираться, но на въездах в город у французов заставы, ночью они никого не впускают и не выпускают.

Помню: сам через такую заставу проезжал после пленения. Серьезно там.

— Возьмите! — я стал расстегивать пуговицы шинели.

— Оставьте! — покачал он головой. — Ночами холодно, а я через полчаса в тепле буду. Себе другую найду.

На том и расстались. Скоро я уже одиноко рысил по разбитой грунтовой дороге. Светила луна, глухо били в сухой грунт копыта мерина, мимо пролетали темные кусты, которые сменяла мрачная стена леса. Я ехал и размышлял о случившемся. Надо же! В течение суток и плен попал, и сбежать умудрился. И кто меня освободил? Сам Фигнер, легендарный партизан Отечественной войны. Как в кино[61]. Хотя жизнь иногда такой кунштюк выкинет, что ни одному сценаристу не придумать. Это ж надо было попасться Фигнеру на глаза! Повезло. Кто-то за меня крепко молится…

* * *

— Как сбежал?! — Даву уставился на Маре. — Когда?

— Час или два назад, — выдавил полковник. — Караул пришел менять часового у дверей камеры, а того нет. Заглянули внутрь — лежит убитый. Зарезали.

— У русского было оружие?

— Нет, ваша светлость, я его хорошо обыскал. Да и как бы он из камеры выбрался? Часовой получил приказ открывать дверь только в присутствии офицера. У РуцкИ имелся сообщник. Это подтверждают показания часовых у дверей монастыря. Они видели, как из здания выходили два офицера. Русские сели на лошадей и ускакали. Караул в воротах Кремля подтвердил это. Пленник и его сообщник выехали в город, где и растворились.

— Почему караул выпустил их?

— Они знали пароль.

— Вы понимаете, что только что сказали?! — ноздри Даву затрепетали. — Двое русских разгуливают по Кремлю, как у себя дома. Знают пароль. А здесь ставка императора. Они могли проникнуть к нему!

— Там караулы гвардии, — поспешил Маре. — Чужих не пропустят.

— Пусть так, — не стал возражать маршал. Вспомнив, что он стоит перед подчиненным в ночной рубахе и чепце (полковник разбудил его), Даву стащил последний и бросил на постель, после чего накинул халат. — Вам ничего не показалось странным в этом побеге, Маре?

— Неизвестный нам сообщник действовал дерзко.

— И только? Вы уверены, что это был русский?

— А кто же?.. — удивился полковник.

— Предатель из наших. Это очевидно. Неужели вы не видите этого? Русского взяли в плен вчера днем, причем, произошло это случайно. Он просто заблудился. Невозможно поверить, что РуцкИ в мундире своей армии направлялся в Москву с какой-то целью. И уже вечером он бежит. Откуда русский сообщник мог знать о пленении посланца? А вот наш офицер — запросто. РуцкИ видели многие. После чего предатель приходит в монастырь, убивает караульного и выводит пленника. Поняли?

— Если так, ваша светлость, то, похоже, что РуцкИ врал на допросе. Он отнюдь не случайно переместился сюда из будущего.

— Не врал, — буркнул маршал. Ему было неприятно слышать, что он не сумел распознать ложь. — Но о многом умолчал. Не могу судить о цели его пребывания здесь, но то, что он не тот, за кого себя выдавал, очевидно. Простого капитана не стали бы спасать с таким риском. Ведь предателя могли опознать. Караульные запомнили его?

— Увы, ваша светлость! — Маре развел руками. — Видели мельком. Темно было. Все приметы — средний рост, круглое лицо и бакенбарды.

— Под них подойдет половина офицеров армии, — буркнул Даву. — Вот вам приказ, Маре: найдите предателя! И поскорее.

— Слушаюсь! — поклонился полковник.

— Не задерживаю.

После того как подчиненный ушел маршал сел на постель и задумался. К императору он завтра не пойдет — это очевидно. Без пленника Наполеон не станет его слушать. Убедить Бонапарта, что русский царь не станет заключать с ним мир, не удастся. Император убежден, что Александру некуда деваться, хотя это не так. Пленник прав: пребывание в Москве разлагает Великую армию. Начались перебои с провиантом и фуражом. Попытки организовать подвоз из подмосковных деревень провалились. Крестьяне, поверившие посулам французов, горько о том пожалели. В Москве их обозы разграбили, а самих избили[62]. Помешать этому не удалось: многие части Grande Armée превратились в неуправляемую толпу. Подвоз как обрезало, а команды фуражиров перехватывают казаки. Есть сведения, что с некоторыми отрядами расправились крестьяне. Кто бы мог подумать? Рабы поднялись на защиту своих хозяев! Этого Даву не понимал: в Европе подобного не наблюдалось. Здесь же, как доносили маршалу, командиром отряда мог стать неграмотный крестьянин, и при этом действовать весьма успешно. Странная, загадочная страна.

«Пусть все идет, как сказал русский, — решил, наконец, маршал. — Помешать этому не удастся, к тому же предыдущая попытка пошла во вред Франции. А вот о пользе я подумаю…»

С этой мыслью он сбросил халат и забрался в постель. Человек он уже немолодой, сон ему необходим.

* * *

До аванпостов я не добрался — на рассвете нарвался на казачий разъезд. С десяток всадников выскочил на дорогу передо мной из перелеска и мигом окружил. Взгляды гарцующих на лошадках казаков не сулили мне доброго. Ах, да, французская шинель.

— Спокойно, господа! — сказал я и стал расстегивать пуговицы. — Я капитан Руцкий, младший офицер отдельного егерского батальона при командующем Второй армией. Шинель не моя.

— Глянька, что баит! — ощерил желтые зубы рябой казак с густым чубом, свисавшим из-под черной бараньей шапки с красным шлыком, и подъехал ближе. — Шинелка не его. Курва польская!

Костистый кулак врезался мне в скулу. Из глаз будто огни брызнули. Ах ты, сука! Ответный удар в челюсть снес казака с лошади — только подошвы сапог мелькнули. Зашипели, вылетая из ножен клинки сабель. Пипец…

— Перед вами русский офицер! — закричал я, распахивая на груди шинель. — Ордена видите? За Бородино жалованы. Рубите по ним!

На мгновение казаки застыли, и эта заминка оказалась решающей.

— Сабли в ножны! — приказал возглавлявший разъезд урядник, и казаки, ворча, подчинились. — А вы, господин капитан, или как вас там, проедете с нами. Только руки свяжем — больно горазды ими махать.

— Вяжите! — согласился я. — И везите к вашему начальству. Надеюсь, оно будет вежливее к герою войны.

— Разберемся! — сказал урядник, делая знак двум казакам. — Хто тут герой, а хто французский шпиен.

Вот так, со связанными руками, я и прибыл в лагерь под Тарутино. Меня провезли между палаток и свежесрубленных домов. В лагере были многолюдно: сновали солдаты, рысили на конях офицеры, раскладывали на своих повозках товар маркитанты. Многие провожали нас любопытными взглядами. Да, уж, триумфальный въезд. Возле одной избы конвой встал и спешился. Два казака стащили меня из седла на землю.

— Кого привезли, станишные? — спросил стоявший на ступенях казак, перед этим лузгавший семечки. Их шелухой было засыпано крыльцо.

— Шпиена хранцузского спымали, — сообщил один из моих конвоиров. — Возле лагеря шатался.

— А чего руки связали? Спужались? — хохотнул казак. — Десятеро одного?

— Драться здоров, — буркнул конвоир. — Федьке, вон, как дал в рыло, так тот с седла — брык!

— Как конь копытом лягнул, — подтвердил упомянутый Федька, приложив ладонь к налившейся синим челюсти. Пусть скажет спасибо, что не сломал. — Ничего, я эту курву польску самолично рубать буду.

— Рубалка не выросла! — не утерпел я. — Гляди, как бы к расстрельному столбу не поставили.

— Да я! — набычился Федька и схватился за рукоять сабли.

— Тихо! — прикрикнул урядник, и Федька убрал руку. — А вы помолчите, господин капитан или как вас там! Чичас его благородие есаул разберется, кто вы есть. И, ежели прав Федька, молитесь. Казаки обиды не спускают.

С таким напутствием меня и ввели в избу. Там, посреди большой комнаты — одной на весь дом, стоял стол, срубленный из плах, и две лавки. На одной из них, лицом к двери, сидел немолодой казак с витым шнуром вместо погон на плечах мундира, с худым лицом, украшенным большим острым носом. При виде нас он отложил лист бумаги, на котором что-то выводил гусиным пером, и с любопытством уставился на меня.

— Вот, ваше благородие, — доложил урядник. — Шпиена спымали, возле лагеря ошивался. Казака Головатого кулаком ударил — да так сильно, что с коня сшиб.

— Ваш Головатый первым начал, — наябедничал я. — Ударил меня, хотя крикнул, что русский офицер.

— Что ж ты, русский, французскую шинель нацепил? — ухмыльнулся есаул.

— Из плена бежал. В своем мундире не выбрался бы из Москвы. А помог мне в том капитан Главного штаба Александр Самойлович Фигнер. Он шинель и дал. Под ней у меня русский мундир.

— Снимите с него шинель! — приказал есаул.

Казаки споро развязали мне руки и, стащив шинель, бросив ее на лавку. Сами встали по бокам и положили руки на рукояти сабель.

— Вижу, — сказал есаул и добавил быстро: — Чин, должность, полк?

— Младший офицер отдельного батальона конных егерей при командующем Второй армии капитан Платон Сергеевич Руцкий.

— Нет такого батальона, — усмехнулся есаул. — Как и Второй армии. Объединили их.

— Когда уезжал в Петербург, были, — пожал я плечами. — Отсутствовал в армии более месяца. Понимаю ваши сомнения, господин есаул, но многие могут подтвердить мою личность. Например, майор Спешнев, командир означенного батальона, как и любой из его офицеров. Генералы Неверовский, Паскевич, ваш казачий генерал Иловайский.

— Знаешь Василия Дмитриевича? — насторожился есаул. — Откель?

— Бились вместе под Смоленском. Этот крест, — я коснулся знака Военного ордена, — за него. Василий Дмитриевич выделил нашему батальону полусотню казаков под командой хорунжего Чубарого. Мы с ним еще пушки незадолго до Бородино захватили, — я помолчал. — Сгинул Гордей Иванович в Бородинском сражении вместе со своими казаками. Ударил с ними во фланг польских улан, которые на остатки нашего батальона мчались, а между нами тогда Багратион находился. Не стало бы командующего, кабы не казаки. Дал нам минутку Гордей, чтобы пушки развернуть и в каре встать. Пожертвовал собой, живот положив за други своя.

— Сам видел?

Есаул привстал, смотря на меня с каким-то странным выражением лица.

— На моих глазах все было. После боя майор Спешнев приказал мертвых казаков собрать и похоронить по-христиански. Но я этого уже не видел — отбыл в Петербург по именному повелению.

— Оставайтесь здесь! — приказал есаул казакам. — С этого, — он указал на меня, — глаз не спускать. Я скоро.

Нахлобучив на голову форменную шапку, он выбежал из избы. Отсутствовал долго, где-то час. Сколько точно, сказать не могу, часы у меня забрали французы. Все это время я стоял, переминаясь с ноги на ногу под хмурыми взглядами казаками. Сесть мне не предложили, а сам я просить не стал — ну, их, этих донцов! Ишь рожи!

Наконец, в сенях послышались шаги, отворилась дверь и в избу, пригнув голову, чтобы не врезаться в низкую притолоку, шагнул… Иловайский. Следом скользнул есаул.

Иловайский пару раз моргнул, видимо, давая глазам привыкнуть к полумраку избы, и уставился на меня.

— Руцкий? Платон Сергеевич?

— Здравия желаю вашему превосходительству! — отозвался я. — Рад вас видеть, Василий Дмитриевич.

— Живой! — он шагнул ко мне и заключил в объятия. Потискав, отступил на шаг. От генерала ощутимо несло перегаром. — А говорили: нет тебя — сгинул на Семеновских флешах.

— Слухи о моей смерти несколько преувеличены, — процитировал я классика.

— Все такой шутник! — засмеялся генерал. — А это что? — он указал на мою скулу. — Кто бланш подвесил?

— Он! — я ткнул пальцем в Головатого. — Еще и зарубить грозился.

— Лазарев! — рявкнул Иловайский, обернувшись к есаулу. — Что тут происходит? Как смели? Да ты знаешь, кто это? Ты знаешь, как он со своими егерями французов бил — в Смоленске и под Бородино? На кресты его глянь! Платон Сергеевич еще и пиит. Песню какую про казаков сочинил! Только пуля казака во степи догонит… — пропел он, неимоверно фальшивя. — Да я вас!.. — генерал сжал кулак и погрозил им побледневшим казакам.

— Капитана за аванпостами задержали, — поспешил объясниться есаул. — Во французской форме был, — он указал на шинель, лежавшую на лавке. — Казаки за шпиона сочли. Сами знаете, ваше превосходительство, шныряют поляки возле нашего лагеря. Многие из них русский язык дюже знают и выдают себя за наших. Попутали сгоряча.

— С чего вам вздумалось во французской шинели форсить? — повернулся ко мне Иловайский.

— Из плена бежал. Захватил меня вчера под Москвой разъезд французских драгун — с пути сбился. Посадили под замок, но, когда везли по городу, усмотрел меня капитан Главного штаба Фигнер. Он сейчас в Москве, выдавая себя за француза, разведку ведет. Вечером помог мне сбежать, за город вывел. Эту шинель он дал, чтобы караулы миновать. В русском мундире не пропустили бы.

— История!.. — покачал головой генерал. — Ладно, разберемся. Этого — под арест! — указал он на Головатого. — А ты, Платон Сергеевич, айда со мной. Посидим, побеседуем. Лазарев сказал, что видел, как Чубарый погиб.

— Так точно, ваше превосходительство! — подтвердил я.

— Пошли! — кивнул Иловайский и первым направился к двери. Я устремился следом, за мной — есаул. — Вот что, Лазарев, — сказал генерал ему снаружи. — Пока буду с Платоном Сергеевичем говорить, собери ему подарков за обиду. Видишь, ничего у человека нет, даже шпаги. Чисто его французы ободрали. Как ему перед начальством явиться? И коня хорошего подбери, не пристало офицеру пешком ходить. Понял?

— Слушаюсь, ваше превосходительство! — вытянулся есаул и сделал знак стоявшим у крыльца казакам. Нам подвели коней: генералу вороного, а мне гнедую кобылку. Трофейного мерина уже куда-то увели. Мы с Иловайским забрались в седла и порысили по улице. Следом тронулась свита Иловайского состоявшего из казачьего офицера, видимо, адъютанта, и четырех донцов.

— Сердишься на казаков? — спросил меня генерал.

— Уже нет, — ответил я, подумав. — Хотя этого Головатого наказать стоит — чтобы руки не распускал. Я ведь крикнул, что русский офицер, а он — кулаком! Курвой польской обозвал.

Иловайский крякнул.

— Какие наказания по такому случаю у вас предусмотрены, ваше превосходительство?

— Разные, — пожал плечами генерал. — Могут расстрелять, а могут и плеткой по-отечески вразумить, — он с хитринкой в глазах посмотрел на меня. — Как пострадавший пожелает.

— По-отечески будет достаточно, — сказал я.

— Благодарю, Платон Сергеевич! — кивнул он. — Не хотелось, знаете ли, расстрелов. Казаки молодые, горячие, недавно с Дона. Отличиться хотят. Теперь десять раз подумают прежде чем рукам волю давать.

За разговором мы незаметно подъехали к избе, где квартировал Иловайский. Генерал легко спрыгнул на землю, я последовал его примеру, и мы вошли в дом. Внутри обнаружился такой же непритязательный стол с лавками, как и у есаула — похоже, их ладили по одному образцу. Разве что в углу под иконами стояла застеленная ковром походная кровать, а рядом — табурет, на котором лежали кисет с табаком и трубки.

— Садись! — Иловайский указал на лавку. — Сейчас нам соберут поснедать. Я как раз собирался, когда Лазарев прибежал.

Собрали мигом. Нарезанное крупными кусками сало, ветчина, соленые огурцы, хлеб. Денщик водрузил в центр стола зеленый штоф, поставил серебряные чарки и удалился по знаку генерала. Иловайский разлил водку и поднял свою чарку.

— Помянем раба божьего Гордея и его казаков. Царство им небесное!

Мы выпили и закусили. После бессонной ночи водка ударила мне в голову, а желудок голодно заурчал. Я набросился на еду. Иловайский присоединился. Некоторое время мы дружно ели.

— А теперь — рассказывай! — сказал генерал, заметив, что я утолил первый голод. — Как Гордей сгинул.

Я рассказал. Он слушал молча.

— Добрый был казак, — сказал после того как я смолк. — Лихой и разумный. Знаешь, что он в университете учился?

— Нет, — удивился.

— В Москве, — подтвердил Иловайский. — Год там пробыл, а потом сбежал на Дон. «Не могу, — сказал, — в городе. Воли нету». Хорошо, что похоронили братов — редко кому под Бородино такое выпало. Много наших там легло. Вот так, капитан. Кстати, откуда такой чин? Когда в последний раз видел, был подпоручиком.

— Государь пожаловал за захваченные пушки поручиком по гвардии. Ну, я обменял чин на армейский в военном министерстве.

— Не схотел, значит, в гвардии служить? — усмехнулся генерал.

— К своим желаю. Они мне как родня.

— Понимаю, — кивнул Иловайский. — Мне мои казаки тоже как дети. Только нет больше вашего отдельного батальона. Дохтуров, как встал во главе армии, сказал, что ему не нужен, а потом и Второй армии не стало — слили с Первой.

М-да, грустно.

— Где сейчас Спешнев с егерями? — спросил я.

— Вроде Паскевичу в дивизию отдали, — пожал плечами генерал. — В Главном штабе спросишь. Тебе туда по любому нужно.

Гм… Явиться одиночкой в штаб мне не с руки. Офицер, бежавший из плена… Без бумаг… Сейчас, конечно, не как в 1941 году, особых отделов в армии нет, да и плен позором не считается — обычное дело на войне. Однако смотреть будут косо. Нужен поручитель. Потому я и уговаривал Фигнера поехать со мной.

— Имею важные сведения, ваше превосходительство, — сказал я. — В плену меня сам маршал Даву допрашивал. Пока ждал, сидел у него в приемной и подслушал разговор штабных генералов. На меня они внимания не обращали — какой-то пленный. В ближайшие дни французы выступят из Москвы в направлении Малого Ярославца.

— Точно знаешь? — насторожился Иловайский.

— Ручаюсь. Даже могу сказать, под чьим началом пойдут французы.

— И?

— Евгения Богарне, пасынка узурпатора.

— Так! — пальцы генерала выбили дробь по столу. — Вот что, капитан, едем в штаб вместе. Эти сведения нужно светлейшему донести. Тебя к нему не пустят, да и не поверят, скорее всего. А вот я тебя знаю и словечко замолвлю.

Ага, забрало. Разведка в русской армии хромает. В моем времени прошляпила выход Наполеона из Москвы. А тут свежие сведения, да еще чуть ли не из ставки корсиканца. Не важно, что добыл их какой-то капитан. Кто его к Кутузову привел, а? Есть шанс получить плюс в карму, как говорили в моем времени.

Мы встали и вышли из избы. На крыльце нас встретил есаул Лазарев.

— Вот, ваше превосходительство! — сообщил, указав на лошадь, поперек седла которой лежала какая-то хламида. — Конь справный, бурка добрая, в кобурах пистоли. Французские, но бьют крепко, проверяли. А вот еще, — он протянул мне шпагу и серебряные часы на цепочке.

— Благодарю, господин есаул, — сказал я, принимая подарки.

— Молодец, Лазарев! — похвалил Иловайский. — Зла на тебя и твоих казаков капитан не держит, сам мне о том сказал. Головатого поучи, как положено по-станичному, но особо не усердствуй. Понял?

— Слушаюсь! — вытянулся есаул.

— Поехали, Платон Сергеевич!

Казаки из конвоя Иловайского помогли мне облачиться в бурку. Я взобрался в седло, и мы с генералом, сопровождаемые казаками, порысили по улице.

— Ты вот что, Платон Сергеевич, — сказал Иловайский вполголоса. — Ежели светлейший спросит, кто тебе бланш под глаз подвесил, на французов сошлись. Дескать, когда в плен брали, побили. Договорились?

— Непременно, ваше превосходительство! — кивнул я. — Сам так собирался сказать.

— Вот и славно! — заключил он.

* * *

Следующая глава в этой книге последняя. Больше книг в телеграм-канале «Цокольный этаж»: https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!

Глава 16

— А с чего это, голубчик, французские генералы при тебе разговоры вели? — спросил Кутузов, устремив единственный глаз на капитана.

— Позвольте, объясню, как дело было? — ответил офицер.

— Изволь, — согласился командующий.

— Меня привели для допроса к Даву. Маршал был занят, и меня оставили в приемной в уголке под охраной двух солдат. Рядом находился французский полковник Маре — он, как полагаю, за разведку у Даву отвечает.

— Слыхали о таком, — сказал полковник Толь[63].

Главнокомандующий кивнул, подтверждая.

— В скором времени из кабинета Даву вышли два генерала: один бригадный, другой дивизионный, ежели судить по мундирам и шляпам. Встав посреди приемной, они стали обсуждать состоявшуюся у маршала беседу. Полковник Маре к тому времени проследовал в кабинет Даву, на меня генералы не обратили внимания. В их глазах, видимо, я был чем-то вроде мебели.

— Как? — спросил Кутузов и улыбнулся. — Мебели? Славно сказано. Продолжай!

— Вот тогда я и расслышал «МалИ ЯрославЕЦ», — капитан произнес название города на французский манер, поставив ударение в конце слов. — После чего бригадный генерал спросил дивизионного: «Богарне пробьет нам дорогу?», на что последний ответил: «Вне всякого сомнения. Вице-король отлично зарекомендовал себя во многих делах». После чего оба ушли, вернулся Маре, и меня повели на допрос к маршалу.

— Что тот спрашивал? — поинтересовался Кутузов.

— Главным образом хотел знать, собирается ли государь Александр Павлович заключать мир с узурпатором. Французы знали, что я еду из Петербурга — при мне нашли предписание из Военного министерства прибыть в распоряжение Главного штаба Русской армии.

— И что ты ответил маршалу?

— Что государь не обсуждал со мной этот вопрос.

— Славно! — восхитился Кутузов. — Ай, да молодец! Государь не соизволил говорить о мире с капитаном, — он хохотнул. — Крепко француза осадил.

— Между прочим, правда, — пожал плечами офицер. — Государь со мной об этом не беседовал. О другом — да, и много, но о мире ни слова.

— Что? — изумился Кутузов. — Государь удостоил вас аудиенции?

В волнении светлейший не заметил, как перешел на «вы». Младшим офицерам, особенно молодым, а также близким ему генералам он говорил «ты», о чем все знали и не обижались.

— По повелению государя меня отозвали из армии в Петербург, где я встречался с его императорским величеством более десяти раз. Если быть точным, тринадцать, считая последнюю аудиенцию.

Кутузов ошеломленно смотрел на стоявшего перед ним офицера. Государь подолгу беседовал с каким-то капитаном? Но о чем? Чутье опытного царедворца подсказывало, что здесь кроется важная тайна, которая не предназначена для посторонних ушей. А вот ему нужно знать непременно.

— Господа! — сказал светлейший присутствовавшим при разговоре генералам и полковнику Толю. — Прошу оставить нас с капитаном наедине.

Подчиненные поклонились и вышли.

— Говори! — произнес Кутузов, когда за последним из них затворилась дверь. — Зачем ты понадобился государю?

— По образованию я лекарь, — начал офицер. — Учился за границей. Практиковал в Кельне, откуда против своей воли был взят во французскую армию военным медиком. Служил под началом маршала Виктора, пока, наконец, не сбежал и не перебрался в Россию. Здесь вступил в русскую армию, где случай свел меня с директором медицинского департамента Военного министерства Виллие. Яков Васильевич узнал, что я умею сводить мозоли на ногах, и написал о том государю. Александр Павлович давно страдал от этого недуга, вот и повелел доставить меня в Петербург. Только попрошу, ваша светлость, о том никому не говорить. Мозоли — хворь не стыдная, но не дело, если в армии станут это обсуждать.

— Не скажу, — заверил Кутузов. — Продолжай.

— Мозоли я свел. Дело это не быстрое. Приходилось делать размягчающие ванночки, ставить компрессы. Во время таких процедур государь милостиво соизволил беседовать со мной.

— О чем? — спросил Кутузов.

— Любопытствовал про битву под Бородино — и не только. Спрашивал про Смоленск и прочие сражения. Требовал говорить подробно, ничего не утаивая.

— Про оставление Москвы спрашивал?

— Да. Интересовался, что я думаю об этом.

— И как ответил?

— Оставление Москвы стало тяжкой, но вынужденной мерой. Попытка не пустить врага в старую столицу кончилась бы уничтожением армии. Вы поступили мудро, ваша светлость.

— Так и сказал?

— Именно, ваша светлость!

— А государь?

— Удивился. Сказал, что впервые слышит такое от офицера. Что другие ругают вас, на чем свет стоит.

«Да, — помрачнел Кутузов. — Желающих расшибить лбы о французские ядра пруд пруди — как в армии, так и в Петербурге. Кто ж тогда Бонапарта из России прогонит?»

— Отчего ж думаешь, не как все?

— Так ведь все на виду, ваша светлость, — пожал плечами капитан. — Вздумай мы разбить французов в генеральном сражении, неизбежно потерпели бы поражение. Армия Бонапарта сильна, и ею командует гениальный полководец. Вон, под Бородино еле выстояли. Я был там, бился на Семеновских флешах и воочию видел, как силен француз. Трупы людей и коней лежали горами. Заманив узурпатора вглубь России, мы растянули его коммуникации, на которых сейчас действуют наши летучие отряды. У французов недостаток провианта и фуража даже в Москве. Их солдаты и кони голодают. И чем дальше, тем хуже для них. Голод и холод убьют их больше, чем наши пушки и ружья. Потому Бонапарт и рвется на старую Калужскую дорогу. Для него это возможность пройти по незатронутой войной местности и пополнить припасы. Наша задача — не пустить.

Хм! Кутузов с интересом смотрел на офицера. Капитан рассуждал как опытный стратег, это было непривычно слышать от офицера в таком чине. «Руцкий, Руцкий, — мелькало в голове. — Где-то я слышал эту фамилию. Что-то связанное с наступлением французов. Но вот что?» Так и не вспомнив, светлейший вызвал колокольчиком адъютанта.

— Позови Толя! — велел офицеру.

Спустя несколько секунд в кабинет вошел генерал-квартирмейстер.

— Скажи мне, Карл Федорович, — обратился к нему Кутузов, — где я мог слышать фамилию этого молодца? — он указал на капитана. — А то вертится в голове, а на ум не приходит.

— От генерал-майора Сен-При, — незамедлительно ответил Толь. — Эммануил Францевич рассказывал о подпоручике, прежде служившим у Бонапарта, который, опираясь на свое знание тактики французской армии, верно предсказал направление удара неприятеля сначала под Смоленском, а затем под Бородино. Досадовал, что такого полезного офицера отозвали в Петербург. Еще Руцкий отличился при нападении поляков на командующего Второй армией. Когда Багратиона ранили, он оказал ему помощь, которую директор медицинского департамента Виллие нашел правильной и своевременной.

— Вспомнил, — кивнул светлейший. — Меня тогда удивила эта история. Какой-то подпоручик и так верно угадал. Ты у нас, оказывается, стратег, — улыбнулся он капитану. — А что в чинах так сильно подрос? Из подпоручиков да в капитаны?

— Государь соизволил пожаловать меня поручиком по гвардии за захват пушек у неприятеля незадолго до Бородино, — не замедлил с ответом офицер. — Но я обменял чин на армейский. Военный министр, граф Аракчеев, это одобрил. К сожалению, доказать этого не могу — французы отобрали бывшие со мной бумаги. Но можно направить запрос в министерство — там подтвердят.

— Так ты и с Алексеем Андреевичем встречался? — удивился Кутузов.

— Имел беседу, — подтвердил офицер.

«Непростой человек, очень непростой, — подумал светлейший. — Государь с ним беседует, затем Аракчеев. Что-то здесь не так. Не прислал ли Александр Павлович ко мне очередного соглядатая?» Помедлив, Кутузов отверг эту мысль. Соглядатаев царя в армии и без того хватает — к тому же чинами выше. Тот же Бенигсен пишет на него кляузы в Петербург, и не только Бенигсен — «доброхотов» хватает. Куда ж еще одного? Но проверить нужно.

— Государь не предлагал тебе остаться при его особе?

— Предлагал, ваша светлость, — подтвердил офицер. — Но я попросился в армию. Какой от меня прок в столице? А вот воевать я умею.

Капитан будто невзначай коснулся крестов на мундире.

— Гм! — сказал светлейший. — А в какую должность при армии тебя определили в Петербурге?

— Ни в какую, ваша светлость. Предписанием, как уже сказал, направлен в распоряжение Главного штаба. Здесь намеревался проситься в свой батальон.

«Не соглядатай, — понял Кутузов. — Вот и славно».

— А военных картах разумеешь? — спросил.

— Так точно, — ответил Руцкий.

— Тогда покажи нам, как по твоему разумению, будут наступать французы, — главнокомандующий жестом пригласил капитана к столу. Тот подошел и минуту рассматривал разложенную на нем карту.

— Пойдут отсюда, — указал пальцем. — Будут пытаться захватить Малый Ярославец, а затем пробиваться дальше. Сам город военного значения не имеет, его можно отдать, а вот за ним имеются высоты. Здесь можно устроить сильную позицию, которую успешно оборонять, тем самым заставив неприятеля убраться восвояси.

— Отдать город? — удивился Кутузов. — Без боя?

«Мне этого не простят, — подумал с горечью. — За Москву, вон, сколько упреков получил, в том числе от государя».

— Можно и с боем, — не стал возражать Руцкий. — А вот пытаться отбивать его у неприятеля не стоит. Зря положим людей. Если Богарне не удастся пробиться на Калужскую дорогу, он и без того уйдет из Малого Ярославца. Извините, ваша светлость! — поспешил капитан, заметив взгляд Кутузова. — Увлекся. Я не вправе давать советы главнокомандующему.

— Добрый совет и от солдата полезен, — хмыкнул светлейший. — Не желаешь служить при мне, капитан? В штабе?

— Ничего не смыслю в штабной работе, — поспешил Руцкий. — Прошу, ваша светлость, направить в батальон.

— Жаль, — сказал Кутузов, — но неволить не буду. Где сейчас батальон Руцкого? — повернулся он к Толю.

— Передан в дивизию Паскевича, — без запинки отрапортовал полковник.

«Все знает, — с удовлетворением отметил светлейший. — Золотой человек».

— Скажешь адъютанту, что я приказал направить тебя в распоряжение Паскевича, — сообщил светлейший капитану. — Пусть выпишет бумагу. Ступай, голубчик! Воюй так, чтобы я тебе еще не раз услышал.

Руцкий поклонился, повернулся через левое плечо и четким шагом вышел из кабинета.

— Молодец! — оценил Кутузов. — Нам бы таких командиров — да побольше. Ты же, Карл Федорович, — сказал генерал-квартирмейстеру, — отправляйся в Малый Ярославец и определись с позицией.

— Думаете, капитан прав? — спросил Толь.

— Сам сказал, что он дважды верно угадал направление удара неприятеля. Один раз может и случайно получиться, а вот дважды, да еще подряд, не выйдет. Так что стоит принять меры. Поспеши!

— Слушаюсь, ваша светлость! — ответил полковник и, поклонившись, вышел из кабинета.

«А мы тем временем по французу ударим, — подумал Кутузов, проводив его взглядом. — Не то встали лагерем под Тарутино, канальи. Офицеры, наши и французские, повадились друг к другу в гости ходить[64]. Обсуждают, как после заключения мира пойдут вместе воевать Персию. Не будет вам мира! Война не окончена, пока хоть один враг топчет русскую землю…»

* * *

Каким мне показался Кутузов? Старым, тучным, больным человеком, в чьей одряхлевшей оболочке еще горел пытливый разум. Удивительно, но он еще любовницу с собой возит. К слову, это никого не напрягает. Один из русских генералов, когда ему о том сказали, заметил, пожав плечами: «Румянцев их четыре возил». Светлейший много спит, что беспокоит окружение: дескать, как же так? Отечество в опасности, а главнокомандующий дрыхнет. На что другой умный человек сказал: «Чем больше он спит, тем лучше для России». Главнокомандующий не должен совать нос в каждую щель, от него требуется выбрать стратегию кампании и строго ее придерживаться. С этим у Кутузова все в порядке — соображает отлично. Ситуацию с человеком, близким к царю, поймал влет, под это дело удалось скормить наводку на Малоярославец. Французы все равно на него пойдут — у них выбора нет, вот, и встретим. В моем времени этот ход Наполеона оказался неожиданным для русской армии, отреагировали впопыхах, отсюда встречный бой частей, которых бросали в атаку с марша, суета, хаос, излишние потери. Может, здесь выйдет иначе?

В дивизию Паскевича я добрался к полудню. Бардак в Тарутинском лагере был еще тот. Никто ничего толком не знал. Меня гоняли чуть ли по всему лагерю, заодно я его хорошо разглядел. В моем времени, если верить историкам, домов в нем катастрофически не хватало, даже генералы ютились в овчарне, а Кутузов жил в курной избе. Что говорить про остальных? А вот здесь настроили изб, пусть без особого порядка, зато новых. Свежеошкуренные бревна стен блестели желтизной. А что? Взвод саперов срубит такой дом за день. Пол земляной, крыша — соломенная, стекол в окошках нет — одни ставни. После того, как армия уйдет, крестьяне эти домики разберут и отвезут в Москву, где с выгодой продадут. Вряд ли интенданты станут препятствовать — им-то что? Эти дома уже списали.

Наконец, встреченный мной офицер оказался сведущим и указал верный путь. Подъехав к окружавшим большое поле палаткам и избам, я увидел на импровизированном плацу ротные учения. Солдат учили держать строй, заряжать ружья, целиться и стрелять. Фигура командовавшего ими офицера показалось мне знакомой. Я дал шенкеля лошадке и приблизился. Синицын? Точно! Бывший фельдфебель, услыхав, топот копыт, повернулся на звук.

— Здравству йте, Антип Потапович! — поприветствовал его я. — Новобранцев гоняете?

— Платон Сергеевич? — изумился он. — Здравия желаю! Вас не узнать в этой бурке. Какими судьбами? Вас же в Петербург забрали.

— Как забрали, так и отдали, — сказал я и зевнул. — Просьба к вам, Антип Потапович: найдется, где ненадолго прикорнуть? Ночь не спал. Сутки выдались — не приведи Господь! Вчера французы меня в плен захватили. Вечером от них бежал, ночь к своим добирался. Близ лагеря на рассвете меня казачки прихватили. За шпиона приняли, даже побили чуток, — я указал на синяк под глазом. — Потом с Иловайским казачков Чубарого и его самого поминал, далее и вовсе к Кутузову потащили. Как раз от светлейшего еду. Устроите?

— Конечно! — кивнул Синицын. — Вон моя палатка. Идемте, провожу. Петров! — вызвал он из строя унтер-офицера. — Займись этими олухами, пока я господина подпоручика устрою.

— Капитана, — поправил я, спрыгнув на землю и ткнув пальцем в свой горжет.

— Надо же! — покрутил он головой. — Как борзо в чинах растете.

— Государь пожаловал, — объяснил я. — После расскажу, за что и как. Ведите!

Держа лошадь на поводу, я зашагал вместе с прапорщиком… Упс! Уже с подпоручиком.

— Ты, гляжу, тоже в чинах подрос, — сказал, разглядев горжет на его груди. Мы уже отдалились от роты, и я перешел на «ты». Не следует при нижних чинах «тыкать» командиру. Синицын — дворянин, пусть и новоиспеченный.

— Так всех после Бородино пожаловали, — пожал плечами бывший фельдфебель. — Ваш знакомец Кухарев теперь тоже подпоручик, Рюмин — капитан, Спешнев — подполковник.

Понятно. Потери в офицерах после Бородино у русской армии огромные, вот и пошла движуха.

— Как новобранцы? — спросил я Синицына. — Сено-солома?

— Нет, — покрутил он головой. — Слава богу, не деревенские, из московского ополчения. Кто-то из дворовых людей, кто-то из мещан, люди большей частью сметливые и бойкие. Есть даже грамотные, только строю учить их да учить, — подпоручик вздохнул. — И стреляют плохо, заряжают медленно.

— Приставь к каждому наставника из старослужащих, — посоветовал я. — Пусть дрючит молодого.

— Уже сделал, — махнул рукой Синицын. — Только опытных после Бородино мало. На одного по трое ополченцев приходится. Не справляются.

Грустно… За разговором мы приблизились к палатке.

— Ложитесь, Платон Сергеевич! — сказал Синицын, откидывая полог. — Там у меня солома под рядном и сено в головах. О лошадке не беспокойтесь. Велю фурлейту ею заняться — обиходить, накормить. Ваш мерин, к слову, цел и здоров. На нем Рюмин пока ездит, но велите вернуть — отдаст.

— Подумаю, — сказал я и полез в палатку. Там снял с головы кивер, вытащил из перевязи шпагу, стащил мундир и повалился на ложе Синицына. После чего накрылся буркой и мгновенно уснул.

Я видел сон, и тот был страшен. Передо мной лежало поле, устланное телами павших солдат, судя по мундирам, французских. Из-под груд трупов ручьями текла кровь, на траве валялись оторванные руки и ноги, причем, некоторые шевелились. Я стоял, глядя на тела, почему-то зная, что все эти люди погибли по моей вине. В стороне послышался топот копыт. Я повернул голову: ко мне скакал всадник. Белая лошадь, серая шинель, характерная шляпа. Наполеон? Тем временем всадник приблизился, и я разглядел всем известное одутловатое лицо и нос с горбинкой.

— Ну, что? — спросил Бонапарт почему-то по-русски. — Доволен, посланник? Это ты их убил, — указал он на поле.

«Неправда! — хотел возмутиться я. — Ты сам привел их в Россию. Все из-за твоего желания править миром». Но вслух произнести этого не смог — слова будто замерзли в горле.

— Нечего сказать в оправдание? — нахмурился Наполеон. — Раз так, приговариваю тебя к смерти. Расстрелять его! — указал он на меня рукой в перчатке.

Два ближних мертвеца вскочили с земли и, подбежав, схватили меня за руки. Я попытался вырваться, но тело не подчинилось. Тем временем другие вставшие покойники принесли откуда-то столб и вкопали его в землю, причем, сделали это без лопат, руками. Меня подтащили к столбу и прикрутили к нему ремнями от перевязей. Покончив с этим, мертвецы подобрали валявшиеся на земле ружья и стали их заряжать. Залитые кровью лица солдат выражали мрачную решимость. У некоторых отсутствовали куски черепа, я даже видел обнаженный мозг внутри их голов, но это не мешало французам действовать ловко и умело. Наполеон наблюдал за действом с ухмылкой на лице. Внезапно порыв ветра распахнул шинель на его груди, и я увидел в ней огромную дыру. Мундир вокруг нее был залит кровью.

— Ты же мертв, император! — крикнул я. — Тебя убили.

— Мерси боку! — насмешливо поклонился он. — А я-то не знал, — и, повернувшись к солдатам, скомандовал: —Готовсь! Целься! Пли!

Грохнул залп. Шеренгу солдат окутал пороховой дым. Время будто замедлило бег. Я видел, как стволов ружей вылетают языки пламени, следом показываются черные шарики пуль, которые устремляются ко мне. Вот они подлетели совсем близко, и одна за другой стали проникать в мою грудь. И тогда я закричал…

— Ваше благородие! — кто-то затряс меня за плечо. — Проснитесь!

Я открыл глаза. Поле битвы исчезло. Не стало мертвецов и их убитого императора. Надо мной колыхалась парусина палатки, а затем возникло знакомое лицо.

— Пахом? — удивился я. — Ты мне снишься?

— Никак нет, ваше благородие, — сообщил денщик. — Тута я. Вы во сне кричали, вот и осмелился разбудить.

— Как сюда попал? — спросил я, садясь. — Ты же под Москвой остался.

— Казаки подобрали, — сообщил Пахом и радостно улыбнулся. — Разъезд на меня выскочил. Я обсказал, кто таков и как тама очутился, пожалели меня казачки. Конь заводной у них был, на нем подвезли к лагерю. Далее я уже сам. Насилу нашел баталион, — пожаловался денщик. — Пришел, а мне говорят: его благородие капитан Руцкий вернулся из хранцузского плена, сбег от антихристов. Палатку, где отдыхаете, показали. Я снаружи на травке прикорнул, а тут вы кричать стали. Осмелился побудить. Я так рад, ваше благородие! Прямо сил сказать нет, как.

Пахом схватил мою руку и приложился к ней губами.

— Будет тебе! — я отобрал руку. — Давай умываться, коли разбудил. Хорошо б и бриться. Попроси, что ли, у кого туалетные принадлежности.

— Не извольте беспокоиться, ваше благородие! — поспешил Пахом. — Свои есть.

Снаружи денщик слил мне из котелка, я, фыркая, умылся и сел на расстеленную Пахомом попону. Где только он ее взял? Тем временем денщик принес от ближайшего костра горячей воды в котелке, достал из сумки оловянную чашку, помазок, мыло и стал взбивать в чашке пену.

— Откуда это у тебя? — спросил я, наблюдая за его ловкими движениями.

— У маркитантов купил, — сообщил Пахом, не отрываясь от занятия. — Нам, таперича, хозяйством заново обзаводиться. Все, что было, хранцузы схитили.

— А деньги где взял?

— Так ваши.

— То есть?

— Я, как хранцузов увидал, достал из саквы бумажник, коий вы мне на сохранение отдали, и вынул из него деньги, — пояснил Пахом, намыливая мне лицо. — Сунул их за пазуху, а бумажник обратно кинул. Нехристи саквы обыскали, бумажник нашли, а за пазуху заглянуть не догадались. Так и сберег.

М-да. Вот и говори, что русские глупы. Так быстро сообразить, и, главное, сделать… Сам бы не допер.

— Я вам, ваше благородие, по гроб… — шмыгнул носом денщик. — Аспиды эти нерусские убить меня хотели, пистолю нацелили, а вы вступились. Я таперича для вас что хошь сделаю.

Он вздохнул, достал из сумки бритву и стал скрести мои щеки.

— Ничо, — бормотал, вытирая пену о полотенце. — Деньги у нас есть, купим, что потребно. У маркитантов тута все имеется. Кобылку, на которой приехали, поглядел — добрая. Годков пять, не более. Зубы не стерты, сама крепкая. Седло, правда, казачье, но другое дешево купить можно. Казаки хранцузские продают — у них много. А еще мерин ваш цел, мне о том донесли. Его благородие Рюмин на нем ездит, но мы заберем. Нечего на чужое рот разевать! — мстительно сказал Пахом. — А то, ишь, прибрал. Свое нужно иметь.

— Разберемся, — сказал я, улучив момент. — Меня никто не спрашивал?

— Его высокоблагородие подполковник Спешнев приезжали, — сообщил Пахом. — Но я сказал, что вы спите. Ночь к своим выбирались после того как от хранцузов утекли, сморило. Он и отстал. Велел только, как проснетесь, к нему идти.

— Куда?

— Вон изба, — Пахом указал рукой с зажатой в ней бритвой. — Их высокоблагородие нонче полком командуют, им положено. Другим ахфицерам только палатки.

Семену дали полк? Нефига себе карьера! Хотя, чего удивительного? После Бородино и не такое возможно. Столько командиров сгинуло… Ну, а что я? Скорей всего Семен заберет к себе младшим офицером. Ладно, увидим.

Тем временем Пахом завершил бритье и стер с моего лица остатки пены полотенцем, потом принес из палатки мундир, шпагу и кивер. Я встал, застегнул пуговицы на груди, стряхнул прицепившиеся к сукну соломинки. Воткнул шпагу в перевязь, нахлобучил кивер. Пахом достал из сумки и поднес маленькое зеркальце. Орел! С фонарем под глазом…

— Вы там у его высокоблагородия насчет палатки похлопочите, — посоветовал денщик. — Вам положена. Не в чужой же обретаться.

Изба Спешнева походила на прочие в лагере, рубили-то по одному стандарту — невысокое крыльцо, сени, дверь с низкой притолокой. Сняв кивер, я наклонил голову и шагнул внутрь. Семен обнаружился за столом: сидел и дул чай из самовара, заедая его булкой. В животе у меня некстати заурчало.

— Здравия желаю, господин подполковник! Капитан Руцкий прибыл по вашему приказанию.

— Платон!

Семен вскочил и рванулся навстречу. Я — тоже. Мы встретились посреди избы, где обнялись. От души.

— Пусти! — прохрипел он. — Задавишь, медведь!

— Прости, — я разжал объятия и отступил. — Это от радости.

— Крепкая она у тебя! — хмыкнул он. — Чаю хочешь?

— И водки тоже.

Подполковник захохотал.

— Узнаю Руцкого, — сказал, смахнув слезу. — Наглости в тебе на троих. Будет водка! Провианта в лагерь навезли много, нас никогда так не кормили. Эй, Прошка!

В избу вскочил денщик Спешнева.

— Слушаю, вашвысокобродь!

— Гость у меня дорогой, — Семен указал на меня. — Спроворь нам выпить и закусок.

— Сей минут! — отрапортовал денщик и исчез.

— Дай-ка на тебя погляжу, — сказал Семен, окидывая меня взглядом. — Хорош! Умыт, чисто выбрит, синяк только под глазом. Французы, что ли, наделили?

— Они, — соврал я. — Гады!

— А еще мундир новый с орденами, — продолжил Спешнев, кивнув. — Георгия в Петербурге получил?

— Там, — подтвердил я. — А твой орден где? Или знаком не разжился?

— Нету ордена, — махнул он рукой. — Кроме Анны, что ранее дали. Чином заменил. Меня после того как ты уехал, Сен-При вызывал. Сказал, что Багратион перед тем, как его ранили, велел всех офицеров батальона к наградам представить. Спросил, чего желаю: орден или чин? Я выбрал чин, другие тоже. Орден орденом, но так лучше. Чин годами выслуживают, а тут случай. Только Рюмин получил Владимира с бантом за захваченные пушки, но то еще до Бородино было. А ты, вижу, не промах. И Георгия получил и чин. Сразу в капитаны прыгнул. Как удалось?

— Расскажу, — пообещал я и сдержал слово. Не сразу: сначала плотно перекусил — есть хотелось неимоверно. Ветчина, хлеб, водка, квашеная капуста — что еще нужно для хорошего настроения? Историю Семену, ясен пень, выдал сокращенную — без Анны и государыни, но другу и этого хватило. Слушал, выпучив глаза. Не удивительно: для рядового армейца даже одним глазом увидеть царя — событие. А тут сослуживец не только встречался, но еще и беседовал, причем, много раз.

— Какой он, Александр Павлович? — спросил Семен после того как я смолк.

— Высокий и красивый. С людьми вежлив, со мной говорил ласково, много спрашивал про сражения. Видно, что болеет за Отчизну.

— Спаси его Господь! — перекрестился Семен. Я последовал его примеру. Вера в царя здесь крепка, зачем рушить легенду? Помогает воевать.

— А ты как? — в свою очередь спросил я. — Сказали: полк под начало получил? Помнишь, я кому-то обещал, а он не верил?

— Какой там полк! — смутился Семен. — Номерной[65] егерский двух батальонного состава. Запасной батальон до сих пор в Бобруйске. Шефа[66], считай нет, его еще весной на корпус поставили, сейчас в Обсервационной армии обретается[67]. Здесь только числится. Похлопотать некому. Людей едва тысяча наберется, считай, усиленный батальон. Офицеров не хватает, ротами большей частью командуют унтера, коих произвели в прапорщики. Уцелевших под Бородино солдат полка свели в один батальон и добавили наш, от которого осталось не более роты. В пополнение прислали ополченцев, а какие из них егеря? Не знаю, как воевать будем.

— Пушки есть?

— Только те, что уцелели под Бородино. Паскевич обещал добавить, да еще под началом опытного офицера, по пока ничего не дал. Кстати, — Спешнев посмотрел на меня. — Ты к нам погостить приехал или служить?

— Вот!

Я достал из сумки и протянул бумагу, выданную адъютантом Кутузова.

— Это другой коленкор! — улыбнулся Семен, прочитав бумагу. — Идем к Паскевичу. Буду просить его оставить тебя в моем полку.

— А что, могут быть варианты? — удивился я.

— Офицеров в дивизии мало, — сказал Спешнев. — Кое-где бригадами майоры командуют. А тут капитан с крестами… Найдут, где пристроить. Ты только меня поддержи.

— Заметано! — кивнул я.

Семен только головой покачал.

…Паскевич принял нас без промедления. Выслушал краткий доклад Семена, затем мой рапорт, поинтересовался происхождением синяка под глазом, после чего улыбнулся.

— Рад видеть вас, Платон Сергеевич! Хотя удивлен: что ж вам в Петербурге не сиделось? Неужто остаться не предложили?

— Предлагали, — не стал скрывать я. — В Свите государя. Но я не захотел.

— Что вас отменно характеризует, — кивнул генерал. — Что ж, такому офицеру, да еще дважды Георгиевскому кавалеру служба найдется.

— Позвольте, ваше превосходительство, капитану Руцкому остаться в моем полку, — поспешил Семен.

— В какой должности? — спросил Паскевич.

— Командира батальона.

— Так они у вас есть, — удивился генерал.

— Рюмина предлагаю перевести в штаб-офицеры полка, освободив от обязанностей командира батальона.

— Чем он вас в этой должности не устраивает?

— Он… — Спешнев замялся. — Не сможет воевать, как Руцкий.

— Объяснитесь, Семен Павлович, — поднял бровь Паскевич.

— Охотно, ваше превосходительство, — поспешил Спешнев. — Помните Смоленск?

Генерал кивнул.

— Там нашу роту послали в подкрепление Орловскому полку. Имея полторы сотни людей при четырех орудиях малого калибра, мы успешно отбили атаки многократно превосходящих сил противника, позволив полку отойти к городу. Да еще батарею неприятеля захватили.

— Помню, — сказал Паскевич. — Славное было дело.

— Подсказал же нам, как следует сражаться в таких обстоятельствах, Платон Сергеевич. Он же научил егерей. В Смоленске мы бились по его методе, что позволило вашей дивизии спокойно выйти из города.

— Не совсем спокойно, — улыбнулся генерал, — но ваша помощь пришлась к месту.

— Затем Бородино, — продолжил Семен. — Наш батальон направили к Семеновским флешам. К тому времени одна из них была захвачена французами, две другие едва держались. Мы отбили Южную флешь у неприятеля, не понеся при этом потерь, и обороняли ее два часа, отражая атаки противника. При этом Платон Сергеевич всего с одной ротой ушел к Северной флеши, которая к тому времени почти пала. Он отбил ее с малыми потерями, а потом держал до подхода резервов. Скажу прямо: еще никто в нашей армии не смог с такими малыми силами так успешно противостоять многократно превосходящему противнику. Рюмин так не умеет, да и не рвется. Только обрадуется переводу.

— Гм! — Паскевич посмотрел на меня. — Что скажете, Платон Сергеевич? Согласны с предложением Семена Павловича?

— Так точно, ваше превосходительство!

— И каким вы видите батальон под своим началом?

— Подвижным, обладающим высокой огневой мощью, способным стать действенным резервом дивизии в сражении.

— То есть не впереди порядков, как положено егерям? — сощурился Паскевич.

— Можно и впереди, — не стал спорить я. — Зависит от обстоятельств. Если нужно нанести мощный огневой удар по противнику и расстроить его порядки, тогда — да, впереди самое место. Если враг наступает, катя перед собой пушки, егеря должны расстрелять прислугу орудий, прежде чем неприятель станет палить по нашим порядкам. А вот в штыковой схватке егерям делать нечего. Линейная пехота справится с этим лучше. Егеря должны стрелять: много, метко и часто, уничтожая противника ружейным огнем. Тем более, у нас есть пули, которые летят дальше и разят неприятеля до того, как тот успевает дать залп.

— Знаю, — кивнул Паскевич. — Ваши пули теперь у всей дивизии на вооружении и не только у нее. Было время сделать пулелейки.

— Нам бы еще штуцеров, ваше превосходительство! — поспешил я. — И пушек.

— А еще кавалерии полк! — хохотнул генерал. — Узнаю Руцкого. Всего ему и побольше.

— Так для дела, — не отстал я.

— Ладно, — сказал Паскевич, отсмеявшись. — Будут штуцера. Из Москвы Арсенал вывезти успели[68], оружия хватает. Дам бумагу к интендантам, отберете, сколько нужно. Штуцера, как знаю, есть — не спешат их брать. Новобранцу не вручишь, а опытных солдат мало — легли под Бородино, — он помрачнел. — Пушки тоже будут. Обещали батарею с артиллеристами и офицером, кстати, знакомым вашим. Они там, в Главном штабе, не знали, куда его приткнуть, а тут я случился и согласился взять. Очень необычные артиллеристы, — он улыбнулся.

Это что каверза? Ладно, спрашивать неудобно.

— Еще вопрос, капитан, — продолжил Паскевич. — Петь в Москве не разучились?

— Никак нет, ваше превосходительство! Только гитары нет — осталась у французов.

— Найдем! — махнул он рукой. — Хочу собрать вечером старших офицеров дивизии: поужинать, поговорить, вас, Платон Сергеевич, послушать. Вы у нас только из столицы, с государем, как слышал, виделись. Расскажете, а потом споете. Не возражаете?

— Никак нет.

— Ваше назначение командиром батальона утверждаю. Хотя, буду честен, хотел забрать к себе в штаб. Воюете вы отменно, вот бы вся дивизия так! — он вздохнул.

— Доволен? — спросил меня Семен, когда мы вышли от Паскевича.

— Да, — не стал скрывать я.

— Хороший у нас командир дивизии.

— Замечательный! — совершенно искренне согласился я. Паскевич — лучший генерал в Русской армии. Если бы не возраст — ему всего тридцать, и малый чин, был бы главнокомандующим, каким и станет в последующие годы. Будущий единственный в России полный кавалер орденов Святого Георгия и Владимира одновременно. Военачальник от бога, солдат бережет, к подчиненным относится по-отечески. Служить под его началом — удача.

— Любопытно, о каких таких необычных артиллеристах говорил генерал? — спросил Семен.

— Кажется, знаю, — ответил я, указывая рукой.

Семен повернул голову. По импровизированной улице лагеря двигалась колонна. Упряжки влекли пушки, зарядные ящики, крытые повозки, обочь которых шагали артиллеристы. Возглавлял эту процессию офицер на лошади, дымивший трубкой. Я его сразу узнал, как и он нас.

— Гутен абенд, майн херен! — поприветствовал нас фон Бок, а это был он, подъехав и спрыгнув на землю. — Рад видеть вас, герр Спешнев, и вас, герр Руцки. Сказать мне, этот изпа есть штап генерал Паскевич?

Последнюю фразу он произнес на ломанном русском.

— Здесь, герр капитан, — ответил я по-немецки. — Вы все же поступили на службу в русскую армию, фон Бок?

— Яволь! — кивнул немец. — Скажу больше: мне позволили набрать роту из пленных артиллеристов. Ваш гусар Давыдов захватил их под Москвой — вместе с пушками. Теперь у Вестфальского короля нет артиллерии, — фон Бок ухмыльнулся. — Я знаю этих людей, поговорил с ними, и они согласились служить России. Единственное условие, которое поставили: после победы над Бонапартом вернуться в Пруссию. Ваш главнокомандующий не возражал.

— Значит, они все пруссаки? — спросил я, показав на артиллеристов.

— Большинство, — уточнил фон Бок. — Вы дали мне добрый совет, герр Руцки. Я доволен. Нас хорошо кормят, обмундировали, выплатили жалованье. Служить направили в дивизию генерала Паскевича. Говорят, что он хороший командир. Простите, майн херен, но мне нужно доложить о прибытии.

Козырнув, фон Бок скрылся в дверях избы.

— У нас под началом будут немцы? — скривился Семен. — Удружил нам, Иван Федорович!

— Ничего, — сказал я. — Не такое видали.

— Пойдем? — предложил он.

— Не спеши, — покрутил я головой. — Могу ошибиться, но сейчас нас позовут обратно…

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

Благодарю за помощь в работе над этой книгой Михаила Бартош и Владислава Стрелкова, а также неравнодушных читателей. Ваши замечания и правки сделали ее лучше.

Примечания

1

Великая армия.

2

Реальный факт того времени.

3

Николай Михайлович Каменский, граф и генерал от инфантерии. Выдающийся русский полководец, военным дарованием не уступавший Багратиону. Умер от лихорадки, подхваченной на юге, в возрасте 34 лет.

4

Матвей Иванович Платов, генерал от кавалерии.

5

Именно так. Карты Смоленщины рисовали в спешке. Зато были карты иностранных государств.

6

Фурлейт — возчик в русской армии того времени.

7

В состав роты вестфальской артиллерии входили 4 шестифунтовые пушки и 2 гаубицы.

8

Созданное Наполеоном на германских землях Вестфальское королевство возглавлял его младший брат Жером.

9

Реальный факт. Прусский унтер-офицер заплакал, когда французский офицер протянул ему руку. В прусской армии подобное было невозможно.

10

До 1835 года даже самый низший офицерский чин давал его обладателю право на потомственное дворянство.

11

Реальный факт. Огромная нехватка командиров в русской армии в 1812 году заставила призвать под знамена всех отставных офицеров, включая престарелых и калек. Инвалидами в то время называли ветеранов. То, что прапорщик командует ротой, не было чем-то исключительным. Случалось, и фельдфебель.

12

Так называлось в то время пенсия для офицеров, выслуживших 20 лет. Составляла треть от оклада.

13

Такое право было предоставлено всем свободным сословиям России в 1803 году. Ранее землей могли владеть только дворяне.

14

Магазинами в то время назывались склады.

15

ГГ использует трофейный, так называемый «шкатулочный» пистолет французского производства.

16

Александр Самойлович Фигнер, командир партизанского отряда в 1812 году. Отличался редкой дерзостью и бесшабашностью в своих вылазках.

17

Реальный факт: Денис Давыдов провел детство в Бородино. Часть этого села принадлежала его отцу.

18

Екатерина Павловна Романова, в замужестве герцогиня Ольденбургская.

19

Петр Фридрих Георг (Георгий Петрович) принц Ольденбургский, муж Екатерины Павловны. Очень много сделал для своей новой родины. В частности, учредил в Петербурге Институт Корпуса Инженеров. Умер в 28 лет от болезни, которой заразился, посетив госпиталь.

20

Реальный факт. Александр I страдал от сухих мозолей, отчего неизменно ходил в сапогах с портянками.

21

Фильм «Освобождение». В оригинале фраза звучала так: «Лучше сделать это самому, чем тебя побреют «мессершмитты».

22

В боекомплект полупудовых единорогов входила дальняя и ближняя картечь. Дальняя — 48 пуль № 7, ближняя — 94 пули № 5. Диаметр пули № 7 — 37,3 мм, вес — 195,4 грамма. Пули № 5 — 30,5 мм и 104,9 грамма соответственно. По сути — малые ядра.

23

Это так. У шестифунтовых пушек русской и французской армии были разные диаметры ствола.

24

Арман де Коленкур, французский дипломат, бывший послом в России в 1807–1811 годах. Сопровождал Наполеона в походе на Россию.

25

В реальной истории полковник Буксгевден Иван Филиппович погиб при штурме флешей.

26

Именно так было в реальной истории. Багратион отказался от операции, которая могла спасти его.

27

Стихи Юлии Друниной.

28

Мария-Луиза Австрийская, жена Наполеона, императрица Франции.

29

Луи Бертье, маршал империи, начальник штаба Наполеона в 1799–1814 годах.

30

Констан Вери, камердинер Наполеона. Сопровождал его во всех походах.

31

Единственная дочь знаменитого сподвижника Екатерины II, графа Алексея Орлова-Чесменского. Того самого, который обманом захватил и привез в Россию княжну Тараканову. Еще мы обязаны ему породой орловских рысаков.

32

Эскулап — бог медицины в древнеримской мифологии, Марс — бог войны.

33

Бурбонами в России того времени называли офицеров — выходцев из нижних чинов.

34

Николай Михайлович Каменский, генерал от инфантерии, выдающийся русский военачальник. Умер от изнурительной лихорадки в 1811 году в возрасте 34 лет.

35

Существует литературоведческая версия, что стихи Пушкина так сильно отличались от современных ему поэтов потому, что по-французски он в детстве говорил лучше, чем по-русски, поэтому иначе строил фразы.

36

Поездом в то время называли несколько экипажей, едущих колонной.

37

В 1812 году Анне Орловой-Чесменской исполнилось 27 лет.

38

Падает снег, Ты не придешь этим вечером. Падает снег, и мое сердце одевается в черное.

39

Ты не придешь этим вечером, кричит мне мое отчаяние. Но падает снег, невозмутимо кружась.

40

То есть Екатерина II. Борщ она действительно любила.

41

Реальный факт. В рекруты нередко отправляли почти инвалидов, и их брали! Например, у будущих солдат достаточно было наличия только передних зубов — чтобы скусывать патрон. Брали и косых, а также прочих.

42

Кто сомневается, вспомните пьесу А.С. Грибоедова «Горе от ума». Как запросто Молчалин посещает ночами спальню Софьи. Он, конечно, на честь девушки не посягал, но могло быть иначе. Она-то не возражала.

43

Линия — десятая часть дюйма, 2,54 мм.

44

Дядя Александра Сергеевича Пушкина, известный в то время поэт.

45

«Моему нежному другу» (франц.).

46

«Да, мое сердце!» (нем.).

47

Это действительно так: русская аристократия родной язык знала плохо. Даже генералы писали с ошибками. В этой среде ценилось знание французского.

48

Это правило привело в русскую литературу Л.Н. Толстого. Проигравшись в карты в Английском клубе, он искал, у кого бы занять денег, чтобы расплатиться. Ссудил его известный издатель того времени М.Н. Катков, который потребовал отдать долг литературным произведением. Толстой к тому времени был известен «Севастопольскими рассказами», но о литературной карьере не помышлял. Так появилась повесть «Казаки», а затем и другие произведения.

49

Александр I даже запрещал молодым дворянам играть в карты на деньги, но этот запрет не соблюдался.

50

Бернард Федорович Винценгероде — генерал, первый партизан Отечественной войны 1812 года. Из-за немецкого происхождения не был так популярен, как Денис Давыдов, хотя воевал отменно.

51

Ничего удивительного. В реальной истории французы, уже занявшие город, разрешили пройти через Москву отступавшим русским войскам.

52

О том пишут все историки.

53

Цитата из «Войны и мира».

54

Алексей Охотников, любовник Елизаветы.

55

Мария Нарышкина была многолетней фавориткой Александра I.

56

Анекдот про Чапаева и логику можно найти в интернете.

57

Александр Дмитриевич Балашов, министр полиции в то время.

58

Вольные землепашцы — крестьяне, освобожденные из крепостной зависимости по желанию помещика вместе с землей. Взамен они или платили выкуп, или же обязывались выполнять повинности. Право освобождать крестьян таким образом было предоставлено помещикам указом императора в 1803 году. Воспользовались им очень немногие.

59

Стихи Константина Симонова.

60

Да, да, французы, как победители, маршировали по Красной площади. Было.

61

Тем, кто сомневается в правдоподобности описываемой истории, рекомендую познакомиться с биографией Фигнера. Он и не такое вытворял.

62

Реальный факт.

63

Карл Федорович Толь, в ту пору генерал-квартирмейстер Кутузова. В реальности исполнял обязанности начальника штаба главнокомандующего, поскольку с официальным начштаба Бенигсеном Кутузов находился в неприязненных отношениях.

64

Реальный факт.

65

Егерские полки в 1812 году, как правило, не имели собственных имен, как, скажем, Орловский и т. п., и числились под номерами.

66

Номинальными командирами полков в то время были шефы, как правило, в генеральской должности. Но де-факто большей частью командовали старшие из офицеров полка.

67

Речь о генерал-лейтенанте П.П. Пущине, шефе 42-го егерского полка, дяде лицейского товарища Пушкина.

68

В реальности Арсенал достался Наполеону.

Content

Анатолий Дроздов
Пистоль и шпага

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Примечания