Ната Лакомка

Карт-Бланш для Синей Бороды

1

Последний месяц уходящего года порадовал первым снегом. Легкие, как сахарная пудра, снежинки кружились над Ренном, укрывая белоснежной пеленой мостовые, крыши домов и экипажей, войлочные шапки извозчиков и плечи первых прохожих.

Я была одной из первых этим утром, и по-детски радовалась, что оставляю на нетронутом снежном покрове первую строчку следов. Только начало светать, и небо — жемчужно серое, окрасилось на востоке розовым. Морозный воздух приятно бодрил, пощипывая за бока, потому что накидка моя была зимней накидкой лишь снаружи — подклад на ней был не меховой, а тканевый, но знать об этом никому кроме меня не полагалось.

Свернув на главную улицу, я остановилась перед застекленной лавкой, украшенной гирляндами из еловых веток и веток падуба, повешенных мною вчера. Задрав голову, я полюбовалась на свою работу. Темная зелень листьев и хвои, и алые ягоды создавали праздничное, яркое впечатление. И пусть вчера я совсем перестала чувствовать от холода пальцы, сегодня это казалось совсем не важным. Важно, что лавка сладостей господина Джорджино Маффино стала самой красивой на торговой улице.

Я толкнула двери лавки, тонко прозвонил колокольчик, и тысячи умопомрачительных ароматов окружили меня волшебным облаком — ваниль, корица, апельсин, душистый перец и мята. Все то, что мы добавляли в конфеты, пирожные, торты и кремы. Конечно, король не посылал заказов в наш провинциальный магазинчик, но аристократы на сто миль вокруг покупали сладости постоянно.

— Доброе утро, господин Джордж! — поприветствовала я хозяина лавки — пухлого, как бриошь, низкорослого и деловитого уроженца Бретани, который усиленно выдавал себя за южанина.

— Доброе, Бланш! Если оно и вправду доброе! — проворчал торговец и тут же спохватился: — Не называй меня Джорджем! Сколько раз тебе повторять?

— Прошу прощения, сеньор Джорджино Маффино! — засмеялась я, снимая накидку, повязывая белоснежный фартук в оборках и ополаскивая руки под навесным умывальником.

Помедлив, торговец рассмеялся вслед за мной:

— Зубной боли тебе под новый год, насмешница! Все время ты надо мной подшучиваешь. Но вот засмеялась — и я все тебе простил. Почему бы это?

— Потому что вы меня любите, — ответила я, умильно улыбаясь и хлопая ресницами.

Он опять засмеялся и погрозил мне пальцем, а потом указал на корыто, в котором пузырилось и тяжело дышало сдобное тесто. Вооружившись деревянной лопаткой, я подбила тесто, а потом занялась приготовлением марципановой массы. Сейчас еще раннее утро, но скоро горожане проснутся, лавка гостеприимно распахнет двери, и по улице поплывет божественный аромат свежей выпечки и духовитого рома, который добавляется в сладкие ореховые конфеты.

В лавке были еще две помощницы, но так получилось, что перед самым новым годом одна задумала выходить замуж, а вторая умудрилась подхватить крапивницу, и теперь лежала в городском лазарете, вздыхая об упущенной предпраздничной выручке.

Конечно, господин Маффино надбавил мне заработок в полтора раза, но зато работать приходилось в четыре раза больше. Сам хозяин тоже трудился не покладая рук, а судя по первым зимним заказам, отдыхать нам точно не придется.

Я просмотрела записки, присланные леди Сюррен, леди Пьюбери, леди Эмильтон и прочими важными особами, решившими променять великолепие праздничной столицы на наш тихий городок, и громко объявила заказ на сегодня:

— Два марципановых торта, булочки с ванильным кремом, рассыпчатые вафли, шоколадные конфеты — горькие и со сливками, еще два бисквитных торта. Леди Сюррен пишет, что еще не определилась с десертом на новогоднее торжество… Как вы думаете, она опять заставит нас готовить пудинг за сутки до торжества?

— Даже если ее милость изволит захотеть такую глупость, — ответил Маффино, рассыпая по коробочкам засахаренные орешки и не забыв оглянуться на дверь — не подслушал ли кто-нибудь неуважительных речей о знатной даме, — мы окажемся хитрее. Я уже сделал заготовку для пудингового теста. Даже если ее милость захочет пудинг за час до торжества, мы успеем его приготовить.

— Все-то вы предусмотрели, — похвалила я его, добавляя в молотую ореховую массу сахар, смолотый в легкую пыль — почти такую же, какая сыпала сегодня с небес.

— Но что-то мне подсказывает, что она затребует марципановый торт, — продолжал хозяин. — Слишком восторженно она хвалила твое последнее творение. Готовься — ведь придется выдумывать что-то новое. Барашков ты уже лепила, котят и ангелочков — тоже. На стол ее милости потребуется нечто необычное.

— А я уже придумала, — успокоила я его. — Это будет огромная ваза из марципана, полная марципановых фруктов — яблоки, груши, виноград…

— Виноград? — переспросил Маффино. — Как ты это сделаешь?

— Слеплю ягоды отдельно и нанижу на настоящую виноградную ветку. Если ее сначала хорошенько высушить, а потом смазать яичным белком и обвалять в корице — получится очень ароматно и празднично.

— Отличная выдумка! — восхитился хозяин. — Слушай, Бланш, ты замуж не собираешься? — сказано это было с тревогой, и он подозрительно посмотрел на меня.

— А что такое, господин Маффино, вы хотите сделать мне предложение первым?

— Фу ты! — хозяин даже подпрыгнул. — Я простой торговец, а ты — благородная леди! Какое предложение?! Но что мне делать, если завтра какой-нибудь рыцарь умчит тебя в замок на берегу моря? Моя лавка разорится через месяц!

Я опустила глаза, сосредоточившись на замесе марципанового теста, и сказала уже без смеха и кокетства:

— Не беспокойтесь, господин Маффино, замужество мне не грозит. Констанца и Анна еще не пристроены, и неизвестно — найдется ли охотник за столь скудным приданным. А уж про благородную леди сказано было слишком громко. Благородная леди, которая занята стряпней в лавке — разве это не насмешка судьбы? Вряд ли кто-то из рыцарей захочет в жены стряпуху.

В лавке сладостей я работала уже третий год, с тех самых пор, как мне исполнилось шестнадцать. Где-нибудь в столице это могло оказаться неслыханным скандалом — девушка из благородной семьи трудится в лавке, наравне с простолюдинами! Но Ренн славился широкими взглядами на права и правила приличия, и никто не указывал пальцем на меня — младшую дочь безземельного рыцаря, вынужденную работать после смерти отца, чтобы обеспечить приданое старших сестер.

— Не прибедняйся, — отрезал хозяин, разом успокоившись, — Вы в старых девах не засидитесь. Все знают, что красивее девиц Авердин в нашем городе нет. Найдутся и на вас господа рыцари!

— Красивее… — вздохнула я, пробуя марципан на сладость. — Анна и Констанца — возможно. Вон они какие — белокурые, голубоглазые, губки — как лепестки розы. А я в папочку уродилась — и волосы у меня черные, и рот широкий.

— Зато зубки, как очищенный миндаль, и смеешься ты звонко, — утешил меня хозяин

— Сомнительная замена приданому!

— Все, не кисни! — приказал он мне. — Сладости требуют радости. Иначе и конфеты получатся кислыми.

Я не успела ответить, потому что звякнул колокольчик, и мы с хозяином удивленно оглянулись на дверь. До открытия лавки было еще три часа. Кому бы вздумалось приходить в такую рань?

2

Вошел мужчина, закутанный в меховой плащ, запорошенный снегом, как святой, который в канун праздника разносит детишкам подарки. Капюшон закрывал посетителя, а сам он, по сравнению с коротышкой господином Маффино, показался мне великаном.

— Лавка еще закрыта, господин мой, — сказал хозяин учтиво. — Вам придется обождать, а пока нет ни бриошей, ни бисквитов, ни…

— Твоя лавка открыта, иначе я не смог бы войти, — сказал посетитель, и стало ясно, что он не привык встречать отказа нигде — голос был низкий, властный, тягучий, как мед. — Мне нужны сладости, я заплачу золотом.

Он достал из поясного кошелька золотой и бросил на прилавок. Золотой кружок прокатился до кувшина со сливками, стукнулся об него и зазвенел, закружившись на месте. Мы с господином Маффино смотрели на танец монеты, как завороженные.

Золотой! Целый золотой!

Три месяца моей работы в лавке!

Хозяин сразу переменился и больше не настаивал, чтобы посетитель уходил. Вытирая руки фартуком, он так и заюлил вокруг мужчины в плаще, а посетитель тем временем сбросил капюшон и встряхнул тяжелой гривой длинных черных волос.

По виду он был сущий дикарь — косматый, нечесаный, черный, как ворон. Только надо лбом виднелась седая прядка. Черные усы, черная короткая борода — все это показалось мне чудовищной неопрятностью. Если разбрасываешься золотом за лакомства, то уж мог бы сходить к цирюльнику и избавиться от растительности на лице. Это некрасиво! Так ходят только варвары!

— Что предпочитаете, мой господин? — спрашивал Маффино. Уж его-то не привел в замешательство вид клиента. Коль скоро он расплатился золотом, то может быть хоть косматым, хоть горбатым. — У нас есть замечательные леденцы — из лакрицы, мятные, с добавлением аниса…

— Мне нужно что-нибудь для молодой леди, — перебил его мужчина. — Говорят, ты отлично делаешь шоколадные конфеты.

— Это вы по адресу! — обрадовался Маффино. — Лучшие шоколадные конфеты — только в моей лавке! Скажите, куда доставить, и к обеду…

— Я хочу забрать их сейчас же. Мне некогда ждать.

— Но господин… — в голосе торговца послышалась самая настоящая паника.

До этого я лишь разглядывала гостя через стекло витрины, не вмешиваясь в разговор. Лицо мужчины нельзя было назвать приятным. Резкие черты лица казались высеченными из камня, а угрюмое выражение еще более усиливало впечатление варварства, дикости. Не спасали даже столичный выговор и высокий лоб — признак аристократизма. Посетитель был мне незнаком, а ведь я знала всех жителей нашего города. Приезжий, возможно, из столицы. Богат. Королевский гонец? Гость на праздник леди Пьюбери?

— Шоколадные конфеты очень дороги, господин, — сказала я, не выходя из-за прилавка. — Мы делаем их только на заказ. Чтобы приготовить шоколадные конфеты, потребуется около двух часов. Мы не сможем обслужить вас мгновенно.

Мужчина, до этого смотревший на Маффино, вскинул голову.

Через стекло наши взгляды встретились. Я не разобрала, какого цвета были его глаза, но они показались мне черными, как ночь. И такими же холодными. Невольно я вздрогнула, почувствовав не только взгляд незнакомца, но и его тяжелую, черную волю. Он порабощал одним лишь своим присутствием. И когда вот сейчас он смотрел на меня, то казался хищником, заприметившим жертву.

— Кто это? — спросил он у Мафино. — Твоя дочь?

— Нет, господин, — заблеял тот, кланяясь и показывая мне кулак за спиной. — Девушка на службе. Прекрасно делает шоколадные конфеты, если ваша милость соизволит подождать полчаса…

— Два часа, — повторила я твердо. — Потому что нам еще надо поставить в печь бриоши, иначе тесто перестоит.

— Я заплачу за испорченное тесто, — сказал незнакомец, доставая второй золотой, при виде которого у нас с хозяином перехватило дух. — Бросай все и через полчаса конфеты должны быть готовы.

Он по-хозяйски сел на скамью у стены и вытянул длинные ноги в тяжелых сапогах. Сапоги были, между прочим, из лучшей кожи, прошитые двойным швом.

— Конечно, господин! — хозяин кланялся так часто, что оставалось удивляться, как голова у него не отвалилась. — Пока готовятся конфеты, не желаете ли чашечку горячего шоколада? Я в пять минут приготовлю…

— Нет! — сказала я. — Мы не можем погубить столько теста. Губить хлеб грешно, и наши постоянные покупатели привыкли начинать день с горячих бриошей. Наша лавка славится тем, что мы никогда не обманываем клиентов. Два часа, господин, и конфеты будут у вас. Я обещаю сделать их такими, что ваша леди, которой вы хотите сделать столь щедрый подарок, придет в восторг. И одарит этим восторгом и вас, — последние слова я смягчила улыбкой.

— Бланш! — так и взвился Маффино. — Бриоши подождут!

Но мужчина вдруг хмыкнул и поднялся со скамьи.

— Успокойся, — сказал он торговцу, — я не настолько тиран, чтобы лишать жителей моего города горячего хлеба. Привезешь конфеты через два часа вот по этому адресу, — он взял свинцовый карандашик в серебряном футляре, что висел у его пояса вместе с туго набитым кошельком, и прямо на столешнице размашисто написал адрес доставки.

Потом он бросил взгляд в мою сторону — такой же темный, непонятный, повергший меня в трепет:

— Только смотри, девочка, чтобы конфеты были с восторгом, как и обещала.

Я поклонилась в ответ.

Открылась и закрылась дверь, звякнул колокольчик, и мы с Маффино остались в лавке одни. Я вспомнила про тесто, которое уже грозило перевалиться через край, и принялась энергично его подбивать, а хозяин подошел прочитать адрес.

— Я ослышалась, или он и правда назвал Ренн своим городом? — спросила я у господина Маффино.

Ответом мне было странное сипение и пара нечленораздельных звуков.

Испуганно обернувшись, я увидела, что господин Маффино стоит, вцепившись в столешницу, и хрипит, как будто у него в горле застряла рыбья кость, а глаза торговца готовы были выскочить из орбит.

— Что с вами? — я бросилась к нему и помогла усесться на скамейку, где только что сидел щедрый посетитель.

Маффино ответил мне не сразу.

— Это… это… — еле выговорил он, — это был господин де Конмор!.. Синяя Борода!..

3

Синяя Борода!.. Я взглянула на столешницу, прочитав адрес: дом графа де Конмор. Ошибки быть не могло — адрес написан четким, размашистым почерком.

— Может, это не сам граф, — утешила я толстяка. — Может, один из слуг. Вот уж было из-за чего пугаться. Начинайте-ка разделывать тесто, а я займусь формами.

— Кто-то из слуг?! — взвизгнул Маффино. — Да ты видела его бороду? Синяя!

— А мне показалось, что черная, — пожала я плечами. — В любом случае, это не граф. Граф не может походить на чудовище.

— Он и есть чудовище! — тем не менее, Маффино вскочил и повязал волосы платком, готовясь колдовать над тестом. — Он убил семь своих жен! Если бы не протекция короля, его бы давно казнили!

— Не верю, что король стал бы смотреть на подобные зверства сквозь пальцы, — ответила я беззаботно, выставляя в ряд металлические формочки и смазывая их маслом. — Семь благородных леди просто так не убить. Их родственники устроили бы мятеж. Слышала я эти рассказы — женился ради денег, убил бедняжек… По мне, так все это сплетни. Но даже если это тот самый граф, он ведь не убил меня за отказ делать шоколад немедленно? Значит, и вам бояться нечего.

— Кстати, о шоколаде, — мысли господина Мафино постепенно перетекали в деловое русло. — Ты мне шикарную сделку сорвала, Бланш! Любую другую я бы лишил недельного жалования.

— Ах, господин Маффино, — надула я притворно губы, — как же узко вы мыслите. Торговля держится за счет постоянных клиентов, поэтому их нельзя обижать. А этот был залетным гостем. Да, вы получили бы сразу две золотые монеты, но репутация ваша была бы подмочена, а репутация — это то, что дороже золота. Нашему же черно-синему господину понадобился лишь один подарок для некой леди, а ваши постоянные клиенты станут заказывать сотни таких подарков в течение ближайших лет.

— Пожалуй, ты права, — задумчиво протянул Маффино.

— Думаете, он пытается кого-то очаровать? Боюсь только, что для такого дикого мужчины шоколадных конфет окажется мало. Можете порекомендовать ему заказать шоколадную статую, чтобы возместить потерю от сделки. И вам выгода, и милорду может повезти. Глядишь — и смягчиться тогда благородная дама. И захочет одарить его восторгами, — я хихикнула, и хозяин тоже рассмеялся.

— Ну ты и лиса, — сказал он, перекидывая комок теста из руки в руку. — Ладно, приготовила формы, занимайся шоколадом. Крутись, как хочешь, но чтобы к назначенному сроку все было готово.

— Не волнуйтесь, все будет приготовлено в лучшем виде, — заверила я его.

Я и вправду все успела, и к назначенному сроку шоколадные конфеты с различными начинками — марципановой, ликерной, мармеладной и из толченых с медом орехов — ровными рядами лежали в упаковочном сундучке. Накрыв их промасленной тканью, я закрыла сундучок и привязала к ручке веточку падуба. Теперь не стыдно преподнести угощение хоть самому королю.

Снег падал пушистыми мягкими хлопьями, и хотя я продрогла, даже не добравшись до соседней улицы, я все равно шла медленно, ловя на рукав платья снежинки.

Сегодня многие украшали дома падубом и елью, а фонарщик чистил фонари, чтобы ярче светили в честь наступления нового года. Мне было радостно, как в детстве, и как всегда — ожидание чуда переполняло душу.

Конечно, для нашей семьи чудо было бы очень кстати, и я искренне надеялась, что оно все-таки случится в следующем году. Например, Анна или Констанца очаруют каких-нибудь благородных господ, счастливо выйдут замуж, и тогда мне не надо будет стряпать сладости в лавке господина Маффино с утра до позднего вечера. Нет, сам по себе человек он неплохой, и даже водил когда-то дружбу с моим отцом — в нашем маленьком городе не слишком смотрят на разницу в сословиях, но все же мне хотелось заниматься чем-то другим, а не варить шоколад и не лепить марципановые фигурки.

Если совсем мечтать, я бы хотела играть на лютне, вышивать и танцевать каждый день. Ах! Танцевать!.. Я сделала несколько пируэтов прямо на улице, поскользнулась, налетела на прохожего, рассмеялась и поспешила дальше. Прохожий лишь приподнял шляпу, приветствуя меня, и ничуть не обиделся. Праздничное настроение передавалось всем.

Дом графа де Конмор был самым большим в нашем городе. Граф де Конмор считался хозяином городских земель, но большую часть времени проводил либо в столице, либо в загородном замке где-то милях в ста от Ренна. Насколько я помню, он ни разу не приезжал в наш город, потому что помимо Ренна у него было еще пять или шесть городов. В его отсутствие городом управлял наместник — господин Чендлей, и он-то и жил в графском доме.

Мне приходилось бывать здесь — я приносила бисквиты и груши, вываренные в вине, госпоже Чендлей, и знала расположение комнат и пристроек. Зайдя с черного хода, я направилась прямиком в кухню, как вдруг знакомый голос заставил меня остановиться.

— …самое лучшее качество, милорд, — говорил этот голос вкрадчиво. — Чистейший, как девичья слеза, сладкий, как поцелуй невинной красавицы… Вы будете довольны.

Говорил Огюст Сильвани, бывший помощник аптекаря — человек гадкий, с сомнительной репутацией. Его не принимали ни в одном из домов. Но он разъезжал по городу в карете, запряженной вороными, носил только бархат и лишь посмеивался, когда вслед ему неслись нелицеприятные прозвища.

— Сколько? — спросил другой, тоже знакомый мне голос — глубокий, низкий, по- королевски властный.

Говорил тот самый незнакомец, что приходил сегодня в лавку сладостей.

— Только для вас, милорд, особая цена — десять золотых.

Рот у меня раскрылся сам собою. Десять! Да это целое состояние!

Звон монет, раздавшийся за этими словами, не оставил сомнений, что сделка состоялась. Что же такое продал Сильвани за столь огромную цену? Эликсир бессмертия?

Я еле успела спрятаться за статую, когда из комнаты напротив вышел бывший помощник аптекаря. Его желтоватое, сморщенное, как высохший лимон, лицо сейчас светилось довольством. Он не заметил меня, прошел черным ходом, а я, выбравшись из-за статуи, задержалась у приоткрытых дверей. Нехорошо вмешиваться в чужие дела, но господин в плаще — новый в нашем городе. Возможно, ему не известна репутация Сильвани. Благоразумие и совесть боролись во мне. Еще ни на что не решившись, я заглянула в щелочку между дверью и косяком.

Черноволосый мужчина, похожий на дикаря, стоял в комнате, возле окна, и задумчиво рассматривал что-то, лежащее в большой деревянной шкатулке. Ноздрей моих коснулся сладковатый запах, но я не смогла определить, что это за пряность — аромат был мне незнаком. А вдруг Сильвани продал какое-то зловредное средство под видом лекарства?

Чуть слышно кашлянув, я приоткрыла двери пошире.

— Кто здесь? — грозно позвал мужчина и захлопнул шкатулку.

— Простите, милорд, — произнесла я, проходя в комнату и делая реверанс, насколько позволяла мне моя ноша — шоколадные конфеты. — Я принесла товар, который вы приобрели сегодня утром… милорд де Конмор.

То, что он не отрицал этого имени, уверило меня, что именно с господином Ренна я и разговариваю. На всякий случай я сделала еще один реверанс, постаравшись выглядеть изящно, и улыбнулась.

В комнате было светло, и в сером утреннем свете, на фоне окна, за которым так и роились снежные мухи, мужчина показался мне еще чернее. На нем уже не было мехового плаща, но черный камзол, расшитый серебряной нитью, говорил о высоком положении. Несколько долгих секунд граф смотрел на меня, и лицо его было весьма нелюбезным. Но вдруг чуть заметно смягчилось.

— Я узнал тебя, — сказал он, убирая шкатулку в ящик стола левой рукой и запирая ящик на замок. — Девчонка из лавки. Отнеси шоколад в кухню.

— Да, милорд, только я осмелилась побеспокоить вас не из-за шоколада, а потому что…

Он посмотрел на меня еще внимательнее, и еле заметно усмехнулся.

— Ты побеспокоила, совершенно верно, — сказал он и подошел ближе, держа правую руку за спиной, и беззастенчиво разглядывая меня с головы до ног. — Наверное, хотела что-то сказать мне?

— О да, — радостно кивнула я, довольная, что такой важный господин оказался совсем не заносчивым и не гневается за мое вмешательство. — Я хотела сказать…

— Золотого хватит?

— Что, простите? — не поняла я.

— Золотого тебе хватит? — повторил он.

— Золотого?..

— Два золотых, — сказал он, поглядывая на меня как-то слишком уж внимательно, и добавил невпопад: — У тебя милая улыбка.

— Благодарю, милорд…

— И губы сладкие даже на вид, — он наклонился и поцеловал меня, удержав за шею, когда я попыталась вырваться.

Он целовал меня настойчиво, скользнув языком между моих губ, как человек, привыкший добиваться своего любым путем. Я ощутила сладковатый запах незнакомых мне пряностей, и голова закружилась от этого аромата.

4

Мне показалось, мы целовались очень долго. Граф уже не удерживал меня, его рука легла мне на щеку, ласково поглаживая. В какой-то момент я поняла, что стою на цыпочках и тянусь к нему, как подсолнечник к солнцу. Наконец, он отстранился и сказал:

— Три золотых, но чтобы обслужила сейчас же. Не потерплю отсрочки даже на полчаса.

Он тяжело дышал и смотрел на мои губы, а я словно пробудилась от зачарованного сна, сообразив, что золотые монеты мне предлагали вовсе не за очередную партию сладостей.

— Нет, милорд, — сказала я, глядя ему прямо в глаза.

Только сейчас я увидела, что они вовсе не темные, а светло-серые, прозрачные, как льдинки. И такие же холодные.

— Нет? — переспросил он.

— Нет. Мои поцелуи не продаются за три золотых.

— Тебе мало? — он криво улыбнулся. — Сколько же ты хочешь? Десять? Даже самые дорогие куртизанки в столице берут меньше. А ты всего лишь шоколадница. Или у тебя есть, чем меня удивить?

— Вы не поняли, — сказала я со спокойным достоинством, хотя внутри все клокотало.

— Мои поцелуи не продаются ни за три золотых, ни за десять. Я сама решу, кого наградить ими. И то, что вы сделали сейчас — это низко. Понимаю, что вас ввели в заблуждение мой вид и то бедственное положение, в котором я оказалась, и только поэтому не стану разглашать этот прискорбный случай, но…

— Как ты складно говоришь, — он удивленно поднял брови. — Этому обучают в лавке?

— …но ваше поведение не делает вам чести, — закончила я. — Я осмелилась побеспокоить вас, потому что по мягкосердечию хотела предупредить, когда увидела, что вы общаетесь с господином Сильвани. Он нехороший человек, о нем ходят страшные слухи.

— Я знаю, — резко бросил граф, отходя к окну.

— Тогда… мне здесь больше нечего делать, милорд, — я поклонилась и повернулась к двери, чтобы уйти.

— Эй! Постой, — окликнул меня граф. — Как тебя там?

— Для вашей светлости хватит и этого, — ответила я, уже открывая двери. — Не утруждайте себя, запоминая мое имя. Всего хорошего.

В кухне было жарко, и ароматный пар поднимался от десятка блюд, которые жарились, варились и тушились для графского стола.

— Конфеты надо поставить на холод, здесь они растают, — сказала я поварихе. — На холод, но не на мороз.

Леди Чендлей очень ценила ее, все остальные побаивались. Госпожа Кокинеро всегда говорила, что думает, и никогда не утруждала себя смягчать резкие высказывания, даже если они касались короля и королевы.

Вот и сейчас, забрав сундучок, она привычно заворчала:

— Да уж знаю я, куда определить шоколадные конфеты! Не надо так задирать передо мной свой аристократический нос, леди Бланш!

— И не думала, госпожа Кокинеро, — ответила я учтиво и собралась уходить, но слова поварихи заставили меня задержаться на пороге.

— Еще и конфеты для этой взбалмошной девчонки! Она и так милорду всю душу вымотала, а все ей мало, все подарочков требует… И как только он терпит ее капризы?!

Накинув капюшон, я отправилась в обратный путь.

Снег по-прежнему летел мягкими хлопьями, но сейчас он не радовал меня. Случившееся в графском доме огорчило меня куда больше, чем я хотела бы признать. Впервые неизвестность перед будущим настолько сильно омрачило мое сердце. Даже ели нам повезет, и мы сможем дать за Констанцей и Анной хоть какое-то приданное, и если найдутся женихи для моих сестер, это не значит, что моя жизнь устроится так же. Скорее всего, матушку заберет к себе кто-нибудь из сестер, и я останусь совсем одна. Одинокая женщина — либо женщина падшая, либо ведьма, что еще страшнее. Если одна из сестер не возьмет меня к себе приживалкой, тогда моя дорога лежит лишь в монастырь.

Монастырь…

От этого сердце словно сжимала ледяная рука. Но лучше монастырь, чем продавать свои поцелуи за десять золотых. А граф, похоже, привык добиваться любви девушек — не золотом, так конфетами и подарками… Интересно, кто же та капризная девица, которая истерзала графскую душу?..

Гнев, охвативший меня в доме графа, уже улетучился, и на смену ему пришла усталость. Не телесная, а духовная.

В это день у меня все валилось из рук, так что даже господин Маффино в конце концов не выдержал. Отругав меня за испорченные вишни в ликере, он приказал налить чашку горячего шоколада и посидеть у окошка, любуясь на снегопад.

— Сладости требуют душевного равновесия, — заявил он, занимая мое место у прилавка. — Верни себе душевное равновесие и только тогда берись за них!

Колокольчик звякнул, и в лавку вошел посыльный господина Чендлея.

— Вам как обычно? — спросил хозяин, доставая с полок свежие бисквиты.

— Я к вам с поручением от милорда де Конмора, — важно сказал посыльный и развернул длинный список.

Шоколад в чашке остыл, пока мы с господином Маффино выслушивали, что необходимо приготовить к следующей неделе. Хозяин побледнел, потом покраснел, потом стащил с головы платок и вытер им вспотевшее лицо. Список был ошеломляющим — бисквиты, заварные, шоколад и марципан, и все это в таких количествах, что понадобится нанимать с десяток помощниц.

— На следующей неделе граф устраивает предновогодний бал, — пояснил посыльный, и было видно, что он очень горд оказанной ему честью. — Граф прислал задаток и требует, чтобы все было готово в срок и в лучшем виде.

Тяжелый бархатный кошелек с вензелем «АК» перекочевал из руки посыльного в руку господина Маффино. Тяжесть и размеры кошелька впечатляли.

— Еще милорд велел передать вот это вашей помощнице, — посыльный протянул хозяину крохотный сверток. — Той, которая относила сегодня заказ в дом его светлости. Девушка обронила кое-что, граф распорядился вернуть.

— Леди Бланш относила шоколад, — указал в мою сторону господин Маффино.

— Ах, вот как, — с непередаваемой улыбкой посыльный протянул сверток мне, и я не думая протянула руку и приняла его.

Когда дверь за графским посланником закрылась, господин Маффино застонал:

— И как прикажете сделать это за неделю?! Пятьсот бисквитных пирожных! Ты можешь себе это представить?! Даже если положить на них всего по одной вишне, у нас не хватит ягод! У нас найдется пятьсот засахаренных вишен?

Только его причитания прошли мимо моего слуха.

— Я ничего не теряла в графском доме, — сказала я, развязывая шнурок, перетягивающий сверток. Узлы были тугие, и я никак не могла с ними справиться. Да еще пальцы предательски дрожали.

— Что? — переспросил Маффино. — У нас хватит вишен, Бланш?

Но я его не слышала. Наконец-то я развернула сверток и на ладони у меня оказалась… серебряная брошь, никогда мне не принадлежавшая. Кровь бросилась мне в лицо. Его милость решил откупиться, когда понял, что промахнулся, торгуя любовь приглянувшейся девицы.

— Две тысячи шоколадных конфет! — перечитывал тем временем список господин Маффино. — Как мы с этим управимся? Можно четверть сделать с марципаном, четверть с ликером, четверть с орехами, и еще четверть с черносливом. Что думаешь, Бланш?

Словно ошпаренная я выскочила следом за посыльным, позабыв даже набросить накидку. Он дошел почти до конца улицы, и когда я догнала его, то задыхалась от быстрого бега.

— Вот! — сказала я, сунув ему в руку серебряное украшение, и отступила на три шага, как от чумного. — Верните его светлости и скажите, что произошла ошибка. Не я — та девушка, которая потеряла эту брошь. Пусть граф припомнит получше, кто приходил к нему. И больше не смейте приносить мне ничего… вроде этого.

— Простите, — церемонно поклонился посыльный. — Произошла ошибка, я понял.

5

В смятении чувств я возвращалась в лавку, обнимая себя за плечи, потому что внезапно ощутила и мороз, и поднявшийся ветер, пронизывающий до костей.

Господин Маффино встретил меня упреками. Его очень беспокоило мое здоровье — иначе кто станет готовить сладости для графского бала?!

Он пересчитал задаток, и чуть не упал в обморок — тридцать золотых, королевская награда. Он не поскупился и сразу передал один золотой мне. Я зажала в ладони холодный кружок. Ну и пусть господин граф сорит деньгами. Если хочет бал — будет ему бал. И я готова трудиться, чтобы заработать еще пару золотых, но вытирать ноги о свою честь не позволю никому, даже графу. С другой стороны, я понимала, что граф де Конмор отнесся ко мне не как к леди Бланш, а как к Бланш из лавки сладостей. С простолюдинками можно не церемониться, и то, что его сиятельство соизволил извиниться таким своеобразным образом — для Бланш из лавки и вправду было бы счастьем. Но не для леди Бланш.

Такие тягостные мысли одолевали меня, пока господин Маффино высчитывал, сколько понадобится продуктов, что еще необходимо закупить, сколько человек пригласить в помощь. Он старался выгадать каждый грошик, и чем дальше, тем больше я понимала, что основная работа ляжет на мои плечи.

К вечеру мы выполнили почти все сторонние заказы на завтра, и господин Маффино торжественно выставил на прилавок табличку «Заказы временно не принимаются!».

— Приходи пораньше, — сказал он на прощанье. — Начнем сразу, чтобы не терять ни минуты времени. Графский бал в Ренне! Вот так событие!

Мы разошлись в разные стороны, и я побрела к дому. Ноги гудели и были тяжелыми, как налитые свинцом, спина занемела — ведь за этот день я присела отдохнуть лишь один раз. Как я и предполагала, господин Маффино привел в помощь бестолковую девчонку, которая не умела даже перетирать пряности. Слава богу, что ее умения хватило на просеивание муки и дробление орехов. Зато она очень умело приставала с расспросами о заказчиках, и к вечеру от ее болтовни у меня раскалывалась голова.

Наш дом находился на одной из окраинных улиц, куда пришлось съехать после смерти отца. В окнах горел свет — меня ждали, и от этого на сердце потеплело, а все обиды дня показались ничтожными.

Я обмела еловым веником снег с обуви и вошла, окунувшись в тепло и запах чечевичной похлебки. При моем появлении Анна и Констанца, сидевшие до этого у камина, на решетке которого матушка поджаривала хлеб, сорвались с места и бросились ко мне.

— У меня нет новых туфелек! — кричала мне в одно ухо Анна.

— Надо немедленно проветрить наши наряды! Они пахнут канифолью — вопила в другое Констанца.

— Я надену синее платье!

— Нет, я его надену!

— Ты наденешь голубое!

— Но оно мне маленькое!

— Кто виноват, что ты растолстела?

— Я не растолстела, а выросла!

Порой мои старшие сестры вели себя, как маленькие капризные девочки. Чаще всего это умиляло, но сейчас я почувствовала только усталость и раздражение.

— Дайте ей отдохнуть, — сказала матушка, выкладывая горячий хлеб на тарелку. — Садись ужинать, Бланш.

Я поблагодарила и села за стол, а матушка поставила передо мной миску с похлебкой.

— По какому случаю шум? — спросила я после пятой ложки. — К вам посватались принцы или получили приглашение на графский бал?

Сестры радостно завизжали, а я чуть не уронила кусочек хлеба, который не успела поднести ко рту.

— Мы приглашены, Бланш! — завопила Констанца в восторге.

— На графский бал? — не поверила я.

— Нас всех пригласили! — Анна сунула мне в лицо твердый бумажный прямоугольничек.

Я взяла его, но сразу прочитать не смогла, потому что буквы, витиевато выписанные на позолоченном картоне, так и прыгали перед глазами.

— Видишь? — Констанца не дождалась и ткнула пальчиком. — Приглашаются Констанца, Анна и Бланш Авердин. Ну? Разве это не чудесно?!

Приглашение на графский бал.

Эта новость подействовала на меня, как удар крепким снежком в лицо.

— Чудесно, — пробормотала я, откладывая золоченую картонку. — Когда вы его получили?

— Сегодня в три часа. Принес посыльный от графа!

— В три часа…

— Бланш, да что с тобой? — затеребила меня Анна. — Ты будто не рада. Это ведь потрясающе! Такое событие! Надо купить ленты, кружева, а мне нужны новые туфельки.

— И мне тоже, — пожаловалась Констанца. — У старых туфель уже потрепанный вид.

— Ах, да, — я вспомнила про заработок и протянула матери золотую монету.

— Золотой! — она радостно засмеялась. — Вот и туфли для вас, девочки!

— Может, лучше приберечь деньги? — спросила я. — Еще пять золотых, и Констанцу можно будет объявить невестой с приданым.

— И пропустить графский бал!? Ни за что! — Констанца надула губы.

— Нам лучше пойти на бал, потому что это шанс познакомиться с будущим мужем, — сказала Анна. — Матушка это понимает. Ведь так?

— С мужем… — пробормотала я. — Ну конечно…

— Ты сама всегда говорила, что главное — репутация, — продолжала Анна. — Если мы явимся на праздник нарядно одетые, то никто не вспомнит, что папочка не оставил нам денег.

— Он во всем виноват… — опять пробормотала я.

— Что? — не расслышала Анна.

— Говорю, что я вряд ли пойду на этот бал, — сказала я громко.

Матушка и сестры испуганно ахнули.

— Что это ты выдумала, Бланш? — возмутилась мама. — Приглашение отправлено для троих, отказываться неприлично!

— Граф заказал горы сластей в лавке господина Маффино, — сказала я, почти не покривив душой. — И делать их придется мне. Неделя работы на износ — тут же не до танцев и развлечений.

— Как жаль, — вздохнула Констанца, обнимая меня с одной стороны, а Анна, подсев с другой, поцеловала в щеку.

— Не грусти, — сказала Анна. — Мы можем тебе помогать. Я умею толочь марципан.

— В фарфоровой ступке размером с горсть, — засмеялась я. — Нет, мои дорогие сестренки, тут вы мне не помощницы. Легче сделать все самой, чем объяснять вам что и как.

— Лущить миндаль они вполне смогут, — сказала матушка.

— Мама! — вскричала Констанца. — Но от этого загрубеют пальцы! Как мы будем танцевать на балу у графа, если пальцы загрубеют? Нас примут за служанок, у которых руки в мозолях!

Я украдкой посмотрела на свои руки. Ногти коротко острижены, на ладонях — мозоли от постоянной работы пестом, и кончики пальцев шершавые. Меня и вправду можно принять за служанку.

— Все, пошла спать, — решительно поднялась я, доедая последний кусочек хлеба и стряхивая с себя обнимающихся сестер. — Господин Маффино просил прийти завтра пораньше.

Сестры засуетились, высказывая нежную заботу — каждая поцеловала меня на ночь, пожелав спокойных снов, и пообещала не шуметь, потому что они-то точно не смогут уснуть в эту ночь от волнения.

Оставив сестер волноваться на первом этаже, я поднялась на второй, где находились спальни, и разобрала постель, взбив перину и подушки. Я уже переоделась в ночную рубашку и готовилась нырнуть под одеяло, когда пришла матушка.

— Что-то случилось, Бланш? — спросила она.

— Нет, все хорошо, мама, — ответила я, надевая чепец.

— Кого ты обманываешь? — спросила она. — Ты как пришла, ни разу не улыбнулась. Что-то произошло?

— Совсем ничего, — мне даже не пришлось лгать, потому что и в самом деле — поцелуй и непристойное предложение от графа Конмора не заслуживали никакого внимания.

Я залезла в постель, укрылась до подбородка, и матушка подошла благословить меня на ночь.

— Что бы ни произошло, — сказала она, — завтра все изменится к лучшему.

— Ты говоришь это каждый вечер, — чтобы доставить ей удовольствие, я улыбнулась.

— И разве я не права? — матушка ущипнула меня за щеку. — Ну вот, ты улыбаешься — теперь это моя дорогая Бланш. Спи, приятных тебе снов. Когда-нибудь твои сестры оценят то, что ты делаешь ради них.

Легко сказать — спи. Но как уснуть, если веселая возня и писки сестер, перебирающих наряды, слышатся так, словно все происходит в комнате рядом. Сестры угомонились только после полуночи, но и забравшись в свои постели продолжали шептаться, фантазируя о великолепии графского бала.

Неудивительно, что утром я проснулась разбитая, как будто меня всю ночь гоняли палками. Анна и Констанца сладко посапывали, и я прошла на цыпочках к выходу, чтобы не разбудить их.

Матушка уже приготовила мне завтрак и поставила на стол гренки с сыром, земляничный джем и вареные яйца.

— Ты решительно настроена не ходить на бал к де Конмору? — спросила она, когда я положила салфетку на колени и принялась за еду.

— Мама, представь, на кого я буду там похожа. Неделя работы в лавке превратит меня в привидение. Я буду только зевать по углам.

— Бланш, — мать подсела ко мне и обняла за плечи. — Может, скажешь господину Маффино, что не станешь работать эту неделю?

Но я покачала головой:

— Я уже взяла задаток. К тому же, он тогда останется совсем один. Как справится с огромным заказом? И не надо думать, мама, что после графского бала все наши проблемы улетучатся. А после такого предательства господин Маффино может не взять меня обратно.

— Ты права, — матушка вздохнула. — И все же мне кажется, после этого бала в нашей семье все изменится. Все это похоже на сказку, не находишь? После смерти твоего отца нас никуда не приглашали, а тут — новогодний бал!

— Да уж, — ответила я, подбирая кусочком хлеба последние капли земляничного джема.

— Все же подумай, чтобы пойти с сестрами. Ты хорошенькая, у тебя неплохо язык подвешен, а улыбка — одно загляденье…

Вот говорить мне комплименты про улыбку сейчас точно не следовало!

— Мама! — сказала я недовольно, но матушка продолжала.

— …кто знает, может ты приглянешься госпоже графине. Наверняка, она тоже будет присутствовать, вместе с мужем. Она почти твоего возраста, вдруг вы подружитесь?

— Графиня? — переспросила я. — Жена графа де Конмор? Разве он женат?

— А разве нет? Мне казалось, он женился года два или три назад.

«Еще и греховодник! Прелюбодей!» — я бросила ложку на стол и начала обуваться.

— Бланш, ты сама на себя не похожа, — встревожилась матушка.

Я не ответила, поцеловала ее и вышла на улицу.

6

Снег шел по-прежнему. Наверное, зима решила явиться в наш город сразу и надолго. Тропинки между домами и улицы еще не чистили, и я утопала в снегу по колено.

Невольно взгляд мой обратился к башням графского дома. Они возвышались надо всем городом, и в верхних окнах горели огни. От этого сами башни, построенные в незапамятные времена из серого камня, казались черными великанами с горящими глазами. Такими же, каков был его хозяин. Я вспомнила о вчерашнем оскорблении, и снова разозлилась и разволновалась. Все в Ренне знали меня, но знатные господа никогда не оскорбляли домогательствами, а простолюдины не смеялись надо мной. И вдруг… Граф, конечно же, не знал, что я была дочерью сэра Авердина, который служил верой и правдой еще его отцу. Но что это за хозяин города, если он даже не знает о судьбе своих преданных вассалов?

Но беспокойство вызывало и другое. Мои собственные чувства. Вспоминая о поцелуе, я горела не только гневом. Что-то во мне предательски восторженно трепетало. Меня никогда еще не целовал мужчина, и я только от сестер слышала, как сладки мужские поцелуи. Поэтому теперь пыталась разобраться — понравилось мне или нет? Сам граф де Конмор был мне неприятен, его внешность ничуть не походила на образ благородного рыцаря, о котором мы с сестрами мечтали, читая баллады о героях прошлых лет. Но в тот момент, он оказался так близко, и наши губы соединились, не я ли встала на цыпочки, чтобы приникнуть к нему сильнее? Что со мной произошло в тот миг?

Все это сводило с ума, и я приступила к выпечке песочного печенья в растрепанных чувствах. Каким-то чудом мне удалось не испортить тесто и не сжечь выпечку, потому что мысли мои витали где-то очень далеко от лавки сладостей. Но когда мы с господином Маффино перешли к засахаренным фруктам в желейном льду, дело пошло легче, потому что тонкая работа меня увлекла.

Все таки это очень интересно — колдовать над мукой, маслом и орехами, превращая обыкновенные продукты в шедевры кулинарного искусства — тоненькие пирожные, сложенные в два слоя, между которыми скрывалась начинка из взбитых с сахаром сливок, или пышные бисквитные, пропитанные фруктовым сиропом и ромом. Такая работа требовала изящества, выдумки и огромного внимания.

Неделю перед балом я пропадала в лавке господина Маффино с раннего утра до полуночи, иногда даже ночуя на скамейке у входа, чтобы не терять драгоценные минуты отдыха.

Постепенно кладовые заполнялись всеми теми вкусностями, которые господин Синяя Борода планировал удивить гостей. Ароматы ванили и корицы пропитали мои волосы и одежду, и даже ночью я видела во сне, как вырезаю формочками тесто, посыпаю выпечку сахарной пудрой, просеивая ее через ситечко, и выскабливаю семена из стручков ванили.

Что касается жителей нашего города, то все словно сошли с ума — разговоры были лишь о предстоящем графском бале, нарядах и фейерверке, который обещал устроить граф де Конмор на торжестве. Торговля в лавках кружев и нарядов шла невероятно бойко, продано было даже то, что лежало на полках несколько лет, а свет в окнах модисток горел ночи напролет.

За два дня до бала, когда я усердно вымешивала тесто, сдобренное маслом и изюмом, а снежинки за окном роились особенно деловито, в лавку зашла госпожа Сплеторе, решившая купить орехов на развес.

Пока господин Маффино обслуживал ее, она щебетала, как райская птица, рассказывая последние новости:

— Говорят, что сам король настаивает на свадьбе, и он предлагал в жены де Конмору лучших невест королевства. Только граф хочет жену из тех мест, откуда сам родом. Так что бал по случаю новогодних праздников — всего лишь прикрытие. Кто-то из наших девушек по его окончании станет графиней де Конмор. Похоже на рождественскую сказку, не правда ли?

Я перестала месить тесто и уставилась на госпожу Сплеторе:

— Но разве граф не женат? Говорят, два года назад он женился…

— На леди Зстер Эвинари, — подтвердила наша посетительница. — Полгода назад она умерла, бедняжка. Граф выдержал положенные месяцы траура и снова вышел на охоту. Кого-то из красавиц Ренна принесут ему на съедение… как сладкий пудинг на серебряном подносе

— Небеса святые! — воскликнул Маффино. — А Бланш мне не верила!

— Отчего она умерла, вам известно? — спросила я.

— Кто же знает, отчего умирают жены Синей Бороды? — ответила госпожа Сплеторе, таинственно понижая голос. — Говорят, даже тела ее не нашли.

— Если не нашли тела, то граф не может считаться вдовцом, — ответила я, снова возвращаясь к тесту. — Так что либо предстоящая свадьба — пустые слухи, либо смерть графини была вовсе не таинственной.

— Можете мне не верить, — обиделась леди Сплеторе, — но все так, как я говорю! И на месте юных девиц в этом городе и их достопочтенных матушек я не слишком бы стремилась на этот бал.

— Получается, вас не пригласили? — спросила я, словно бы между делом.

Госпожа покупательница фыркнула, схватила покупку и вылетела из лавки стрелой. Господин Маффино рассмеялся:

— Ты ее сразу раскусила?

— Если тебя не пригласили на праздник, куда позвали половину города, лучший способ отомстить — придумать какую-нибудь ужасную сплетню. Вот она и придумала. И, собственно, даже придумывать ничего не надо, — сказала я. — Об этом и так все судачат.

— Но нам лучше сосредоточиться на штоллене с изюмом, — подытожил господин Маффино. — добавь еще мускатного ореха, мне кажется, что пряностей маловато…

Ах, штоллен! Разве может быть что-то лучше ароматного, сладкого штоллена, который выпекают лишь раз в году? Нежный, как бисквит, с изюмом и миндалем, как кулич, с анисом, корицей и гвоздикой — как пряник, а сверху он густо осыпается сахарной пудрой — белой и легкой, как падающий снег. Первый, третий, пятый, пятнадцатый… И к тому времени, как из печи начал истекать божественный аромат готовой выпечки, мы с господином Маффино напоминали парочку изможденных пилигримов, проделавших пешком путь из Святой земли до Бретани.

Накануне бала я пришла домой, не чувствуя ног. К тому же я несколько раз выскакивала на улицу, распотев перед этим у печи, и сейчас у меня саднило горло. Хотелось выпить горячего молока и завалиться в постель, потому что завтра предстояло отправлять сладости в графский дом — а это тоже нелегкая работа, хотя граф и распорядился прислать нам двадцать носильщиков.

Когда я открыла двери, то увидела двух прекрасных леди в нежно-голубых туалетах. Констанца и Анна вертелись перед старым зеркалом, хвастаясь обновками, а матушка смотрела на них с улыбкой.

— Как мы тебе, Бланш? — закричала Констанца, хватая меня за руки и начиная кружить по комнате, словно уже танцуя на паркетном полу.

Мои натруженные ноги тут же отозвались стоном, но я не могла обидеть сестру и сказала с улыбкой:

— Тебе очень идет этот цвет — локоны кажутся по-настоящему золотыми.

— А мне идет? — подскочила Анна.

Ее волосы были потемнее, и платье ей подобрали более насыщенного тона — у матушки всегда был отличный вкус. Я похвалила и ее наряд, и хотела подняться в спальню, но матушка преградила мне дорогу:

— Оценила два платья — оцени и третье, — сказала она, подталкивая меня к креслу, которое специально передвинули в угол, чтобы я его не сразу заметила.

На кресле лежало бальное платье — розовое, двухслойное, легкое и нежное, как летний рассвет. Нижний слой — из шелка, верхний — из шифона, прошитого серебряными нитями. Шелковая роза прикреплена к лифу, два розовых бутона пришпилены к поясу.

Платье было прекрасно и после всех полотенец, фартуков, салфеток и упаковочных листков кондитерской казалось волшебным туманом. Чем-то совсем не подходящим мне.

— Оно великолепно, не правда ли? — спросила матушка. — И прекрасно тебе подойдет. Я сама подгоню его по твоей фигуре, и мы сэкономим на швее.

Но на меня новое платье произвело гнетущее впечатление, и матушка не могла этого не заметить, в то время как Анна и Констанца опять начали танцевать перед зеркалом.

— Ты не рада, Бланш? Тебе не нравится? — спросила матушка с тревогой.

— Оно красиво, — сказала я. — Но ты зря потратила деньги. Я не пойду на бал.

— Хватит упрямиться. Тебе надо пойти вместе с сестрами.

— Мама! — только и сказала я, и убежала в спальню, чтобы никто не увидел слез, которые против моей воли готовы были пролиться.

Но матушка не пожелала оставлять меня одну и поднялась за мной.

— Что случилось, Бланш? Отвечай немедленно!

Всю правду ей знать не было необходимости, но кое-что можно было объяснить.

— Так получилось, что граф де Конмор видел меня в лавке господина Маффино, когда делал заказ на праздник, — сказала я как можно безразличнее. — И принял за служанку. Мы не очень изящно поговорили. Будет неправильным, если я после этого заявлюсь к нему, как благородная леди.

Некоторое время матушка обдумывала мои слова, а потом решительно воспротивилась:

— Это не может быть причиной. Насколько я знаю, граф — рассудительный и воспитанный человек, даже если он узнает тебя, все равно не упрекнет даже взглядом.

«Воспитанный, если дело не касается смазливых простолюдинок», — подумала я, но вслух сказала:

— Не только мне, но и графу будет неприятно. Чего доброго, он посчитает, что надо извиниться. Мы же не хотим, чтобы хозяин праздника чувствовал себя неловко?

— Неловко? Да что ты, Бланш! Если он захочет перед тобой за что-то извиниться — это не самое страшное, что случается в жизни. Да он и не узнает тебя, так что не волнуйся. Господа его уровня никогда не обращают внимания на служанок.

«Вот это едва ли», — снова неуважительно подумала я.

— К тому же, бал не сошелся клином на милорде графе, — матушка взяла меня за руки и ласково сжала. — Вернулся Реджинальд, и он спрашивал о тебе.

7

— Реджи? — переспросила я невольно. — Когда он вернулся?

— Сегодня. И сразу нанес нам визит. К сожалению, тебя не было дома.

— Ты сказала ему, что я работаю в лавке?!

— Сказала.

— Мама!

— Не пугайся так, он отнесся к этому с пониманием. И сказал, что хотел бы встретить тебя на балу у графа, он тоже приглашен.

— Надеюсь, не в качестве возможной невесты? — пробормотала я.

— Что ты сказала? — не расслышала матушка.

— Нет, ничего, — сказала я громко. — Что ж, отличная новость, что Реджи вернулся. Но моего решения это никак не изменит.

— И все же я настаиваю, — матушка ласково погладила мои руки — в пятнах от вишен, с огрубевшей кожей на кончиках пальцев. — На балу будет много молодых людей — граф позаботился, чтобы кавалеров хватило всем любительницам потанцевать. Кто знает — вдруг кто-то из них станет твоей судьбой. К тому же, Реджинальд… Я помню, вы очень нежно относились друг к другу.

— Мы были просто детьми, — возразила я.

Но помимо воли воспоминания унесли меня в те далекие дни, когда все было хорошо и легко, и папа еще был с нами, и мы жили в большом загородном доме, по соседству с Оуэнами, и Реджинальд — их единственный сын, каждое утро швырял камешки в окна нашей спальни, вызывая меня и сестер для милых детских игр.

Впрочем, не всегда игры были милыми, и порой мы возвращались домой с расцарапанным носом и в синяках, если Реджинальду приходила в голову идея обследовать старую мельницу или устроить качели на дереве, росшем на краю оврага.

Он был большой выдумщик, Реджинальд. И как же я горевала, когда сэр Оуэн решил продать дом и перебраться в столицу, потому что устроил сына пажом к герцогу.

В вечер перед отъездом Реджи вызвал меня из дома, схватил за руку и побежал к старому дубу, увлекая за собой. Там он показал вырезанные на коре наши имена — Бланш и Реджинальд, одно возле другого, и сказал, что обязательно вернется в Ренн и женится на мне. Мы поцеловались с ним там, под дубом, и даже клялись помнить друг друга… Мне было двенадцать, Реджи — на год старше. Совсем дети. Что значат детские клятвы? И поцелуи? После смерти отца мы продали дом и переехали в Ренн, в черту города. С тех пор я ни разу не встречала своего товарища по играм, и не бывала у старого дуба. Но надо думать, наши с Реджи имена и по сию пору были там — палимые солнцем, поливаемые дождями, но вырезанные рядом.

— Он стал таким красивым — Реджинальд, — матушка поцеловала меня в лоб и подоткнула одеяло. — Высокий, широкоплечий. И у него тоже очень славная улыбка.

— Мама, мы были детьми…

— Иногда детская любовь — самая крепкая. Поэтому ложись спать и отдохни хорошенько, чтобы на завтрашнем балу не было никого прекраснее моей милой Бланш.

8

Отдохни хорошенько!

Я вскочила с третьими петухами, нашаривая в темноте платье и чулки, и стуча зубами от холода, потому что печь еще не топили. Всю ночь мне снилось, будто я на графском балу, танцую с Реджинальдом, но вдруг обнаруживаю, что стою посреди зала в заплатанном платье, перепачканная взбитыми сливками и карамельным сиропом. Я просыпалась в ужасе и думала, что ни за что не отправлюсь в дом графа.

К полудню, когда все конфеты и пирожные были отправлены по назначению, я села на скамейку и вытянула гудевшие ноги. После такого и ходить будет тяжело, не то что танцевать. Танцевать… Но я ведь решила, что не пойду на прием в дом графа.

Господин Маффино появился наряженный в красный камзол, с шелковым шарфом зеленого цвета, обмотанным вокруг короткой шеи в три раза. У меня попросту рот открылся от этой картины, а господин Маффино приосанился, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Куда это вы собрались? — только и спросила я.

— На бал, конечно же! — почти обиделся Маффино. — Я тоже приглашен. И тоже холостяк, как и милорд де Конмор. Если он намерен обзавестись невестой, может и мне повезет.

— Никто не согласится стать вашей женой, — сказала я скорбно.

— Почему это? — испугался господин Маффино. — Я в самом расцвете лет и очень недурен!

— Никто не согласится, — продолжала я, — потому что выйти за вас — это значит через два года растолстеть. Кто сможет устоять перед вашими бриошами?

— Вечно ты надо мной подшучиваешь, насмешница! — он вынул из кармана надушенный платок, приложив его к щекам и подбородку.

— Запах корицы это не перебьет, — напророчила я.

— Пора бы тебе домой, — сказал он с досадой. — Гости начнут прибывать через два часа, а ты даже не причесалась. Не забудь только забросить корзинку Вильямине.

— Не волнуйтесь, передам ей ваш подарок с наилучшими поздравлениями, — ответила я.

Вильямина была городской прорицательницей. И хотя церковь запрещала ходить к гадалкам, ведуньям, колдунам и прочей темной братии, весь город бывал у нее — разумеется, все тайно.

Что касается господина Маффино, он был ее ярым поклонником. В свое время Вильямина нагадала ему, что он разбогатеет, если отправится на юг изучать тонкое поварское искусство — так и произошло. И с тех пор он отправлял ей подарки каждый новый год, как родной мамочке.

В корзинке, что была приготовлена в этот раз, лежал хороший кусок окорока, свежее сливочное масло, круглая пшеничная булка и кулек самых лучших шоколадных конфет. Я сама делала их — с марципанами и ликерами.

Набросив накидку, я зашагала по заснеженным улицам в сторону дома. Господин Маффино был прав — я даже не причесывалась сегодня. А вот мои сестренки, наверняка, умылись сывороткой — чтобы кожа была белее, натерли волосы кусочком шелка — для блеска, и с самого утра жевали мятные пастилки для свежести дыхания. Реджи увидит меня рядом с ними и разочаруется.

Я вздохнула и ускорила шаг.

Вильямина жила в покосившемся доме с кривой трубой, совсем недалеко от нас. Поэтому-то господин Маффино и поручил мне эту почетную миссию — сам торопился в графский дом, чтобы проследить за сервировкой столов.

Окно на втором этаже было занавешено красной шторой, и это был знак, что Вильямина принимает посетителей, и беспокоить ее нельзя.

Я вошла в дом и уселась на лавку возле самых дверей, поставила корзину на колени и приготовилась ждать, когда прорицательница освободится.

Мне было слышно бормотание старухи, но слов я не разобрала, да и не слишком вслушивалась. Но монотонный голос Вильямины, тепло от камина и усталость сделали свое дело, и я задремала, явственно увидев паркетный пол в доме графа, услышала музыку и голос графа — он был чем-то недоволен, и его низкий властный голос перекрыл даже дивный полонез, который исполняли музыканты.

— …так и скажи, что никогда!

Открыв глаза, я попеняла себе, что слишком много думаю о бале, раз вижу его во сне и слышу графский голос. А голос де Конмора не утихал:

— Кто согласится на такое? Кто?!

Нет, это не сон.

Я вскочила, прижимая корзину к груди. Сомнений быть не могло — этот голос я узнала бы из тысячи. У Вильямины был сам граф!

Ступени на лестнице заскрипели, я заметалась по комнате, не сообразив, что лучше всего было бы выскочить за дверь, и драгоценные секунды были упущены.

— Согласится или нет — не мое дело, красавчик! — раздался надтреснутый голос Вильямины. — Только я тебе всю правду сказала!

— Старая шарлатанка! — ответил граф грубо.

Не придумав ничего лучшего, я встала за камином, вжавшись в стену, и затаила дыхание.

Посетителем и в самом деле оказался де Конмор. Хотя он и озаботился надеть маску, я узнала его по меховому плащу, длинным черным волосам и бороде. Мое укрытие оказалось ничтожным, и как я ни пыталась остаться незамеченной, он увидел меня. Глаза из-под маски так и сверкнули, но он не замедлил шага, и не вышел — а вылетел из дома прорицательницы, хлопнув на прощанье дверью. С потолочных балок слетела сажа, и со второго этажа спустилась Вильямина — наряженная для приема знатного гостя в красную юбку с продольными черными полосами, мужской бархатный камзол — порядком засаленный и протертый на локтях, и головной платок, который она повязывала на восточный манер — тюрбаном.

Прорицательница хихикала, потирая сухонькие ладошки, и сразу высунулась в окно, провожая гостя. В комнату дохнуло холодом и свежестью снега.

— Браслетик не потеряй! — крикнула старуха, продолжая посмеиваться. — Вдруг да найдешь, кому его подарить!

— Госпожа, — позвала я ее.

— Кто тут еще? — она закрыла окно и уставилась на меня подслеповатыми глазами.

— Это Бланш Авердин, — сказала я, почтительно кланяясь.

— А! Белозубая улыбка! — узнала меня Вильямина. — Зачем пришла? Хочешь погадать на богатого жениха?

— Вовсе нет, — засмеялась я. — Господин Маффино присылает вам скромный подарок в честь нового года, просит помнить и заверяет, что сам вас никогда не забудет.

— Балабол Джордж прислал гостинцы? — старуха взяла корзину и принялась рыться в ней. — А конфеты есть?

— Самого лучшего качества, — заверила я ее. — Я сама приготовила их только сегодня утром. Кушайте на здоровье.

— Точно не хочешь, чтобы я погадала? — спросила Вильямина, сразу засовывая в рот сладости. — Погадаю бесплатно, не зря же ты тащилась в такую даль.

— Ну что вы, госпожа! Вы позабыли, что мы теперь живем рядом с вами? Всего-то в двух улицах…

— А, ведь твой папаша помер, — вспомнила она. — Так тем более надо разложить карты! Твои сестрюльки, поди, тоже не замужем?

— Они идут на графский бал и надеются, что там им повезет.

Старуха что-то пробормотала с набитым ртом, я ничего не поняла и на всякий случай снова поклонилась:

— Ну, я пойду, доброго вечера.

— Подожди, я тебе кое-что скажу, Бланш Авердин, — старуха прожевала конфету и заговорила чистым, ясным, совсем не старческим голосом. — Когда встретишь что-то страшное — то не бойся. Все страхи человек придумывает сам, и они крепко сидят у него вот тут, — она постучала себя по лбу указательным пальцем. — Хорошо, когда хватает ума победить собственные страхи, а если ума нет… — она развела руками и покачала головой. — Поэтому ничего не бойся, и все страхи исчезнут.

Я не сразу нашлась с ответом на эту странную речь, но потом поблагодарила:

— Спасибо, госпожа. Все, что вы сказали, я сохраню в памяти. Еще раз доброго вечера!

— Иди, иди, миледи, — сказала старуха и засунула в рот еще одну конфету.

Я направилась домой, посмеиваясь над чудаковатой старухой. В предсказания я не верила ни на грош, и меня позабавило, что граф де Конмор бегал в наш бедный квартал. Интересно, о каком браслете говорила Вильямина? Кому граф должен был его подарить? Шла ли речь о той самой девице, которая истерзала его душу?

Размышляя об этом, я добралась до своего дома, и едва переступила порог, как очутилась в незнакомом разноцветном мире, где все вертелось, кружилось, благоухало духами и шипело раскаленными утюгами. Две девушки, призванные помощницами в этот волнительный день, стояли перед Анной и Констанцой, подрубая подолы платьев. Матушка, облаченная в новое платье из черного шелка, укладывала золотистые локоны Констанцы в затейливую прическу. Из-за нехватки средств пришлось отказаться от услуг парикмахера. Крохотная диадема с жемчужинами — украшавшая еще нашу бабушку, придала облику Констанцы аристократизма и изящества. Анна осталась без фамильных украшений, но ее волосы матушка украсила шелковой розой, и получилось очень даже неплохо.

— Вот и ты, Бланш! — матушка бросила на меня рассеянный взгляд. — Причешись, я сделаю прическу и тебе.

— Мама, мне бы не хотелось… — начала я.

Но матушка перебила меня:

— Нам придется лгать графу, что ты лежишь с приступом мигрени?! Не будь кокеткой, Бланш! Я подшила твои туфли, они на столе.

Я со вздохом взяла свои потрепанные туфельки. Когда-то они были новенькими, атласными, с жемчужными розетками. Матушка постаралась придать туфлям приличный вид, но все равно их унылость резко контрастировала с новизной платья. Если только не подшивать подол, чтобы обувь не была видна?

Констанца и Анна щебетали, как малиновки, а у меня было тяжело на душе, и совсем не радостно на сердце. С большим удовольствием я осталась бы дома, но строгий взгляд матушки заставил подчиниться.

Причесавшись и умывшись, я надела нижнюю рубашку — на тонких бретельках, и при помощи девушек нырнула в розовое облако, которое мне поднесли. Платье было немного широковато в талии, но матушка тут же зашила его по спинке, да так, что я еле могла вздохнуть. С моей прической у нее было куда меньше забот, чем с прическами сестер — она просто приподняла мои темные кудри на затылке, оставив концы свободно падать на плечи и спину.

— Надо чем-то украсить волосы, — матушка отцепила от пояса платья бутоны роз. — Вот, они прекрасно подходят. Очень нежно и ярко.

— Благодарю, мама, — сказала я, разглядывая собственное отражение.

Там, в зеркале, отражалась незнакомая девушка — тонкая и изящная. Даже удивительно, что этой девушкой была я. Казалось, бесконечно много лет мое отражение не радовало меня так, как сегодня. Пожалуй, я чересчур бледна, но в моде аристократическая бледность, так что это к лучшему. По крайней мере, Реджинальд не будет разочарован, увидев меня.

— Реджинальд будет очарован, — сказала мама мне на ухо, будто прочитав мои мысли.

Я застенчиво улыбнулась, и отражение в зеркале ответило мне улыбкой. Господин Маффино сравнивал мои зубы с очищенными ядрышками миндаля. Что ж! Они и вправду белоснежные, и ровные — загляденье, а не зубы. Улыбнувшись посмелее, я продемонстрировала улыбку во всей красе. Почему бы и нет? Кто знает, что ожидает нас на этом балу? Новогодние праздники для того и существуют, чтобы чудеса приходили в нашу обыденную жизнь.

Настроение улучшилось, как по волшебству, и в коляску, снятую напрокат, я садилась с самыми радужными предчувствиями. Матушка говорит, что под новый год заветные желания сбываются. У меня не было заветного желания. Вернее — было много желаний, и все они казались мне чрезвычайно важными. Но если даже судьба не осчастливит меня их исполнением, я все равно надеялась, что случится что-то хорошее. Встреча с Реджинальдом — это уже хорошо. Любопытно, каким он сейчас стал?

9

— С ума сойти, — сказала матушка, когда наша скромная карета остановилась у парадного входа в дом графа. — Я уже забыла, когда бывала здесь в последний раз.

— А Бланш бывает часто, — сказала бесхитростная Констанца. — Там ведь красиво, да?

— Говорят, там паркетные полы, — сказала Анна, вопросительно посмотрев на меня.

— Я бывала в доме графа, но не с парадного входа, — напомнила я сестрам. — Но полы там, действительно, паркетные.

Слуга открыл дверцу и опустил лесенку, помогая выйти из кареты сначала матушке, потом моим сестрам, а потом и мне. Констанца стремилась поскорее войти в дом, потому что стеснялась поношенной накидки, но нам пришлось уступить дорогу семейству судьи Ренна. Матушка придержала за локоть прыткую Констанцу, и мы четверо поклонились, пропуская самого судью, его жену, наряженную в великолепную бархатную накидку, отороченную вокруг капюшона мехом, и дочь судьи — леди Аларию. Она была старше меня всего на полгода, но у нее точно не было недостатка в женихах. На ней тоже была бархатная накидка, только без меховой оторочки. И можно было только позавидовать, представив, какое прекрасное платье скрывалось под этой накидкой.

Проходя мимо нас, Алария посмотрела на меня презрительно — мазнула взглядом, как по служанке, вздумавшей вырядиться в господское платье.

Гостей встречал не хозяин дома, а лорд Чендлей с супругой. Они тепло приветствовали нас и были особенно милы с Констанцей, похвалив ее красоту.

— Держитесь вместе, девочки, — посоветовала матушка, когда мы пошли в дамскую комнату, чтобы снять верхнюю одежду и поправить прически, — этот дом такой огромный, что можно потеряться.

Мы приехали точно к назначенному часу, и у зеркал уже было не протолкнуться.

Леди Алария была окружена такими же юными леди, которые восторгались ее прекрасным платьем. Особенно всех восхитила такая деталь туалета, как цепочка вместо пояса вокруг талии.

— Это так нежно! — щебетали девушки. — Так тонко!

— Сама королева носит такую, — похвалилась Алария.

Я тоже подошла посмотреть, потому что это и в самом деле было очень красиво. Алария вдруг потянула носом, оглянулась, и, увидев меня, широко распахнула глаза:

— Это вы, леди Бланш? Давно с вами не виделись. Выглядите чудесно… От вас пахнет шоколадом и ванилью…м-м-м! Какой приятный аромат! Что это за духи? Столичные? Последняя мода?..

Девушки вокруг засмеялись, шутка показалась им необыкновенно смешной. Матушка не позволила мне ответить — подошла и взяла под руку:

— Пойдем, Бланш, поправлю тебе прическу, — сказала она ласково и увела меня в сторону.

— И как только таких пускают в приличные дома, — сказала Алария словно между делом и не о нас, поворачиваясь к подругам.

— Не расстраивайся, — прошептала матушка мне на ухо, — она глупа, но ссориться с ней было бы еще глупее.

— К тому же, от меня и в самом деле пахнет ванилью, — засмеялась я, но смех поучился невеселым.

Мы постарались не задерживаться в дамской комнате и поскорее перешли в зал, где музыканты уже настраивали инструменты.

Это была самая красивая и богатая комната, какие только мне приводилось видеть. Пол здесь был паркетный, а люстры — кованые, в виде виноградных лоз искусного переплетения. Малиновые портьеры спускались от потолка до пола, и горели тысячи свечей. Слуги уже расставляли на маленьких столиках закуски, сладости и графины с вином, чтобы каждый мог подойти и взять, что душа пожелает. Это было новшество — отдельные столики без стульев. Некоторые гости — те, кто постарше, принялись ворчать, что лучше было бы по-старинке, но увидев вдоль стен мягкие диваны, кресла и стулья, сменили раздражение на милость.

— Сколько свободного места! — восхитилась Констанца. — Я буду танцевать всю ночь!

Мы встали в стороне, но не совсем в углу, и смотрели, как прибывают гости.

Не все приглашенные оказались столь же спесивы, как Алария. Многие подходили к нам засвидетельствовать почтение, разговаривали с матушкой и были чрезвычайно любезны.

Разумеется, в основном разговоры вертелись вокруг де Конмора, и все повторяли одно и то же: снова вдовец, снова решил жениться. Леди Медоус, делая необыкновенно таинственное лицо, сообщила, что граф овдовел при крайне странных обстоятельствах. А леди Тэмзин под страшным секретом поведала, что в столице о графе ходили дурные слухи — якобы он привораживает девушек какими- то снадобьями, ни одна не может ему отказать. Нам с сестрами не полагалось слушать подобные разговоры, но хотя мы и стояли поодаль от взрослых дам, все равно слышали их болтовню до последнего слова. Матушке было неловко, и она попыталась свести все на шутку:

— Может, юные леди не могут отказать его богатству?

— А он и правд очень богат, — произнесла леди Медоус. — Стал особенно богат после смерти последней жены.

— Она была седьмая по счету, бедняжка! — воскликнула леди Тэмзин, но в это время распорядитель бала встряхнул трость, увешанную бубенчиками, привлекая внимание гостей.

— Граф де Конмор приветствует вас! — объявил распорядитель.

Двустворчатые двери распахнулись, и появился хозяин торжества.

На нем был все тот же черный с серебром камзол, который я уже видела однажды, и даже ради праздника граф не сбрил бороду. Я подумала, что он нелепо выглядит среди щеголеватых гостей в разноцветных нарядах, и вдруг пожалела его. Наверное, ему также неловко находиться здесь, как и мне. Он был так не похож на остальных, так выделялся из пестрой толпы, что я всем сердцем ощутила его одиночество. Возможно, очередная женитьба — способ избавиться от одиночества, а не преумножить богатства?

Но я тут же убедилась, что ошибаюсь.

Граф не испытывал никакой неловкости. Он поклонился гостям с изяществом и достоинством, и произнес небольшую приветственную речь. Говорил он громко, хорошо поставленным голосом и прекрасно владел собой на публике, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, чтобы никто из приглашенных не почувствовал себя обделенным вниманием. Я постаралась незаметно шагнуть за спину Констанцы, желая спрятаться.

Мне не повезло, и я столкнулась с Аларией, которая как раз решила выйти вперед, чтобы встать в первом ряду. Я наступила ей на ногу, и леди громко вскрикнула.

— Какая же вы неуклюжая, леди Бланш! — сказала она укоризненно.

Конечно же, все сразу обернулись в нашу сторону.

Я пробормотала извинения, молясь, чтобы граф не заметил меня, а если заметил — то не узнал бы.

Закончив речь, граф приказал музыкантам играть, а сам подошел к судье и его супруге. Алария поспешила к родителям, и вскоре уже стояла перед де Конмором, кланяясь и улыбаясь уголками губ, как и положено воспитанной благородной девице.

Мои же сестры обсуждали графа. Впрочем, этим занималась сейчас половина зала, а вторая половина старалась подобраться к господину Ренна поближе, чтобы заговорить с ним.

— Это — граф де Конмор?! — воскликнула Констанца, ничуть не заботясь, что ее могут услышать. — Какой он страшный!

Матушка тут же ущипнула ее, но сестра не унималась:

— Но он страшный! Бородатый! Фу! Неужели у него нет цирюльника?

Анна тоже смотрела на графа во все глаза. Но ее больше разочаровало, что борода была все-таки черной, а она ожидала синюю, о чем не преминула заметить.

— Думаете, он действительно очаровывает женщин приворотными зельями? — спросила она. — Леди Сплеторе говорила, что стоит ему подмешать это зелье в вино, как ни одна девица не может ему отказать. Она рассказывала, что при дворе короля многие девицы стали вовсе не девицами после того, как испили с графом из одного бокала.

Матушка возмущенно ахнула, шокированная, что ее благовоспитанная дочь рассуждает на столь фривольные темы.

— Леди Сплеторе очень много говорит, — поспешила вставить я. — И не всегда то, что соответствует действительности.

Но мне сразу вспомнились визит Сильвани и сладковатый аромат незнакомой пряности. Нет дыма без огня — так говорят. Может и в сплетнях есть зерно правды?

— Он пугает, но и притягивает, — сказала Анна. — И не поймешь, чего в нем больше — страшного или притягательного. Какой интересный человек. Ты не находишь, мама?

— Всякий человек, наделенный властью и богатством, кажется интересным, — засмеялась матушка. — Но вам, юные леди, я бы посоветовала обратить внимание на молодых людей попроще.

— Я бы не посмотрела на графа, останься он последним мужчиной на свете! — горячо заявила Констанца.

— Не слишком умно, — заметила матушка.

— Зато правдиво! — не сдалась моя сестра.

Но матушка нежно потрепала ее по щеке:

— Правда в том, что вы, мои девочки, ему не пара.

10

— Конечно, не пара, — подтвердила Констанца. — Мы ведь красивые!

— О да! — согласилась матушка. — И совсем небогатые!

Констанца сделала вид, что не расслышала и огляделась, нетерпеливо пристукивая носком туфельки по паркетному полу:

— Когда уже начнутся танцы? У меня ноги горят, как я хочу танцевать!

— Терпение, моя милая, прояви терпение, — посоветовала матушка. — Думаю, танец холостяков скоро объявят.

— Нам надо встать поближе к середине зала, чтобы нас заметили и пригласили, — Констанца схватила меня и Анну за руки и смело вышла почти на середину.

Справа от нас расположилась леди Алария со своими подругами. Графа нигде не было видно, и леди Алария заметно скучала. Наше появление немного развеяло ее скуку.

— Вы прекрасно выглядите, леди Констанца! — позвала она. — Вы ждете кавалера, который пригласил бы вас на первый танец? Присоединяйтесь к нам, так у вас будет больше шансов.

Мы с Анной переглянулись, а Констанца не распознала насмешку и радостно вспорхнула с места, вливаясь в толпу подруг леди Аларии. Нам с Анной ничего не оставалось, как тоже подойти ближе.

Музыканты заиграли бравурнее вступление, и все незамужние девушки, находившиеся в зале, заволновались. Первый танец — это важно. Во время первого танца надо показать себя во всей красе, потому что второго шанса потанцевать у тебя может и не быть, если никто больше не захочет тебя приглашать. А во время первого танца распорядитель бала строго следит за тем, чтобы каждая незамужняя барышня была приглашена.

Есть и другое, о чем шепчутся девушки, мечтая о первом танце на балу. Говорят, кто пригласит тебя в первый раз — тот напророчит тебе всю жизнь. Пригласит молодой красавец — и муж будет молодым и красивым. Пригласит женатый — будущий муж станет изменять, а если пригласит коротконогий и неприятный лицом… То и замуж выйдешь за смешного урода.

Именно поэтому все девушки с трепетом и волнением ждали первого приглашения. Что касается меня, я была на подобном празднике только один раз — когда мне исполнилось четырнадцать, и папа был еще жив. Но до шестнадцати лет не полагается танцевать — ты просто сидишь рядом с матушкой и завидуешь старшим сестрам. Что же ждет меня сейчас? Я попыталась убедить себя, что не верю в глупые суеверия. Какая разница — кто пригласит? На мою жизнь это приглашение не окажет никакого влияния.

Первых счастливиц уже разбирали кавалеры. К Констанце подошел высокий юноша, красивый, как языческий бог, и моя сестра, покраснев от удовольствия, изящно положила свою белую ручку в его ладонь.

— Смотрите, граф пригласил дочь лорда Чендлея, — сказала одна из девушек.

Алария сказала равнодушно, передернув плечами:

— Это просто жест вежливости. Посмотрим, кого милорд пригласит во второй раз — вот это будет его истинным желанием.

Почему-то слова Аларии задели, хотя — какая мне разница, кого приглашает граф?

— Леди Доротея очень мила, — сказала я. — Почему вы думаете, что граф танцует с ней по принуждению?

— О, по-моему, вас тоже хотят пригласить, леди Бланш, — сказала Алария, указывая пальчиком за мою спину.

Я обернулась с колотящимся сердцем, ожидая если не чуда, то хотя бы его отголоска. Реджинальд?.. Или…

Сначала я никого не увидела, потому что искала лицо мужчины, решившего пригласить меня на танец, на уровне своего лица.

Но острожное покашливание заставило опустить взгляд.

Передо мною стоял господин Маффино в своем ужасном красном камзоле, которым он так гордился. Только зеленый шарф сейчас сбился комком, а лицо торговца выражало настоящий ужас.

Алария засмеялась звонко, как серебряный колокольчик, а я покраснела, не понимая, зачем хозяину лавки надо было ставить меня в такое нелепое положение, приглашая на первый танец.

— Господин Маффино! — только и смогла я прошептать укоризненно.

Но вместо того, чтобы подать мне руку, лавочник соединил ладони в молитвенном жесте и забормотал:

— Леди Бланш! Позвольте на два слова… Только на два слова…

Я последовала за ним, потому что находиться в компании Аларии дальше было невозможно. Сейчас она начнет потешаться надо мной, а ответить ей я не смогу, потому что матушка просила не ссориться.

— Что случилось? — спросила я у господина Маффино крайне нелюбезно.

— Бланш, ты должна помочь, — он промокнул лоб, с которого пот катил градом. — Безе… они погибли!..

— Безе?

Хрустящие пирожные, которые я за два дня до этого готовила с таким тщанием и осторожно раскладывала в плетенки? Погибли?..

— Только этого не хватало, — вздохнула я. Видно, не судьба мне была танцевать танец холостяков. Что ж, придется смириться. — Идемте, посмотрим, что там стряслось.

Мы постарались покинуть танцевальный зал незаметно, а потом бегом бросились в кухню. Плетенки с безе стояли на столе, уже открытые, и слуги вынимали из них поломанные белоснежные полусферы.

— Как же такое могло случиться? — мне оставалось лишь всплеснуть руками, потому что все мои труды по взбиванию белков и отсаживанию на противень одинаковых комочков объемом в одну чайную ложечку, пошли прахом. — Да тут и сотни целых не наберется!

— Бланш, придумай что-нибудь! — господин Маффино вцепился себе в волосы. — Безе вписаны в расчет! Представь, что будет, если я их не подам?!

— Уверена, милорд граф этого и не заметит, — проворчала я, но надела и подвязала фартук, который мне протянули.

Осмотр корзин дал неутешительный результат. Чтобы подать две тысячи безе, как планировалось — об этом не могло быть и речи. Вытряхивая белую крошку в серебряные тазы, я лихорадочно размышляла, как скрыть жалкий вид поломанных пирожных. Может, склеить их кремом?..

— У вас есть сливки? — спросила я повара.

— Нет, леди, осталась только сметана, — ответил тот.

— Хм… сметана… — я задумчиво смотрела на погибшие безе, а господин Маффино боялся побеспокоить меня хоть словом, замерев наподобие статуи гнома из Реннского парка. — Хорошо, пусть будет сметана!

— Ты что-то придумала? — оживился Маффино.

— Да, — коротко ответила я, — мы сделаем сметанный крем и польем безе, как торт. Украсим шоколадом и орехами — и никто не увидит, что они сломаны.

— Польем сметанным кремом? — Маффино наморщил лоб, представляя, как это будет выглядеть.

— Сделаем их порциями на четырех человек, — командовала я. — Кладите безе, прослаивая кремом, в три ряда, сверху. Я сделаю глазурь.

Через минуту кухня превратилась в настоящее поле боя по спасению погубленных пирожных. Господин Маффино давал указания по приготовлению крема, а я разбила деревянным пестом куски питьевого шоколада и побросала их в кипящее молоко. Зерен ванили у нас не было, а бежать за ними в лавку было бы слишком долго, но я понадеялась, что аромата ванили хватит за счет самих безе, а шоколад будет хорош и такой — густой, с терпким ароматом горечи, он прекрасно сбалансирует сладость пирожных и кислинку, присутствующую в сметане.

Вскоре был готов крем — легкий, пышный, и господин Маффино собственноручно обмазал им каждую порцию торта, сетуя, что десерту не хватает изысканности во внешнем виде. Одна порция предназначалась для пробы, и ее-то мы первой полили растопленным шоколадом и посыпали толчеными орехами. Маффино взял чистую ложку, зачерпнул на ее кончик хрустящее безе в облаке крема, с шоколадными каплями и золотистыми ядрышками орехов, и осторожно попробовал новое кушанье.

По мере того, как он жевал, лицо его прояснялось и вскоре выразило полный восторг:

— Он похож на каменные плиты, но такой легкий! Он как зимний поцелуй! Ты — чудо, Бланш!

— Конечно, чудо, — пробормотала я, развязывая фартук. Бросая фартук на лавку, я повернула голову и увидела графа де Конмора. Никем не замеченный, он стоял в коридоре и смотрел на нашу суету по спасению сладостей. Давно ли он наблюдает за нами?!

Поймав мой взгляд, граф вопросительно поднял брови и небрежно сложил руки на груди, словно выказывая удивление по поводу моего странного для благородной девушки занятия, и я резко отвернулась, закусывая губу. Я совсем не мечтала, чтобы после всего, что произошло, граф увидел меня в фартуке, перепачканную сахарной пудрой, красную от кухонного жара — и это во время предновогоднего приема, когда все остальные леди танцуют и любезно улыбаются кавалерам.

— Давай так и назовем его, Бланш? — заливался соловьем господин Маффино соловьем. — Зимний поцелуй!

— Нет, мы назовем этот торт по-другому, — сказала я сквозь зубы.

— Как же? — удивленно спросил торговец.

— Вы же сказали, что торт похож на каменные плиты? Пусть будет торт «Развалины графского замка»! — выпалила я.

Позади раздался смешок, но когда я оглянулась — в коридоре уже никого не было. Граф исчез так же бесшумно, как и появился.

Прежде, чем вернуться, я придирчиво рассматривала собственное отражение в зеркале — не хватало еще появиться перед гостями перепачканной сахарной пудрой или с шоколадным пятном где-нибудь на платье. Но все было в порядке, и я проскользнула в зал, надеясь, что матушка не заметила моего отсутствия.

Матушка не заметила, потому что была увлечена беседой с молодым человеком, одетым в изысканный синий камзол, сшитый точно по фигуре — как носят в столице. Удивительно, каким образом господам рыцарям удается двигаться в подобных одеждах, и почему эти новомодные камзолы не трещат по швам, когда господа поднимают руки. Я встала рядом с матушкой, стараясь не слишком привлекать к себе внимания — как будто я стояла здесь все это время.

— Констанца особенно хороша, — говорила матушка, продолжая разговор. — Джерард был бы счастлив увидеть ее такой красивой, такой довольной.

— Да, Констанца просто создана и для этого зала и для этого паркета, — засмеялся молодой человек, следя взглядом за моей сестрой, которая порхала в танце, скромно улыбаясь своему кавалеру — миловидному и щеголеватому молодому человеку, только в темно-зеленом камзоле. — Но я бы хотел встретиться с Бланш.

Я удивленно встрепенулась

— Она сейчас придет, — сказала матушка со смехом. — То есть надеюсь, что придет! Ведь я понятия не имею, куда она убежала. Она такая же неуловимая, как в то время, когда вы были совсем еще малышами.

Теперь засмеялся и молодой человек. Потом он оглянулся — и замолчал, увидев меня.

— Реджи? — я смотрела на своего друга по детским играм в радостном изумлении. — Никогда бы тебя не узнала!

11

И в самом деле — из тощего подростка он превратился в широкоплечего, очень привлекательного юношу. Голубые глаза по-прежнему светились задором, но взгляд этих глаз показался мне незнакомым, далеким. Это был взгляд человека, который многое повидал, многое знает и обо всем имеет свое собственное мнение. В нем не осталось ничего от бесхитростного детства, и я вдруг огорчилась, понимая, что все эти годы у Реджинальда была своя жизнь, никак не связанная со мной, с Ренном, и с нашим общим прошлым.

— Неужели я так переменился? — спросил Реджинальд. — А вот я тебя сразу узнал. Твоя улыбка осталась прежней. Как поживаешь, Бланш?

Я не успела ответить, потому что заиграли популярный танец «На четыре угла», и Реджи протянул мне руку, приглашая танцевать.

— Вот и правильно, — поддержала его намерения матушка, — лучше всего беседовать в танце.

Я вложила руку в ладонь Реджи, и он увлек меня в круг танцующих.

«На четыре угла» — это даже не танец. Это возможность перетанцевать со всеми. Музыка длится долго, несколько раз происходят смены пар, и можно наговориться вдосталь без строгих матушек и тетушек.

Реджи лихо притопнул, начиная движение, и я притопнула в ответ, позабыв, что все могут увидеть мои потрепанные туфли. Три прихлопа, соприкоснуться ладонями, поворот, еще поворот…

— Отлично танцуешь, Бланкетта! — поддразнил Реджинальд, вспомнив мое детское прозвище. — А на «корзиночку» осмелишься?

— Осмелишься ли ты? — засмеялась я.

Мы переплели руки и прошли несколько кругов бок о бок, ни разу не споткнувшись и танцуя так, словно только этим и занимались всю жизнь.

Реджинальду были известны большинство танцевальных фигур, и если многие кавалеры в зале не могли похвастаться грацией и знанием танцевальной науки, то Реджинальд вел меня уверенно, привлекая всеобщее внимание. Я была уверена, что и ему понравилось танцевать со мной, потому что когда произошла смена партнеров, он постоянно высматривал меня в толпе и кивал, к огромному неудовольствию его новой партнерши.

Что касается меня, то я купалась в музыке, в улыбках и комплиментах, которые, наконец-то получала от молодых людей. Один раз мне пришлось танцевать с самим судьей, и бальи[1] после долгого хмыканья и откашливания сказал, что у меня чудесная улыбка, и что от нее на сердце теплеет. Я была так счастлива, что тут же простила его дочь за обидные слова. Какая разница, что там болтает Алария? Надо радоваться, а не копить злобу!

Граф тоже танцевал, и я время от времени посматривала на него. Он двигался легко, хотя и не так ловко, как Реджи, а его партнершам было и вовсе неловко — почему-то граф упорно подавал им в танце левую руку. Он прошелся с Констанцей, и, судя по выражению лица моей сестры, она не смогла даже ответить ему, когда он заговаривал. Танцевала с ним и леди Алария. Вот ее точно не сковывало смущение. Она что-то рассказывала графу — прищуривая глаза и с выражением, он даже пару раз усмехнулся, слушая ее. С замиранием сердца я ждала, когда придет моя очередь танцевать с хозяином праздника. Мысленно я готовила себя к непринужденной беседе, и если бы графу вздумалось насмешничать по поводу моих кулинарных способностей, я бы ответила со спокойным достоинством.

Но когда мы очутились лицом к лицу, я почувствовала, что вся моя решимость растаяла, как лед.

Руки наши соприкоснулись, и это прикосновение заставило меня вздрогнуть. Анна права — в графе с избытком и отталкивающего, и привлекательного. Отталкивающего, на мой взгляд, больше, но вот он повел меня в танце, и я не пошла — а полетела по паркету. Трижды мы обошли зал, и по правилам этикета надо было бы начать беседу, но и я, и граф молчали.

Наконец он заговорил и начал с вежливой похвалы:

— Мне даже в столице нечасто встречались такие приятные партнерши. В танце, разумеется.

И хотя в его словах не было ничего оскорбительного, я покраснела. Но молчать, как провинциальная барышня, не собиралась и сказала:

— Возможно, все дело в том, что вы подаете партнершам левую руку, это не так удобно.

— Правая рука — только для моей жены, — так же вежливо произнес граф, а я снова залилась краской до ушей.

Никогда еще я не мечтала, чтобы танец закончился поскорее. Но вот снова произошла новая смена партнеров, и я очутилась в объятиях Реджинальда.

— Уделишь мне минутку? — спросил он тихо, проводя меня по залу в последний раз. — Хочу поговорить с тобой наедине.

Я передернула плечами, потому что была слишком взволнована, и взволнована вовсе не потому, что Реджинальд запросил разговора. Реджи проводил меня к матушке, задержался, чтобы поболтать, а потом извинился, что должен нас покинуть:

— Всегда хотел посмотреть зимний сад в графском доме, — сказал он со смехом, — и очень рад, раз выдалась такая возможность.

Он многозначительно посмотрел на меня и ушел, а матушка закашлялась, скрывая смех.

Я продолжала стоять столбом, ничего не видя перед собой. Граф ни словом не выдал, что узнал меня — разве не на это я надеялась? Но почему же тогда ощутила такое сильное разочарование? Разве я ждала извинений? Нет. Тогда почему?..

Констанца и Анна присоединились к нам, и их кавалеры долго не покидали нас, рассыпаясь в комплиментах. Матушка принимала их восторги по поводу обеих дочерей со спокойным достоинством, как и полагалось почтенной вдове, но когда молодые люди покинули нас, не преминула заметить:

— Все рыцари сейчас так выглядят? Они томные и нежные, как девушки. Ваш покойный отец принял бы их за манерных леди.

— Мама, ты ничего не понимаешь, — возразила Констанца, стреляя глазами. Надо сказать, получалось это у нее отменно — как будто сполохи голубых искр рассыпались из-под ресниц. — Сейчас в моде изысканность, а не грубая сила. А папочке понравился бы милорд граф — вот где ни капли изящества и утонченности.

— Танцует он очень изящно, — возразила Анна. — Правда, Бланш?

— А? — я посмотрела на сестру, словно только что проснулась.

— Граф хорошо танцует, верно? — повторила Анна. — На что это ты смотришь?

— Похоже, Бланш все еще под впечатлением от танца, — промурлыкала матушка, подталкивая меня локтем.

— Не знаю, — упорствовала Констанца, — по мне — нет здесь человека, более отвратительного, чем граф. По сравнению с ним меркнет даже леди Пьюбери, а у нее бородавки по всему лицу.

— Нельзя так говорить, — осадила ее матушка.

Но Констанцу было не унять:

— Но он бородатый, мама! Это неприлично!

— Ну и глупа же ты, Констанца, — вздохнула Анна. — Король тоже носит бороду, если тебе известно.

— Ой, можно подумать, ты видела короля! — не осталась в долгу Констанца.

— Тише! — шикнула на них матушка. — Сейчас объявят королеву бала.

12

Мои сестры захлопали в ладоши, как и все барышни в зале. Я тоже захлопала, потому что даже зная, что титул королевы бала мне не грозит, волнение и надежда все равно охватили мою душу. Наверное, не было сегодня ни одной девушки, которая не возмечтала бы о чуде — о чуде мечтали даже дурнушки, даже те, кто прекрасно понимал свою ничтожность.

Распорядитель от имени графа поблагодарил всех гостей, почтивших своим присутствием праздник, и объявил, что на правах хозяина господин де Конмор выберет королеву сегодняшнего вечера, вручив ей, по обычаю, веточку плюща.

Музыканты заиграли нечто нежное и мелодичное, и граф де Конмор взял у распорядителя бала заветную для всех девушек награду — ветку плюща, прикрепленную к серебряной булавке. Сама по себе булавка была дорогой вещицей, а вкупе с титулом первой красавицы, полученным от самого господина Ренна, подарок обещал стать бесценным.

Матушки, тетушки и бабушки тут же вытолкнули вперед своих юных дочерей, племянниц и внучек, и даже нас троих матушка выставила в одну линию перед собой. Я видела, что платочек в ее руках дрожал, хотя она и старалась не выказать волнения.

Граф медленно шел вдоль двух шеренг разнаряженных юных леди, и его приближение заставляло девичьи лица светиться от радостной надежды. Когда он проходил мимо, на розовые от волнения мордашки набегала тень разочарования.

— Боже, он идет к нам! — прошептала Анна, и матушка ущипнула ее, чтобы молчала и улыбалась.

А граф и в самом деле направлялся к нам, и смотрел в мою сторону. Я сморгнула, чтобы избавиться от наваждения, но ничего не изменилось — пристальный взгляд графа словно пригвоздил меня, лишив возможности двигаться.

— Спины ровнее! Держите ровнее спины! — шептала нам матушка.

Я почти не слышала ее слов. А почему бы графу не сделать королевой бала меня? Нет, я вряд ли понравилась ему больше остальных, но… он целовал меня. Значит, признал мою миловидность. И такой жест был бы извинением за то оскорбление, что он мне нанес, и благодарностью за спасенные праздничные лакомства.

И если вот сейчас… сейчас…

Граф приблизился, и дамы в зале приглушенно загомонили, потому что его намерения теперь были более чем очевидны. Я и сестры поклонились ему одновременно — сказалась матушкина школа, которая во всем любила четкость и порядок. Но если сестры склонили головы, как и подобало благовоспитанным леди, то я не смогла оторвать глаз от графа. Он тоже смотрел только на меня — теперь не могло быть ошибки. Я почувствовала себя абсолютно, неимоверно счастливой и улыбнулась ему.

Он выдержал паузу, а потом с поклоном протянул веточку плюща Констанце. Та не смогла ее взять — так сильно у нее тряслись руки. Под бравурные звуки оркестра и аплодисменты матушка проворно выхватила у графа серебряную булавку и приколола к платью Констанцы.

— Благодарю, милорд, — сказала она, потому что Констанца только шевелила губами, не в силах произнести ни звука. — Моя дочь — признанная красавица Ренна! Ваше отличие — огромная честь для нашей семьи.

Он снова поклонился и оставил нас, даже не заговорив с Констанцей, которую сразу окружили с поздравлениями. Ее тормошили, как куклу, а она стояла вся пунцовая, не веря свалившейся удаче. Наверное, только я смотрела не на нее, а на графа. Уходя, он оглянулся через плечо, и наши взгляды опять встретились.

«Зачем же вы так поступили?» — мысленно спросила я.

Несмотря на разочарование, я удержала улыбку, но теперь даже не замечала ее — лицо мое словно застыло. Я тщетно пыталась прочитать в глазах графа ответ, но легче было бы прочитать надписи на древних плитах эльфийских камней.

Наверное, он просто посмеялся надо мной. Решил, что шоколадница недостойна быть признана королевой.

Все это я осознавала, не в силах двинуться с места. А меня толкали со всех сторон, потому что важные леди и юные барышни спешили поздравить Констанцу… или позавидовать ей.

Моя сестра стояла в окружении своих неудачливых соперниц, и те пожимали ей руки, осторожно прикасались к заветной награде и щебетали, щебетали и щебетали…

— Он выбрал Констанцу, — сказала вдруг леди Медоус, и голос ее прозвучал в девичьем щебете, как карканье.

Констанца услышала это и испуганно оглянулась.

— Конечно, ведь моя дочь — самая красивая девушка в Ренне, — ответила матушка. — Она получила этот титул заслуженно.

— Вы не поняли, моя дорогая, — настаивала леди Медоус, и ее голос становился все более скрипучим. — Он выбрал ее. Констанца станет следующей графиней де Конмор.

— Только надолго ли? — печальным эхом ответила леди Тэмзин.

Констанца побледнела и рухнула, как подкошенная.

Мы с Анной успели подхватить ее, но не удержали, потому что тело сестры стало вдруг тяжелым, как камень. Я упала на колено, обнимая Констанцу за талию, и надеялась только, что не растянусь на полу на потеху гостям.

Но на помощь нам уже бросились мужчины, Констанцу подняли сразу пять пар рук и бережно перенесли на диванчик.

Кто-то принялся обмахивать ее платочком, а матушка чуть с ума не сошла, то похлопывая Констанцу по щекам, то растирая ей ладони, и ласково умоляла дочку открыть глаза.

— Бедная девочка в ужасе от своей страшной судьбы, — изрекла леди Медоус. — Такая юная, такая красивая… Ах, как это все трагично…

— Не говорите глупостей! — отрезала матушка, обрывая рассуждения леди Медоус. — Признание красоты моей дочери — это не брачное предложение!

— Попомните мое слово, дорогая Леонидия, — пророчески предвестила леди Медоус, и я почувствовала желание швырнуть в ее толстое лицо бисквитное пирожное со взбитыми сливками.

— Что со мной? — спросила Констанца слабым голосом, и матушка склонилась над ней. — Мне плохо… Можно глоток воды?..

Молодые господа наперегонки помчались за водой. Слава Констанцы росла — это было несомненно.

Вскоре Констанца окончательно пришла в себя и даже улыбнулась, показывая, что с ней все хорошо. Ей шла даже бледность после обморока. Убедившись, что с сестрой все в порядке, я отступила от дивана, на котором она теперь сидела, облокотившись на услужливо предложенную подушечку. Матушка отошла вместе со мной, уступив место молодым господам, которые спешили высказать Констанце пожелания доброго здравия.

— А теперь иди, — сказала мне матушка, не поворачивая головы. — Реджинальд уже заждался.

— Мама! — воскликнула я, оглядываясь — не слышал ли кто.

Но мы стояли в стороне ото всех, и матушка могла позволить себе некоторую фривольность.

— Можно подумать, я не в состоянии заметить взгляды, которыми вы обменивались с Реджинальдом, — сказала она, поправляя ленты и оборки на вороте и рукавах моего платья. — А уж когда бравый молодой человек объявляет, что всю жизнь мечтал увидеть пальмы в горшках и восточный тростник в ящике… Тут и я догадаюсь, что это неспроста.

— Я не пойду, — сказала я решительно.

— Сходи, — матушка пожала мне руку. — Кто знает, что произойдет сегодня. Вдруг чудо? Будет обидно, если волшебство ждет тебя в зимнем саду, а ты из ложного упрямства откажешься туда зайти.

— Хорошо, сделаю, как ты советуешь, — сдалась я.

— И поступишь совершенно правильно.

Никем не замеченная — потому что все хлопотали вокруг моей сестры — я покинула танцевальный зал. Зимний сад был открыт для посещений, но свет в нем был приглушенным — горели только светильники при входе, да снаружи лился свет фонарей.

Я шла между экзотическими растениями, высматривая Реджи, но в саду было пусто и тихо. Внимание мое привлек удивительный цветок — с белыми плотными лепестками, матовыми — словно бы восковыми, и с белой лепестковой коробочкой, из которой торчал желтый язычок. Я подошла ближе, потому что узнала исходящий от цветка аромат. Так пахли стручки ванили. Я никогда не видела цветущую ваниль, поэтому не удержалась от любопытства рассмотреть растение поближе.

Но вдруг чьи-то руки закрыли мои глаза, и у самого виска я почувствовала осторожное дыхание.

13

В первую секунду я растерялась и — что скрывать? — испугалась.

— Кто это? — спросила я дрогнувшим голосом.

Мне не ответили, и я коснулась пальцев, закрывавших мои глаза. За мной стоял мужчина — руки были совсем не женские. Но последовавшие за этой ребячливой выходкой слова развеяли страхи:

— Я ждал очень долго, Бланкетта. Как станешь извиняться за опоздание?

— Реджи! — выдохнула я с облегчением.

Он отпустил меня, и я обернулась. Конечно же, это Реджинальд собственной персоной. Так он развлекался еще в детстве и сейчас остался верен привычкам.

— Ты хотела видеть кого-то другого? — спросил он в шутку, но я все равно умудрилась покраснеть. Хорошо, что в саду было достаточно темно, и моего румянца Реджинальд не заметил.

— Кто еще может тут прятаться, когда праздник в разгаре? — засмеялась я, скрывая смущение. Находясь в полутьме наедине с Реджинальдом, я чувствовала неловкость и приписывала ее тому, что отвыкла от своего друга детства. — А вот ты зря ушел слишком рано. Ты пропустил выборы королевы бала.

— Не думаю, что мне было бы это интересно, — сказал Реджинальд, усаживаясь на скамейку под огромным фикусом. — Только если королевой бала выбрали тебя. Выбрали тебя?

— Нет, Констанцу, — я погладила цветок ванили и поднесла руку к лицу, чтобы ощутить нежный запах, напомнивший о свежей выпечке. — И я очень благодарна графу за это. Мне кажется, он поступил по-справедливости. Констанца — самая красивая в Ренне.

— Я назвал бы королевой бала тебя, — сказал Реджинальд, посматривая на меня снизу вверх. — Ты стала такой красивой. Как ты жила эти годы, Бланш? Леди Леонидия рассказала мне, что ты работаешь в лавке сладостей. Я ведь не поверил сначала.

— В этом нет ничего постыдного!

— Я не говорил про постыдное, — Реджинальд поймал мою руку и погладил, нащупывая мозоли на ладонях. — Но это не для тебя.

— Увы, мы предполагаем, а небеса располагают, — отшутилась я, забирая руку. — Сам-то ты чем занимался все это время? Мы ничего о тебе не слышали. Как твои родители?

— Умерли два года назад.

— Сожалею, — теперь уже я взяла его за руку и сочувственно пожала. — Как это произошло?

— Они ведь были немолоды, — Реджи пожал плечами. — Отец сильно простудился, мама ухаживала за ним, а когда он умер — тоже слегла. Она очень любила его.

— Да, я помню…

Мы помолчали немного, потому что я не знала, что надо сказать. Все слова казались мне слишком грубыми и ненужными. Но Реджи прекрасно понял мое молчание.

— Бланш, — позвал он.

— Да? — откликнулась я.

— Я ждал тебя долго, о многом успел подумать, и решил, что не надо тянуть. Я хочу, чтобы ты знала, со времени моего отъезда из Ренна мое отношение к тебе не изменилось. Выходи за меня замуж, если и твои чувства остались прежними?

— Ты всегда шутил не смешно, — сказала я. — Оставим этот разговор.

— Нет, не оставим. Пока я не очень богат, но скоро удача мне улыбнется, и я смогу обеспечить тебя. Ты ни в чем не будешь нуждаться.

— Вот тогда и поговорим! — засмеялась я. — Если до этого времени ко мне не посватается король Мухляндии!

— Но я не хочу ждать… То есть ждать долго. Обдумай все и ответь мне как можно скорее.

— Смотри, здесь есть даже лимонное дерево, — сказала я, пытаясь переменить тему, потому что слова Реджинальда связали меня, словно цепями. — Впервые вижу лимон в горшке — как комнатное растение!

— Бла-а-нш, — протянул Реджи, — ты совсем не слушаешь меня.

Мое терпение окончательно испарилось.

— Прости, Реджи, — сказала я, резко поворачиваясь к нему. — Но то, что ты говоришь — мне это не подходит. И ты не можешь этого не понимать. Выйти замуж раньше, чем Констанца и Анна — это позор для нашей семьи.

— Мы обвенчаемся тайно, репутации твоих сестер ничего не будет угрожать.

— А если узнают, Реджи?! — изумилась я еще сильнее. — Да и как мы будем жить с этим? Больше всего я ненавижу подобные секреты! У них есть свойство — рано или поздно раскрываться. И раскрываются они, как правило, очень не вовремя.

— Это не наш случай, — Реджинальд начал заметно горячиться, и это на него было очень непохоже. Даже ребенком он всегда был очень сдержанным. — Никто не узнает, клянусь тебе, Бланш. Если ты сама не скажешь.

— Не уверена, что смогу удержать это в секрете от матушки. А она огорчится, когда узнает, что я так поступила. Это предательство по отношению к сестрам. Папа очень хотел видеть их счастливыми, замужем за достойными людьми. Я делала все, чтобы папина мечта сбылась. И вот теперь поставить их судьбу под удар? Забыть о годах моего труда? Ты не понимаешь, у нас и так нет приданого, а если я выкину что-то подобное, моих сестер вообще никто не возьмет замуж.

— Их и так никто не возьмет! — повысил голос Реджинальд. — Глупые, как гусыни, твои сестры. Пока ты надрываешься в лавке этого жулика Маффино, они только и делают, что грызут орехи и мечтают о богатом муже.

Что скрывать? Порой я и сама так думала, но слова Реджинальда о моей семье задели больнее, чем можно было представить.

— Не говори о них подобным тоном, — сказала я тихо. — Я сама выбираю свою жизнь, они здесь ни при чем.

— Они сели на тебя и поехали, — отрезал он. — А ты везешь их с покорством деревенской лошади.

— За такие слова тебе полагается пощечина, — сказала я, стараясь держаться спокойно и не выдать, как обидели меня эти сравнения. — Но в память о твоих родителях я просто уйду. Жаль, что ты так изменился. И что ты уже не тот Реджи Оуэн из соседнего поместья, которого я когда-то знала и любила.

Я и в самом деле хотела уйти, но Реджинальд схватил меня за руку.

— Прости, Бланш, — сказал он покаянно. — Погорячился, наговорил глупостей… Мне и правда больно видеть, как ты загоняешь себя ради них.

— Спасибо за участие в моей судьбе, а теперь отпусти.

— Не такой я представлял себе нашу встречу, — сказал он, все еще удерживая мою руку. — Ты даже не поцеловала меня, а когда мы прощались…

— Реджи! — ахнула я. — Мы были детьми, если ты помнишь! Все это несерьезно…

— А для меня — более чем серьезно, — объявил он и вдруг обнял, потянувшись губами.

— Что это ты выдумал? — я уперлась ладонями ему в грудь, пытаясь отстраниться.

— Бланш, ведь я ни на секунду о тебе не забывал. Даже в столице я не встречал никого, хоть немного похожего на тебя.

— Я тоже о тебе вспоминала, но это не значит…

Но Реджинальд не слушал моего лепета. Он уверенно и с явным знанием дела уложил меня на локоть и взял за подбородок, чтобы я не увернулась. Почему-то это привело меня в состояние, близкое к панике.

— Остановись! — воскликнула я, испуганно глядя ему в лицо. — Остановись, Реджи!

14

— По-моему, девушка ясно сказала, что не стоит продолжать, — раздался властный голос совсем рядом с нами.

Реджинальд медленно отпустил меня, и я отскочила в сторону, приглаживая растрепавшиеся волосы. Выясняя отношения, мы и не заметили, как в саду появился граф де Конмор. В темноте он казался сущим троллем, но я была рада появлению этого тролля больше, чем появлению сказочного дядюшки Ноэля, который разносит подарки под новый год.

— Вы все не так поняли, милорд, — ответил Реджинальд, потирая руки, словно они были замараны. — Бланш и я давно знакомы и…

— Даже давнее знакомство не дает вам права нападать на нее.

— Я не нападал! — возмутился Реджи, покраснев.

— Значит, мне показалось, — сказал граф и бросил, обращаясь ко мне: — Следуйте за мной, леди Авердин, я провожу вас в главный зал.

— Я сам провожу Бланш… — начал Реджинальд.

— Следуйте за мной, леди! — приказал граф, не обращая на него внимания.

Я засеменила за ним, даже не посмотрев на Реджинальда. Лицо мое горело от стыда и обиды, и я думала, что столица плохо влияет на мужчин, коль скоро они считают, что каждая девушка будет счастлива получить их поцелуи. Но в этом случае граф был меньшим из зол — он, хотя бы, прислушался ко мне и не настаивал на поцелуе против моей воли.

Реджинальд тоже больше не настаивал, и вскоре я услышала за спиной тихие шаги — он вышел из зимнего сада через другую дверь.

Граф вел меня совсем иным путем. Коридоры в этой части дома не были освещены, и только в неплотно прикрытые окна проникал рыжий свет уличных фонарей. Но граф шел уверенно, и я старалась не отставать. Как странно, что он появляется там, где нахожусь я. Совпадение ли это? Или… всё вовсе не случайно?..

Надо было что-то сказать, потому что молчание очень уж затянулось. Я кашлянула и произнесла:

— Благодарю, что вмешались, милорд. Сэр Оуэн — друг моего детства, но я не видела его несколько лет и не была готова к встрече.

— Она вышла очень пылкой, ваша встреча, — сказал он, и в голосе мне почудилась насмешка. — Я оплошал, надо было заставить его извиниться.

— Не стоит, — быстро ответила я.

— Вот как? Почему же?

— Потому что я всего лишь девушка из маленького провинциального городка, милорд, поэтому не знаю — может так принято теперь в столице? Целовать девушек без их на то согласия?

— Намекаешь, что это я должен извиниться за то, что целовал тебя неделю назад? — он остановился так резко, что я чуть не налетела на него.

Раздался скрежет замка, и граф отворил двери в одну из комнат и вошел. Я осталась в коридоре, не понимая, зачем он заходит в комнату, в то время как обещал отвести меня в зал.

Внутри чиркнуло кресало, и затеплился огонек — граф зажег свечу.

— Заходи, — позвал он из комнаты.

— Вы сказали, мы идем в танцевальный зал, — ответила я, раздумывая — не броситься ли в бегство. К тому же обращение на «ты» покоробило меня еще больше, оно было оскорбительным, и показало, что в глазах графа я не превратилась в благородную леди, а так и осталась шоколадницей.

— Уделишь мне несколько минут, может быть? — он появился на пороге, бесцеремонно взял меня за плечо и завел в комнату.

Дверь он оставил открытой — наверное, чтобы я не подумала, что оказалась пленницей. Я застыла у порога, не зная, что предпринять.

Граф не предложил мне сесть, тем самым указывая, что я для него не имею особого значения. Ни как леди, ни как женщина. Зато сам уселся в кресло, поправил свечу, чтобы свет лился ровнее и окинул меня взглядом.

— Ты видела меня у гадалки, верно? — спросил он. — Это ведь была ты — шоколадница, сующая нос, куда не следовало.

Я вздрогнула, и вовсе не потому, что он, презрев правила хорошего тона, опять обратился ко мне на «ты», да еще и обозвал обидным прозвищем. В неровном свете он виделся мне огромным, как медведь, а нос с горбинкой, борода и длинные волосы придавали ему вид горного тролля — тут было, отчего перепугаться. Свеча горела желтым пламенем, и поэтому борода графа казалась угольно-черной, а вовсе не синей, но это ничуть не утишало мои страхи.

— Это ведь была ты? — повторил он.

Мне ничего не оставалось, как кивнуть, подтверждая его правоту.

— Что ты слышала?

— Ничего, милорд.

Он не поверил и продолжал смотреть выжидающе. Призвав на помощь всю сообразительность, я сказала:

— Я пришла, когда ваш разговор уже был окончен, и вы обвинили Вильямину в шарлатанстве.

— Кому ты рассказала об этом?

— Никому.

— Почему?

Вопрос поставил меня в тупик. Почему?

Помолчав, я ответила:

— Если вы явились к прорицательнице прячась, то почему я должна раскрывать вашу тайну?

— Значит, болтливость — не твоя отличительная черта?

Я промолчала.

— Мне нравятся твои ответы, Бланш Авердин, — сказал он.

То, что он узнал и запомнил мое имя, неприятно меня поразило. Я опустила глаза, чтобы не видеть его лица, которое и пугало, и притягивало одновременно. Пугало мрачностью, а притягивало силой, которая, казалось, изливалась волнами от этого человека. Получается, он расспрашивал обо мне своих слуг? Или узнал у наместника имена всех дочерей из семейства Авердинов? В любом случае, я рассудила, что подобное внимание от Синей Бороды мне ничего хорошего не предвещало.

— Если вы выяснили все, что хотели, разрешите уйти, — я поклонилась, глядя в пол, и поэтому не заметила, как граф поднялся из кресла и подошел ко мне. Движения его были бесшумными, и я чуть не вскрикнула от неожиданности, обнаружив его стоящим напротив меня — на расстоянии трех ладоней.

— Ты боишься? — спросил он.

— Боюсь? Кого или чего, милорд?

— Меня, — сказал он спокойно.

Я наклонила голову, собираясь с мыслями, а потом посмотрела ему в глаза:

— Нет, я не боюсь вас.

— Обо мне ходят страшные слухи. Меня называют графом Синяя Борода, как злодея из народных сказок. Знаешь об этом?

— Я не доверяю слухам. А вы не сделали ничего, чтобы я вас боялась…

Казалось, он был доволен, потому что отвернулся к столу, как будто прятал улыбку.

— Думаю, вы убедились, что моя борода черная, а вовсе не синяя.

— …но не сделали ничего, чтобы я вас уважала, — закончила я.

Он оглянулся, и взгляд его стал холодным.

— Только твое уважение или неуважение мне безразличны, — заверил он.

— Охотно верю. Раз уж мы начали беседовать столь откровенно, позвольте спросить: вы и правда приехали в наш город, чтобы найти себе новую жену?

— Правда, — ответил он, продолжая разглядывать меня, как диковинного зверька.

Он не сел в кресло, а остался стоять, и его широкоплечая фигура против света свечей казалась особенно огромной. Он подавлял одним своим присутствием, и мне больше всего хотелось побыстрее покинуть эту комнату чтобы освободиться от этого человека. Освободиться? Но я ведь ему не принадлежу?.. Все эти мысли промелькнули в моей голове быстро, как вспышки молний в грозовую ночь, но слова слетели с языка еще быстрее:

— А что случилось с предыдущей леди де Конмор?

— Упала с лошади и свернула себе шею, — граф произнес это безразлично, словно говорил о подгоревших блинчиках на завтрак.

Его тон задел меня. Если он решит жениться на Констанце, будет ли она счастлива с черствым человеком, которого не огорчает недавняя гибель жены.

— Вы говорите об этом с таким спокойствием, милорд… Совсем не похоже на безутешного вдовца.

— А я — счастливый вдовец, — сказал он. — Хотите знать, почему? Раз уж мы беседуем откровенно?

15

Голос де Конмора стал вкрадчиво-опасным, а сам он подался вперед, заглядывая мне в лицо. Я почувствовала себя кроликом перед волком, что внезапно выскочил из чащи. Еще немного — и хищник бросится на меня и откусит голову. Или… свернет шею…

— Нет! Оставьте свои тайны при себе, мне они ни к чему, — торопливо произнесла я.

— Разумное решение, — пробормотал он и вдруг коснулся моей рассыпавшейся прически.

— Кто же придумал назвать тебя Бланш? У тебя темные волосы.

— Когда я родилась, они были белокурыми, как у моих сестер сейчас, — сказала я, еле сдерживая стремительно забившееся сердце. Этот человек и пугал, и волновал одновременно. Я вдруг подумала, что не смогла бы дать ему оплеуху, вздумай он…

— Разрешите удалиться, милорд, — произнесла я срывающимся голосом, и делая шаг назад.

— Разрешаю, — сказал он и взял мою руку.

Я дрожала, но не сделала попытки вырваться и убежать. Бедный рождественский кролик, угодивший в пасть к волку! Вот кем я сейчас себя ощущала!

— Сожалею, но не смогу попрощаться с тобой по окончании праздника, — сказал де Конмор, поднося мою руку к губам. — Попрощаюсь сейчас.

Не сводя с меня глаз, он поцеловал не тыльную сторону ладони, как полагалось по этикету, а ладонь. Поцелуй получился долгим — гораздо дольше, чем требовали правила приличия. Мужские губы — горячие, твердые, опалили мою кожу, но это был самый восхитительный огонь в моей жизни.

Как зачарованная я смотрела на него, не понимая, как получилось, что этот мужчина действует на меня подобным образом. Как будто он объявил меня своей собственностью, но что самое странное — мне вовсе не хотелось этому противиться. Не хотелось освобождаться от его власти. И хотя какая-то частичка меня взывала к здравомыслию, я чувствовала, что окончательно и безоговорочно пропала от этого пронзительного взгляда, от прикосновения горячих губ. В голове так и зазвенели колокольчики — словно новый год уже наступил, и сбылось ожидание зимнего волшебства.

Но граф отпустил мою руку, и стало холодно. Только сейчас я заметила, что камин в комнате не горит, и как мне неуютно в холодной комнате в тонком бальном платье.

— Наверное, это трудно… — сказал де Конмор и замолчал.

Не дождавшись ответа, я спросила:

— Трудно — что, милорд?

— Жить рядом с тобой.

— Милорд?.. — мне показалось, что я ослышалась, но граф уже кивнул на дверь, разрешая уйти.

— Свернешь направо, а затем пойдешь — прямо, до арочной двери. Окажешься как раз в общем коридоре, — он махнул рукой, показывая, что мне надо поскорее удалиться.

Бочком я двинулась к двери, потом повернулась к графу спиной и почти выбежала вон.

Музыка все еще играла, и я нашла танцевальный зал без труда, хотя в этой половине дома не горели светильники. Прежде, чем войти в зал, я проскользнула в дамскую комнату, чтобы привести в порядок волосы. Зеркало отразило меня, и я была неприятно поражена увиденным — растрепанные волосы, помятое платье, оборка на рукаве почти оторвана, глаза и щеки горят, а губы алые, как кровь. Впервые я увидела себя в таком странном образе — диком, ярком, безумном… Неужели, это порыв Реджи породил меня такую? Или всему виной граф?.. Я вспомнила прикосновение его ладони к своей щеке и прикосновение его губ к своей ладони… Почему стало так холодно, когда он отпустил меня?..

— Бланш! Вот ты где! — в комнату вошла матушка. — Куда ты пропала? — она ахнула, увидев испорченную прическу. — Что за вид?!

— Оступилась на лестнице, — солгала я, чтобы не тревожить ее лишний раз.

— С каких это пор ты такая неловкая? — поругала меня матушка и тут же занялась моей прической, достав из поясной сумочки гребень. — Но ты ушла к Реджинальду? Как он допустил, чтобы ты упала?

— Его позвал граф, — опять солгала я, — по какому-то важному делу, а мне пришлось возвращаться одной. Там было темно, вот я и споткнулась.

— Главное, чтобы леди Пьюбери не увидела тебя! — матушка наскоро уложила мне волосы, подвязав пряди лентой, которую тут же оторвала от рукава. — Бог знает, что она тогда подумает!

Потом она оторвала и вторую ленту — для симметрии, и мигом выщипала торчащие по шву нитки.

— Ну вот, теперь выглядишь почти респектабельно, — она взяла меня за плечи и покрутила в разные стороны. — Припудри щеки, ты слишком румяная…

— Но девушкам нельзя пользоваться краской! — притворно ужаснулась я, чем рассмешила матушку.

С лукавым видом она достала пудреницу и коснулась пуховкой моих щек и губ.

— Юным девушкам много чего нельзя, но иногда — можно, — сказала она, подмигнув мне.

— Щекотно! — я хотела почесать лицо, но матушка ударила меня по пальцам.

— Не вздумай! И идем поскорее в зал, там танцы в самом разгаре. Возможно, граф уже отпустил Реджинальда? А может, тебя еще кто-нибудь пригласит. Ты была так мила, когда танцевала с ним. О чем вы говорили?

— Его родители умерли, — сказала я, — он приехал, чтобы уладить кое-какие дела отца. Сказал, что скоро опять уезжает.

— Бедный мальчик, — матушка набожно перекрестилась. — Мы потеряли отца и так страдали, а он остался один на всем белом свете…

— Он не пропадет, — утешила я ее, потому что говорить о Реджи мне сейчас совсем не хотелось. И я сильно сомневалась, что после выходки в зимнем саду Реджи заговорит со мной, не то что пригласит танцевать.

Мы вернулись как раз в тот момент, когда слуги вносили на серебряных подносах новый десерт — торт из безе. Краем глаза я тут же заметила черную фигуру графа. Он разговаривал с судьей и лордом Чендлеем, пока леди Чендлей и жена судьи орудовали ложечками, поедая новое лакомство. Мы с матушкой проходили мимо них, когда леди Чендлей сказала:

— Восхитительно! Этот Маффино — волшебник! Все так изысканно и просто!

Всегда приятно, когда хвалят дело твоих рук, и неожиданная похвала, пусть даже и адресованная другому, заставила меня замедлить шаг и улыбнуться. Эту улыбку перехватил граф де Конмор, так некстати посмотревший в нашу с матушкой сторону.

— Рад, что вы оценили вкус этого блюда, леди Чендлей, — сказал он громко, явно стараясь, чтобы я услышала. — Оно сделано специально по моему заказу, к этому приему. У него забавное название: «Развалины графского замка».

Обе леди захлопали глазами, не зная, что сказать.

— Вы ошиблись, милорд! — затараторил господин Маффино, оказавшийся рядом — конечно же! — совершенно случайно. — Этот торт называется «Зимний поцелуй», потому что он легкий и сладковатый — как и положено поцелую под омелой.

Это был новогодний обычай — под потолком развешивали омелу, и оказавшиеся под нею должны были поцеловаться. Как всегда господин Маффино поразил всех красноречием и романтикой, и дамы принялись наперебой делать заказы и выспрашивать рецепт.

— «Зимний поцелуй»? — переспросил граф. — Что ж, возможно, я ошибся. Действительно, торт — воздушный, сладкий, с легким послевкусием горчинки от шоколада, но именно она и придает ему особую прелесть. А потом ощущается такой дерзкий хруст обжаренных орешков. Ты пробуешь — и потом вспоминаешь лишь о нем… О «Зимнем поцелуе». Как вы считаете, леди Авердин? Вам понравилось? — он любезно обернулся к матушке. — А вашей дочери понравилось тоже?

16

Нам ничего не оставалось, как поклониться леди Чендлей и супруге судьи, и присоединиться к их компании — хотя бы для того, чтобы ответить графу.

— Мы еще не пробовали этот прекрасный торт… — начала матушка, но я ее перебила.

Это было очень невежливо, только смолчать после намеков графа я не смогла:

— Конечно, мы оценили его, милорд. Все, как вы сказали — и сладость, и умеренная горечь… Но при всем уважении, десерт слишком прост. Он может впечатлить провинциальную публику, но где-нибудь в столице на него не обратили бы внимания. Я бы сказала: ему не хватает изысканности, не хватает вкуса, истинного чувства. Этот десерт — неплохая импровизация, но не шедевр.

Матушка незаметно ущипнула меня за руку, а господин Маффино от такого предательства попросту потерял дар речи. Дамы застыли, держа ложечки на весу, и только граф смотрел на меня, как будто я сказала нечто очень приятное.

— Вы, видно, хорошо разбираетесь в десертах, — заметил он. — Много их пробовали?

Учтивый вопрос, который имел особый смысл лишь для двоих — для меня и де Конмора, добавил задора беседе. Я улыбнулась так сладко, что сделала бы честь лучшему десерту из безе, и ответила:

— На самом деле, я не сладкоежка. Не люблю сладкое, и ваш торт, милорд, попробовала лишь по принуждению.

— Бланш! — сказала матушка углом рта и совсем другим тоном добавила: — Вы должны простить ее, господин де Конмор. Ваш прием так великолепен, что любая молоденькая девушка потеряет голову…

— Вам не надо извиняться, — заверил матушку граф. — Это прекрасно, когда девушки честны и говорят то, что думают. Хотя я не согласен с леди Бланш — торт очень хорош. Мне посчастливилось наблюдать за его приготовлением, и я был впечатлен.

Я посмотрела на него строго и вопрошающе, но не разглядела насмешки, хотя и была к ней готова. Матушка тоже была обескуражена словами похвалы и призвала на помощь всю женскую хитрость.

— О! Я вижу Анну, она зовет нас! — она подхватила меня под руку и указала в угол зала. — Идем же, Бланш! Это моя вторая дочь, господин де Конмор — Анна. Прошу прощения, мы вас покидаем.

Раскланявшись, мы с матушкой удалились.

— Какой странный разговор вы вели с графом, — сказала она, понизив голос. — Ведь он знает, что ты работаешь в лавке Маффино?

— Да, мама. И был настолько любезен, что снизошел поболтать со мной о тортиках и печенюшках.

— О тортиках… — матушка посмотрела на меня искоса, но сделала вид, что не замечаю ее взгляда.

Ужасно хотелось посмотреть на графа, но я сдержалась. Любопытство не красит благородную леди, это точно, а показывать, что меня интересует его персона — это было бы слишком сладко для некоторых.

Пока матушка разговаривала с Анной, я не слышала ни слова, вспоминая наш разговор с де Конмором. Что было его целью? Оскорбить меня? Но никто ничего не понял. Граф хотел меня смутить? Но почему оказался так доволен, когда это не удалось? Его намерением было лишь подразнить?.. Подразнить… Горячая волна прошла по моему телу от сердца до макушки, а потом до кончиков пальцев на ногах. Разве мне не понравилось разговаривать с ним? Разве я не ощущала себя особенной, посвященной в тайну, когда мы говорили о вещах столь сокровенных при посторонних людях? Почему он оказался в саду, где были мы с Реджи? Случайность ли это, или граф… следит за мной?

«Счастливый вдовец… хотите знать почему… везде суете нос… трудно жить рядом с вами… поцелуй невозможно забыть…» — голос графа до сих пор звучал в моей голове.

«Ты слишком впечатлительна, дорогуша, — мысленно сказала я себе с издевкой. — Понятно, что скучная жизнь в Ренне располагает к мечтаниям, но ты и в самом деле переела сладостей, если считаешь, что пара двусмысленных фраз показывает особое расположение к тебе…».

От размышлений меня оторвал распорядитель бала, который снова потряс посохом с бубенчиками, привлекая внимание гостей, и объявил Танец лилий. На этот танец дамам полагалось приглашать кавалеров — забавно, мило, но страшно волнительно. Мне казалось, я никогда не смогла бы пригласить мужчину и предпочла бы ускользнуть из зала, сделав вид, что у меня внезапно развязалась лента на туфельке или случился какой другой казус, потребовавший бегства в дамскую комнату. В отличие от меня, Анна и Констанца тут же пригласили двух молодых людей и одними из первых заняли места в шеренге танцующих.

— А ты, Бланш? — спросила матушка, посмеиваясь. — Ты чего ждешь? Сейчас разберут самых молодых и красивых!

Ей хорошо было смеяться — возраст и положение вдовы избавляли ее от выбора кавалера.

— Милорд очень выделяет ваших милых дочерей, дорогая Леонидия, — произнесла леди Медоус, подобравшаяся к нам с ловкостью кошки. — Констанцу он назвал первой красавицей Ренна, а с Бланш так долго разговаривал…

— Зато Анне не досталось ни слова, ни улыбки, — ответила матушка кротко. — Он всего лишь выполняет роль радушного хозяина, дорогая. Не надо видеть подводных камней там, где их нет.

— Я всего лишь о том… — обиженно начала леди Медоус, но не договорила. — Смотрите, милорда графа приглашает Алария! Я слышала, она недовольна, что милорд отдал звание первой красавицы Констанце…

— Ну что вы, — добродушно возразила матушка, — не поверю, что такая милая девушка станет обижать мою Констанцу!

Но судьба Констанцы в это мгновение меня совсем не волновала, потому что я повернулась, как флюгер, в сторону, где стоял граф. Алария и правда присела перед ним в изящном поклоне, приглашая танцевать, и приглашение было принято. Де Конмор подал девушке левую руку, и они прошли на середину зала.

Вопреки здравому смыслу я ощутила разочарование. Но осмелилась бы я пригласить графа? Это вряд ли.

Алария была чудо, как хороша. Не так красива, как Констанца, но одета гораздо богаче и пышнее. Если моя старшая сестра была нежным цветком, пугливой ланью, то Алария действовала без робости и без смущения. В ней были лишь отточенное изящество и чувство собственного превосходства. Вот она склонила голову к плечу, что-то рассказывает графу, кокетливо опуская ресницы. Он молчит, но слушает с улыбкой.

Коротко вздохнув, я отговорилась головокружением и сбежала в дамскую комнату, где просидела до самого последнего танца. Тут матушка вытащила меня в зал почти насильно:

— С чего это ты изображаешь затворницу, Бланш?! Уверена, что с десяток молодых людей почтут за счастье потанцевать с тобой!

Вопреки матушкиным надеждам, никто не пригласил меня, зато для сестер нашлись кавалеры. Я следила за Анной и Констанцой со смешанным чувством радости и сожаления. Они и в самом деле были самыми красивыми, и Констанца не зря была объявлена королевой бала.

Она уже пришла в себя и весело кружилась, держась за руки с молодым человеком, который не сводил с нее восхищенных глаз.

А мои глаза высматривали в толпе танцующих не только сестер. Но графа не было видно. Хозяин праздника просто исчез. «Я не смогу с вами попрощаться…» — он уже знал, что не станет провожать гостей. Впрочем, Аларии тоже нигде не было видно.

Лорд и леди Чендлей выступили вперед, благодаря всех, почтивших визитом. Вот бал и закончился.

17

— Почти все гости разъехались, господин Ален, — сказал Пеле, подавая графу де Конмору бокал с нагретым пуншем. — Осталось несколько по углам, но мы их сейчас выловим и отправим домой. Праздник удался!

— Удался, несомненно, — пробормотал Ален, делая глоток горячего ароматного напитка.

Запах корицы настойчиво напомнил ему одного из гостей. Вернее не гостя, а гостью. Он поставил бокал на стол, сделав это с излишней поспешностью.

Потом передумал и снова взял, вдыхая аромат пряностей.

— Смотрю, вы определились с выбором будущей жены, — сказал Пеле словно бы между делом. На правах доверенного слуги он мог позволить себе подобную фамильярность с хозяином.

— Определился.

Пеле подождал, не услышит ли еще чего, но так как его хозяин молчал, заговорил снова:

— Если мне позволено будет говорить…

— Как будто можно запретить тебе это, — усмехнулся Ален.

— Если прикажете — я тут же замолчу, — торжественно поклялся Пеле. Но так как приказа молчать не последовало, он продолжал: — Она, конечно, красавица, каких поискать, но как по мне, так совсем вам не подходит.

— С каких это пор ты стал разбираться в благородных дамах?

— Как будто они чем-то отличаются от неблагородных, — ответил слуга, обиженный, что в его оценке усомнились. — Так же сплетничают, так же пищат! Они называют вас Синей Бородой, глупые кукушки! Все одинаковы!

— Некоторые отличаются, — сказал Алан.

— Будто!

— Иди-ка проверь, все ли гости ушли, — велел ему граф.

— Так и скажите, что решили от меня избавиться, — удалился слуга с ворчанием.

Оставшись один, Ален выпил еще пунша. Красное вино горячило кровь, и боль на время притуплялась. Впрочем, он позабыл о боли еще на балу, едва увидел ее. Какая необыкновенная встреча…

Дверь еле слышно скрипнула, и граф поднял бокал:

— Раз вернулся, Пеле, налей еще. Хорошее вино, мне нравится.

— Вашего слуги здесь нет, — раздался нежный женский голос. — Если вам будет угодно, милорд, позвольте я налью вам вина.

18

Ален повернулся к двери, не вставая с кресла. На расстоянии вытянутой руки стояла женщина, закутанная в черную бархатную накидку. Капюшон открывал ее лицо до половины, показывая нежный овал лица и розовые губы — сейчас приоткрытые от взволнованного ожидания. Накидка на груди немного разошлась, и видна была лилейно-белая рука с тонкими пальцами.

— Мне угодно, — разрешил Ален, протягивая бокал гостье. — Наливайте, леди Алария.

Женщина помедлила, а потом рассмеялась и сбросила капюшон.

— Вы узнали меня, — сказала Алария. — Это хороший знак, милорд.

— Хороший? Чем же? — спросил граф очень спокойно.

— Чем? — леди Алария непринужденно прошлась по комнате, забирая кувшин. Походка ее была легкой, движения — грациозными, словно она танцевала по комнате, а не подносила напитки. — Если вы меня узнали, то значит запомнили. Если запомнили, то я чем-то вам приглянулась. А если я вам приглянулась… — она замолчала, наливая вино.

Тонкая кроваво-красная струйка полилась из кувшина в бокал.

Алария смотрела на нее, чтобы не пролить вино, а Ален смотрел на девушку. Еще во время бала ему были понятны ее намерения. И он видел ее насквозь — красивую, амбициозную, привыкшую получать все, что захочет. Он слышал, как отец нашептывал ей, чтобы глядела на графа ласковей. И она глядела. Ласково, зазывно, нежно. И кокетничала, и делала вид, что чувствует головокружение, чтобы лишний раз облокотиться на него — дать почувствовать жар своего молодого тела.

— А если приглянулись? — спросил Ален, прекрасно зная, что она скажет.

Леди Алария была не первой (и точно не будет последней), кто приходил и предлагал ему свое юное тельце. Вернее, не ему, а его деньгам. Удивительная вещь — деньги. Они придают привлекательности даже уродам.

— Зачем спрашиваете, милорд? — спросила Алария, отставляя кувшин.

Одним движением, она распустила вязки на горловине и скинула накидку, оставшись в бальном платье. Бледно-желтая ткань ласково льнула к груди и талии, и придавала коже еще более ослепительную белизну. — Вы ведь знаете, почему я пришла сюда, не побоявшись быть опозоренной.

— С чего бы вам быть опозоренной? — спросил Ален, делая глоток. — Разве вы пришли сюда, чтобы совершить что-то неприличное?

— Я пришла, чтобы быть честной, — засмеялась девушка. — Ведь честность вам по душе. Вы сами так сказали.

— У вас хорошая память. Но я сказал так не о вас.

Она мгновенно перестала улыбаться и посмотрела на него темно и пытливо:

— Вы ведь приехали, чтобы найти жену?

— Если и так, то что?

— Если вам нужна жена, то почему бы вам не жениться на мне?

— Жениться на Аларии Сандоваль, — Ален сделал еще пару глотков и откинулся головой на спинку кресла. Девица начала его утомлять, и раздражать, если говорить прямо. — Интересно узнать, почему я должен принять такое решение.

Она заметно смешалась и занервничала, но постаралась удержать надменный и отчаянный вид.

— Вы сами сказали, что я привлекла ваше внимание, милорд, — сказала она и встала прямо перед ним. — И я не скрою, что вы привлекли мое.

— Привлек. Вот как, — Ален медленно кивнул. — Наверное, поразил вас в самое сердце своей красотой, милая леди?

— Вы понравились мне таким, какой вы есть, — нашлась она с ответом. — И только я смогу вас оценить.

— Как неожиданно. Значит, я вовсе не так хорош собой, как думал?

— Не пытайтесь отпугнуть меня, — сказала она. — Вы прекрасно знаете, что о вас говорят. Вас боятся, вами пугают молоденьких дурочек вроде Констанцы Авердин. Она упала в обморок, когда ей намекнули, что титул королевы вечера — это почти брачное предложение от вас.

— А вы поняли, что это нечто иное…

— Разумеется, — заявила она с апломбом. — Я сразу поняла, что вы это сделали из жалости. Констанца и правда очень красива, а еще бедна. К тому же, ее младшая сестра трудится в сахарной лавке, как простолюдинка. Над их семейством весь город смеется. С вашей стороны было очень благородно хоть так отличить старшую дочь. Возможно, ваше внимание вкупе с ее красотой помогут ей найти мужа.

— Вы просто видите меня насквозь.

Алария поклонилась, изобразив благодарность.

— Я понимаю вас лучше, чем может показаться милорд. И там, где остальные девушки нашего города видят чудовище, я вижу мужчину…

— Смотрю, вы настроены решительно, — сказал Ален, поставив бокал на столик возле кресла.

— Более чем, — завила красавица, гордо вскидывая голову.

— И все это ради меня?

— Вы не ошиблись. Ради вас, милорд, я пришла сюда не побоявшись…

— Не побоявшись быть опозоренной, я помню, — Ален немного подался вперед, оперевшись левым локтем о колено. — И как далеко вы готовы зайти ради меня?

— Хотите проверить? — Алария медленно потянула ворот платья, обнажая плечо.

Ален наблюдал за ней, думая, что она наверняка отрепетировала сцену соблазнения у зеркала раз на сто. Продемонстрировав плечо, девушка потянула ленты, стягивающие корсаж, а потом медленно распахнула платье, показав грудь. Грудь и в самом деле была хороша — по-женски полная, соблазнительная.

Алария призывно улыбнулась, но граф продолжал сидеть в кресле, разглядывая ее прелести. Девушка подождала еще, но в конце концов потеряла терпение.

— Мне кажется, я проявила достаточно решительности, — сказала она. — Не пора ли проявить ее и вам?..

— Мне? — переспросил Ален. — Вы хотите, чтобы теперь я показал вам грудь? Сомневаюсь, что это приятное зрелище. Она волосатая, совсем не такая гладенькая и круглая, как ваша.

— Вы могли бы показать мне нечто иное, — не сдавалась Алария.

— Хм…может и мог бы, — произнес Ален загадочно. — Но это все не то, знаете ли…

— Не то? — девушка запахнула платье, и голос ее из завлекательно-мягкого стал холодным, как зимний ветер. — Что именно не то, позвольте вас спросить?

— Мне бы хотелось, чтобы моя будущая жена проявила решимость иного рода…

— Иного? Не понимаю.

— Попытаюсь вам объяснить, — Ален поднялся из кресла и подошел к Аларии совсем близко.

Она невольно попятилась, но тут же глубоко вздохнула и вскинула подбородок, подставляя губы для поцелуя.

— Вы очень красивы, леди Алария, — Ален коснулся ее подбородка, прочертил контур губ, — у вас такое безмятежное лицо. Вы никогда не страдали, верно?

— Не страдала? — она вскинула брови. — Нет, милорд. А причем…

— Вы на многое готовы ради меня?

— Разве я не доказала это, придя сюда? Ради вас я…

— А вы сможете ради меня пострадать?

Алария испуганно пискнула, когда мужская рука сдавила ей горло. Сдавила несильно, пережав кровоток всего на пару секунд, но девушке хватило и этого, чтобы лоб покрылся испариной, а колени подогнулись.

— Пострадать? — прошептала она, облизнув вдруг пересохшие губы. — О чем вы, милорд?

— Пострадать, потерпеть боль?.. — рука графа скользнула по груди девушки вниз, а потом крепкие пальцы оплели тонкое девичье запястье. — Вашей решимости хватит на это?

Некоторое время Алария пыталась сдержать крик, но потом она не выдержала:

— Мне больно! Хватит!

— Уже сдаетесь? — граф склонился над ней, все сильнее сжимая ее руку. — Как быстро…

Задыхаясь от боли и страха Алария смотрела ему в глаза, и блеск их казался ей дьявольским.

— Пустите! Пустите! Умоляю! — заплакала она, падая на колени.

Ален отпустил ее, и гордая красавица скорчилась возле его ног, всхлипывая и баюкая помятую руку.

— Значит, все — только громкие слова, леди Алария, — сказал Ален, возвращаясь к креслу и поднимая бокал. — Давайте я выпью за ваше здоровье, а вы тем временем утрите слезки с вашей милой мордашки, а потом убирайтесь, откуда пришли. И если вы еще раз заявитесь ко мне, чтобы оголяться, я сломаю вам палец. Один ваш нежный беленький пальчик. Может хоть это научит вас вести себя скромнее.

Допивая пунш, он смотрел, как девушка поднялась, ступая нетвердо, подобрала накидку и долго не могла ее надеть.

— Я помогу вам, — сказал Ален с преувеличенной вежливостью.

Он помог Аларии расправить накидку и накинуть капюшон.

— А теперь бегите к папаше, — велел граф, — и по дороге не делайте глупостей. Иначе я прикажу вас выпороть, как беспутную.

Ему не пришлось повторять дважды — Алария поспешила вон, забыв попрощаться.

— Доброй ночи! — пожелал ей вслед де Конмор.

Дверь за несостоявшейся соблазнительницей глухо стукнула, и Ален подавил желание шарахнуть в нее бокал. В кои-то веки у него было сносное настроение, а эта бесстыдная девчонка умудрилась все испортить. Но он тоже хорош. Надо было сразу выпроводить ее вон, наградив затрещинами, а он позволил себе поиздеваться над ней, поиграть, как кот с мышью. Зачем?

Он повернул вправо-влево медный браслет на правом запястье. Почему его так взбесили ее слова? Потому что она говорила то, о чем понятия не имела. Не имела понятия, а значит, не имела права говорить такое.

Дверь снова скрипнула, и увидев женщину в темном плаще, Ален все-таки швырнул бокал, от души впечатав его в стену в двух локтях от головы женщины.

— Я же сказал тебе убираться! — почти прорычал он.

Женщина посмотрела на погнутый бокал, покатившийся к креслу, и сказала:

— Всему виной та зареванная девица, которая чуть не сшибла меня на лестнице? Чем она тебе не угодила, Ален? Это на ней ты решил жениться?

Она откинула капюшон и встряхнула белокурыми кудрями, упавшими на ее плечи и спину волной. На лице женщины была бархатная черная маска, но она не торопилась ее снимать.

— Так это была будущая графиня де Конмор?

— Нет, — ответил Ален. — Зачем ты здесь, Милисент?

— Разве я могла оставить тебя одного? — она подошла к нему и обняла, заставив наклониться, после чего поцеловала в губы. — Ах, как я выдержу без тебя этот год, любимый? Но год — это ведь не очень долго, правда? Всего лишь двенадцать месяцев, и ты снова будешь свободен. И мы сыграем самую лучшую свадьбу, и будем вместе — ты и я. Разве это не чудесно?

Она целовала его все жарче и жарче, а потом страстно зашептала:

— Ты ведь пока не женат, Ален… Значит, еще можно… Я вся горю, милый… любимый…

19

Обычно ее поцелуи дурманили и распаляли, но в этот раз Ален целовал Милисент без прежнего пыла. Он списал все на усталость. Ведь уже не двадцать лет, чтобы скакать с юными девицами на балу весь вечер. Позволив Милисент усадить себя обратно в кресло, Ален смотрел, как она улыбается под маской, расстегивая перед ним платье. Она повернулась спиной и лукаво поглядывала через плечо, изящно изогнувшись и чувственно покачивая бедрами.

Сбросив платье, женщина осталась в одной короткой нижней рубашке, к которой лентами крепились шелковые чулки. Больше на ней ничего не было — явно готовилась к встрече.

Ален потянул поясной ремень, но Милисент проворно наклонилась:

— Я расстегну сама, не беспокойся. Побереги свою руку, милый.

Он позволил ей это сделать, потому что одной рукой это и вправду было несподручно, и приподнялся, чтобы Милисент было удобнее стянуть с него штаны.

Потом она ласкала его, поглаживая сначала нежно, потом все требовательнее, но возбуждение не приходило. В конце концов, Ален погладил ее по голове и отстранил, давая понять, что не желает продолжения.

— Что-то не так? — спросила она.

— Наверное, слишком много вина и танцев за сегодняшний вечер, — сказал Ален. — Я не ждал тебя.

— Но я приехала, и не отступлюсь, — Милисент ловко оседлала его, умудрившись втиснуться в кресло вместе с ним, и удвоила старания, целуя с пристонами. Она просунула пальцы под рубашку графа и легко провела ногтями, мурлыча при этом, как кошка.

Раньше ему очень нравилась эта игра, но сегодня и она оставила его безучастным.

— Ты сам на себя не похож, — сказала Милисент, прогнав через него весь арсенал своих соблазнительных приемчиков. — Эта женитьба тебя так расстроила? Но я, действительно, очень боюсь, Ален!

И она всхлипнула, изображая испуганного ребенка, и прижалась к нему, утопив в волне золотистых кудрей.

Граф отвел ее волосы от лица — они щекотали нос, и хотелось чихнуть.

— Все хорошо, — успокоил он Милисент.

— Ты уже выбрал? — спросила она, уютно устраиваясь у него на коленях и перебрасывая ноги через подлокотник.

— Да, она милая девушка.

— Красивая? — спросила Милисент ревниво.

— Красивая. Но не такая, как ты.

— Надеюсь, она будет вести себя пристойно, а не как эта девица, что заявилась к тебе ночью. Чего она хотела?

Меньше всего Ален желал говорить сейчас об Аларии.

— Это неважно, — сказал он. — Я ходил к местной пророчице, Милли.

— Зачем? — она удивленно захлопала глазами. — Ты же терпеть не можешь всех этих гадалок, знахарок и провинциальных ведьм?

— О ней рассказывали много хорошего, — Алан задумчиво посмотрел на правую руку, подняв ее повыше. — Она сказала, что знает, как избавить меня от боли.

— Неужели? — Милисент расцеловала его в обе щеки, а потом схватила правую руку и тоже пылко поцеловала. — Так это замечательная новость, милый. Есть средство? Какое лекарство она назвала? А что это за браслет? Не видела его у тебя раньше… — она погладила медный браслет в виде змеи, пожирающей собственный хвост. Браслет был старинной работы, и в углублениях змеиной пасти медь позеленела от времени.

— Это пророчица дала мне браслет, — сказал Ален.

— Он заколдован? — спросила Милисент с жадным любопытством.

— Да, заколдован…

— И от него ты вылечишься? Если это произойдет, я сама пойду к этой ведьме и щедро ее одарю.

— Все не так просто.

— Есть какое-то условие?

— Да.

— Какое? Ты ведь не станешь ничего от меня скрывать? Я твоя будущая жена, Ален, я должна быть с тобой, что бы ни случилось, быть тебе опорой и…

— Она сказала, что мне поможет только человек, который… Вернее, девушка, женщина, которая согласится добровольно надеть этот браслет, а вместе с ним… — фразу он договорил совсем тихо, на ухо своей возлюбленной.

— Как страшно! — ахнула Милисент, отдергивая руки от медного браслета. — Но мы не должны терять надежды. На свете много добрых людей, которые нуждаются в деньгах и согласятся на такое.

— Да, не должны терять надежды, — сказал граф после недолгого молчания. — Уже поздно. Встань, пожалуйста. Скажу Пеле, чтобы он устроил тебя на ночь.

— Он такой молодец, твой Пеле, — похвалила слугу Милисент, выбираясь из кресла и поднимая с полу платье. — Вели ему приготовить карету наутро. Я уеду до рассвета, не хочу, чтобы меня видели.

— Да, не надо, чтобы кто-нибудь узнал, что ты приезжала, — Ален смотрел, как она одевается, и чувствовал, что между ним и этой красивой белокурой женщиной пролегла пропасть. Он левой рукой подтянул приспущенные штаны и с третьей попытки застегнул ремень.

Милисент запоздало бросилась ему помогать, но в этом уже не было необходимости.

— Ты же не сердишься на меня? — спросила она мягко и подергала его за бороду. — И между нами ничего не изменилось?

Ален покачал головой, ничего так не желая, как чтобы она поскорее ушла.

Желание его исполнилось, потому что в двери постучали, а после разрешения зашел Пеле.

— У нас останется гостья, — сказал Ален, допивая остатки пунша прямо из кувшина. — Она хочет уехать до рассвета. Устрой ее на ночь и позаботься о лошадях и карете-.

— Будет сделано, милорд, — ответил Пеле чопорно и распахнул двери пошире, давая дорогу женщине.

— Спокойной ночи, любимый, — прошептала Милисент, поцеловав графа и ласково погладив его по щеке.

— Спокойной ночи, — ответил он.

Оставшись один, Ален подошел к окну. Стекла окон замерзли, и он приложил к стеклу ладонь, чтобы растопить лед, как делал давно-давно в детстве. Сквозь «глазок» была видна заснеженная улица. Шел снег, и в оранжевом свете фонарей снежинки вспыхивали, как искры.

Почему-то в эту тихую ночь графу припомнились строки старинной сказки, в которой говорилось о многоженце, которого после смерти ждал ад. И хотя никто не мог его слышать, Ален произнес вслух:

— Жил когда-то человек, у которого были прекрасные дома и в городе и в деревне, золотая и серебряная посуда, кресла, украшенные шитьем, и золоченые кареты. Но, к несчастью, у этого человека была синяя борода… И еще пара проклятий в придачу! — он криво усмехнулся и опустил штору.

20

Следующее утро после бала началось как обычно — я месила тесто для бриошей, выполняла заказы на бисквитные торты и марципановые фигурки. Все вернулось на круги своя, как будто и не было вчерашнего сияния, блеска и прекрасной музыки.

Матушка ошиблась — ничего не изменилось после бала, на который мы возлагали такие надежды. Втайне я жалела о потраченном на наряды золоте. Мы могли бы распорядиться им с большей пользой. Но господин Маффино рассчитался со мной по-честному, и в кошельке для приданого Констанцы прибавилось денег. Матушка готовилась после нового года официально объявлять ее девицей на выданье.

Констанца и Анна только и разговаривали, что о прошедшем приеме — бесконечно обсуждали, как и кто на них посмотрел, кто и как взял за руку, а кто из кавалеров что сказал — и каким тоном, со значением или без.

Констанца каждый день наряжалась в бальное платье и танцевала перед зеркалом, похваляясь серебряной булавкой с веточкой плюща. Анна тоже не отставала, хотя ей нечем было хвастаться.

В отличие от сестер, чтобы не травить сердце, я сразу по приезду домой спрятала свое воздушное рассветно-розовое платье в тканевый чехол и повесила в чулан. Пусть ничего не напоминает об иллюзорном великолепии, которое было, промелькнуло и прошло. Иначе жизнь кажется слишком уж печальной штукой.

Так получилось, что даже возвращение Реджи не принесло мне радости, а уж его появление в лавке сладостей на второй день после бала — и подавно. Поведение моего друга детства в зимнем саду неприятно меня поразило, а когда он заявился в лавку, я и вовсе разозлилась, и смогла разговаривать с ним более-менее вежливо далеко не сразу. А Реджи появлялся на моем пути с завидным упорством — то приходя в лавку, то подкарауливая меня по дороге домой.

Вот и сегодня он пришел с утра пораньше и смотрел просительно и грустно, как побитая собака.

— Прости меня, Бланш, — Реджинальд поставил локти на прилавок и склонил голову к плечу. — Меня можно обвинить только в том, что я обрадовался встрече с тобой и потерял голову.

— Совесть ты потерял, — сказала я, высыпая сахарную пудру в толченые орехи.

— Зачем ты меня так обижаешь, — протянул он печально. — Я готов сделать что угодно, чтобы ты простила. Хочешь, буду месить тесто?

— Очень смешно.

Господин Маффино пролетел мимо с подносом, на котором истекали ароматами рождественские пряники, и неодобрительно посмотрел на Реджинальда.

— Лучше бы ты ушел, — сказала я, — мешаешь работать. Еще пара таких визитов, и хозяин рассчитает меня.

— А я был бы этому очень рад, — заявил Реджи. — Если бы ты только согласилась, то не работала бы в этой паршивой лавке ни часа.

Господин Маффино снова промчался мимо, но теперь смотрел на меня, и взгляд у него был испуганный.

— Эта лавка — не паршивая, — сказала я спокойно, хотя меня так и подмывало высказать Реджи все о его манерах. — Если ты пришел мешать мне — уходи, пожалуйста.

Колокольчик на входе звякнул, и господин Маффино поспешил к дверям с услужливой улыбкой, но остановился и перестал улыбаться, когда увидел посетителя. Пришла Анна, и вид у нее был необычный — накидка застегнута косо, потому что моя сестренка умудрилась перепутать пуговицы, а из-под сбившегося капюшона выглядывала прядка с папильоткой, которую забыли снять.

— Привет, Анна! — помахал рукой Реджи. — Давно не виделись. А ты все цветешь, Гвоздичка!

Анна зарделась, когда он вспомнил ее детское прозвище, но на приветствие не ответила и даже не поздоровалась с господином Маффино.

— Бланш, — позвала она робко, пытаясь высмотреть меня в полутьме лавки.

Я оставила марципан и вышла из-за прилавка, первым делом поправив на Анне сбившийся капюшон и перестегнув пуговицы. Она тихо поблагодарила.

— Что случилось? — спросила я. — Почему ты здесь?

— Мама просит тебя немедленно придти домой, — сказала Анна тихо, оглядываясь на господина Маффино, который и не думал возвращаться к своим делам и беззастенчиво слушал.

— Что-то с мамой?! — встревожилась я. — С ней все хорошо?

— Надеюсь, леди Авердин в добром здравии? — встрял в наш разговор Реджи, чем привел меня в еще большее беспокойство.

— Да отвечай же! — прикрикнула я на Анну, которая по непонятной причине не желала говорить прямо, а только мямлила что-то невнятное.

— Пойдем домой, Бланш, — повторила она деревянным голосом и опустила глаза. — С матушкой все в порядке, но тебе надо прийти.

— Марципан! — завопил господин Маффино. — Ты не можешь меня оставить, Бланш!

— Я быстро, — заверила я его. — Марципан не успеет засохнуть. Я заверну его в полотенце и положу в котелок.

Что я и сделала — очень быстро, под причитания хозяина. Реджи тоже решил поучаствовать, изображая преданного друга семьи:

— Пойду с вами, девчонки. Вдруг понадобится моя помощь?

— Мы прекрасно справлялись без твоей помощи все эти годы, — отрезала я довольно невежливо. — Справимся и теперь.

Реджинальду осталось только развести руками, а я набросила на плечи накидку и вышла вслед за Анной, на ходу надевая капюшон и потуже затягивая тесемки на груди.

— Что случилось? — спросила я снова, едва мы с Анной свернули с оживленных улиц к окраине, где было меньше прохожих.

— Ты не поверишь, Бланш! — Анна смотрела на меня блестящими, совершенно безумными глазами. — Сегодня пришел посыльный от графа де Конмора…

Я остановилась, как вкопанная, и повторила, запинаясь:

— О-от графа?..

— Да! — Анна схватила меня под локоть и потащила дальше. — Граф прислал письмо — с поздравлениями и уверениями, и та-та-та, а в конце приписка, что он будет у нас завтра с визитом!

Я опять остановилась:

— 3-завтра?.. С визитом?.. Но зачем?!

— А ты не понимаешь? Он хочет жениться на Констанце!

— Он написал об этом? — мое бедное сердце болезненно сжалось, и я даже не поняла, отчего это произошло — от разочарования или от страха за бедняжку Констанцу.

— Разумеется, не написал! Кто пишет об этом в письмах? — Анна начала терять терпение, и теперь выглядела вовсе не такой пряничной овечкой, как в лавке. — Ты идешь, Бланш?! Матушка собирает семейный совет, а ты еле плетешься!

Опомнившись, я ускорила шаг, и вскоре Анна захныкала, жалуясь, что совсем задыхается. Мы пошли медленнее, чтобы она смогла восстановить дыхание. Анна болтала о графском посыльном и о том, как Констанца рухнула в обморок, когда прочитали письмо, а я слушала вполуха, размышляя о том, что предновогоднее волшебство все же коснулось крылом нашего дома. Вопрос в том, было ли волшебство добрым или больше смахивало на черное колдовство?

Возле нашего дома толпись соседи. Госпожа Сплеторе стояла на придорожном камне, на котором полагалось отдыхать нищим и путникам, и что-то увлеченно рассказывала. Ее слушали, разинув рты.

— Что это? — спросила я растерянно.

— Добрые соседи пришли подержать нас, — сказала Анна с досадой. — Не разговаривай ни с кем. Каждое твое слово они тут же разнесут по всему городу.

Она потащила меня к калитке, расталкивая всех локтями. Это было невежливо, но я тут же поняла причину подобного поведения. Соседи мигом позабыли о госпоже Сплеторе и кинулись к нам, устроив такую давку, что чуть не затоптали. Видимо, они уже поняли, что расспрашивать Анну бессмысленно, поэтому напустились на меня.

— Он хочет жениться на Констанце? Правда, Бланш? — возбужденно кричала мне в лицо наша ближайшая соседка — госпожа Исидора, торговка зеленью.

— Он просит приданое или сам обещает заплатить? — наседала с другой стороны жена сапожника.

— А когда свадьба?! — кричали через их головы задние ряды.

Мы с Анной еле пробились сквозь толпу, занырнули в калитку, которую нам услужливо открыли изнутри, и тут же привалились к доскам, пытаясь закрыть засов, потому что добрые соседи так и напирали, пытаясь пройти за нами во двор.

— Я ждала вас, — сказала матушка, целуя меня и Анну по очереди, — иначе они бы не только во двор пролезли, но и в дом. Идемте! Констанце совсем плохо!

21

Констанца лежала на диване в гостиной и стонала. На лоб ей положили смоченную в холодной воде ткань, но, судя по всему, сестре это ничуть не помогало. Она стонала и металась из стороны в сторону, заливаясь слезами.

— Не хочу!.. Не хочу!.. — всхлипывала она. — Я лучше умру!..

— За лекарем послали? — спросила я, взяв Констанцу за руку. Рука была горячей.

— Нет, не послали, — ответила матушка, добавляя снега из ведерка в таз с водой, в котором лежали еще две свернутые вдвое полоски толстой ткани. — Разве ее можно показать кому-то в таком виде?

— Это ты, Бланш? — позвала Констанца слабым голосом, не открывая глаз.

— Это я, сестренка, — я сжала руку Констанцы, чтобы подбодрить. — Чего это ты раскисла? Первая красавица Ренна не должна плакать.

— Не хочу за это чудовище, — губы у Констанцы запрыгали. — Он чудовище! Чудовище! Ах, зачем я только взяла проклятую булавку?!

— Не надо так переживать, дорогая, — матушка поменяла компресс на лбу Констанцы. — Король выделяет графа, а его величество не может приблизить к себе чудовище. Ты же видела милорда де Конмора на балу — он вежливый и обходительный.

— Он старый!! — Констанца замолотила ногами по обивке дивана.

— Ему всего-то чуть больше тридцати. И он очень богат, не забывай об этом.

— Богат! — Констанца разразилась слезами. — Кому какое дело до его богатств! Он колдун или убийца! Все его жены умирают! Я не хочу умирать! Не хочу-у!

Матушка всплеснула руками и посмотрела на меня, прося помощи.

— Так он тебя замуж и не звал, — сказала я спокойно, и истерика Констанцы испарилась как по-волшебству.

Сестра приподнялась на диванчике, и тряпка-компресс свалилась ей на грудь. Я убрала тряпку, а матушка поднесла полотенце, но Констанца только отмахнулась.

— Граф прислал письмо, — сказала она, глядя на меня во все глаза.

— И что? Разве он в нем просил твоей руки?

— Но он сказал, что приедет завтра с визитом…

— И что? — я встала и задернула шторы, потому что из-за забора в окно заглядывали настырные мальчишки. — Пусть приезжает, если ему хочется. Мне кажется, он поступил благородно, предупредив, что хочет к нам заехать. Хотя бы я успею начистить подсвечники — они все в нагаре.

— И ковры надо почистить снегом — деловито вмешалась матушка. — Анна, а ты отполируй дверную ручку, она совсем потускнела.

— Да, мама, — сказала Анна, хлопая ресницами.

Что касается Констанцы, она смотрела на нас, как будто мы сошли с ума.

— Конечно же, граф де Конмор хочет жениться на мне, — сказала она, — он признал меня первой красавицей и приезжает завтра.

— По-моему, мы слишком торопимся, решив все за графа, — сказала я. — Никто не знает, зачем он едет к нам.

— Но, Бланш… — начала Констанца.

— Она все правильно говорит, — поддержала меня матушка. — Лучше бы тебе успокоиться, Констанца. Своими воплями ты только даешь повод для сплетен. В любом случае, я никогда не отдам тебя замуж против твоей воли, и ты это прекрасно знаешь.

В этом я немного сомневалась, но предпочла промолчать.

Констанца села на диванчике, расправляя юбку и хмуря золотистые брови:

— Но все говорят, что он решил жениться на мне… — сказала она неуверенно.

— Кто говорит? Леди Сплеторе? — матушка выжала тряпку и протерла Констанце лицо. — Или леди Медоус? Две старые язвы — это не «все».

— Мама! Разве так говорят?! — воскликнула Анна, и мы покатились со смеху.

Даже Констанца засмеялась.

— Вот и хорошо, что все успокоились, — подытожила я. — Теперь приступайте к уборке, а я побежала обратно в лавку, иначе господин Маффино сойдет с ума. Подсвечники можете оставить мне!..

Я послала сестрам воздушный поцелуй, и матушка отправилась вместе со мной, чтобы запереть калитку после того, как я выйду на улицу.

Но едва мы переступили порог, и сестры не могли нас слышать, матушка остановила меня:

— А теперь скажи, что ты думаешь на самом деле, Бланш.

Мы тут же отбросили показное спокойствие и взялись за руки, поддерживая друг друга. Губы у матушки задрожали совсем так же, как у Констанцы, и я поспешила обнять ее, чтобы и в моих глазах она не увидела беспокойство.

— Все очень странно, мама, — сказала я. — Но нам не стоит изводить себя раньше времени.

— Неужели он и правда приедет за Констанцой?

— Не такие уж мы ценные невесты.

— Он так богат, он может себе позволить любую прихоть.

— Учитывая, какой характер у Констанцы — он не знает, на что идет, — пошутила я.

Матушка тихо рассмеялась:

— Ты всегда знаешь, как меня утешить.

Мы прошли по расчищенной в снегу дорожке до калитки, и еще раз обнялись.

Матушка отсчитала мне в ладонь три медяка, подумала и добавила серебряную монетку:

— Купи свежего хлеба и масла. Сделаем к приходу графа тартинки — и красиво, и на стол нестыдно подать. Отправила бы Анну, да она купит вчерашнюю сдобу, а в масле она совсем не разбирается…

— Все будет хорошо, — пообещала я на прощание.

Но душа моя не была так спокойна, как я старалась показать. И пробившись через любопытных, осаждавших наш дом, я убежала в Кирпичный переулок, хотя это была самая длинная дорога до лавки сладостей. Требовалось подумать. Что бы там мы ни говорили, утешая Констанцу, я ни секунды не сомневалась, что граф решил заявиться в наш дом за очередной женой. Счастливый вдовец, прикупивший сладостей для какой-то кокетки… Что за игру он ведет, и зачем ему моя сестра? Из-за красоты? Констанца — красавица, несомненно. Но вряд ли человек вроде графа де Конмора польстился бы на ее красоту. В столице найдутся девушки и покрасивее. Может, он приехал в провинцию в надежде, что сюда не доберутся страшные слухи о нем? Тоже нет. В городке, вроде Ренна, все узнают обо всем за пару часов. Узнают, с удовольствием сплетничают и на ходу придумывают еще кучу подробностей — одна другой страшнее.

Что же на уме у господина Синей Бороды?

И что из слухов о нем — правда, а что — выдумки?

Ах, этот человек казался мне средоточием тайн, и скучное житье последних лет делала его по-особенному привлекательным в моих глазах.

Но никакая привлекательность не стоила счастья моей родной сестры.

Если завтра милорду графу захочется стать мужем Констанцы, он должен будет рассказать все о своих бывших женах, и если с ними (а вернее, с их смертью) что-то нечисто, то матушка никогда не согласится на брак.

Я кивала в такт своим мыслям, и все казалось мне совершенно простым — это мы решаем, согласиться или нет. А графу де Конмору останется только принять наше решение.

22

К приезду графа де Конмор возле нашего дома собралось полгорода. Госпожа Сплеторе что-то рассказывала своим подругам, и даже сквозь стекла окон был слышен ее противный высокий голос. Несколько раз она повторила имя Констанцы. Я стояла у окна спальни, глядя на улицу в щелочку между шторами. Мы опустили занавеси, потому что стоило кому-нибудь из нас появиться в окне, как сбегались десятки зевак и таращились, только что не показывая пальцами.

— Бланш! — позвала меня матушка, и я поспешила спуститься.

В гостиной все было вычищено и вымыто до блеска, и у меня до сих пор горели руки от едкого мыла, и ныла спина, потому что именно мне пришлось приводить в порядок наш дом к приезду знатного гостя. Зато подсвечники так и сверкали, словно были из настоящего золота. Оглядев комнату, я осталась довольна результатом, но матушка не дала мне полюбоваться вдосталь.

— Твоей сестре опять плохо! Принеси из моей комнаты нюхательные соли!

Констанца полулежала на диване, прикладывая ко лбу руку и постанывая. Анна сидела рядышком в кресле, но никому и в голову не пришло отправить за нюхательными солями ее.

Мне пришлось бежать наверх, отыскивать флаконы, а когда я спустилась, Констанца уже чинно сидела на диванчике, сложив руки на коленях, а рядом с ней примостилась Анна, улыбаясь нежно и скромно. Матушка стояла за ними — очень спокойная и строгая, а в кресле сидел граф де Конмор. При моем появлении он встал и поклонился, а я чуть не забыла поклониться в ответ.

— Нюхательная соль? — спросил граф, указывая на два флакона, которые я держала. — Вы нездоровы?

— Нет, благодарю, — ответила я резче, чем следовало, — мое здоровье не доставляет мне беспокойства.

— Я попросила Бланш позаботиться об этом, — пояснила матушка и добавила многозначительно, — кто знает, вдруг кому-то понадобится помощь.

— Весьма предусмотрительно, — сказал граф. — Но не будем долго тянуть. Вы прекрасно понимаете, для чего я прибыл сюда, поэтому…

Констанца пискнула, и граф посмотрел на нее.

— Продолжайте, милорд, — попросила его матушка, незаметно щипая Констанцу за шею. — Если честно, я понятия не имею, что могло привести столь важного господина в наш скромный дом.

— Я хочу жениться, — сказал граф де Конмор без обиняков. — Жениться на вашей дочери, леди Авердин.

Констанца повалилась на Анну без чувств.

Несколько минут мы хлопотали, пытаясь привести ее в сознание. Нюхательные соли не помогли, хотя воняли они так, что могли бы поднять и мертвого, и я сильно подозревала, что моя сестрица просто изображает обморок. Матушка причитала, умоляя Констанцу прийти в себя, Анна испуганно повизгивала и все время рассыпала соль из флакона, который я сунула ей в руку. Сама я массировала ладони Констанцы, как учил меня когда-то доктор, лечивший папу.

Граф остался в стороне от нашей суеты и не проявил никакого участия к несчастной Констанце, но когда ему надоело ждать, сказал, повысив голос:

— Пока вы помогаете леди Констанце, я прошу разрешения поговорить с леди Бланш наедине.

Матушка перестала причитать, Анна уронила флакон на пол. Раздался жалобный звон стекла, и Констанца открыла глаза, уставившись на меня в немом изумленье.

— Вы хотите поговорить с Бланш? — спросила матушка, запинаясь на каждом слове.

Что касается меня, то мое сердце провалилось в пятки, и я не нашла сил даже оглянуться на графа.

— Вы против? — спросил граф с преувеличенной вежливостью.

— Конечно же нет, вы можете поговорить с ней здесь, — сказала матушка, подхватывая моих старших сестер под руки и выпроваживая в прихожую, — мы подождем снаружи.

Едва за ними закрылась дверь, как из прихожей послышались недовольные возгласы, стук и шорох. Чей-то спокойный голос перекрыл все шумы, а потом воцарилась тишина.

— Что там происходит? — спросила я тревожно.

— Пеле встал у дверей, чтобы нас никто не подслушал, — сказал граф, вольготнее устраиваясь в кресле. — Пеле — мой слуга. Он очень предан мне, так что можем побеседовать спокойно. Прости, но я не верю, что твоя почтенная матушка и твои милые сестры откажутся погреть ушки возле двери. Присядь, — великодушно предложил он, указывая на диванчик, на котором только что сидели мои сестры. — Разговор предстоит долгий.

Я села, мельком подумав, что будь де Конмор хоть трижды граф, распоряжаться в нашем доме ему никто права не давал. А его мгновенный переход от учтивого «вы» при свидетелях и пренебрежительного «ты» наедине был и вовсе оскорбителен. Но недовольные мысли я до времени оставила при себе.

— Предлагаю тебе стать моей женой, Бланш.

Он сделал паузу, явно ожидая моего ответа, но я молчала, разглядывая кристаллики соли и осколки стекла, покрывающие ковер. Я столько трудилась, отчищая его снегом.

— Что-нибудь скажешь? — спросил граф, выждав пару минут, и продолжил будничным тоном: — Мы обвенчаемся в конце недели, у тебя будет время приготовиться. Если хочешь пышную церемонию — устроим публичное венчание, но я бы предпочел сделать все при близких и паре свидетелей.

— В конце недели? Вы быстрый, — сказала я, уже не сдерживая злости. — Вы уверены, что я не откажу вам?

— Уверен.

— Откуда же такая уверенность, милорд? Вы считаете себя неотразимым?

Вместо ответа он подошел ко мне вплотную, так что наши колени почти соприкоснулись. Невольно я вжалась в спинку дивана, стараясь хоть так установить расстояние между нами. Граф усмехнулся, когда я подняла на него глаза, и перевел взгляд на мои губы.

— Целоваться я неплохо умею, — сказал он. — Ты ведь убедилась в этом.

Кровь бросилась мне в лицо, и я вцепилась в собственные колени, мечтая сбежать. Но граф преграждал мне путь, да и бежать было некуда. Куда можно сбежать из мышеловки, если рядом находится кот?

— Мне показалось, тебе понравились мои поцелуи. Разве нет? — он отошел к окну, а я смогла перевести дыхание, и сразу же вскочила. — Не бойся, Бланш, — успокоил меня граф, — твоей чести ничто не угрожает. Дело не в поцелуях. Видишь ли, его величество дал мне карт-бланш на выбор невесты. У меня есть королевская грамота, заверенная печатью, остается только вписать имя невесты. И я решил, что впишу твое.

— Мое?

— Да, — он упер левый кулак в бедро, откинув полу камзола.

На поясе висел тяжелый бархатный кошель с вышитой золотом монограммой. Демонстрация этого кошелька, пусть даже случайная, показалась мне оскорбительной, и я саркастически засмеялась:

— И правда, зачем красота и обходительность, если остается только вписать имя невесты в брачное разрешение! Но вы просчитались, граф. Невеста, как оказывается, умеет говорить и предполагает, что ее воля свободна, поэтому если вы впишете имя Бланш Авердин, вам придется ехать к королю за новым разрешением.

— Ты мне отказываешь? — он поднял брови.

— Для вас это будет страшным ударом, но вы переживете.

— Ты удивительно милосердна.

— Церковь учит милосердию, милорд. Вы знали об этом?

Снаружи опять послышались голоса — матушка о чем-то спрашивала, а ей отвечал незнакомый мужской голос.

— Пеле на страже, — сказал граф, кивая на дверь.

— Моя матушка тоже, — ответила я ледяным тоном.

— Что относительно моего предложения?

— Нет.

— Нет?

— Нет.

— Есть хотя бы какие-то причины? — казалось, мой отказ прошел мимо его слуха. Он уже решил все за меня, и теперь забавлялся, наблюдая, как я пытаюсь изобразить леди, обладающую свободной волей.

— Вы производите впечатление разумного человека, — сказала я, сцепив руки за спиной, чтобы призвать себя к выдержке и здравомыслию.

— Таким и являюсь, — сказал граф.

— Тогда вы должны понимать, что я не могу принять ваше предложение.

— Почему же?

— Потому что мои старшие сестры еще не замужем.

— Вас останавливает только это?

— Не только, — ответила я после секундного колебания. — Но это одна из причин отказа.

— Что скажешь, если в воскресенье, за час до нашего венчания, твои сестры будут выданы замуж, и за каждой я дам приданное в шестьдесят золотых?

Шестьдесят! У меня потемнело в глазах — о такой удаче наша семья и мечтать не могла!

— Шестьдесят золотых приданого, да еще дом за городом, — продолжал искушать граф. — Например, тот самый, в котором вы жили, будучи детьми.

Вернуть отцовский дом! Как много это будет значить для мамы…

— Вы хотите меня купить? — спросила я.

— Хочу, — признал он. — А почему — это уже второй вопрос.

— Это мой вопрос, — перебила я его. — Почему вы выбрали именно меня? В этом городе много девушек, которые подойдут вам гораздо больше. Леди Алария открыто выказала вам симпатию.

— Леди Алария… — повторил он и еле заметно поморщился, словно я сказала что-то неприятное.

— И даже моя старшая сестра — она красивее, чем я, вы выделили ее на балу. Все уверены, что вы приехали в наш дом просить именно ее руки.

— Ты бы хотела мне в жены свою сестру? — спросил он.

— Нет! — помимо воли ответила я.

— Так в чем же дело? Я выбрал вовсе не ее, а тебя.

— Я требую объяснений.

— И не сомневался, что ты их потребуешь. Поэтому выслушай меня очень внимательно, а потом дай ответ. Присядь, так будет удобнее.

Он положил руку мне на плечо, принуждая сесть, и я послушно опустилась в кресло. Что он сейчас поведает мне? Что влюбился с первого взгляда? Разве такое бывает?

— Ты мне подходишь, Бланш. Ты умна, рассудительна, знакома с трудностями, но никогда не унывала. Я убедился, что ты умеешь хранить секреты, что ты умеешь владеть своими чувствами…

— Можно подумать, вы следили за мной от колыбели, — сказала я.

— Я хорошо разбираюсь в людях, — заверил он. — И, признаться, порасспросил о тебе и твоей семье. А еще я видел, что ты даже не переменилась в лице, когда я назвал твою сестру королевой бала.

— Значит, вы меня проверяли? — только теперь я поняла причину его поведения.

Он кивнул.

— Жестокая проверка.

— Я возмещу все твои душевные волнения после женитьбы.

— Поцелуями? Благодарю, но мне это не подходит.

— Не волнуйся, — он посмотрел на меня с мягкой насмешкой. — Я обещаю тебе нечто другое, что очень тебя заинтересует. Брак между нами будет только для вида. Никаких поцелуев и супружеских отношений. Через год мы разведемся, и ты получишь золотых монет в два раза больше, чем твои сестры.

— Разведемся через год?! Но зачем вам брак на год?!

— Потому что так хочет моя невеста.

Мне понадобилось время, чтобы осмыслить услышанное.

Год ложного брака за де Конмором по желанию его невесты, а потом развод — и огромные деньги в моем распоряжении? Это походило на горячечный бред.

23

— Понимаю твое удивление, — сказал де Конмор, — и сейчас все объясню. Не вижу смысла скрывать правду и надеюсь, что ты сохранишь мои секреты в тайне.

Я продолжала смотреть на него вопрошающе, гадая, не сошел ли граф с ума.

— Моя невеста — Милисент ле Анж — милая, славная девушка, но очень суеверна. А о нашей семье ходят довольно страшные истории, и одна из них — о проклятье жен де Конморов. Якобы, наши жены умирают в течении года после свадьбы. И вот Милисент вбила себе в голову, что проклятье действует, и боится умереть. Я пытался ее убедить, что почти все жены де Конморов умирали своей смертью и не в течение года после венчания, а гораздо позже, но она не верит и настаивает, чтобы я женился на какой-нибудь другой девушке на год. Милли хочет убедиться, что ей ничего не угрожает.

«Милли», — как нежно он говорит о невесте.

В моей голове начался настоящий кавардак.

— Подождите, — я подняла руку, останавливая графа, готового говорить дальше. — Вы сказали «почти все». Значит, были и такие, кто умирали после свадьбы?

— Были, — признал нехотя граф. — Две мои жены умерли в течение года.

— Только две? — не удержалась от сарказма. — А куда девались остальные десять?

— Что бы там ни болтали сплетники, я был женат всего два раза, — сказал он, глядя прямо, так что у меня не было причин сомневаться в его правдивости. — Сусанна умерла от горячки, а Эстер упала с лошади — она всегда гоняла, как дьяволица. Ничего таинственного и злодейского.

— Почему тогда вы не объясните это своей невесте… Милли? — спросила я. — Если все так, как вы рассказываете, то я не вижу никакого родового проклятья.

Он криво усмехнулся:

— Если бы только она это понимала. Милли и слышать ничего не хочет. Поэтому я хочу жениться, а потом развестись. И поэтому мне нужна жена благоразумная, здравомыслящая, которая станет смотреть на наш брак, как на сделку.

— А я именно такая? — спросила я холодно.

Мне было неприятно выслушивать это. Брак-обман. Жена на год. Это… унизительно. Но еще неприятнее было узнать о чувствах де Конмора к своей Милли. Наверное, конфеты он заказывал именно для нее. «Капризная, взбалмошная девчонка… измотала милорду всю душу…» — вспомнила я слова поварихи из графского дома. Это о ней? Похоже. Как глупо и безрассудно — устроить жениху брак с незнакомой девицей, чтобы проверить — подействует проклятье или нет? Выживет очередная жена Синей Бороды или же умрет?

И если граф так нежно привязан к Милли, что готов ради нее пойти на такую глупость, как брак на год, и поставить под угрозу жизнь другой девушки, то зачем тогда целовал меня?

Разумеется, я ничего подобного не спросила, но граф кое-что понял по выражению моего лица.

— Тебе ничего не угрожает, — сказал он. — Если бы я хоть на полмизинца верил в родовое проклятье, то никогда бы не женился…

— Очень благородно, — вставила я.

— …просто завел бы детей от любовниц.

— О! — я не нашлась, что ответить на такое великолепное «благородство».

Де Конмор говорит, что не верит в проклятье. А если наоборот — верит? И не хочет рисковать жизнью любимой женщины? Две жены погибли, где гарантия, что я не стану третьей жертвой?

«Все страхи человек придумывает сам, — прозвучал вдруг в моей памяти голос Вильямины. — Ничего не бойся, и страхи сами исчезнут».

— Есть еще пара условий. С моей стороны. Ты слушаешь, Бланш? — позвал меня граф, и я вернулась в настоящее время из воспоминаний.

— Назовите условия, — сказала я, стараясь выглядеть уверенно.

Он погладил бороду и сказал громко и отрывисто:

— Первое: ты никому не раскрываешь тайны нашего договора. Второе: подчиняешься каждому моему слову.

Если первое условие меня устраивало, то второе заставило насторожиться.

— Каждому? — переспросила я, пытаясь представить — что это означает.

— Абсолютно. В моем доме хозяин — только я. И тех, кто не подчиняется мне, я наказываю. Пойдешь против меня, и мне придется поступить с тобой жестоко.

— Насколько жестоко?

— Настолько. Если подведешь, то войдешь в историю Ренна, как еще одна жена де Конмора, пострадавшая от родового проклятья.

— Ясно, — сказала я, сглотнув комок в горле.

— Это значит: «да»?

Все же я заколебалась.

С одной стороны было счастье моей семьи, а с другой — мое собственное счастье. Стать женой «на пробу» мне претило. Развод — это было поистине немыслимо. Разведенная женщина — предмет пересудов. Это значит, что она либо бесплодна, либо изменила мужу. Но разведенная жена с деньгами это не старая дева без таковых.

— Это значит: «да»? — повысил голос граф.

Я только кивнула, потому что не могла произнести ни слова.

— Пеле! — позвал де Конмор, вставая, и в комнату тут же услужливо протиснулся рыжий верзила — веснушчатый, рябой, с красным, облупленным носом. Он тащил сундучок, запертый на фигурный замок, и огромную сумку — вроде дорожной, но из тонкой непромокаемой ткани.

— Подай королевский указ, — велел граф, и слуга с готовностью вынул из сундучка пергаментный свиток, перетянутый алым с золотой нитью шнурком, на котором серебрилась печать с изображением короны. — Вот, посмотри, — граф развернул пергамент, предлагая мне самой прочитать документ.

Он разложил его на столе, придавив ладонями, и я тоже подошла к столу, чтобы посмотреть на королевскую грамоту.

Я изучила ее самым внимательнейшим образом. До этого дня мне не приходилось видеть ни королевской подписи, ни печати. Надо сказать, и то и другое выглядело внушительно. Тщательно выписанные буквы — красные заглавные и золоченые на королевском имени — складывались в слова, а слова — в витиеватые фразы, о том, что король повелевает заключить брак между Аленом де Конмором и девицей — а дальше была пустая строчка, куда полагалось вписать имя этой самой девицы.

Меня поразило, что в документе было указано не «разрешаю» или «не возражаю», а именно «приказываю». Де Конмор не лгал, и у него, действительно, был карт-бланш на брак с любой девицей. Хотела бы я посмотреть на ту, которая посмеет пойти против воли самого короля.

— Видишь, я мог бы просто вписать имя Бланш Авердин, даже не поставив тебя в известность, — сказал граф, стоя со мной рядом — плечом к плечу, так, что наши волосы соприкасались. — Но я пришел поговорить. Потому что мне нужна твоя помощь в этом деле. Мне нужен союзник.

— Думала, вам нужна жена, — не удержалась я от колкости.

— Всего лишь на год, — деликатно напомнил он.

— Понимаю. И я должна буду подписать что-то вроде отступного, что не против развода?

— Совершенно верно. Пеле, достань договор о расторжении брака.

Этот документ я прочитала еще внимательнее, чем королевскую грамоту.

Все было приготовлено заранее. Направляясь к нам, граф уже знал, что я соглашусь. Датировался договор тридцать первым декабря следующего года, и согласно ему, я навсегда утрачивала право называться графиней де Конмор, зато получала в собственность деревню (целую деревню!) в пригороде Ренна, с годовым доходом в десять золотых (три года моей службы в лавке!), и компенсацию за растраченное приданое (как будто оно у меня было!) — сто двадцать золотых. Огромное богатство! Просто баснословное, если учесть, что еще вчера я страдала по золотой монете, потраченной на приобретение платьев. На эти деньги мы с матушкой зажили бы безбедно, да еще и в отцовском доме, если граф говорит правду.

Пока я читала, слуга достал и откупорил хрустальную чернильницу и заточил позолоченное перо, передав его своему господину.

— Подпиши договор, а я поставлю твое имя в королевском приказе, — сказал де Конмор, обмакивая перо в чернильницу и протягивая мне, предварительно стряхнув излишки чернил.

Я приняла перо, но подписать медлила.

— Никак не решишься? — спросил граф.

— А документ о доме моего отца и о приданом для сестер? Где он?

— Все это мы устроим за неделю. Ты поверишь мне на слово или отправишь за нотариусом?

— Хорошо, поверю, милорд…

— Еще что-то?

— Вы… вы уверены, что мне ничего не угрожает? — спросила я, облизнув пересохшие губы.

— Ничего, что было бы связано с проклятьем, — сказал он.

Мне показалось, что серые льдинки его глаз вдруг потеплели. Я сморгнула, а в следующее мгновение он наклонился и поцеловал меня — совсем как тогда, в его доме, когда я пыталась предупредить, как опасно связываться с Сильвани.

24

Его горячие и твердые губы коснулись моих губ. Голова у меня пошла кругом, и, растворившись в этом поцелуе, я совершенно забыла, что мы находимся в комнате не одни. Все это больше походило на колдовство, потому что я разом потеряла волю, способность здраво мыслить и смогла только закрыть глаза, отдаваясь ласке странного бородатого человека, который так внезапно появился в моей жизни.

Вкус его поцелуя показался мне сладким, но без приторности, как в первый раз. Теперь я чувствовала не запах неизвестной мне пряности, а запах мятных леденцов, которые сама же и варила в лавке господина Маффино. Я упивалась им и пришла в себя, лишь когда левая рука графа легла на мою талию и прижала весьма недвусмысленно.

Только тогда я попыталась отвернуться, бросив испуганный взгляд на рыжего Пеле.

Верный слуга проявил деликатность и смотрел в потолок, делая вид, что ничего не замечает и страшно увлечен рассматриванием трещин на потолочных балках. Я смутилась до слез, а граф не торопился меня отпускать.

— Так что мне угрожает, милорд? — спросила я, осторожно пытаясь убрать его руку со своей талии.

— Ничего, — сказал он низким, незнакомым голосом, отпуская меня и становясь по ту сторону стола.

— Вы говорили, что брак лишь для вида, — я нервничала все больше и больше, и краснела, представляя, что подумал Пеле, став свидетелем подобной сцены.

— Так и будет.

— Но вы только что поцеловали меня!

— Это чтобы скрепить договор, — ответил граф невозмутимо, словно целовать девиц в присутствии слуги было для него обычным делом. — Поцелуй дружбы, ничего более.

Поцелуй дружбы?

Впрочем, может, так оно и было. Я ведь совсем ничего не знала о своем женихе. Женихе! Мне стало смешно, хотя ничего веселого не происходило. Скорее всего, сказались волнение последних дней и усталость.

Я расхохоталась и не заметила, как с пера сорвалась капля чернил. Королевский приказ был бы испорчен, но Пеле успел подставить ладонь и поймал черную каплю.

— Извините, — пробормотала я, сразу перестав смеяться.

— Ты подписываешь? — напомнил граф.

— Да, — прошептала я и медленно вывела свою подпись внизу договора. Как странно — еще не жена, но уже разведенная.

— Благодарю, — де Конмор забрал у меня перо, снова обмакнул в чернильницу и левой рукой крупными буквами вписал «Бланш Авердин» в пустую строку королевского приказа. — Дело сделано. Пеле, убери документы и пригласи леди Авердин с дочерьми. Кстати, Бланш, — он посмотрел на меня, и льдышки глаз снова потеплели. — Прости, что я обращаюсь к тебе на «ты». Для меня это знак доверия.

Я тут же кивнула, хотя могла бы напомнить ему, что подобное «доверие» он проявлял к господину Маффино и Бланш из лавки сладостей, хотя они ему были не родня и не близкие друзья.

Мои родные боязливо вошли в комнату и остановились у порога, словно готовились при малейшей опасности обратиться в бегство. Матушка храбрилась, но и ей было страшно — она побледнела и теребила кружевной манжет.

— Мы поговорили с леди Бланш, — сказал де Конмор, делая полупоклон в мою сторону, — и она оказала честь, согласившись стать моей женой.

— Святые небеса, — прошептала Анна.

Лицо Констанцы порозовело, но она ничего не сказала.

Зато матушку невозможно было провести столь легко.

— Согласилась? — спросила она, разглядывая графа, прищурив глаза. — Бланш, это так? Мне надо поговорить с тобой наедине?

Моя милая мама волновалась, что граф принудил меня к браку, и я поспешила ее успокоить.

— Все хорошо, — сказала я, стараясь улыбнуться, но губы, еще горевшие от поцелуя графа, плохо слушались. — Я приняла предложение с радостью. Тем более что господин де Конмор оказался столь любезен, что готов дать приданое за Констанцой и Анной — по шестьдесят золотых каждой, а в качестве свадебного подарка преподнесет наш прежний дом. Тот, который у старой мельницы.

— Святые небеса! — прошептала на сей раз матушка.

— Я правильно вас поняла, милорд? — спросила я, обращаясь к жениху.

Не то, чтобы я не доверяла графскому слову, но оговорив мои отступные в качестве развода в том, что касалось моих сестер, он был не столь дотошен. Именно поэтому я посчитала нужным прояснить этот вопрос сразу и при свидетелях.

— Совершенно правильно — дом, и приданое для леди Констанцы и леди Анны, — ответил де Конмор очень сердечно, словно я и вправду была его любимой невестой, а он — влюбленным женихом, но последующие слова развеяли наваждение: — Прошу поторопиться с выбором женихов, леди Авердин. Сегодня понедельник, в четверг мы сделаем оглашение, в пятницу и субботу будут пост и причастие, а в воскресенье устроим венчание.

— Венчание в конце недели?! — воскликнула матушка.

— Не хочу ждать ни часом больше, — заявил жених. — Для таких красавиц, как ваши дочери, дорогая леди, да еще с приданым в шестьдесят золотых, не составит труда найти женихов за пару дней. Если желаете, чтобы я помог…

— Нет, благодарю, — торопливо отказалась матушка от такой чести, — мы постараемся справиться сами.

Констанца и Анна переглянулись, глаза у каждой были с чайные блюдца.

— Вот и хорошо, что все так быстро сладилось, — сказал граф, подзывая Пеле, и тот немедленно протянул ему сумку, которую принес вместе с сундучком. — Теперь позвольте сделать Бланш еще один подарок. Как невесте и будущей жене.

Он взял из рук слуги сумку, достал оттуда что-то пушистое, белое — серебристо снежное, и накинул мне на плечи.

Чудесный мех неведомого мне зверя — мягкий, с синеватым подшерстком, укрывший меня пышным воротником до самого пояса.

— Вы очень щедры, милорд, — сказала матушка. — По-настоящему королевский подарок.

— Это ваша дочь по-королевски одарила меня, согласившись принять мое предложение, — сказал граф, не торопясь отпускать меховой воротник, и словно держа меня им на привязи.

— Бланш всегда была доброй девушкой, — признала матушка.

— Раз всё решилось, я ухожу, — поклонившись, де Конмор направился к выходу в сопровождении слуги. — Я пришлю управляющего, чтобы обсудить расходы.

— Будем ждать, милорд, — отозвалась матушка.

Едва граф покинул наш дом, Анна бросилась ко мне, оглаживая белый мех на моих плечах.

— Констанца! Погляди, какое чудо! — она касалась пушистого ворса с таким восторгом, что я невольно разулыбалась.

— Белый мех, очень красиво, — сказала Констанца, поджимая губы.

— Если бы ты не упала в обморок на балу, то мех мог бы украшать твои плечи, — пошутила матушка.

— Ни за что бы я не согласилась выйти замуж за этого ужасного человека! — воспротивилась Констанца.

— Чем же он ужасен? — засмеялась Анна. — Тем, что подарил такую красоту не тебе?

— Констанце досталась награда первой красавицы, — напомнила матушка.

— Но жениться он решил почему-то на Бланш, — Анна снова погладила белый мех и прижалась к нему щекой. — Он мягкий, как снег, но теплый… Что ты сошьешь из него, сестрица?

— Еще не знаю, — я смотрела, как блестят шерстинки — как снег в сильный мороз, и подарок нравился мне все больше и больше. — Но найду ему хорошее применение.

Я подошла к окну и тихонько отодвинула штору. Опять пошел снег, и белые хлопья лениво кружились, падая с белого неба. Мне было видно, как толпа горожан вдруг схлынула с забора и помчалась в сторону ворот. Потом я поняла причину — это вышел граф в сопровождении слуги. Почему-то они прибыли не верхом и не в карете — по-крайней мере, граф и Пеле проследовали мимо нашего окна пешком, а за ними тянулись наши соседи. Мне были слышны их голоса, но слов я не разобрала. Скорее всего, любопытные спрашивали у графа о причине визита к нам.

Де Конмор остановился и повернулся лицом к толпе. Люди тотчас отхлынули, словно испугавшись. Граф сказал несколько слов, чем поверг в изумление всех присутствующих (кроме Пеле, конечно же, его веснушчатая физиономия ничего не выразила). Я смотрела на своего жениха так же жадно, как и мои соседи. Он казался особенно черным в своем меховом плаще и без головного убора — волосы при дневном свете и в самом деле отливали синевой, и на них особенно ярко смотрелись снежинки, которым не было дела до того, на кого падать — на нищего или на сиятельного вельможу. Но лицо графа не было мрачным или пугающим. Наоборот, он улыбался. Только это была странная улыбка, потому что никто не улыбнулся в ответ. Что же он сказал такого? В надежде что-нибудь расслышать, я приблизилась к стеклу, и в это время граф посмотрел в мою сторону. Застигнутая врасплох, я даже не попыталась спрятаться за штору. А он кивнул мне и зашагал по улице дальше, слуга семенил следом, прижимая к груди заветный сундучок с договором о разводе и королевской грамотой. Никто не пошел за ними и больше ни о чем не расспрашивал, но разговоры среди горожан сразу возобновились. Госпожа Сплеторе металась от одного к другому, но ее больше никто не слушал.

— Что там, Бланш? — матушка обняла меня за плечи.

— Похоже, мы в осаде, — пошутила я, указывая на толпу, которая все множилась.

— Только нам предстоит преодолеть эту осаду, — покачала головой матушка. — Я сейчас же иду к госпоже Деборе заказывать подвенечные платья для вас троих.

— Но приданого еще нет, — предостерегла я ее, — граф еще не выполнил ни одного своего обязательства!

— Милая моя девочка, — матушка погладила меня по голове, а потом ладонь ее скользнула по белоснежному меху, все еще покрывающему мои плечи. — Одной этой шкурки хватит, чтобы одеть тебя, Констанцу и Анну десять раз. Если он сделал тебе такой ценный подарок, то не станет скупиться на какую-то сотню золотых. Думаю, тебе надо сшить платье с оторочкой из меха. Я слышала, в столице теперь модно носить такое…

— Нет, — сказала я решительно, прижимаясь к снежной пушистости щекой, — я не хочу резать его.

— Можно оставить такое великолепие на потом, — согласилась матушка. — В конце концов, это твой подарок.

Констанца и Анна, с жаром обсуждавшие возможность стать невестами в пятницу, а женами — в воскресенье, запросились к портнихе вместе с матушкой. Звали и меня, но я отговорилась усталостью от волнения. На самом деле мне хотелось остаться одной, чтобы привести в порядок мысли и чувства.

Когда матушка с сестрами удалились, я поднялась в спальню и улеглась на кровать как была — в платье. Поглаживая белоснежный мех, я думала, как странно заканчивался для меня этот год, и гадала — что сулит мне год следующий, ведь я встречу его уже не как Бланш Авердин, а как графиня де Конмор, жена Синей Бороды.

25

Граф де Конмор и его верный слуга Пеле вышли из дома Авердинов, и горожане, толпившиеся на улице, расступились перед ними, а потом потянулись следом, как заколдованные мыши, повиновавшиеся звуку волшебной дудки.

Госпожа Сплеторе не утерпела и, воспользовавшись тем, что голос из толпы всегда безлик, крикнула в спину графу:

— Свадьба назначена, милорд?

— Начинается, — проворчал Пеле, зная, как его хозяин не любит праздного любопытства, и приготовившись резко ответить непочтительной бабе, осмелившейся тревожить милорда, но граф вдруг повернулся к толпе, и люди испуганно замерли, хотя в лице графа не было ни намека на грозность.

— Свадьба назначена, — подтвердил Ален, обращаясь сразу ко всей толпе. — Мы с леди Авердин обвенчаемся в это воскресенье…

Госпожа Сплеторе сдавленно вскрикнула, но ее вскрик потонул в море таких же вскриков, ахов и возгласов удивления.

— Леди Авердин еще не определилась, хочет ли она пышное торжество, — продолжал граф, — или предпочтет венчание при закрытой церкви. В четверг будет оглашение, и мы с моей милой невестой сообщим прихожанам наше решение.

Расталкивая локтями зевак, госпожа Сплеторе пробилась вперед, потому что ей страх как хотелось разузнать подробности этой странной и скоропалительной женитьбы. Кричать из толпы было безопаснее, но вокруг так расшумелись, что ее слабый голос никто бы не услышал.

— Леди Констанца упала в обморок на вашем балу, милорд, — сказала она, глядя на графа с жадным любопытством, — не похоже, что она согласилась на брак по доброй воле. Сколько вы ей заплатили?

Пеле не успел указать настырной тетке ее место, как граф заявил, улыбаясь самым довольным образом:

— А я женюсь вовсе не на Констанце Авердин. Младшая барышня, леди Бланш, любезно приняла мое предложение, чему я очень рад.

— Бланш?! — взвизгнула госпожа Сплеторе. — Шоколадница?!

— Да, шоколадница, — ответил де Конмор чрезвычайно любезно. — Ко всем своим достоинствам и прелестям леди Бланш умеет готовить изумительные сладости. Какое редкое увлечение для благородное девицы — готовить десерты! Надеюсь, господин Маффино не обидится на меня, что я похитил у него Бланш. Надеюсь, он сможет найти других талантливых и искусных помощниц. Хотя с талантами и искусностью моей невесты никто не сравнится. Особенно мне понравились эти ее шоколадные финтифлюшки с вишенкой внутри — таких не найдешь даже на королевском столе. Ими она меня и покорила, маленькая чертовка!

Можно было подумать, что всех присутствующих сейчас хватит удар — горожане, пожелавшие услышать новости из уст графа, онемели и лишь хлопали глазами. Госпожа Сплеторе побагровела — ведь перед этим она битый час распиналась, что проницательно разгадала намерения де Конмора относительно старшей из девиц Авердин.

— Идем, — бросил граф Ален своему слуге и повернулся к горожанам спиной, оставив их переживать и обсуждать услышанное. Взгляд его упал на окно дома Авердинов. Штора там была поднята, и в темной раме окна виднелась Бланш, словно девушка со старинного портрета. Она так и не скинула с плеч белоснежный мех, и была похожа на королеву снега и льда. Ален кивнул, потому что девушка смотрела на него. Может, она решила таким образом попрощаться?

Пеле перехватил взгляд своего хозяина и закатил глаза, но ничего не сказал. В какие игры играет его господин — пусть играет, на то он и господин.

Они прошли почти до самого конца улицы, когда Алена окликнули:

— Милорд! Милорд де Конмор!

К ним подбежал молодой человек — румяный от мороза, но без головного убора. Бобровую шапку он держал в руках, сняв ее из почтительности.

— Добрый день, милорд, — учтиво сказал юноша. — Вы меня помните? Я — Реджинальд Оуэн, был представлен вам в свите герцога…

— Я вас помню, добрый сэр, — сказал Ален. — Вы слишком пылко выражали радость встречи с некой особой в моем зимнем саду.

Юноша склонил голову, взъерошив волосы, но потом смело посмотрел на графа:

— Уверяю, вы неправильно меня поняли, милорд. У меня не было намерения оскорбить… вашу невесту.

Пеле удивленно поднял брови и окинул говорившего внимательным взглядом, раздумывая, не велит ли граф поколотить наглеца, и если велит — то получится ли справиться одному.

Но граф проявил удивительное терпение и лишь спросил:

— Вы бежали за мной, чтобы сказать об этом?

— Нет, — Реджинальд сделал шаг вперед, прижимая шапку к груди. — Я уже просил вас о милости и попрошу снова. Примите меня на службу. Вы же знаете, я состоял в свите герцога, и он был доволен мной…

— Вы мне не нужны, сэр Оуэн, — бросил Ален и пошел дальше, а следом за ним двинулся Пеле, недовольно посмотрев на юного приставалу.

Но тот и не думал смутиться отказом, а обежал их и встал, преградив дорогу.

— Что еще? — спросил граф, хмурясь.

— Я люблю Бланш, — сказал юноша так, словно прыгнул с обрыва в реку. — Люблю давно, с детства, и беспокоюсь за нее. Все в столице знают, что вы женитесь на год ради леди Милисент. Бланш для вас — лишь мятная конфетка, которую вы пожуете и выплюнете. Позвольте мне быть рядом с ней. Для нее это тяжело и унизительно, я знаю. Я знаю ее очень хорошо, возможно, лучше, чем она сама себя знает. Ей нужна будет поддержка.

— С дороги! — скомандовал Пеле. — Вы глухой, что ли, добрый сэр? Мой хозяин не желает вас в слуги!

Лицо Реджинальда потемнело, но в это время граф сказал:

— Идите к лорду Чендлею и скажите, что я взял вас посыльным.

— Благодарю, милорд! — поклонился Реджинальд

Теперь Пеле недовольно воззрился на хозяина, но Ален уже обошел новоявленного посыльного и направился дальше.

— Зачем вы его приняли? — спросил Пеле, когда они с графом удалились достаточно, чтобы сэр Реджинальд не услышал их слов. — Ведь он вам не нравится, вы называли его пустозвоном. И мальчишкой. А теперь я и сам вижу, что он слишком много знает и слишком болтлив.

— Он мне и сейчас не нравится.

— И он сказал, что любит вашу невесту, — заметил Пеле. — По мне, так надо было держать его подальше.

Ален некоторое время молчал, а потом сказал, кутаясь в меховой плащ, как будто ему стало холодно:

— Я застал их во время бала. Оуэн пытался ее поцеловать.

— И после этого?!. — Пеле был потрясен до глубины души.

— И после этого, — передразнил его граф. — Мне надо позаботиться о Бланш. Ей нелегко придется после развода. Может, она захочет устроить свою жизнь. Может даже с этим олухом.

— Поражен вашим участием в судьбе этой юной леди, — съязвил Пеле. — Так вот что означал «поцелуй дружбы» и внезапная любовь к шоколаду?

— Не слишком ли ты осмелел? — спросил граф вместо ответа. — Может, мне надо дать тебе пару тумаков, чтобы научился держать язык за зубами?

— Ваш слуга умеет молчать, — с достоинством ответил Пеле, ничуть не испугавшись, — так что можете оставить тумаки при себе. А вообще, если мне позволено будет говорить… — и он пустился в пространные рассуждения относительно судьбы хозяина, которые тот, впрочем, мало слушал, думая о чем-то своем.

А легкий снег продолжал сыпать над Ренном, как будто где-то там, наверху, кто-то просеивал сахарную пудру через огромное решето.

26

Сестры и матушка пришли домой уже в сумерках — разрумянившиеся, веселые, оживленно обсуждая фасоны. Я встретила их внизу, приняв у матушки запорошенную снегом накидку.

— Мы заказали все по последней моде! — защебетала Констанца, сбрасывая свою накидку в кресло и подбегая к камину, чтобы согреться. — У меня будет голубое платье — прелесть, что такое! Рукава со складочками и отворотами, два ряда тесьмы по парчовой вставке…

— А у меня будет баска в складку и такая же юбка, чтобы колыхалась при каждом шаге! — перебила ее Анна. — И талия с баской выглядит тоньше!..

— Ты заказала красное платье, а красный полнит, — сказала Констанца. — Даже баска не поможет!

— Я могу позволить себе красный, потому что очень тонка в талии. Даже тоньше тебя!..

— Боже, боже, я чуть не сошла с ума, выслушивая это, — сказала мне матушка.

— Не стоит осуждать их, — ответила я, подбирая накидку Констанцы, стряхивая и вешая на распялки, чтобы просушить. — Свадьба — это так волнительно. С платьями они определились, а с женихами?

— О, с женихами, — рассеянно произнесла матушка, поглядывая на меня как-то слишком задумчиво. — Не думаю, что с женихами возникнет проблема. Всю дорогу молодой Лоуренс шел на расстоянии двадцати шагов от нас и делал вид, что рассматривает витрины лавок дамской одежды, а Констанца делала вид, что не замечает его, хотя на каждом шагу порывалась потуже затянуть шнуровку на ботинках и уговаривала нас с Анной не ждать ее, а идти вперед. Она, мол, нас потом догонит.

— Понятно, — кивнула я, глядя на сестер, которые с жаром обсуждали что лучше — рукава, крепленные к плечевым швам по-старинке, витыми шнурами, или со складками и зауженными манжетами. — Что ж, Лоуренс — прекрасная партия. Хотя… учитывая шестьдесят золотых, обещанных графом, это она — хорошая партия для Лоуренса. А что Анна?

— Насколько я знаю, у нее уже давно море нежных взглядов с Кианом Килле. И когда Анна не говорила о платьях, она говорила о нем.

— Он тоже неплох, этот Килле. Они будут хорошей парой. И красный Анне очень пойдет, я в этом уверена.

— Несомненно, — подтвердила матушка. — Но если ты не забыла, это и твоя свадьба Бланш. Тебе не интересно, какое платье подобрала для тебя?

— Хоть зеленое в желтый цветочек, — неосторожно ответила я, все еще думая, как удачно устроилась судьба моих сестер. — Это неважно.

— Неважно? Ты в этом уверена? Ну-ка, пойдем-ка со мной, — матушка схватила меня за руку и проворно утащила в кухню, прикрыв двери в комнату, где Констанца и Анна продолжали обсуждать подвенечные наряды. — Сядь вот здесь, у окна, чтобы могла видеть твое лицо, а теперь расскажи своей матери начистоту, что между вами происходит.

— Он попросил меня хранить все в тайне, — сказала я.

— Только не от матери, — матушка погладила меня по голове. — Ну же, ваши тайны умрут вместе со мной. Но ты должна успокоить мое сердце и рассказать, зачем он так настаивает на браке именно с тобой.

Вздохнув и зажмурившись, я шепотом рассказала условия нашего будущего брака с графом и причины.

Матушка слушала внимательно, а потом долго молчала.

— Что ж, — сказала она, наконец. — Ты поступила совершенно правильно Бланш.

— Ты думаешь?

— Я в этом уверена. И граф тоже поступил правильно, обратившись к тебе. Он ничуть не ошибся — ты сможешь помочь ему и сохранишь его тайну, я в тебе не сомневаюсь.

— Ты полностью одобряешь этот брак? — я смотрела на нее в изумленье. — А как же священные узы, о которых постоянно нам рассказывала? Слияние сердца и души? Разве этот обман — это правильно?

— Никто их и не отменяет, Бланш. Сердце и душу. Иди под венец спокойно, я благословляю тебя от всей души. И постарайся стать графу настоящей женой…

— Мама! Брак будет только для вида!

— Не кричи, я прекрасно тебя поняла. Но настоящая жена — это не та, которая делит постель. Настоящая жена делит с мужем жизнь. Постарайся разделить с графом его жизнь, пусть даже и на год.

— Как это? — прошептала я.

— Он поступил благородно, заручившись твоим согласием на брак и пояснив причины такого поступка. А ведь если сам король дал ему карт-бланш на выбор невесты, что ему стоило получить тебя просто, без каких-либо объяснений и компенсаций? Но он не только оговорил твои отступные, но и проявил щедрость, устраивая жизнь сестер.

— И твою тоже, мама…

— И мою. Я никогда не говорила вам, как тосковала по нашему прежнему дому. Сколько слез я пролила, вспоминая его. Там родились вы, мои дочери. Там вы впервые пошли, там на косяках остались зарубки, которыми мы измеряли ваш рост. Мне всегда было больно оттого, что этот дом теперь в руках чужих людей. Его возвращение доставит мне огромную радость и успокоит мою душу. Поэтому ты тоже должна выполнить свои обязательства. Поверь, мужчине нужно не очень много — уютный дом, сытная еда и доброе отношение.

— И развод без препятствий, — фыркнула я.

— И развод, — матушка погладила меня по голове. — Как удивительно складывается твоя жизнь, Бланш. Но я всегда знала, что тебе не быть обыкновенной девицей из провинции или шоколадницей в лавке. У тебя доброе и большое сердце, а такие сердца рано или поздно получают награду от небес. Подумай, через год ты станешь свободной, самостоятельной, обеспеченной. Захочешь — выйдешь замуж и осчастливишь мужа, захочешь — будешь жить сама по себе, наслаждаясь свободой. Кто из девушек может таким похвастаться?

Я согласно кивнула, но ответить ничего не смогла, потому что в горле стоял комок.

— Ты молчишь? — немедленно спросила матушка. — Ты не согласна со мной?

— Все правильно, — еле выговорила я. — Замечательно, что ты меня понимаешь и поддерживаешь.

— Тогда не вешай нос и прими новые испытания с таким же задором, с каким ты приняла лавку Маффино, — подбодрила меня матушка.

— Лавка! — я вскочила, всплеснув руками. — Господи! Господин Маффино остался совсем один! И это за неделю перед новым годом! Я должна немедленно пойти к нему и хотя бы объясниться!

— Это будет нелегко сделать, — засмеялась матушка. — На улице тебе проходу не дадут! Болтай там поменьше и возвращайся поскорее. А что касается платья… Завтра мы пойдем к госпоже Деборе с тобой вдвоем. И ты выберешь то, что тебе по душе. Брак настоящий или для виду — не имеет значения. Я хочу, чтобы моя любимая дочь стояла у алтаря во всем великолепии.

— Если господин Маффино убьет меня, то платье не понадобится, — сказала я, выскакивая в прихожую и надевая уличные башмаки.

Констанца и Анна не заметили моего ухода — они о чем-то шептались, сблизив головы. Матушка вышла меня проводить и сказала на ухо прежде, чем открыть дверь:

— Если милорд де Конмор будет делать тебе подарки… а про него говорят, что он щедр, когда хочет наградить за преданную службу… то не становись на дыбы. Принимай все, что он захочет дать, и проси большего. Это не постыдно, Бланш. Женщина имеет право требовать, потому что теряет больше.

Уверена, что эти слова матушка произнесла из самых добрых побуждений, и что это было совершенно правильно и справедливо, но на сердце словно положили холодный тяжелый камень.

Поцеловав матушку, я выскользнула из дома. Снежинки танцевали вокруг меня, но сегодня они не радовали. Поплотнее запахнувшись в тонкую накидку, торопливо пошла по улице по направлению к лавке сладостей.

27

Вопреки опасениям матушки, пока я добиралась до лавки господина Маффино, никто не приставал ко мне с расспросами. Смотрели на меня, правда, как на лесную фею-соблазнительницу, но дальше взглядов любопытство горожан не простиралось. Толкнув двери лавки, я вошла и замерла. Если бы не знакомый звон колокольчиков над моей головой, я бы подумала, что ошиблась дверью.

В лавке было полно народу — добрая дюжина девиц в белоснежных фартучках и колпачках сновали туда-сюда со ступками, формами для заливки и банками конфитюров и засахаренных вишен.

Между ними важно вышагивал господин Маффино, давая указания, как лучше приготовлять миндальную массу и сколько еще взбивать яичные белки. Я увидела среди помощниц дочку начальника городской стражи, и дочерей господина сборщика королевских налогов, были тут и другие девицы — менее знатные, но тоже из почтенных семейств.

— Это ты, Бланш? — оглянулся на меня Маффино. — О, простите! Миледи! Пришли проверить, как готовятся свадебные лакомства?

— Я еще не миледи, господин Маффино, — ответила я, продолжая с изумлением наблюдать за жизнью в лавке сладостей. — Что происходит? Я пришла, потому что боялась, что вы остались совсем один… А здесь…

— А я не один! — радостно хихикая, господин Маффино потер ладони. — Мне надо тебя благодарить… Вернее, благодарить вас!

— Оставьте условности, — сказала я, — я та же самая Бланш, которая работала у вас три года. За что благодарить?..

— Так после того, как милорд граф заявил, что выбрал невесту из-за ее искусства в приготовлении сладостей, все девицы мечтают научиться делать конфеты, воздушные пончики, безе и бисквиты! И они даже платят мне за это, — хозяин лавки понизил голос до таинственного шепота. — Платят мне, чтобы работать у меня! Можешь представить, Бланш?! Простите — миледи. Вы ведь знаете, что сердце мое обливается кровавыми слезами оттого, что я теряю вас, но эти девицы, — он горделиво повел рукой в сторону девушек, занятых приготовлением сладостей, — они недурная компенсация!

— Граф сказал нечто подобное? — пробормотала я, слыша только его слова о де Конморе

— А ты не знала? То есть — вы не знали?

Я покачала головой.

— Ну, об этом весь город только и говорит, — хихикнул господин Маффино. — Милорд сказал об этом днем, после того, как объявил, что берет вас в жены.

— Первый раз об этом слышу! — воскликнула я.

— Тогда я рад, что сообщаю вам об этом первым, — и господин Маффино поведал мне историю хвалебной речи, что граф де Конмор произнес в мою честь перед горожанами у моего дома.

Я слушала и не знала — верить или нет. Но даже если принять, что из рассказа господина Маффино всего лишь одна четверть была правдой, выходило все равно невероятно. Мне припомнились ошарашенные лица соседей. Неужели, граф в самом деле заявил, что его покорили мои способности шоколадницы? Несмотря на то, что щеки мои вспыхнули, я должна была признать благородство его поступка.

— Теперь они все хотят быть похожими на вас! — захлебывался от восторга господин Маффино. — Покорить мужчину изысканными кушаньями — это волшебно! Но что касается меня, я подозревал, что так все и закончится еще когда милорд первый раз заказал у нас конфеты. Видно, они так пришлись ему по душе, что…

— Это были конфеты для некой дамы, граф сам так говорил, — подсказала я, не зная еще, как мне относиться к подобной новости.

— Отговорки! Пустые отговорки! Он съел их сам, просто постеснялся признаться в этом. Знатные господа считают зазорным любить сладости, подобно нежным дамам, — и хозяин взмахнул передником, подняв облако душистой белой пыли, пахнущей ванилью.

Я несколько раз чихнула, и господин Маффино подхватил меня под локоть и увел в кладовую — где на полках стояли блюда и деревянные коробки с готовыми сладостями.

— Здесь мы сможем поговорить спокойно, — сказал господин Маффино, с гордостью демонстрируя мне ровные ряды круглых ликерных конфет. — Они еще неуклюжие, мои новые ученицы, но старательные!

— Да, очень неплохо, — признала я, рассматривая шоколадные треугольники, посыпанные молотыми орехами.

— Милорд граф опять заказал кучу сладостей, — заливался Маффино, — но даже без вас. Миледи, мы справимся с работой в срок…

— Я еще не жена графа, — напомнила я, — не надо называть меня…

— …а свадебным тортом я вижу трехслойный бисквит на загущенном молоке, залитый шоколадом, — продолжал рассказывать Маффино, — мы украсим его марципановыми фигурками птичек — на радость, рыбок — для богатства, и младенчиков! Будет красиво и…

— Нет, — перебила я его. — Никаких младенчиков и рыбок!

Мне даже стало страшно, когда я представила на свадебном торжестве это чудо.

— Вы готовите для графа, господин Маффино. Не знаю, что насчет остальных сладостей, но свадебный торт должен быть изысканным, не аляповатым, ни в коем случае не вульгарным.

— Ты намекаешь… — побагровел Маффино.

— Младенчиков оставьте для свадьбы дочери начальника городской стражи, — сказала я упрямо. — А на графской свадьбе нужно нечто иное.

— Ты всегда споришь со мной, Бланш! — возмутился Маффино, позабыв об уважительном «миледи». — Ну и что ты предлагаешь?

— Ангельский бисквит, — произнесла я и тут же поняла, чего я хотела от этой свадьбы.

— Ангельский бисквит? — изумился хозяин. — Но он слишком прост по составу и слишком сложен в приготовлении!

— Вот поэтому он и будет украшением стола. Ангельский бисквит — белоснежный, как сама зима, украшенный взбитыми сливками и драже из сусального серебра. Он лучше всего заявит о вас, как о мастере, способном удовлетворить даже изысканный вкус короля! И потом, — я посмотрела на господина Маффино и улыбнулась, — я хочу именно белый свадебный пирог. Это мой каприз, вы уж простите.

Лицо Маффино сразу разгладилось, и он тоже улыбнулся:

— Ты же Бланш! Как я сразу не подумал! Что ж, пусть будет ангельский бисквит! Сейчас же прикажу поставить белки на холод, чтобы их состарить! К субботе они будут как раз готовы!

Ангельский бисквит кажется простым — чтобы его приготовить нужны лишь яичные белки, сахар, мука, лимон и немного ванили, не надо ни масла, ни жирных сливок, но это видимая простота. Сначала надо поработать над яичными белками — поставить их на холод как минимум на пять дней, чтобы они приобрели нужную консистенцию, из свежих этот пирог получится вязким, а не воздушным, каким он должен стать после выпечки, оправдывая свое название. Вторая хитрость — в выпечке. После того, как бисквит готов, его нельзя вынимать из формы, а надо перевернуть кверху дном и повестить на специальные крюки, чтобы пирог «отвиселся». Он не вывалится из формы, а станет еще воздушнее, еще нежнее, и приобретет свой неповторимый, по-настоящему небесный вкус.

Именно такой свадебный торт я возмечтала увидеть на свадьбе. И вместе с мыслью об ангельском бисквите пришли мысли о свадебном платье. Теперь я точно знала, в каком наряде появлюсь перед женихом. И еще…

— Господин Маффино, — попросила я, — позволите ли напоследок воспользоваться вашими продуктами и лавкой, чтобы приготовить кое-что… для милорда графа?

— Зачем спрашиваете?! — возмутился хозяин. — Вся моя лавка к вашим услугам! — тут он хитро улыбнулся и добавил: — Ведь милорд платит полновесным золотом.

28

Перед венчанием жениху и невесте полагается держать пост — не есть мяса, не пить молока, забыть о яичнице, наваристых похлебках, и поддерживать силы лишь молитвой. Не раз я слышала, как жениху и невесте, чрезмерно увлеченных постом, после свадьбы становилось плохо, и хотя двухдневный пост вряд ли сказался бы на здоровье графа, я решила позаботиться о женихе.

Что может поддержать силы, насытить и не отяжелить желудок? Конечно же, монастырская коврижка. Ее-то я и собиралась приготовить. Легче всего было сделать это в лавке господина Маффино — где под рукой находились всевозможные орехи, сухофрукты, и мука была самой белой, крупитчатой, да и печь специально строилась для выпечки нежных десертов. Но была еще причина, почему я хотела испечь коврижку не дома.

Не было больше Бланш — служанки из лавки. Девушки, помогавшие Маффино, заговорили со мной уважительно, и поклонились все до единой, едва я только переступила порог. Хотя некоторые из них еще вчера смотрели на меня с некоторым пренебрежением, сегодня они пытались завести осторожную беседу, вызнавая о секретах, которые помогли мне приготовить лакомства, которые покорили сердце королевского вельможи.

Еще никогда я не готовила с таким удовольствием и воодушевлением, и улыбка никак не желала покидать моих губ.

Подвязав фартук, я подобрала волосы и первым делом просеяла муку, любуясь, как на доске для теста вырастает белоснежная горка, способная взметнуться от самого легкого дыхания. Потом я отобрала самые лучше орехи, высушенные южные сливы, абрикосы, сладкую черную вишню и порубила их мелко, но не совсем в пыль, а чтобы чувствовались кусочки.

Смешав орехи, сухофрукты, муку и постное масло, я замесила тесто, добавила щепотку самой лучшей морской соли, щепотку только что натертой корицы, соду, политую лимонным соком и — секретный ингредиент! — уваренный яблочный сок, который господин Маффино старательно сохранял в укупоренных глиняных бутылях. Яблочный сок придаст коврижке влажность и нежный аромат фруктов.

Господин Маффино сам приготовил форму под коврижку и, выложив тесто, сам поставил пирог в печь, наказав одной из помощниц следить за ровностью жара в печи, как за биением собственного сердца.

Вымыв руки и даже не сняв перепачканный мукой фартук, я села на скамейку для посетителей, с удовольствием наблюдая, как расторопно действуют помощницы господина Маффино. Сам хозяин сновал здесь и там — приглядывая, руководя, советуя и ругаясь, конечно.

Звякнул колокольчик, объявляя о приходе нового посетителя, и вошел Реджинальд. Я бы очень обрадовалась, если бы он не заметил меня, но это было невозможно — я сидела возле самого порога.

— Леди Леонидия сказала, что ты опять убежала сюда, — Реджинальд подошел ко мне, но не поприветствовал и руки не подал. — Тебе здесь как медом намазано.

— Тебе тоже? — спросила я.

От радости и умиротворения, что охватили меня во время приготовления пирога, не осталось и следа. Реджи не зря явился сюда, за мной.

— Значит, свадьба с графом? — спросил Реджинальд. — Высоко метишь, Бланш.

— Разве у тебя есть право говорить со мной подобным тоном?

Хорошо, что наш разговор не был слышан тем, кто стоял за прилавком — его заглушало шипение масла, звон пестиков о ступки, громкие приказы господина Маффино, иначе я просто сгорела бы от стыда.

Встав, я отряхнула фартук и сняла его. До готовности коврижки было еще около получаса, но я серьезно подумывала, чтобы уйти, не дожидаясь конца выпечки — если Реджи и дальше будет вести себя, словно я ему чем-то обязана. Но он понял свою ошибку и поспешил извиниться:

— Прости, Бланш, я опять говорю глупости. Но я сам не свой, как узнал об этом.

— Да, все получилось очень… быстро, — ответила я, не найдя других слов.

— Я сразу понял, что ты понравилась ему, — сказал Реджи, принимая у меня фартук и не глядя вешая его на гвоздь, вбитый в стену. — Ты не можешь не понравиться. Но ты хорошо подумала? Еще ведь не поздно отказаться!

— Не понимаю, почему я должна отказываться? — я старалась держаться спокойно, но то краснела, то бледнела, и не могла понять в чем причина — или меня возмущала настырность Реджи, или… мне было стыдно перед ним, словно, действительно, я совершила что-то неприглядное.

— Он страшный человек, — у Реджи хватило ума понизить голос, но господин Маффино все равно его услышал и поспешил вмешаться.

— Милорд граф — один из самых уважаемый людей королевства, — сказал он важно и напыщенно, — он был другом короля, когда его величество еще был пятым принцем и мечтать не мог о троне! Граф де Конмор не раз спасал ему жизнь, а однажды остановил двести конников на Яванском мосту! Один! За это он получил титул Рыцаря без страха и упрека!

Реджи скривился, но опровергать это не стал.

— Двести конников — один? — спросила я у Маффино. — Разве это возможно? А откуда вы знаете?

— Об этом известно любому, кто помнит о минувших делах, — многозначительно ответил хозяин лавки. — Видите, миледи, молодой человек не спешит мне возразить.

— Воинское бесстрашие — еще не признак доброго сердца, — ответил Реджи.

— Да вы крамолу говорить изволите на милорда? — тут же ощетинился Маффино.

— Вы не правы, — произнес Реджи с достоинством. — Вассал не может порочить своего господина, а я принят на службу к милорду графу.

— Ты в свите графа? — переспросила я удивленно.

— Да, он принял меня посыльным.

Господин Маффино наградил Реджинальда гневным взглядом и удалился.

— Как странно, я думала, ты вернешься в столицу, — сказала я.

— Я поступил на службу к де Конмору, чтобы быть ближе к тебе.

Покраснев, я бросила взгляд на девушек — не услышали ли? — и досадливо мотнула головой, показывая, что мне неприятны подобные разговоры.

— Ты злишься, — угадал Реджи. — Ты всегда смотрела, как голодный хомячок, когда злилась.

— Веди себя прилично, — прошипела я.

— Что же неприличного я сказал? — не унимался Реджинальд. — Раньше мои слова про хомячка смешили тебя, что же изменилось сейчас? То, что ты станешь графиней, а я — твоим слугой?

— Вовсе нет! — возмутилась я.

— Не обольщайся, Бланш, — Реджи надел на голову бобровую шапку, которую держал в руках, — этот брак — вовсе не счастье и богатство, о которых ты мечтаешь.

«Откуда тебе известно, о чем я мечтаю?» — мой вопрос остался невысказанным, потому что Реджинальд ушел, даже не попрощавшись.

29

Коврижка была испечена, остужена, разрезана на ломтики и щедро посыпана сахарной пудрой. Господин Маффино предложил под нее деревянный сундучок с медными клепками, и выложил дно сундучка алой тканью. Прижимая подарок к груди, я вышла из лавки уже в сумерках. Фонарщик пробирался через сугробы, зажигая огни, а снег все не переставал. Как будто в эту зиму небеса решили щедро одарить нас снегом на десять лет вперед. Дети радовались больше всех — то и дело мне приходилось уворачиваться от снежков, которыми они перебрасывались. Мальчишки весело ныряли в белоснежные груды и барахтались там, на потеху девочкам, которые не спешили участвовать в шумных мальчишеских играх, ревниво оберегая свои пальтишки, накидки и меховые пелеринки.

Я ничуть не удивилась, когда из переулка навстречу мне шагнул Реджи. Поэтому он и не попрощался — решил продолжить разговор и подкарауливал, когда отправлюсь домой. Сделав вид, что не замечаю его, я свернула к центральным кварталам.

— Несешь сладости де Конмору? — немедленно догадался Реджи. — Он их не любит, зря стараешься.

— Не съест сам — пожертвует бедным, — ровно ответила я, но слова Реджинальда больно меня задели. И в самом деле — для чего графу мои жалкие сладости? Он и похвалил-то их лишь для того, чтобы о его жене не говорили презрительно. Пусть даже это жена на год.

— Нам надо поговорить, не убегай от меня, Бланш, — тропинка была узкая, и Реджинальд, пытаясь иди рядом со мной, то и дело черпал сапогами снег, проваливаясь в сугробы. В конце концов, ему это надоело, и он остановил меня, бесцеремонно ухватив за плечо.

Сбросив его руку, я выразительно посмотрела ему прямо в глаза, но он не понял или сделал вид, что не понял, и придержал меня на сей раз за локоть, чтобы я не уходила.

— Теперь я служу у него, — заговорил Реджи пылко, — и много чего слышу и знаю. Он наплел тебе чего-то там, Бланш, а ты и поверила. Он женился на тебе лишь на год, потому что на этом настаивает его невеста!

Все же ему удалось завладеть моим вниманием. Я перестала вырываться. Откуда Реджи знает об этом? Граф просил хранить все в тайне… Неужели, матушка всё рассказала?! Мне стало и горько, и обидно. Прижимая сундучок, я стояла на тропинке, а снег все сыпал и сыпал, налипая на ресницы.

— Видишь, все не так, как кажется, — сказал Реджи ласково. — Откажись, Бланш. Пусть ищет себе другую жену и играет в свои темные игры, раз уж ему так хочется. Но без тебя.

— Откуда ты узнал о невесте и браке на год?

— Он сам об этом рассказывает, — бросил Реджи презрительно. — И мерзко посмеивается при этом. Не позволяй, чтобы над тобой смеялись, Бланш. Откажись!

Невозможно выразить, какая тяжесть свалилась с моей души, когда я узнала, что не матушка всему виной. Да как я только могла подумать, что она выдаст мои тайны? Вернее, наши с графом тайны… Но зачем граф просил меня молчать, если сам рассказывает об этом?

— Милорд де Конмор рассказал об этом тебе? — спросила я у Реджи.

— Да он это всем уже разболтал! — в сердцах ответил он. — Еще немного, и ты станешь посмешищем в Ренне. О тебе будут говорить, что ты продалась! О тебе и так болтают невесть что, не добавляй новых сплетен.

Я медленно высвободилась из его пальцев:

— Если кому-то нравится болтать — не смогу их остановить. Но я обещала милорду, что стану его женой. И пока он сам не захочет расторгнуть нашего договора, первой слово я не нарушу.

— Бла-анш! — почти простонал Реджинальд.

— Оставим этот разговор, — я пошла дальше, и Реджи потащился за мной, как собачонка на привязи.

После угрюмого молчания он сказал уже совсем другим тоном:

— Если хочешь, давай отнесу ему твой подарок.

Если он был нанят посыльным, то отдать ему сундучок было бы самым разумным, но что-то во мне противилось этому.

— Нет, благодарю, — ответила я, — не хочу тебя утруждать. К тому же, я все равно хотела прогуляться.

— Как же, хотела! — фыркнул Реджи. — Да ты вся продрогла! Твоя накидка — на рыбьем меху. Что же жених не подарил теплой одежды? Или не дал денег, чтобы купить новую?

Я резко остановилась и обернулась, встав с ним лицом к лицу.

— Реджи…

— Да? — он смотрел с надеждой. Наверное, ожидал, что я одумаюсь.

— Мы с тобой были хорошими друзьями в детстве, и сейчас я была рада твоему возвращению… Но если ты будешь оскорблять моего жениха, я — клянусь! — никогда больше не заговорю с тобой.

Не дожидаясь ответа, я почти бегом преодолела улицу, выйдя к графскому дому. Реджинальд догнал меня и преградил дорогу.

— Не сердись, Бланш, — попросил он. — Я сам не знаю, что молотит мой проклятый язык! Но у меня в голове что-то разладилось, когда я узнал о твоей свадьбе.

— Как бы то ни было, это моя свадьба. И тебя она не касается.

— Жестоко ты со мной, — только и ответил он.

Я почувствовала угрызения совести. Это же Реджи — мой товарищ по детским играм, мой бывший сосед, мы выросли вместе, когда-то у нас не было секретов друг от друга. Почему же сейчас между нами такая пропасть?

— Нет, не жестока, — сказала я через силу.

— Как же это назвать? — Реджи раскинул руки, ожидая ответа.

— Я ничего тебе не обещала Реджинальд. Ничего у тебя не просила. В чем ты меня обвиняешь? Чего требуешь, если я уже дала тебе ответы на все вопросы?

— Но как же мы, Бланш? Ты пожертвуешь нашим счастьем в угоду своим… сестрам?

Он явно собирался сказать о Констанце и Анне что-то нелицеприятное, но вовремя сдержался, но я все равно вспылила:

— Неужели ты не понимаешь, Реджи, что нас нет? Когда-то мы были детьми, мы жили в другом мире — в мире наших фантазий. Но сейчас все иначе. В жизни не место сказкам, и детские поцелуи не идут в счет, когда у твоих сестер за душой ни гроша, и какими бы они не были раскрасавицами, господа рыцари, вроде тебя, не посмотрят ни на лицо, ни на душу, а будут интересоваться размером приданого!

— Так все из-за денег? Бланш, если бы ты подождала чуть-чуть…

— Реджи, нет! Ты все не так понял!

— Ну так объясни, — сказал он тихо, приближаясь ко мне вплотную, — постараемся понять друг друга.

— Нам очень повезло, Реджи, что граф проявил внимание к нам. Я обязана позаботиться о Констанце и Анне. Ты не знаешь, но папа перед смертью очень сильно болел. Мы растратили все приданое на его лечение. Мы говорили, что доктор Мороу лечит бесплатно, но папа все равно обо всем догадывался, и очень переживал. Перед смертью он говорил маме, что и на том свете его душа не найдет покоя, потому что он обокрал своих дочерей. Я подслушала разговор, и до сих пор не могу забыть. Поэтому я обязана выйти замуж за графа, если появилась возможность успокоить папину душу. Даже надрываясь в лавке господина Маффино, я и за три года не соберу столько, сколько мои сестры могут получить сейчас. И матушка тоже.

Несколько секунд Реджи смотрел на меня, а потом сказал:

— Ты — самое доброе и нежное существо на свете, Бланш. Я не стану тебе мешать, только прошу — не отталкивай меня. Наша встреча не очень-то задалась, но я постараюсь все исправить. Мы ведь когда-то были хорошими друзьями, верно? Верно?

Он спрашивал это, пока я не засмеялась и не кивнула.

— Вот и славно, постараемся остаться ими. Для меня это очень важно.

Я снова кивнула и пошла на задний двор, обогнув дом графа.

— Почему ты идешь через черный ход? — тут же спросил Реджи. — Ты теперь миледи де Конмор, это твой дом.

— Еще не миледи, — сказала я. — Не болтай чепухи, если хочешь по-прежнему оставаться моим другом.

Дернув нить колокольчика, я терпеливо ждала, пока мне откроют, хотя раньше, когда приносила заказанные сладости, всегда заходила, не спрашивая разрешения. По ту сторону раздались шаги, а потом дверь распахнулась. Открыл рыжий Пеле, слуга графа. Я бы предпочла увидеть горничную леди Чендлей или повариху, но судьба распорядилась иначе.

— Какой сюрприз, леди Бланш, — Пеле посторонился, приглашая войти.

Но я осталась за порогом, лишь протянула слуге графа сундучок.

— Передайте, пожалуйста, милорду мой подарок.

— Подарок? — слуга принял сундучок, с интересом посматривая то на меня, то на Реджи, который топтался за моей спиной.

— В Ренне есть обычай, что жених и невеста обмениваются обручальными подарками, — пояснила я, — милорд уже преподнес подарок мне, теперь моя очередь.

— Почему бы вам не войти и не подарить его самой? — предложил Пеле. — Я вас провожу.

— Нет, передайте подарок вы, я не хочу беспокоить милорда в такой поздний час, — торопливо сказала я, пряча руки под накидку. Присутствие Реджи за спиной смущало, но даже если бы его не было, я не осмелилась бы преподнести подарок графу лично.

— Вы и не побеспокоите, — заявил Пеле с апломбом старого слуги, знающего все повадки своего хозяина.

— Нет, нет, я не осмелюсь, — я отступила на шаг и наступила Реджи на ногу.

Эта неловкость заставила меня смутиться окончательно.

— Скажите милорду, что я испекла монастырскую коврижку, — сказала я так, словно за мной гнались все королевские гончие. — Она поддержит его силы перед свадебным постом! Всего доброго, господин Пеле! Спокойной ночи!

Реджи едва успел податься в сторону, чтобы мы с ним не столкнулись — так стремительно я бросилась обратно на улицу со внутреннего двора.

— И вам доброй ночи, миледи! — крикнул Пеле.

Мне показалось, что он засмеялся.

30

Стоя у окна, Ален увидел, как на улице показались две фигуры, запорошенные снегом. Одну из них он узнал сразу, и сердце дрогнуло. А он уже и забыл, что его сердце умеет трепетать.

Бланш Авердин пришла.

Зачем бы? Ведь они расстались лишь сегодня утром. Уже передумала?

А вот следом за Бланш шел его новый посыльный — Реджинальд Оуэн. Судя по всему, пришли они вместе, и содержательно беседовали, пока шли. Потому что вдруг остановились, и Бланш, прижимая к груди какую-то коробку, начала с жаром что-то говорить. В свете фонарей он не видел ее лица, но всей душой почувствовал ее волнение, хотя и следил за ней на расстоянии. Что же они обсуждают там, с этим молокососом?

Бланш и Оуэн завернули за угол дома — почему-то решили воспользоваться черным ходом.

Ален быстро перешел к другому окну, но во внутреннем дворе было темно, и Бланш с сопровождающим граф не разглядел.

— Пеле! — крикнул он. — Спустись! У нас гостья. Леди Авердин зачем-то пожаловала.

Лучше было бы спуститься самому, но Ален не был уверен, что хочет сейчас встретиться с Бланш. Он и так слишком много сказал и сделал сегодня, и кто знает — какую глупость еще сотворит, если эта маленькая шоколадница окажется рядом? И что делать, если эта шоколадница скажет, что отказывается выходить за него?..

— Да ты трусишь, милорд, — сказал Ален сам себе и усмехнулся, хотя было странно говорить и усмехаться в пустой комнате.

К тому времени, когда Пеле вернулся, Ален уже сидел в кресле, читая при свечах. Незачем выказывать нетерпение.

Но слуга вошел один, без шоколадницы, зато со стуком поставил на стол сундучок, от которого сладко и знакомо пахло пряностями.

— Что это ты притащил? — спросил Ален, откладывая книгу. — И где леди Бланш?

— Леди не пожелала даже зайти, — сказал Пеле многозначительно, — но просила передать вам подарок.

— Подарок? Ну так передавай.

— Получите! — Пеле повозился с хитрым замочком, открыл крышку и вместе с хозяином заглянул внутрь сундучка.

— Что это? — Ален рассматривал золотисто-коричневые кусочки, присыпанные белой пудрой, как будто припорошенные снегом. Пахло пряно и аппетитно, и алая ткань, на которой были разложены ломтики, придавала блюду по-настоящему праздничный и торжественный вид.

— Монастырская коврижка, милорд! — объявил Пеле. — Чтобы на свадьбе вы были полны сил, — он не сдержался и хохотнул.

— Ты бредишь, что ли?

— Разве я похож на полоумного?

— Ничего не понимаю, — Ален нахмурился, продолжал разглядывать подарок.

Никогда еще ему не дарили сладостей. Как девице, в самом деле. Может, подарок с подвохом? Что там болтает Пеле о силе?

— Что она сказала? — спросил он слугу. — Повтори слово в слово.

После того, как Пеле передал послание от невесты, лицо графа прояснилось.

— Она позаботилась, чтобы я не ослабел во время поста, дурья твоя башка, — сказал он, легко ударяя Пеле кулаком в плечо.

— А вы собирались поститься?

— Нет, — Ален невольно улыбнулся. Теперь подарок невесты приобрел для него особое значение. Она не могла сделать ничего плохого — Бланш Авердин. То, что он услышал и узнал о ней, сейчас опять подтвердилось. Прежде всего она заботится о других. О сестрах, о матери, о балбесе Маффино, который посмел утащить ее в кухню в разгар праздника — из-за испорченных безе! И вот теперь она решила проявить заботу о нем.

— Может, попробуете? — предложил Пеле. — Вряд ли она добавила туда яду.

— Ты безнадежный дурак, — вздохнул Ален, но кусочек пирога взял.

Лакомство рассыпалось во рту удивительной смесью вкусов — и сладко, и кисловато, и пряно, и хрустящее, и нежно. Сжевав один ломтик, граф тут же потянулся за другим. Подумал — и предложил взять кусочек вкусного подарка слуге.

Пеле не постеснялся — выбрал самый большой.

Некоторое время мужчины молчали, уничтожая подарок, и лишь когда от коврижки остались крошки и пара изюминок, Пеле с сожалением вздохнул и сказал с преувеличенной печалью:

— Чем же вы будете поддерживать силы, милорд? Если смели все в первый же вечер? — потом отер ладонью рот и признал: — Но ведь вкусно, черт побери. Ел бы и ел такое чудо.

— И так съел больше меня, — проворчал Ален, откидываясь на спинку кресла. — Принеси вина, выпьем за здоровье леди Бланш.

Пока Пеле ходил за бутылкой, граф смотрел в темное окно, наполовину занавешенное шторой. В жизни он пробовал много изысканных блюд, но это показалось ему особенным. Оно грело не только желудок, но и сердце. Наверное, потому что было приготовлено только для него, для Алена де Конмора, и ни для кого больше.

— Она мне нравится, леди Бланш, — сказал Пеле, разливая вино по бокалам — себе и графу.

— Ты в этом не одинок, — заметил Ален. — Оуэн тоже от нее в восторге.

— По мне, так темнит он, ваш новый посыльный. И за леди Бланш таскается только чтобы навредить вам обоим.

— С чего ты взял?

— Леди не была в восторге от его компании, — сказал Пеле многозначительно. — Хорошее, кстати, вино. Попробуйте, милорд.

Ален сделал глоток и кивнул, соглашаясь, что вино и впрямь хорошее.

— Зря вы его приняли, — опять завел свое Пеле. — Этого Оуэна. Увидите, подпортит он вам репутацию.

— Да мне плевать, — ответил Ален, чувствуя покой и блаженство. Давно уже ему не было так хорошо. И не понять, что причиной — то ли крепкое вино, то ли сладкий пирог, испеченный Бланш, то ли слова Пеле, что не очень-то Оуэн ей по душе. — От моей репутации и так уже ничего не осталось. Сплетней больше, сплетней меньше…

— Если вам все равно, то подумайте о леди.

— Предоставим леди самой позаботиться о своей репутации, — Ален закрыл глаза. В камине потрескивали поленья, и еще пахло пряностями от пустого сундучка. — Ты зря беспокоишься. Оуэн не сделает ей ничего плохого, он влюблен в нее, поэтому и ведет себя, как дурак. Я тоже так себя вел, когда ухаживал за Сусанной. Меня больше интересует, откуда он узнал о будущем браке с Милисент. Неужели, кто-то подслушал, когда мы говорили с королем? Не Блаш же ему рассказала. Она просто не успела бы этого сделать.

Пеле пробормотал молитву об упокоении души и снова наполнил бокалы.

— Оуэн — сплетник и дурак, но и вы сейчас себя не умнее ведете, — пробормотал он.

— Я ведь слышу, — сказал Ален, не открывая глаз.

— А если слышите, то прекратите пугать бедную девушку. Она только из-за вас не пожелала войти — убежала, как от логова людоеда. Вы и в самом деле похожи на людоеда, прошу прощения, милорд.

— Болтай дальше, — сказал Ален лениво.

— Нет, в самом деле, — обиделся Пеле, который от вина стал разговорчивее, чем обычно. — Сбрили бы вы бороду, подстриглись — и леди Бланш посмотрела бы на вас с приязнью.

— Зачем мне ее приязнь? Ты забыл о леди Милисент?

— Леди Милисент, — Пеле скривился. — Разве про нее забудешь? Приставучая, как кошка, и такая же хитрая.

Надо было осадить его, чтобы не говорил неуважительно о благородной даме, но Ален промолчал. Слишком покойно ему сейчас было, чтобы нарушать этот покой разговорами. Все идет, как задумано. И его планам не помешают даже черные глаза леди Бланш, и ее белозубая улыбка.

31

Подготовка к свадьбе за пять дней — это было еще почище, чем приготовить сладости на сто человек. Правда, мне совсем не приходилось работать, но зато приходилось выслушивать стенания, ужасы и восторги сестер, по нескольку раз в день надевать венчальное платье, чтобы швея смогла подогнать его точно по фигуре, перечитывать договоры о купле-продаже отцовского дома и дарственные о передаче Констанце и Анне денежных сумм на приданое, а также принимать визитеров с подарками, и еще многое, многое другое.

Мы с матушкой сбились с ног, стараясь уладить кучу дел. Прежние жильцы освободили отцовский дом за пару дней, и я настояла, чтобы мы переехали еще до свадьбы. Мне хотелось быть уверенной, что матушка будет устроена со всеми удобствами и избавлена от хлопот с переездом.

В четверг на вечерней службе было объявлено о предстоящих свадьбах, и хор долго не мог начать молитву, потому что прихожане подняли такой шум, словно о свадьбе услышали впервые, и не обсуждали это событие предыдущие три дня.

За эти дни я видела графа де Конмора лишь два раза — первый раз я шла от нотариуса, а жених проехал мимо меня в открытой коляске. Я спряталась за фонарный столб, чтобы он меня не заметил. А во второй раз мы встретились на оглашении, но не смогли даже поздороваться — граф стоял в правой части церкви, вместе с мужчинами, а я — вместе с сестрами, матушкой и остальными женщинами- прихожанками, — в левой.

Зато в пятницу, когда я пришла на исповедь, чтобы начать предсвадебный пост, в полупустую церковь (Констанца и Анна сказались нездоровыми и были разрешены от поста до самой свадьбы) явился мой жених. Я заметила его только когда он сел на скамью рядом со мной.

— Ваше место не здесь, милорд, — прошептала я после обмена приветствиями. — Мужчины сидят на скамейках справа.

— К чему эти условности? — ответил он мне так же шепотом. — Кроме нас тут три старика, не считая отца Бернарда.

— Здесь Бог и ангелы, — сказала я наставительно.

— Тем более они простят, что я захотел провести эту службу подле невесты, — заявил он и набожно сложил ладони.

Что касается меня, то как ни старалась, я не смогла вспомнить ни строчки из обязательной молитвы, а на исповеди путалась в словах, только и думая, что снаружи дожидается своей очереди граф де Конмор.

Граф пробыл в исповедальной всего ничего, а потом снова подсел ко мне.

— Я не поблагодарил тебя за подарок, — снова зашептал он. — Придется вернуть тебе твой волшебный сундучок с отдарком.

— Если вам понравилась коврижка, то это — лучшая благодарность, не надо больше ничего, — заверила его я, тут же вспомнив о наставлениях матушки, но продолжала, словно по чужой воле: — Хотите, приготовлю еще?

Да, плохая из меня ученица. Вместо того чтобы просить, я предлагаю.

— Хочу, приготовь, — сказал он, наклоняясь ко мне еще ближе, защекотав щеку бородой. — Если тебе это будет нетрудно. Но у тебя ведь сейчас много хлопот. Слышал, вы уже переехали в свой прежний дом?

— Да, переехали, — мне было неловко шептаться с ним при свидетелях, но промолчать было бы невежливо. — Мне совсем несложно. Я пришлю вам новую коврижку к вечеру…

— Ты довольна, Бланш?

Этот вопрос заставил меня оторопеть. Несколько секунд я только и могла, что хлопать глазами, соображая, что ответить.

За спиной послышалось приглушенное бормотание, и уши у меня так и загорелись. Надо думать, со стороны мы с графом выглядели, как влюбленные пташки, и теперь это будет главной новостью в Ренне.

— Да, милорд, — ответила я, стараясь говорить ровно. — Это то, о чем мечтал мой отец. Сейчас я не просто довольна, я счастлива.

— Это главное, — сказал он.

Он хотел сказать что-то еще, но отец Бернард вынес облатки и мы пошли к причастию.

Служба кончилась, а мне пришлось задержаться. Отец Бернард захотел поговорить со мной наедине. Он торжественно произнес напутственное предсвадебное слово, долго и витиевато говорил, что каждое доброе сердце находит награду, и что ангелы всё видят. Я слушала старика, опустив глаза и чуть улыбаясь. Он не знал, что брак, который все считали подарком с небес, через год обернется разводом, и Бланш Авердин навсегда уедет из Ренна, чтобы не давать повода горожанам для сплетен и пересудов.

Когда я вышла из церкви, полной грудью вдыхая морозный утренний воздух, меня окликнули. У каменной чаши, в которой поблескивали льдышки замерзшей святой воды, стол граф. Он был без сопровождения и поманил меня пальцем, чтобы подошла. Я приблизилась, раздумывая, зачем бы ему столько меня ждать.

— Отец Бернард долго с тобой разговаривал, — сказал граф.

— Он был знаком с моим отцом, милорд, поэтому очень рад за меня, — ответила я чинно.

Не бог весть, какая содержательная беседа. Вряд ли де Конмор задержался, чтобы узнать побольше о разговоре со священником.

Но его истинные намерения недолго оставались тайной.

— Я провожу тебя до дома, — сказал он и, не дожидаясь меня, направился к церковной калитке.

Я догнала его, когда он уже вышел на улицу из церковной ограды:

— Но я не собираюсь за город, милорд. Мне надо передать ключи хозяйке дома, в котором мы жили.

— Ну конечно, кроме Бланш это некому больше сделать, — заметил он. — Давай ключи, я отправлю Пеле, он передаст.

— Простите, но мне будет спокойнее, если сама сделаю это, — ответила я. — К тому же, я должна лично поблагодарить госпожу Несс, она была к нам очень добра.

— Сейчас найду коляску, — граф махнул в сторону извозчика, поджидавшего пассажиров, но я отказалась.

— Погода прекрасная, милорд, как раз для прогулки, — это была хитрость с моей стороны. Я рассчитывала, что де Конмор не захочет бродить по городу. Не то, чтобы мне было неприятно присутствие жениха, но рядом с ним я все время вспоминала его «дружеские» поцелуи и шепот в церкви. Он умел смутить и сбить с толку — граф де Конмор, и я никак не могла понять — делает он это умышленно или непреднамеренно, просто потому, что привык так поступать.

— Хорошо, тогда прогуляемся, — он был необыкновенно покладист этим утром. — Так даже лучше — поговорим без сторонних.

С этого и надо было начинать. Я внутренне подобралась, не зная, какой разговор меня ожидает, и какие графские причуды сейчас вылезут на свет божий.

32

— Раз уж о нашей свадьбе болтает весь город, не вижу смысла в скромном венчании, — граф говорил четко и твердо, как будто рубил мечом. — Пусть будет праздник.

Я тут же кивнула, соглашаясь, хотя подумала — с чего бы праздновать, если брак предполагается всего лишь на год? Его милость мог бы отпраздновать венчание с настоящей невестой.

— Можешь пригласить, кого пожелаешь, — щедро разрешил де Конмор, — скажи только, сколько ожидаешь гостей.

Он сразу заметил, как я заколебалась, и спросил причину.

— Вопрос щекотливый, милорд, — ответила я, посчитав, что малодушничать не имеет смысла. — Подруг у меня нет, но мне бы хотелось пригласить наших соседей, они проявили участие к моей семье, когда мы попали в беду. Только люди они простые и не подходят для свадьбы господина графа.

— Какие пустяки, — тут же решил он, — места хватит на всех. Приглашай, кого посчитаешь нужным, и ни о чем не беспокойся.

— Не будут ли шокированы ваши гости, оказавшись на одном празднике с простолюдинами?

— Мои гости будут паиньками, это я тебе обещаю, — сказал граф, и я сразу поняла, что так оно и будет. Даже если де Конмор позовет на свадьбу нищебродов в лохмотьях, ни лорд Чендлей, ни господин судья не посмеют возразить.

— Тогда договорились. Благодарю вас за согласие, милорд.

— Я совсем не против твоих знакомцев на свадьбе, — счел нужным повторить еще раз граф, — тебе будет приятно повеселиться с ними, тем более, ты не скоро с ними встретишься.

— Что? — не поняла я.

— Мы уедем в Конмор на следующий день после свадьбы, в понедельник.

— Как, милорд? — я остановилась. — Вы не собираетесь жить в своем доме?

— Видишь ли, — сказал он, тоже останавливаясь, — жить здесь и следить сразу за всеми землями, что мне поручил король — это крайне неудобно. Конмор находится как раз посредине, и я вполне смогу успеть везде. К тому же, Милисент настаивает, чтобы госпожа де Конмор прожила год именно в нашем родовом замке. Милли он почему-то не нравится, а мне нравится. Так что причина еще и в том, что там мне спокойнее, чем здесь.

То, как он произнес последние слова, вовсе не походило на желание покоя. Морщины на его лице обозначились резче — от крыльев носа к углам рта и две морщинки между бровями.

— Надеюсь, ты не будешь против?

Как будто я могла быть против. Все мои иллюзии тут же разлетелись на сотни мельчайших осколков. Они впивались в сердце, как острые зубы, и ранили, ранили. Я посчитала, что разрешение пригласить на свадьбу тех, кто будет приятен мне — это забота со стороны моего жениха. Да, забота. Забота, чтобы я не взбрыкнула, не отказалась, когда станет ясно, что жить мне придется где-то вдали от родных, от собственного дома. Как могла быть такой наивной? С чего я вообще решила, что мы останемся в Ренне? До этого граф никогда не жил в нашем городе, зачем ему менять привычки? Ради несравненной Бланш Авердин, накормившей его провинциальной стряпней?

— Конечно, милорд, я не против. Если вам угоден Конмор, то мне он тоже вполне подходит, — ответила я, стараясь придать голосу вежливое равнодушие.

— Я боялся, что ты откажешься уезжать.

— Странно слышать «боюсь» из ваших уст.

— Что ж, и у Синей Бороды есть свои страхи, — пошутил он, но шутка прозвучала невесело.

Мы подошли к дому предсказательницы Вильямины, когда окно на втором этаже распахнулось, и из него высунулась сама предсказательница. На сей раз она не нарядилась, и голова у нее вместо тюрбана была повязана простым платком, из- под которого торчали седые космы.

— Ну что, мои утяточки, все у вас сладилось? — завопила она, махая нам рукой. — Смотреть на вас — как воду с серебра пить! Одно удовольствие! Здоровья вам, милорд графчик! И вам здоровья и крепких деток, миледи графинечка! Зайдите, погадаю вам! Бесплатно погадаю!

Чтобы привлечь наше внимание (как будто ее криков было недостаточно), Вильямина высунулась в окно по пояс. Оставалось только удивляться, как она не вывалилась на улицу.

— Да она пьяна, — мрачно усмехнулся де Конмор, которого передернуло при появлении старухи. — Пойдем поскорее.

— Подождите, милорд, — я просительно сложила руки, — вы считаете ее шарлатанкой, и это ваше право, но она очень добрая. И старая… Разрешите, я схожу к ней. Чего доброго, она еще из окна вывалится.

— Это ты слишком добрая, — сказал он сквозь зубы. — Иди, только быстро. Я подожду здесь.

Я стрелой взлетела по лестнице на второй этаж и втащила старуху в комнату, после чего закрыла окно. В доме витал кислый запах дешевого вина, а на столе стояла огромная деревянная кружка, перевернутая вверх дном, и растекалась темно красная лужица.

— Мы прекрасно вас слышали, госпожа, не надо кричать на всю улицу, — попыталась я успокоить старуху. — Спасибо за добрые пожелания, и я, и милорд очень за них благодарны.

Усадив Вильямину на кровать, я поклонилась ей и хотела уйти, но старуха цепко схватила меня за подол.

— Он считает, что я лгунья, — захихикала она, — твой муж считает! Но ты-то знаешь, что я всегда говорю лишь правду. Я ведь сразу сказала, что ты станешь миледи!

— Да, вы это говорили, — припомнила я.

— Потому что Вильямина — не лгунья! — старуха засмеялась отрывисто, будто собака залаяла. — Ты все позабыла. А ведь я много чего тебе тогда сказала.

— Я помню, про страхи…

— Которые люди сами себе придумывают! Но сейчас я тебе еще кое-что скажу, Бланш Авердин!

— О, не стоит утруждать себя, госпожа, — попыталась отказаться я от предсказаний. Кто знает, чего Вильямина наговорит под воздействием вина? Да и вообще — лучше не знать своего будущего, иначе настоящее может опротиветь.

— Вот уж дудки! Вильямина не будет молчать, когда дело касается жизни и смерти! — рявкнула предсказательница так, что я от неожиданности подскочила. — Я обязана предупредить, ведь ты скоро уедешь от нас, тебе и посоветоваться будет не с кем…

Меня не слишком поразили ее слова — о намерениях графа уехать можно было догадаться, и если мне такое не пришло в голову, не значит, что Вильямина не подумала об этом.

— Будь там осторожней, — старуха схватила меня за правую руку и начала дергать за пальцы, — этой нежной ручке ничего не угрожает, так что не бойся, но не зевай, миледи! Вокруг тебя три змеи! Они танцуют на хвостах и пытаются укусить! У одной нет яда, и ты с ней справишься, если будешь умна и осторожна! А вот две другие…

— Три змеи? — переспросила я, пытаясь освободить руку. — Но сейчас зима, госпожа. Змеи спят.

— Они не спят, они танцуют! Потому что уверены в силе своего яда! — произнесла Вильямина грозно, а потом пьяно икнула, разжала пальцы и тяжело села на кровать.

— Я пойду, пожалуй, — пятясь к двери, я смотрела, как Вильямина повалилась на подушку и зевнула, провожая меня взглядом.

— Иди, миледи, — пробормотала она. — Зря ты такая недоверчивая. Потом опять ко мне придешь… Обязательно придешь…

Уже спускаясь по лестнице, я услышала храп, больше похожий на рычание, а внизу меня встретил граф де Конмор.

— Что случилось? — спросил он, хмурясь. — Почему так долго?

— Все в порядке, — заверила я его. — Вильямина и правда пьяна, как вы и сказали, но теперь она спит.

— Несказанно счастлив, — съязвил он. — Ее вопли противны мне, до головной боли.

Я деликатно промолчала, но возле дома, где ждала меня госпожа Несс, чтобы получить ключи, попрощалась с графом.

— У вас, наверняка, много дел, милорд, — сказала я, когда он принялся настаивать, что сопроводит меня к загородному дому, — а мы с госпожой Несс заболтаемся, как все женщины. Не волнуйтесь, я прекрасно доберусь сама. Я прекрасно справлялась с этим последние несколько лет.

Он ушел недовольный, а я задержалась на улице, чтобы посмотреть ему вслед. Я так и не спросила его о том, что жгло мне язык — правдивы ли слова Реджи, что граф сам рассказывает о нашем браке для вида и о предстоящей настоящей свадьбе с леди Милисент. Но благоразумие удержало меня от расспросов. Легко обидеть человека глупыми подозрениями, тем более, граф имеет полное право как на секреты, так и на их разглашение.

— Ты что стоишь там, Бланш? — позвала меня госпожа Несс, выглянув из дверей. — Заходи скорее! У меня горячий ромашковый чай, согреешься!

Я вздохнула и поспешила к дому, пряча озябшие руки под накидку.

33

— Могли бы побриться хоть ради свадьбы, — бубнил Пеле, стоя на шаг позади Алена.

Только что закончилось венчание Констанцы Авердин и сэра Лоуренса-младшего, а так же Анны Авердин и Киана Килле, сына прево — судьи простолюдинов, и все ждали появления младшей сестры.

По настоянию Пеле к алтарю граф надел алую рубашку, но не пожелал надевать другой камзол, кроме привычного черного. Ален не питал иллюзий по поводу своей внешности, и посчитал, что было бы смешно наряжаться щеголевато. Скорее всего и Бланш не пожелает дорогого наряда, если брак — одна видимость. Он посмотрел на сестер своей невесты. Одна в голубом, другая в алом — яркие, как райские птицы, обе златовласые, чем-то неуловимо напоминающие Милисент. Внимание гостей было приковано к ним — красивым, юным, смеющимся.

У невест Авердин не было отца, поэтому к алтарю их провожал лорд Чендлей, и он уже вышел из церкви, чтобы привести Бланш.

— Мне стыдно стоять рядом с вами, — продолжал ворчать Пеле. Он держал на белоснежном фарфоровом блюдце два золотых обручальных кольца и мог позволить себе быть неучтивым — его все равно не прогнали бы. — Сейчас появится маленькая леди, разнаряженная, как принцесса, и ей тоже будет неловко.

— Замолчи уже, — сказал Ален углом рта.

Жених стоял лицом к алтарю, поэтому не сразу понял, почему все замолчали, и воцарившуюся тишину нарушил лишь веселый перезвон колокольчика. Отец Бернард, собиравшийся читать молитву, застыл над раскрытой книгой, глядя поверх плеча Алена.

— Господи, какая красавица, — прошептал Пеле.

Ален медленно обернулся.

К алтарю, под руку с лордом Чендлеем приближалась Бланш. На ней были простое белое платье и белая накидка, опушенная по капюшону белым же мехом. По сравнению с белыми одеждами лицо невесты выглядело особенно ярким. Черные глаза, блестящие, как бриллианты, нежный румянец, алые губы — вся она словно сияла изнутри, а белоснежный наряд придавал ей внешнего сияния. Белая, как сама зима, яркая, как солнце в морозный день. Ален смотрел, как она подходит к нему, и поймал себя на том, что улыбается.

Лорд Чендлей подвел невесту к жениху и соединил их руки.

Отец Бернард начал чтение молитвы, хор запел, и Ален почувствовал себя словно на небесах, сжимая горячие пальцы невесты. Она волновалась — рука ее дрожала. Ален ободряюще кивнул, и Бланш кивнула в ответ. Она была очень серьезна, и повторяла за священником слова молитвы с благоговением и искренностью. Ален не мог ошибиться в ее искренности. Она поклялась быть смиренной, терпеливой, мягкой и послушной, и произносила клятвы так, словно и в самом деле давала обязательство от всего сердца.

Пеле поднес блюдце с кольцами, и Ален надел золотое кольцо с жемчужиной на безымянный палец невесты. Она тоже надела ему кольцо и подставила лицо для поцелуя. Поцелуй перед алтарем должен быть скромным, церковь — не место, где выказывают страсть. Но Алену стоило огромных усилий сдержаться, когда алые девичьи губы, вкус которых он уже знал, оказались совсем рядом. Он лишь коснулся их, но кровь сразу застучала в висках. Невеста пахла рождественскими сладостями и морозной свежестью, и Ален подумал, что это — самый упоительный аромат, который не сравнится ни с какими заморскими благовониями.

Потом они с Бланш шли от алтаря, принимая поздравления. Поздравляли их самые знатные и благородные люди города, и пожелания были поздравителям под стать — витиеватые, изысканные, красивые и… холодные. Он разрешил Бланш пригласить своих гостей, но в церкви простолюдинов что-то не было видно. Она передумала? Ален посмотрел на невесту, чей тонкий профиль в опушке белоснежного меха казался настоящим чудом небес. Наверное, ангелы не столь красивы.

Возле церкви их ждали открытые сани, устланные коврами. Но не успели новобрачные сделать и пару шагов, как на них обрушился дождь из пшеничных зерен и мелких медных монет. Ален не сразу вспомнил об этом обычае простолюдинов — осыпать молодоженов зерном и монетами для счастливой и богатой жизни. Простолюдины, не посмевшие зайти в церковь, встретили молодоженов на улице, выкрикивая пожелания доброй семейной жизни. Позади раздался недовольный шепоток — это аристократы Ренна выказывали недовольство вульгарным поведением некоторых, побоявшись, впрочем, возражать открыто.

Что касается Бланш, то она впервые улыбнулась и приникла к плечу мужа, закрываясь ладонью от столь щедрых пожеланий счастливой семейной жизни.

Пеле услужливо забежал вперед и открыл дверцу, подав руку, чтобы графине было удобнее забраться в экипаж. Ален сел рядом с ней и помог расправить складки белоснежной накидки. Сани тронулись, и Ален впервые заговорил с Бланш — теперь уже с женой:

— Я должен что-то сказать о твоей красоте, — произнес он, — но у меня нет слов. Этот белый мех так тебе к лицу…

— Мне пришлось поломать голову, как распорядиться вашим подарком, — улыбнулась невеста. — Я не хотела резать его на кусочки, поэтому решила, что лучше всего он подойдет свадебной накидке — и тепло, и красиво.

— И ты не прогадала, — сказал Ален, касаясь ладонью белоснежного ворса, а потом и румяной щеки невесты.

Бланш не отстранилась, но посмотрела прямо в глаза, а ему показалось, что она заглянула в самую его душу. Время как будто остановилось, и даже звон свадебного колокола куда-то пропал.

— Опять пошел снег, — сказала Бланш, разрушая наваждение, и Ален словно очнулся.

— Это хорошо, что снег, — сказал он. — Пусть падает, да побольше. Дорога домой будет ровнее.

34

Свадебные столы были установлены в том самом зале, где всего неделю назад Ален вручил знак первой красавицы города Констанце Авердин. Сейчас первая красавица сидела со своим мужем за правым крылом стола, за левым расположилась средняя сестра — Анна, а главное место было отведено для графа и его молодой жены.

Она сняла белоснежную накидку, но и без нее все равно была ярче всех. Простое белое платье, по мнению Алена, шло ей гораздо больше любого разноцветного наряда. И в нем Бланш казалась олицетворением чистоты, свежести, словно сама зима решила преподнести графу де Конмору подарок. Он смотрел на свою невесту — и не мог насмотреться, хотя и понимал, что это было неправильно. Где-то там в столице его дожидалась Милисент, да и он не собирался тревожиться сердцем из- за молоденькой девушки. Молоденькой… А сколько же ей лет? Двадцать? Девятнадцать? Ален вдруг почувствовал себя неимоверно старым и жутким рядом с этим красивым, сияющим, юным существом. Подобные мысли не добавили ему радости, и Пеле тут же пихнул его локтем в бок, шепнув, чтобы не сидел нахохлившись как филин.

Кресла графской четы поставили на возвышение и украсили ветками падуба. Музыканты старались вовсю, но танцевать пока никто не шел — молодежи из простых страшно хотелось постучать каблуками, но благородная сдержанность аристократов заставляла их оставаться за столами.

Подали несколько перемен горячих блюд, а еще галантины и всевозможные паштеты — все очень изысканное и безумно вкусное.

На отдельном столе возвышался свадебный торт — белоснежный, воздушный, сверкающий фондированным серебром, на серебряном подносе и белыми лентами. Когда торт взрезали, аристократы сдержанно ахнули — тесто было белым, а не золотистым, как у обычного бисквита. Многие дамы подходили к графу и выражали восхищение мастерством повара, который смог испечь такое, поистине, ангельское угощение.

Вкус Ангельского бисквита тоже привел в восторг городскую знать. Всех восхитила легкость и нежность торта, зато гостям из простолюдинов больше понравились масляные штоллены.

— Вот что я люблю! — заявил помощник прево, отец которого даже не умел читать. — Пирог должен быть масляным, чтобы скатывался по горлу, как ангелочек в бархатных штанишках! А это все — воздушная пустота!

— Мы ценим в еде изысканность, — парировала жена судьи, — но вам, Петергрин, важнее тяжесть в желудке, а не восторг!

— Еда должна быть едой! — выдал мастер Петергрин, зажевывая половину маслянистого штоллена.

Неизвестно, чем закончилось бы сравнение вкусов, но в это время среди музыкантов вдруг случилось какое-то замешательство, а потом они заиграли… простонародную песню. Как же она отличалась от нежной музыки аристократов. Откуда-то появился человек с бубном, и принялся лупить в него что было сил деревянной палочкой, оглушительно взвыла волынка, а двери распахнулись, и в зал гордо вошли шесть девушек — судя по лентам на запястьях, они были подружками невест.

— Что это у них на головах?! — ахнула леди Чендлей.

— Свадебные шляпы, — ответила Бланш, молчавшая от самой церкви до сей поры.

Алену показалось, что ее забавляет происходящее. Но «свадебные шляпы» поразили и его. Девушки несли на головах огромные сдобные пироги, покрыв волосы белоснежными покрывалами. На пирогах были зажжены по три свечи, и сладкий дух пряностей и изюма смешивался с запахом чистейшего воска.

— Это твои проделки? — спросил Ален у жены, постаравшись, чтобы никто другой их не услышал.

Но Бланш покачала головой:

— Вовсе нет, я и не думала, что они вспомнят об этом обычае. Наверное, это затея господина Маффино. Только он мог испечь такие прекрасные гугельхупфы.

— Гугель… что?

— Гугельхупфы, — спокойно пояснила Бланш. — Это старинный обычай, он пришел к нам с востока. Сейчас они будут танцевать. Давайте посмотрим.

Девушки встали в круг и начали пляску. Да какую! Для Алена осталось загадкой, каким чудом гугельхупфы не упали с их голов. Танец был отрепетирован, потому что танцовщицы продемонстрировали более десятка сложных танцевальных фигур — и все это с улыбками, задорными вскриками и переплясами, когда одна из девиц выходила в центр круга и хвалилась, как ловко она может стучать каблуками, удерживая на макушке сдобную булку.

Порыв танцовщиц постепенно захватил всех, и Ален сам не заметил, как начал хлопать в ладоши в такт музыке, как и большинство гостей. Пара-тройка особо благородных презрительно кривила губы, но молодежи понравилось, и вскоре благородные юные сэры выскочили в круг, чтобы загасить свечи на пирогах и пригласить девушек на парный танец.

— Мои гости такого не ожидали, — сказал Ален, посмеиваясь. — Посмотри, как вытянулось лицо у господина судьи.

— Да, плебейские развлечения некоторым господам явно не по вкусу, — отозвалась Бланш ему в тон. — Но согласитесь, без этого нам грозила бы смертельная скука. А так… все похоже на настоящую свадьбу.

— Это самая настоящая свадьба, — сказал граф.

— Неужели настоящая?

— Почти. Будешь танцевать со мной?

Бланш смущенно засмеялась и согласилась. В центр зала Ален вел жену, как во сне. Эта ее улыбка — она согревала, покоряла, заставляла терять разум. И хотя он знал, что их супружество было фарсом, сейчас он сам готов был поверить, что все по-настоящему

Танцоры подались в стороны, давая место главным виновникам торжества, и хотя две другие пары молодоженов тоже вышли танцевать, все внимание было приковано к графу и графине.

— Господи, как все глазеют, — сказала Бланш, когда они прошли три круга.

— Я их прекрасно понимаю, — сказал Ален, — смотреть на тебя — одно удовольствие.

— Вы необыкновенно учтивы сегодня, — отшутилась она, но он видел, что ей приятны комплименты.

Он никогда раньше не танцевал с простолюдинами, но не оплошал и справился с их диковатыми танцами. Бланш незаметно помогала ему, и порой получалось так, что вела она. Но, делая это, она умудрялась представлять все так, словно он был главным в их паре. А танцевала она — одно загляденье. И все остальные дамы казались по сравнению с ней тяжеловесными, как подкованные кобылицы.

— Наверное, танцевать со мной — одно наказание для такой легконогой козочки, как ты, — шепнул Ален ей на ухо.

Бланш ответила ему лукавым затуманенным взглядом, и Ален не осмелился больше заговаривать с ней, побоявшись нарушить ее счастье. А она была сейчас счастлива, он очень хотел в это верить.

Пухлые гугельхупфы были сняты с девичьих голов и разрезаны повдоль на длинные ломти. Тесто казалось пестрым из-за обилия в нем изюма и орехов. Ломтики раздавали всем гостям, одарив сначала молодоженов. Помощник прево съел свою порцию и потребовал добавки, громогласно объявляя, что это не пирог, а божественная амброзия.

— Попробуйте, это очень вкусно, — предложила Бланш, и Ален послушно прожевал кусочек.

Выпечка и вправду была удивительной — легкой, губчатой, мягкой, как пуховая подушка. Ален заметил, что многие девушки оставляли свои куски нетронутыми и заворачивали их в платки.

— Что они делают? — удивился граф. — Уже наелись? Но праздник только начался.

— Это не для еды, это для гадания, — пояснила Бланш. — Вам не известно, милорд, но у простых людей существует такая примета — если девушка положит под подушку кусок свадебного пирога, не откусив от него, то ночью ей приснится тот, кто предназначен ей небесами, — и она аккуратно положила в рот кусочек гугельхупфа.

— То есть сама ты решила не гадать, — заметил граф, обрадовавшись неизвестно чему. Он вдруг вспомнил, что с самого начала торжества не видел поблизости сэра Оуэна. Так и подмывало спросить у Бланш — приглашала ли она парня, но Ален удержался от расспросов. Говорить сейчас об Оуэне ему совершенно не хотелось.

— Если бы я собралась это сделать, люди вряд ли бы меня поняли, — улыбнулась ему Бланш. — Для всех я — бедная девушка из сказки, которой посчастливилось очаровать богатого принца. Было бы странным, вздумай я в самый счастливый момент своей жизни гадать на избранника. Нас сразу бы рассекретили, не находите?

— Да, — вынужден был признать Ален. — Ты поступила мудро.

— К тому же, — продолжала Бланш, — я не верю в гадания. Так же, как вы не верите в родовое проклятье де Конморов. Человек не должен быть суеверным, потому что на все — лишь его собственный выбор и воля небес.

— Да, ты права, — пробормотал Ален, невольно касаясь медного браслета на запястье.

Наблюдая за Бланш, он вынужден был признать, что его жена вела себя безупречно — благородная изысканность соединялась в ней со скромным достоинством простолюдинки. Для каждого у нее нашлось приветливое слово, но никого она не выделила особо. Разве только смешного лавочника — господина Маффино — расцеловала в обе щеки.

Алену не понравилось, когда его жену подошла поздравить леди Алария. После памятного вечера он не видел дочь судьи, но к Бланш она приблизилась с милой улыбкой людоедки и что-то прошептала ей на ухо, обхватив за шею, как ближайшую подругу. Бланш выслушала ее с вежливой улыбкой, но вдруг посмотрела прямо на мужа и тут же опустила глаза. Ален заерзал в кресле, словно сел на терновые колючки. Что там эта бесстыжая девчонка нашептала его жене?

Но поговорить им не удалось, потому что начались свободные танцы, и госпожу графиню приглашали нарасхват. Граф не запрещал ей танцевать, хотя невольно следил взглядом за тонкой гибкой фигуркой в белом. Бланш была удивительно легка в танце, и ее раскрасневшееся лицо так и притягивало, было в этом что-то сродни волшебству.

Ближе к полуночи, когда гости стали немного буйными от веселья и выпитого вина, кто-то закричал, заглушив музыку:

— Требуем подвязки! Требуем подвязки!

Этот крик был подхвачен остальными гостями, и Бланш, которую до этого кружил в танце сын лорда Чендлея, была немедленно возвращена мужу.

— Пора проводить новобрачных до супружеского ложа! — надрывался помощник прево, размахивая веткой падуба.

35

Проводы до постели запомнились мне сплошной сутолокой. Часть гостей отправилась за Констанцей и Анной, но большинство решили проводить графа и устроили настоящую давку. Подвыпившие мужчины ругались, женщины взвизгивали и ахали, и все толкались, как рыночные торговки на разнос! Если бы не граф, меня бы затоптали и не заметили. Но рядом шел он, обнимая меня за талию, и я чувствовала себя в безопасности, как древний мудрец, который переплывал штормовое море в брюхе огромной рыбы. Хотя… была ли я безопасности, если верить леди Аларии?..

Графская спальня располагалась на втором этаже, и именно туда нас проводили. Мы с графом вошли первыми, в сопровождении Пеле и трех горничных, а когда остальные гости попытались войти следом, слуга графа встал в дверях с очень недвусмысленным выражением лица.

Гости присмирели, и кто-то из толпы попросил графа передать им подвязку невесты.

— Пеле, не позволяй никому зайти, — сказал граф, хотя такой приказ и был излишним — слуга и так не собирался никого впускать.

Граф поставил меня у кровати, чтобы было видно тем, кто толпился за порогом, и посчитал нужным подбодрить:

— Ничего не бойся.

Но я не боялась. Мне было известно об этом старинном обычае, я была готова к нему и не видела ничего страшного в том, чтобы снять подвязку и отдать ее гостям. Я уже взялась за подол, но граф меня остановил.

— Не сама, глупая, — сказал он с тихим смешком.

Опустившись на колено, и приподнял подол моего платья. Я ощутила, как его рука скользнула моей щиколотке, поднялась выше, пытаясь нащупать свадебную подвязку. Как странно, что тело мое оказалось таким чувствительным к его рукам. Все во мне словно запело, когда его ладонь прошлась по икре, скользнула по колену и поднялась выше. Наверное, я вздрогнула, когда мужские пальцы коснулись обнаженной кожи повыше чулка. Граф де Конмор это почувствовал, потому что поднял голову и взгляды наши встретились. Серые при дневном свете, при свечах его глаза казались золотистыми, они пленяли, манили, молили о чем-то, но о чем — я не могла понять. Время словно остановилось, а сердце мое принялось колотиться, как безумное.

— Милорд граф совсем забыл про нас, — раздался мужской голос из-за порога.

— С такой женой и я бы про тебя забыл, — с пьяным пылом ответил ему другой голос.

В тот же миг граф рывком стащил подвязку и выпрямился столь резко, что я чуть не потеряла равновесие, едва он отпустил меня.

— Подвязка невесты! — загомонили зрители. — Бросайте ее нам, милорд!

Белая кружевная лента полетела в жадно протянутые руки, а потом Пеле заставил гостей потесниться и захлопнул дверь.

В комнате сразу стало тихо, а звуки праздника — музыка, хмельные голоса, превратились в приглушенный рокот, словно где-то далеко ветер гулял в кронах дубов.

Горничные помогли мне раздеться, распустили и причесали волосы, протерли кожу ароматической настойкой и поднесли ночную рубашку. За ширмой Пеле помогал раздеться графу. Я слышала, как они о чем-то переговаривались, но слов не разобрала, и хотя знала, что наш брак — всего лишь игра, представление, волновалась все больше и больше.

В двери постучали условным стуком, и Пеле отворил. Пришла матушка, а горничные, поклонившись, удалились.

— Я уже была у твоих сестер, — зашептала матушка, перебирая мои распущенные волосы, — и хотя понимаю, что в эту ночь твое целомудрие не пострадает, все равно должна была зайти. Ты дрожишь? Тебе холодно?

— Нет, совсем нет, — я взяла ее за руку и прижалась щекой. — Это от волнения — столько всего произошло…

— Тогда тебе надо отдохнуть, — матушка поцеловала меня в макушку. — А свои наставления я приберегу до следующего раза… Когда они, действительно, понадобятся.

Загасив почти все свечи, матушка и Пеле удалились, и мы с мужем остались одни.

Он вышел из-за ширмы в рубашке и подштанниках, оберегая меня от смущения. Штаны были короткими — лишь до колен, а сапоги он снял, и я увидела, какими мощными были у него икры — этому человеку явно приходилось много ходить. Или… сражаться.

— Дело сделано, Бланш, — сказал граф, падая на одну сторону кровати. — Давай спать, завтра надо выехать пораньше, не хочу видеть утром всю эту пьяную толпу, а они будут гулять до утра, можешь мне поверить.

Стараясь держаться невозмутимо, я улеглась на другую сторону, отвернулась к стене и укрылась до самой шеи одеялом, хотя в комнате было жарко натоплено.

Можно было и спать, но сон не шел. Хотя граф не шевелился, я чувствовала, что и он не спит. Напряжение между нами звенело, как натянутая до отказа струна. Сейчас кто-то затронет ее и…

— Хотел спросить, — подал голос граф, и вздрогнула, хотя и ожидала, что он заговорит. — Что там сказала тебе леди Алария?

Я затаилась, и граф сразу понял причину:

— Наболтала какую-то чертовщину про меня, верно?

— Не все ли равно, что она сказала? — ответила я, не поворачиваясь к нему.

— Выслушала ее, так дай мне возможность оправдаться.

— Вы уверены, что вам надо оправдываться передо мной?

Он помолчал, а потом коротко сказал:

— Да.

— Но вам не в чем оправдываться, милорд. Леди Алария сказала, что очень мне завидует, и что счастье почему-то улыбается замухрышкам, вроде меня.

— Вот ведь язва, — хмыкнул он. — Не могла не укусить. Она и в самом деле тебе завидует.

— Я так и поняла, милорд.

— Все, теперь спать.

Он завозился в постели, устраиваясь поудобнее, и не прошло и четверти часа, как до меня донеслось ровное дыхание — мой муж сладко уснул. Мысленно я похвалила себя за сообразительность. Не стоило ему знать, о чем на самом деле поведала мне Алария.

Она подошла вместе с остальными — чтобы поздравить с венчанием, но, расцеловав в обе щеки, сказала на ухо:

— Прекрасный муж у тебя будет. Ему так нравится причинять женщинам боль… Причинять боль…

Стараясь не шевелиться, я пролежала на одном боку так долго, что занемело все тело. Когда неподвижность стала настоящей пыткой, я осмелилась лечь на спину, а потом повернуться к мужу.

Что Алария имела в виду, говоря о боли? Граф причинил ей боль? Ей — дочери судьи? Он производил впечатление человека властного, но истинного рыцаря. И господин Маффино называл его рыцарем без страха и упрека. Маффино я верила больше, чем Аларии, но на душе все равно было неспокойно. Правильно ли я сделала, что умолчала о настоящих словах леди Аларии? Не надо ли было довериться мужу? Но если Алария лгала, я бы обидела его, а если сказала правду — что бы он мне ответил? Возможно, правду, только мне не стало бы от этого легче. А в довесок к правде я могла бы получить еще кое-что — например, пару затрещин.

Я смотрела на спящего по ту сторону кровати мужчину и гадала, какой будет моя жизнь с ним. Год — это так долго, и в то же время — так мало…

Де Конмор лежал на спине, подложив под голову левую руку, а правая покоилась у него на груди. Во сне лицо его разгладилось, и морщины были незаметны. Сколько же ему лет? Тридцать? Тридцать пять? Теперь я могла рассматривать его без боязни и стеснения. Я заметила несколько седых волос надо лбом и в бороде. Горбоносый нос с резко вырезанными ноздрями, придавал ему вид хищной птицы — коршуна или ястреба. Губы были алые, четкого рисунка. Мне вспомнилось, как они умеют целовать, и по телу от макушки до пяток пробежал холодок. Что значили по сравнению с этими поцелуями детские поцелуи Реджи! Тогда он коснулся моей щеки, и это было забавно, страшно, но совершенно не волнительно. Почему же меня словно пронзает молнией, когда граф дотрагивается до меня? Невинное прикосновение — когда он погладил меня по щеке у церкви, вызвало во мне бурю чувств и переживаний, а когда он снимал мою подвязку — разве я не позабыла даже о зрителях, для которых разыгрывался этот фарс? В какой-то момент мне стало казаться, что все по-настоящему.

Закричали первые петухи, вторые, а затем и третьи, а я все не могла сомкнуть глаз. Но пока я горела и сердцем, и телом, мой муж спал сном праведника. Вот его точно не терзали никакие сомнения.

«Бедная Бланш, — пожалела я себя мысленно, — ты — лишь игрушка в его руках. Не теряй головы, если не хочешь потерять сердца».

36

Путь до Конмора был долгим — около трех часов, но не особенно утомительным. Снега выпало много, и дорога была уже накатанной — ровной, как зеркало. Карета, поставленная на полозья, ехала ровно, и в ней было тепло, благодаря переносной жаровне. Четверка коней бежала бодро, не сбиваясь с шага. Время от времени я открывала крохотное окошко, чтобы полюбоваться окрестностями и хоть на время забыть о присутствии графа, который ехал в карете вместе со мной.

Говорить нам было совершенно не о чем, и после двух-трех ничего не значащих фраз повисало долгое молчание. В карете было только одно сидение, и мы с мужем сидели рядом, почти соприкасаясь плечами. Его близость волновала и смущала меня, сколько бы я не напоминала себе, что мужчина рядом со мной — муж лишь на год, без обязательств.

— Я оповестил о нашем приезде, — сказал граф, в очередной раз нарушив молчание, — но велел не устраивать праздничной встречи. Ты ведь не возражаешь?

— Нет, милорд, — ответила я коротко. — К чему ненужные церемонии, если через год приедет настоящая хозяйка?

— Но никто не должен знать об этом, — напомнил он.

— Не волнуйтесь, у меня хорошая память, милорд.

— И еще, Бланш…

— Слушаю вас?

— Раз уж теперь мы муж и жена, я разрешаю тебе называть меня по имени.

Называть его по имени? Я глубоко вздохнула, стараясь не поддаться безумию, а называть его по имени было настоящим безумием. Ален… имя совершенно ему не подходило. Оно звучало, как вздох, как стон после поцелуя… Вспомнив о поцелуях, я покраснела — благо, что в карете было полутемно.

— Боюсь, что не смогу выполнить вашу просьбу, — сказала я.

— Почему же? Мне бы этого хотелось.

Де Конмор произнес эти слова приглушенным голосом, от которого у меня предательски задрожало сердце.

— Не все в этом мире происходит согласно вашим желаниям.

Мы опять замолчали.

Волнение и усталость после бессонной ночи, а больше всего — мерное покачивание кареты, убаюкивали. Вскоре я поймала себя на том, что роняю голову в полусне. Несколько раз я просыпалась, падая на плечо графу, бормотала извинения, но бороться со сном не было никакой возможности. Когда я, пробудившись в пятый или десятый раз, открыла глаза, то с ужасом обнаружила, что лежу у графа на коленях, удобно устроившись щекой на его ладони. Светильник погас, и теперь в карете было темно, только через щель неплотно прикрытого окошка тонкой полосой лился солнечный свет. Граф не шевелился, и я, понадеявшись, что он тоже спит, начала тихонько подниматься. Это мне не удалось, потому что крепкая рука обняла меня и притиснула к широкой, твердой груди.

— Куда убегаешь? — прошептал де Конмор.

Шептаться не было нужды, но именно его тихий голос создал таинственную, интимную и притягательную ауру.

— Убегать мне некуда, — ответила я тихо, чувствуя себя на его груди так же покойно, как в собственной постели. — Отпустили бы вы меня, милорд. Я и так уже злоупотребила вами, заняв ваши колени.

— Но ведь выспалась? — спросил он, не торопясь меня отпускать.

— И очень сладко, — заверила я его, посчитав, что вырываться из объятий собственного мужа было бы глупо. — А вы отдохнули?

— И очень сладко, — передразнил он меня и опустил руку.

Я села прямо, поправляя капюшон и сбившуюся накидку.

Карета повернула и остановилась, а в дверцу снаружи стукнули:

— Прибыли, милорд! — раздался голос рыжего Пеле.

Граф пнул дверцу, открывая ее, и я зажмурилась от ослепительного солнечного света, ударившего в лицо.

— Помоги выйти госпоже графине, — велел де Конмор и вышел из кареты, не дожидаясь, пока Пеле опустит подножку.

— Добро пожаловать, миледи, — степенно произнес слуга, помогая мне выбраться.

Я огляделась, щурясь на солнце. Замок Конмор оказался грандиозным сооружением, прилепившимся одной стороной к отвесной скале, а второй стороной нависая над обрывом. Так строили замки лет двести назад — заботясь не о красоте, а о боеспособности. Но старинные донжоны были украшены изящными карнизами, а вместо рва был разбит сад. Виднелась даже каменная беседка, на вершине которой была какая-то скульптура, засыпанная снегом, издали похожая на горбатого гнома. Квадратный искусственный пруд не замерз даже несмотря на холода, и от воды белыми завитками поднимался пар.

Пройдя следом за графом и Пеле в арочные ворота и поднявшись по высокому крыльцу, справа и слева от которого стояли статуи, я оказалась в прихожей замка. Потолок здесь был таким низким, что графу пришлось наклонить голову, чтобы не стукаться об него макушкой.

— Там кухня и комнаты прислуги, — указал де Конмор направо, — налево — зал, я переделал его под гостиную. Замок древний, в нем все не так, как сейчас принято устраивать в домах, но мы привыкли.

Привыкли! Надо думать! Я с ужасом осматривала черные от копоти стены и хлопья сажи, живописно свисающие с потолочных балок. Пол покрывал сухой тростник — несвежий, сквозь него проглядывали каменные плиты пола. Тут же лежали собаки — огромные волкодавы и кривоногие таксы, которые при виде хозяина вскочили с довольным лаем, готовые броситься навстречу, но повинуясь короткому приказу послушно уселись, энергично ударяя хвостами. Камин топили торфом, и едкие клубы дыма, буквально, затыкали легкие. Я старалась дышать ртом, но это мало помогало.

— Поднимемся на второй этаж, — предложил граф, — нас ждут там.

В этом доме не было принято разуваться при входе — я пошла следом за графом, который и не подумал снять грязные сапоги.

Мы поднялись по винтовой лестнице и оказались на втором этаже. Здесь обстановка была не лучше — та же сажа, тот же тростник на полу, только топили не торфом, а деревом.

Низкие каменные своды производили гнетущее впечатление, но как нельзя лучше подходили своему хозяину — граф смотрелся здесь столь же уместно, как тролль в своей норе. Не хватало только матушки-тролльчихи и кучи черных косматых тролльчат.

В комнате, куда муж провел меня, было полутемно — ставни на окнах оказались закрытыми, несмотря на то, что снаружи сияло солнце. Я не сразу разглядела полную дородную женщину, которая поспешила нам навстречу, зато услышала ее голос — заискивающий, тихий:

— С благополучным возвращением, милорд. Добро пожаловать, миледи.

— Это госпожа Барбетта, — представил ее граф. — Она тут по хозяйству… объяснит тебе, что к чему. Барбетта, расскажешь моей жене обо всем и покажешь замок.

— Слушаюсь, милорд, — она поклонилась.

— Небеса святые! — раздался пронзительный голосок откуда-то слева и снизу.

Я испуганно отшатнулась, и кто-то засмеялся — тонко, зло и слишком громко. Эхо, обитавшее в замке, подхватило переливы этого смеха и вознесло к самому потолку.

— Не успели избавиться от одной жены, как появилась новая, — сказал кто-то презрительно. — Надолго ли?

Только сейчас я разглядела странное существо — девушку лет шестнадцати, вольготно развалившуюся на полу у стола в обнимку с волкодавом. Грудки ее явственно выделялись под жилеткой мужского покроя, но вместо юбки на девушке были мешковатые штаны. Да и неприбранные волосы, обрезанные чуть ниже плеч, напоминавшие растрепанные вороньи крылья, бледное и злое лицо, напрочь лишенное миловидности — все это больше пристало мальчишке.

— Кто это? — спросила я в замешательстве.

— Бамбри, заткнись, — сказал граф, досадливо морщась. — Веди себя уважительно, иначе получишь хорошего пинка. Я привез тебе шоколадные конфеты, как ты и просила.

— Грозись, а мне не страшно! — хохотнула она.

— Бамбри? — переспросила я, с изумлением разглядывая это существо. — Что за странное имя?

— Вообще, ее зовут Гюнебрет, — сказал граф, снимая плащ и бросая его на руки Барбетте. — Но я зову ее Бамбри. Это моя дочь от первого брака.

— Дочь? — я была так изумлена, что не могла сказать ничего вразумительного.

— А как зовут твою новую жену, папочка? — спросила странная Бамбри, издевательски коверкая слова, стараясь говорить, как маленький ребенок.

— Ее зовут Бланш, — ответил ей отец, стаскивая сапоги и бросая их тут же, возле стола. Сапоги он снимал без помощи рук — наступая носком на пятку, и было видно, что ему это привычно.

— Бланш… — повторила Бамбри, словно пробуя мое имя на вкус. — Это значит — белая? Какая же она белая? Она черная, как грач.

— Бамбри! — прикрикнул на нее граф, но она только засмеялась, вскочила и свистнула собаку, которая послушно потащилась за ней.

— Располагайтесь, леди Бланш, — сказала девица, кривляясь, — чувствуйте себя, как дома. Но если что — кладбище за тисовой рощей. Может, там вам будет удобнее?

— Бамбри! — граф грохнул кулаком по столу, но она уже умчалась вниз, заливаясь противным, пронзительным смехом.

Я осталась стоять посреди комнаты, не зная — снимать перчатки или лучше так и оставаться в них.

На помощь мне пришла Барбетта.

— Подождите, миледи, — сказала она, поудобнее перехватывая меховой плащ графа.

— Сейчас я отнесу плащ милорда, а потом приду за вами и покажу вашу комнату.

— Благодарю… — прошептала я.

— Барбетта обо всем позаботится, — сказал граф. Он стоял босой, расстегивал пояс, чтобы освободиться от тяжести кинжала и кошелька, и сказал, явно думая о чем-то другом: — Надеюсь, тебе здесь понравится.

— Да, конечно, — прошептала я, думая, что понравиться здесь могло бы только последнему нищеброду, который до этого жил в шалаше из веток.

37

Замок Конмор ничем не походил на богатый и удобный для жилья графский дом. Комната, которую мне предоставили, располагалась в правом крыле на втором этаже, а комната графа — как сказала мне Барбетта — на третьем. Дочь графа занимала левое крыло второго этажа, слуги жили на первом этаже, рядом с кухней. Был еще четвертый этаж и верхние башни, но Барбетта объяснила, что они нежилые.

— Я застелила свежее белье, миледи, — объясняла она, открывая ветхий полог над кроватью. — Не бойтесь, все это выглядит ужасно, но клопов и тараканов у нас нет. И крыс тоже нет, только мыши.

— О, только мыши… — пробормотала я, — замечательно…

Спальня оказалась самым унылым местом, какое только можно было себе представить. Выцветшие гобелены на стенах, наглухо заколоченные рамы, законопаченные в щелях тряпками. Я стояла посредине комнаты, не зная, можно ли присесть на продавленные кресла с вышарканной обивкой.

— Надеюсь, вам будет удобно, — поклонилась мне Барбетта, — я поставила ночную вазу в углу, чтобы вам не пришлось выходить ночью по нужде.

— Благодарю…

— Спокойной ночи, — служанка ушла, а я сняла накидку, аккуратно уложив ее на свой сундук, который уже перетащили сюда, и принялась расшнуровывать платье.

Несмотря на законопаченные щели, в комнате все равно немилосердно дуло, и я совсем закоченела, пока разделась, умылась и забралась под одеяло. Укрывшись с головой, я свернулась клубочком, чтобы было теплее, согрелась и незаметно уснула.

Мне приснилось, будто у моей кровати извиваются три змеи — толщиной в руку, стоящие на хвостах. Они крутились волчком и колыхались волнами, высовывая противные раздвоенные языки. Где-то тихо играла волынка, и змеи то приникали к моей кровати, словно готовые напасть, то уходили в сторону в странном танце.

Я проснулась вся в липком поту, и подумала, что старуха Вильямина, все же, напугала меня. Теплилась свечка, оплавившаяся почти до основания, и никаких змей не было и в помине. Но волынка…

Сев в постели, я прислушалась. Что это за звуки? Не волынка, нет. Чьи-то стоны… Помедлив немного, я слезла с кровати, подкралась к двери, открыла ее и выглянула в коридор. Пусто и тихо. Показалось…

Но не успела я вздохнуть с облегчением, как старый замок прозвучал новым стоном. Эхо подхватило его, разнося по этажу, а потом опять все стихло.

— Кто здесь? — позвала я, и голос мой прозвучал почти писком.

Мне никто не ответил, и это было неудивительно. Я долго вглядывалась в темноту, но ничего подозрительного или странного не увидела. Да и стоны прекратились. Неужели, мне почудилось?

— Все страхи человек придумывает сам, — повторила я слова Вильямины, накинула халат и заставила себя выйти в коридор и пройти до лестницы. Никого. Так и с ума сойти недолго, выдумывая бог знает что.

Вернувшись в спальню, я забралась в постель, снова пытаясь согреться.

Мне показалось, я едва закрыла глаза, как рядом со мной объявилась Барбетта, поднимая шторы и впуская в комнату серый утренний свет.

— Доброе утро, миледи! Завтрак на столе, ваш супруг скоро спуститься к завтраку.

— Сейчас буду, — пробормотала я, мало что понимая спросонья.

Первый завтрак в замке Конмор был невкусным. Барбетта подала жирную масляную овсянку с потрохами.

Многочисленные собаки крутились тут же, тычась в ноги мокрыми носами и выклянчивая еду. И отец, и дочь время от времени бросали им то ломти хлеба, то куски мяса из собственных тарелок.

Солонина была вымочена плохо, поэтому каша показалась мне пересоленной, но граф уплетал ее с завидным аппетитом, держа ложку в левой руке и откусывая от толстого ломтя серого хлеба. Причем делал он это странно — сначала клал ложку, потом брал левой рукой хлеб, потом клал хлеб и брал левой рукой ложку. Мне непонятны были такие манипуляции, и я решила, что с правой рукой графа что-то более серьезное, нежели обет «для супруги». Можно хранить правую руку для супруги, но ложку-то держать это не помешает? Возможно, просто граф поранил правую руку и не хочет об этом говорить. С другой стороны, в Ренне жила уважаемая госпожа Коппелия, которая тоже не пользовалась правой рукой несколько месяцев после того, как прикоснулась к священному гробу в Святой Земле. Каждый волен делать со своими руками, что ему угодно, поэтому я решила оставить странности и секреты графа на его совести.

Я съела несколько ложек каши, чтобы не выглядеть невежливой, и намазала ломтик хлеба маслом — такая пища пришлась мне больше по душе.

Зато Бамбри с размаху шлепнула ложку в чашку, отчего каша так и полетела во все стороны. Отец без слов наградил ее крепким подзатыльником.

— Не буду это есть! — Бамбри воинственно выпятила подбородок.

— Тогда свободна, — сказал де Конмор ровно, избегая смотреть на меня.

Было видно, что ему неловко за поведение дочери.

— Черта с два я уйду голодная, — заявила юная леди. — Вели, чтобы отправили за конфетами, вчерашние кончились.

— На следующей неделе их получишь, — ответил граф. — Пока у меня нет дел в Ренне, незачем гонять людей ради пустой забавы.

— За неделю я умру с голоду, — сказала Бамбри, поглядев на меня исподлобья и с ненавистью, — и люди скажут, что это мачеха меня заморила!

От неожиданности я уронила кусочек хлеба с маслом на колени, запачкав маслом платье.

Бамбри пронзительно расхохоталась, потешаясь над моей неловкостью.

— Еще слово, — пообещал граф, — и ты будешь есть у себя в комнате. Изволь вести себя прилично.

— Прилично? — фыркнула Бамбри. — Ей сколько лет?

Граф посмотрел на меня, явно припоминая, сколько же мне.

— Девятнадцать, — сказала я спокойно, вытирая платье полотенцем, поданным Барбеттой.

— Девятнадцать! Она всего на три года старше меня! — резкий голос Бамбри звучал, как надтреснутый колокольчик. — И ты будешь говорить мне о приличиях?!

— Пошла вон, — сказал де Конмор, откусывая еще хлеба.

Бамбри вскочила и убежала, опрокинув стул.

За столом повисло неловкое молчание.

— Мне подавать младшей леди еду в ее комнату? — осторожно спросила Барбетта.

— Не стоит, — поспешила вмешаться я. — Ничего страшного не произошло…

— Пусть ест в своей комнате, — сказал граф, не слушая меня. Он выскреб остатки каши из чашки и тоже вышел.

Я осталась за столом в одиночестве, и Барбетта пододвинула мне чашку с чаем, делая вид, что ничего особенного не произошло.

Глядя в грубую чашку, что она подала мне, я размышляла о том, что случилось. Если бы граф предупредил, что в Конморе его ждет уже взрослая дочь, я могла хотя бы прихватить для нее подарок, чтобы установить если не добрые отношения, то предотвратить войну. А то, что будет война, я уже не сомневалась.

— Юная леди любит шоколад? — спросила я у Барбетты, намеренно называя Гюнебрет юной леди, хотя была ненамного ее старше.

— С ума по нему сходит, — подтвердила домоправительница, — милорд всегда привозит ей конфеты, ведь что-то другое она есть отказывается — потому и худая такая, как палка. Всю душу она милорду вымотала своими капризами…

«Капризная девчонка…» — вспомнила я слова поварихи из графского дома в Ренне. Так вот о ком шла речь. Избалованная доченька, спесивая, грубая, противная, как десять лягушек. И язвительная, как змея…

— Кто у вас готовит завтрак для милорда и его дочери, Барбетта? — спросила я.

— Иногда я, миледи, иногда — жена управляющего, — ответила мне служанка. — Вам не понравилось? Я скажу Сюзанне, чтобы готовила вам отдельно.

— Нет, не стоит беспокоиться, — заверила я ее, потому что у меня были свои соображения насчет завтраков в этом кошмарном замке.

38

Поговорить с графом сразу после трапезы мне не удалось. Пеле; сидевший у камина на первом этаже, услужливо сообщил, что хозяин вышел из замка, чтобы проверить, расчистили ли дорогу к деревням:

— Если поторопитесь и свернете к пруду, то как раз его догоните.

Мне не понадобилось много времени, чтобы подняться в комнату, вытащить свою старую накидку из дорожного сундука, и отправиться за графом. Белую я решила поберечь для особых случаев. Я была полна решимости и откладывать разговор на потом не собиралась.

К пруду вела узкая тропинка, даже недостаточно плотно утоптанная. То и дело проваливаясь по колено, я с горем пополам добралась до беседки. Она была вся запорошена снегом, и каменные окна, которым летом полагалось быть увитыми вьюнами и душистым горошком, подслепо таращились на меня из-за сухого былья. Отсюда замок не был виден, полностью скрытый валом и дубами. Я оглянулась, высматривая графа, и тут же получила сильный удар между лопатками. От удара я пошатнулась, оступилась и в очередной раз оказалась по колено в сугробе. Новый удар в плечо — крепкий, словно камнем, заставил меня охнуть. Неловко повернувшись боком к нападавшему, получила снежком прямо в шею. Упав на колени и прикрывая лицо, я увидела негодяйку Бамбри — она стояла на взгорочке и метала в меня снежок за снежком, радостно скалясь при этом. Вокруг нее прыгали два здоровенных волкодава, приняв, видимо, нападение за веселую игру. А вдруг девчонка науськает псов на меня?

Надо было бежать к замку, но Бамбри с таким яростным пылом закидывала меня снежками, что я не могла подняться на ноги, не рискуя завалиться в сугроб от очередного удара. Я уже готова была спасаться бегством на четвереньках, как вдруг кто-то заслонил меня, и обстрел прекратился. Меня взяли за локоть и помогли подняться. Рядом стоял граф, и выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Взглянув в сторону взгорка, я увидела, как Бамбри улепетывает со всех ног, а за ней мчатся ее верные собаки.

— Она невоспитанная мерзкая девчонка, — сказал де Конмор в сердцах. — Как ты? Не поранилась?

— Очень крепкая рука и меткий глаз у этой девчонки, — попыталась отшутиться я. — На случай боевых действий у замка Конмор есть отличный защитник!

— Я ее накажу, — пообещал он угрюмо.

— Думаете, у вас есть на это право? — спросила я.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он еще более мрачно. — Моя дочь, моя жена, мои слуги — все здесь должны подчиняться мне. Бамбри знает, что ее ожидает за непослушание…

— И что же ее ожидает? — спросила я, отряхиваясь от снега.

— Порка.

Собственные синяки тут же перестали занимать меня. Матушка никогда не порола нас с сестрами, но я видела, как некоторые родители воспитывают своих непослушных отпрысков. Какой бы противной ни была Бамбри, порки, по моему мнению, она не заслуживала.

— Вряд ли это прибавит ей доброго отношения ко мне, — сказала я осторожно.

— Она больше не посмеет тебя тронуть.

— И все же прошу не наказывать…

— А тебе никто не позволял спорить, — сказал граф.

Да как сказал! Язык мой словно приморозило к небу, потому что сейчас передо мной стоял совсем другой граф де Конмор. Какие там поцелуи и нашептывания? Глаза его были холодными, и смотрел он на меня едва ли не с неприязнью.

— Поступайте, как вам угодно, — тут же согласилась я, чтобы не спровоцировать ссору.

— Возвращайся, я найду Бамбри, — велел он мне. — И когда отправишься на прогулку снова — не забредай так далеко. Всякое может произойти.

— Подождите, милорд, — встала на его пути, не осмеливаясь посмотреть в лицо. — На самом деле я не прогуливалась, а искала вас.

— Что хотела? — мыслями он уже напал на след Бамбри, и задержка на разговоры со мной его раздражала, но я не отступила.

— Говорят, вы завтра уезжаете, поэтому мне хотелось выяснить сейчас все моменты… связанные с хозяйственной частью.

— С чем? С хозяйственной?..

— Да, милорд. Если вы женились на мне и хотите придать нашему браку видимость настоящего, то я хотела узнать — позволено ли мне будет распоряжаться в вашем замке, как подобает графине де Конмор…

— Чем ты хочешь распоряжаться?

Похоже, от удивления он позабыл о наказании, и я тайком перевела дух.

— Не поймите превратно, милорд, просто я хотела бы сама заниматься вашими завтраками, обедами и прочими трапезами, а также распоряжаться слугами относительно уборки в замке. Будет ли мне это позволено?

— Тебе не понравилось, как готовит Барбетта, — понял он. — Можешь нанять кого-нибудь из деревни.

— Мы обойдемся своими силами, если вам будет угодно.

— Мне угодно, — разрешил он, глядя на меня задумчиво, а потом взял за руку и повел к замку. — Пойдем, я хотел сделать это после, но раз уж зашел разговор, проясним все сейчас.

Через полчаса на первом этаже были собраны все слуги. Их набралось человек пятнадцать, и все они стояли навытяжку, а де Конмор проходил между ними, как полководец на смотре солдат.

— Отдай ключи, Барбетта, — велел граф, и женщина послушно отцепила от пояса связку ключей.

— С этого дня, — провозгласил де Конмор, потряхивая связкой, — всем в доме распоряжается госпожа графиня, она сама изъявила такое желание, я поддерживаю ее в этом и требую от каждого неукоснительного ей подчинения. Ясно?

— Ясно, милорд! — хором ответили слуги.

Стоя в стороне, я отвернулась, пытаясь скрыть улыбку. В этом доме и вправду была военная дисциплина.

— Можете идти, — разрешил граф, и слуги разбежались быстро и бесшумно. — Теперь ты, — муж поманил меня пальцем. — Слушай внимательно, два раза я повторять не стану.

За час мы обошли весь замок, и граф показал и рассказал, какой ключ отпирает какую дверь. Он безошибочно помнил все жилые комнаты, кладовые, гостевые, и я старалась с первого раза запомнить все, что он говорил. Наконец он вручил мне связку, и я приняла ее с поклоном.

— Благодарю за доверие, милорд, — сказала я. — Постараюсь сделать вашу жизнь со мной приятной, насколько это будет в моих силах.

Он что-то проворчал, но что — я не разобрала.

— Есть еще одно, Бланш, — помедлив, он снял с шеи толстую цепочку, прятавшуюся до этого под камзолом и рубашкой. На цепочке висел ключ с затейливой бородкой.

— Я хочу, чтобы ты хранила этот ключ до моего возвращения, — сказал граф. — Не оставляй его ни на минуту, он очень важен.

— Что он отпирает? — полюбопытствовала я.

Вместо ответа он повел меня вверх по лестнице, почти под самую крышу. Мы миновали библиотеку, охотничью комнату, где граф хранил трофеи, оружейную, и остановились перед витражным окном-розой, застекленным лучшим хрустальным стеклом — толстым и многогранным, разбрасывавшим по стенам снопы солнечных искр.

— Посмотри, что ты видишь? — спросил граф, поворачивая меня лицом к стене.

Кладка здесь была старинной, из отлично обточенных серых камней, и сколько я не вглядывалась в них, ничего особенного не замечала.

— Тогда потрогай, — граф взял мою руку и положил ладонью на стену.

— Это не камни, это дерево! — изумилась я.

— Здесь дверь, — подтвердил граф.

— Потайная дверь? Вы прячете здесь свои богатства? — я никогда раньше не видела потайных дверей, и искусство неизвестного мастера, который смог придать деревянным плашкам вид камня, привело меня в восторг.

— Что я прячу там — не твое дело, — тон графа тут же уменьшил мои восторги, — и я запрещаю тебе входить в эту комнату, что бы ни случилось. Ты поняла?

— Да. Но если вы не хотите, чтобы я туда заходила, то почему не оставите ключ себе?

Он некоторое время молчал, плотно сжав губы, а потом сказал:

— Пусть хранится у тебя. Так будет лучше.

— Лучше для кого, милорд?

— Для меня, — ответил он коротко.

Я не решилась расспрашивать дальше, но муж, видимо, посчитав, что был со мной слишком резок, сказал уже мягче:

— Это важно для меня, просто прими на веру.

— Не волнуйтесь, я не подведу вас, милорд.

— Надеюсь на это, — он положил ключ на цепочке на мою ладонь и заставил сжать пальцы. — Но если нарушишь запрет, ты помнишь, что с тобой может произойти.

— Да, — опять ответила я.

— Я рад, что мы поняли друг друга, — сказал граф.

— И я рада, — сказала я, прежде чем он ушел, оставив меня у хрустального окна и дверей потаенной комнаты.

Цепочку я надела на шею и спрятала ключ на груди, под рубашкой.

39

Граф уехал на следующий же день, и обругал меня, когда я вышла проводить его.

— Зачем ты поднялась в такую рань? Иди, досыпай! — он уже готовился выйти на улицу, и Пеле почтительно помогал своему господину надеть плащ.

— Я приготовила вам кое-что в дорогу…

— Что приготовила? — спросил он, не скрывая раздражения. Он торопился, и я ему мешала.

— Две свежие рубашки и немного еды, — я протянула мягкую дорожную сумку и сундучок, в который еще вчера положила галеты, вяленое мясо, сладкие сухари с ванилью из запасов Барбетты. — Вы не сказали, насколько уезжаете…

Граф заметно смягчился:

— Пеле, возьми у нее все и брось в карету.

Когда слуга взял у меня сумку и сундучок, и вышел, а муж шагнул ко мне:

— Не стоило беспокойства, Бланш. Но все равно спасибо, — он взял меня за подбородок и поцеловал, легко коснувшись своими губами моих губ.

Снаружи что-то стукнуло, и граф поспешил вон, набрасывая меховой капюшон, а я осталась стоять в грязной маленькой прихожей графского замка и только и смогла, что коснуться пальцами пылающих губ.

Де Конмор отсутствовал неделю. За это время Пеле приезжал пару раз, забегал в комнату графа, что-то брал там, и снова уезжал. В первый раз я не успела ничего приготовить, но во второй раз Пеле прихватил с собой новый сундучок, полный вкусной и сытной еды. С собой я дала ему холодный пирог с рубленой курятиной, и пирог был приговорен уже в тот момент, когда Пеле уселся в открытую коляску, запряженную двумя лошадьми.

— Он в добром здравии и скоро вернется, миледи! — крикнул Пеле мне на прощание, усиленно работая челюстями. — Вкусный пирог! Божественный!

Я смотрела ему вслед, пока коляска не скрылась за поворотом дороги, а потом вернулась в замок, потому что меня ждала гора работы.

Перво-наперво, мы с Барбеттой вычистили весь замок, начиная от чердака до подвальных лестниц. Тростник был с позором изгнан со всех этажей, кроме первого, потому как собак девать было некуда. Псарня у графа была, но ею никогда не пользовались, и сейчас там была настоящая свалка ненужных вещей и ветер задувал во все щели. Вторым делом была проверка провианта. Я тщательно переписала количество бочек с солониной, копченых и вяленых окороков, белых и кровяных колбас, пересчитала куриц, овец и свиней в загонах. В Конморе была и пшеничная мука, но Барбетта предпочитала пользоваться серой, выпекая хлеб сразу и для семьи графа, и для слуг. Было здесь вдоволь пивных дрожжей, масла и круп, и брюква и капуста дожидались своего часа, бережно хранившиеся в холоде кладовых. Даже странно, что при таком хорошем провианте жители Конмора так скудно и однообразно питались. Неудивительно, что Бамбри швырялась ложками.

Слуги сразу прониклись моей деловитостью, и с ними у меня не возникло никаких проблем — все были исполнительны, услужливы и очень милы.

Набегавшись за день, я спала, как убитая, и ночные стоны тоже меня больше не беспокоили, чему я была несказанно рада.

Хуже дело обстояло с Бамбри.

И часа не проходило, чтобы эта девчонка не устраивала мне какой-нибудь каверзы. Дохлые мыши, пауки, снежки — все это летело в меня с завидным постоянством, а любая попытка поговорить приводила к тому, что Бамбри разражалась проклятиями и ругательствами, под стать пьянице из подворотни.

— Вы не сердились бы на нее слишком, миледи, — сказала мне Барбетта после очередного представления, когда Бамбри полила маслом ступени перед моей спальней, и я скатилась по ним, получив пару синяков на мягкое место. — Она росла без матери, и милорд ее сильно испортил. Хотя она и доставляет всем хлопот, мы все равно ее жалеем. Прежней госпоже графине, — тут она боязливо прошептала заупокойную молитву, — тоже приходилось несладко, и она всякий раз бежала плакаться господину графу. Поэтому мы очень вам благодарны, что вы не жалуетесь на юную леди.

— Да у меня и возможности не было пожаловаться, — пробормотала я, ерзая на мягкой подушке, которую мне услужливо подложила на сиденье стула Барбетта. — Милорд глаз сюда не показывает.

— У него много дел, — сказала Барбетта, наливая мне горячего чаю. — У него три города и больше тридцати деревень — попробуйте успеть везде. Там судятся, там пожары, там отказываются платить налоги. Дел много, а он один. Но на новый год все будет поспокойнее. И самым отъявленным смутьянам нужен праздник.

— Когда поставят елку? — спросила я и добавила, решив быть совсем доброй: — Может, Бамбри захочет ее нарядить вместе со мной?

— Елку? Мы никогда не ставим елку, миледи.

— Как так? — я была изумлена. — А подарки в первый день нового года?

— Признаться, и подарков у нас дарить не принято. Милорд не любит этой суеты, да и Бамбри уже слишком большая, чтобы заниматься детскими забавами. На прошлый год милорд подарил ей суку для охоты на лис и новый арбалет.

— Вот так подарки для девушки, — заметила я.

— Для девушки?! — фыркнула Барбетта. — Да это разбойник, а не девушка. И кроме отца никого не боится. Даже преподобного Дилана. Однажды она плюнула в него… О! Я этого не говорила!

— Я не выдам вашу тайну, — сказала я со значением.

— Благодарю, миледи!

— Позволите мне приготовить завтрак? — спросила я невинно

— Завтрак? Вы? — Барбетта уставилась на меня. — Вы станете сами заниматься завтраком?

— Да, — кивнула я, — дома я помогала в кухне, поэтому уверена, что справлюсь.

— Как вам угодно миледи… — еле выговорила служанка, — но по мне, так лучше бы вы не марали руки…

— Вот и решили, — я радушно улыбнулась ей, и женщина неуверенно улыбнулась мне в ответ. — Пусть завтра растопят печь, а вы можете сладко спать и ни о чем не беспокоиться.

40

Чем накормить девицу, которая не желает есть ничего, кроме сладкого?

Конечно же, творожным омлетом!

Золотистая поджаристая корочка, мягкая середина, похожая на расплавленный сыр, и сладкий медовый запах — такое блюдо соблазнит самую капризную принцессу! Другое дело — заставит ли оно подобреть маленькую разбойницу?

Барбетта не доверяла моим умениям, и утром появилась в кухне вместе со мной, отговорившись бессонницей. Я сделала вид, что не поняла ее истинных намерений, и занялась приготовлением завтрака.

Служанка только глазами хлопала, глядя, как я взбиваю желтки отдельно от белков, добавляю творог и… посыпаю блюдо сахарной пудрой.

— Попробуйте, — предложила я радушно.

— Сладкий омлет?.. — она смотрела с опаской. — Не знаю, миледи… — но попробовав, даже замерла, а потом сказала восхищенно: — Какое чудо поучилось! И так быстро и просто! Бамбри обязательно понравится. А вы — вы настоящая волшебница миледи!

К тому времени, когда Бамбри спустилась к завтраку (на время отъезда ее отца мы с Барбеттой решили отменить приказ кормить юную леди в ее комнате), на столе стояли красивые фаянсовые тарелки (которые я обнаружила в запылившихся сундуках), тончайшие чайные чашки (обнаруженные там же) и лежали льняные салфетки, которые нашлись в шкафу, замок на котором так заржавел, что открыть его не удалось и пришлось сломать.

На середине стола красовался очищенный от наплывов воска и натертый до блеска подсвечник, украшенный падубом, а в круглой плетенке лежали свежие булочки, которые я испекла только что.

Делая вид, что не замечает меня, Бамбри плюхнулась на свой стул и склонилась над тарелкой, скорчив рожицу:

— Опять омлет! — но попробовать соизволила, и сразу же с удовольствием замычала и засунула в рот несколько кусочков, отчего ее щеки стали походить на половинки яблок. — Тебя ночью по голове долбанули, Барбетта? — произнесла она с набитым ртом она. — С чего это ты решила вытащить хорошую посуду и приготовила хоть что-то съедобное?

Барбетта бросила на меня взгляд и сказала, подавая чай:

— Вообще-то, о посуде и салфетках позаботилась миледи графиня. И она же приготовила омлет.

— Я рада, что тебе понравилось, Гюнебрет, — сказала я, как можно добрее. — Теперь я всегда буду готовить завтраки…

Девчонка побледнела, перестала жевать, а потом выплюнула все в тарелку.

— Вот дерьмо собачье! — ругнулась юная леди. — Только такая бестолочь могла догадаться подать сладкие яйца!

— Бамбри! Веди себя прилично! — возмутилась Барбетта. — Милорд узнает…

— Жалуйся на здоровье, старуха-доносчица! — крикнула она ей в лицо, а потом взяла тарелку за края, подняла над полом и разжала пальцы.

Жалобный звон сопроводил кончину тарелки, осколки и кусочки омлета разлетелись по комнате, а сама Бамбри убежала, сопровождаемая сворой собак. Впрочем, несколько такс остались — и с удовольствием принялась подъедать кусочки омлета, которым я хотела задобрить графскую дочку.

— Несносная девчонка, — пожаловалась Барбетта, притаскивая щетку и совок. — Вот что с ней делать?

— Подождем обеда, — произнесла я.

Только и обеденные тарелки постигла та же участь. Бамбри отказалась есть ароматный суп из шиповника. Кусочки свинины под соусом из шоколада ее тоже не прельстили. Но от предложения Барбетты поставить на стол прежнюю оловянную посуду, я наотрез отказалась.

Как же заставить Бамбри есть и не бить посуду?

К ужину дочь графа вообще не явилась, и мы с Барбеттой коротали вечер вдвоем.

— Плохо, что девчонка с самого младенчества росла без матери, — поверяла мне служанка, — леди Сусанна умерла на третий день после родов. Ах, какая была леди! Добрая, милая. Не такая, правда, красивая, как вы… Но граф ее очень любил. После смерти жены, он Бамбри видеть не мог, на третью неделю только отошел и взял ее на руки — дочь, все-таки. И как взял — тут уже почти не отпускал.

— Вы хорошо знали леди Сусанну? — спросила я.

— Конечно! Я пришла в этот дом как раз за месяц, как она приехала.

— А что она любила из еды?

Мой вопрос поверг добрую женщину в изумление, она поспешно пробормотала молитву об упокоении усопших, а потом с достоинством сказала:

— Вообще-то, у нас не принято много говорить о покойных, миледи. Я вам рассказываю только потому…

— Что любила кушать леди Сусанна? — прервала я служанку. — Скажите мне. Это поможет справиться с Гюнебрет.

— Ну… — Барбетта заволновалась и задумалась, — покойная леди была с побережья и больше всего любила рыбу. Просто умирала по маленьким рыбацким клецкам. Знаете? Такие, где в тесто замешиваются кусочки рыбы, а тесто делается из рыбного фарша. У них в Йере такие готовили, и она когда была на сносях все время просила их подать.

— Леди Сусанна была из Йера? — встрепенулась я. — А тот фарфоровый сервиз, что стоит наверху — он ведь тоже из Йера?

— Это часть ее приданого, — подтвердила Барбетта. — Но мы им никогда не пользовались…

— Значит, пришло его время, — сказала я решительно и вскочила. — А у нас ведь как раз имеется замороженная форель?

— Да, недавно привезли… Но что вы задумали?

— Помогите мне принести сервиз.

— Да это чудовище его разобьет! — ужаснулась служанка.

— Не думаю, что Бамбри — чудовище, и не думаю, что она так поступит, — подбодрила я ее улыбкой. — Будем надеться на лучшее, госпожа Барбетта!

Утром следующего дня я вошла в комнату Бамбри без стука.

Дочь графа еще валялась в постели, обнимая таксу, которая развалилась на простынях и лениво постукивала хвостом.

— С чего это ты явилась сюда?! — сразу встала на дыбы юная леди. — Тебя никто не приглашал! — потом она заметила поднос в моих руках и расхохоталась: — Решила строить из себя служанку? Можешь уносить свою дьявольскую стряпню, я не съем ни кусочка. Меня блевать от нее тянет! — и она тут же издала характерные звуки, показывая, что испытывает к еде, которую я приготовила.

Но я не смутилась и не ушла.

Поставив поднос с дымящимися тарелками на стол, я развернула салфетку, в которой лежали ломти свежеиспеченного хлеба, положила ложку и сняла крышку с соусника.

— Ты глухая? — грубо сказала Бамбри. — Я не стану этого есть.

— Хорошо, не ешь, — ответила я. — Но я все равно оставлю это здесь. В наших краях есть обычай — оставлять еду для тех, кто умер. Мне рассказали, что твоя матушка больше всего любила рыбацкие клецки. Такие делали в ее родном городе — в Йере. Когда она вышла за твоего отца, она привезла в Конмор чудесный йерский сервиз — он все это время простоял без дела, я наткнулась на него, когда осматривала кладовые. Он чудесен… Белый, как снег. И рисунки такие искусные… — я сделала паузу, но Бамбри не спешила говорить.

Она сидела в постели, опустив глаза и прижав к себе собаку, и та тщетно сучила кривыми короткими лапками, пытаясь выбраться из слишком крепких объятий хозяйки.

— Думаю, твоей матери было бы приятно, если бы ты ела из ее тарелки, — закончила я свою маленькую речь — И если бы хоть раз попробовала, каково на вкус ее любимое блюдо. Но раз тебе противно, то не ешь. Пусть поднос постоит здесь, в память о леди Сусанне. Она ведь жила в этой комнате? Потом я отправлю Барбетту, чтобы забрала его. Прости, что побеспокоила.

Я покинула комнату Бамбри в абсолютной тишине. Даже такса затаилась, угадав настроение своей хозяйки.

Когда через полчаса Барбетта пошла забрать поднос, фарфоровая тарелка была целой, а рыбацкие клецки — съедены до последнего кусочка.

С этого дня еду Бамбри подавали только на фарфоре ее матери, и ни одна тарелка больше не разбивалась. Я убедила Барбетту рассказать все, что она помнила о покойной миледи, и почти каждый день готовила любимые блюда леди Сусанны, словно бы мимоходом упоминая об этом при Бамбри.

Благодаря этому приему я отныне была избавлена от проблем за столом, а также от дохлых мышей. Конечно, мира между мной и дочерью графа все равно не было, но ругательств я не слышала, и максимум, что получала — это снежок в спину, да и то без особого азарта.

41

В одну из ночей я проснулась, как будто меня толкнули. Свеча прогорела, из чего я сделала вывод, что утро было близко, но петухи еще не пели. Перевернувшись на другой бок, я готовилась досыпать, как вдруг раздался тихий стон. Я села рывком, вмиг проснувшись.

Стон повторился — приглушенный, будто кто-то мычал от боли, стиснув зубы.

Накинув халат и сунув ноги в домашние туфли, я открыла двери спальни и вышла в коридор. Замок спал, и никаких стонов я не слышала, но продолжала идти к лестнице, потому что мне упорно казалось, что звуки доносились именно отсюда.

Мне было слышно сонное повизгивание собак на первом этаже, завывание ветра за окном, а потом я столкнулась с кем-то, кто стоял в темноте, возле лестничного пролета, ведущего на второй этаж. Мужские руки схватили меня за локти, и удержали, когда я попыталась вырваться. Я была настолько испугана, что не смогла даже закричать, а в следующую секунду знакомый голос произнес:

— Тише, Бланш! Это я…

— Реджи!.. — ответила я нервным смешком и перестала трепыхаться в его руках.

— У меня здесь свеча. Подожди, я сейчас зажгу, — он отпустил меня и завозился в темноте, пытаясь поджечь трут.

Я стояла в темноте и думала, что не видела Реджи со дня, когда готовила монастырскую коврижку. Он даже не пришел на свадьбу, хотя я отправляла приглашение. Затеплился огонек свечи, и Реджинальд поднял ее повыше, освещая коридор.

— Что здесь делаешь? — спросила я. — Ты напугал меня до смерти.

— Я-то здесь по поручению графа, — ответил он, разглядывая меня как-то слишком уж внимательно, — а вот ты почему не спишь?

Проследив его взгляд, я поспешила запахнуть халат, края которого в самый неподходящий момент разъехались на моей груди, открывая глубокий вырез ночной рубашки.

— Мне показалось… что кто-то стонет… — я оглянулась в темноту.

— Стонет? Я ничего не слышал.

— Наверное, мне тоже показалось. Спокойной ночи, Реджи, я пойду к себе.

— Постой, — он схватил меня за руку, свеча покачнулась и на мое запястье пролился горячий воск, отчего я не смогла сдержать вскрика.

— Прости, Бланш, прости, — Реджи смахнул пленку застывшего воска и сжал мои пальцы в своей ладони. — Я провожу тебя. Не стоит бродить по этому страшному замку в одиночестве.

— Этот замок вовсе не страшный, — сказала я тихо, пытаясь освободить руку. — И провожать меня не надо, я прекрасно доберусь сама.

— Позволь мне это сделать…

Снова раздался стон, да так явно, как будто прозвучал в моей голове. Но на этот раз Реджи тоже его услышал и замер.

— Это ветер, — сказал он неуверенно.

— Это не ветер. Кто-то стонет, кому-то плохо!

Я готова была броситься в темноту коридора, но Реджинальд меня удержал.

— Говорят, убитые жены Конморов бродят здесь по ночам, — сказал он.

— Уверена, что это не призрак!

— Тем более не надо пытаться раскрыть все тайны, Бланш. Прояви благоразумие.

— О каком благоразумии ты говоришь?! Бросить кого-то, кто нуждается в помощи?

— Кто тут шепчется? — раздался голос с третьего этажа, и мы с Реджи замерли, застигнутые врасплох.

По лестнице спускался граф де Конмор. Увидев нас, он остановился. Он ничего не спрашивал, и лицо у него было очень спокойным. Даже слишком спокойным.

— Милорд! — ахнула я. — Когда вы вернулись?

— Часа два назад, — ответил он. — Думал, все спят, не хотел никого будить. Но вы бодрствуете, как я погляжу?

— Доброй ночи, милорд, — сказал Реджи, отпуская меня. — Бланш услышала, что кто-то стонет, и мы пошли посмотреть.

— Это вы стонали? — спросила я, волнуясь.

— Я? Стонал? — граф вскинул брови. Взгляд его был непроницаемым, и я волновалась все больше и больше.

— Бланш… Миледи, вам лучше вернуться в свою спальню, — сказал Реджи. — Я провожу, с вашего позволения.

— Нет, не надо, — быстро произнесла я.

— Милорду так будет спокойнее, — сказал Реджи.

Я разом взмокла, подумав, что Реджи, верно, не понимает, что говорит. А если понимает, то…

— Я сам провожу госпожу графиню, — сказал де Конмор, — ты прав, так мне будет спокойнее.

Он спустился и пошел по направлению к моей спальне, не оглядываясь, будучи совершенно уверен, что я последую за ним. Я и в самом деле пошла следом за мужем, ступая, как по тонкому льду. Угораздило же нам столкнуться с Реджи! Что подумает об этом граф? Мне казалось очень важным объяснить, что встреча произошла нечаянно, хотя муж ни о чем меня не спрашивал.

Мы прошли коридор, свернули к жилым комнатам, и только тогда я осмелилась заговорить:

— Наша встреча с Реджинальдом была случайной. Поверьте, милорд.

Остановившись у двери своей спальни, я медлила открыть дверь. Мне казалось, что как только я это сделаю, что-то разделит меня и Алена, как река берега. А он все молчал и молчал, и не произносил ни слова.

— Я говорю правду…

— Я верю тебе, Бланш, — сказал он, протянул руку и запахнул на мне края халата, которые снова разъехались. Пальцы его коснулись ключа, что он мне дал, и, помедлив, граф спросил — Он при тебе?

— Всегда, милорд, — ответила я. — Вы просили беречь его, и я выполняю вашу просьбу.

— Приказ, — пробормотал он.

— Просьбу, — поправила я его. — Вы хотите забрать ключ? — и я сделала движение, чтобы снять цепочку.

— Нет! — граф почти отшатнулся от меня, но потом заговорил, как и прежде — спокойно и холодно. — Пусть будет у тебя. Иди спать и не ищи больше в моем замке привидений. Их нет. Стоны тебе почудились.

Он подождал, пока я зайду в спальню и задвину засов изнутри. Я не утерпела и выглянула через несколько секунд, но графа де Конмора в коридоре уже не было.

Утром я готовила завтрак с особым тщанием — поджаривала гренки с беконом, так как ждала к столу мужа. Но появилась Барбетта и объявила, что граф отбыл из Конмора еще ночью.

— Приехал — и тут же уехал, — пожаловалась она. — Все дела у него, дела — и все королевские!

Уехал… Я задумалась и чуть не сожгла бекон.

Не во мне ли причина, что граф не пожелал провести дома хоть одну ночь? Я расспросила о Реджи, но Барбетта сказала, что все слуги графа уехали вместе с ним. С одной стороны — так спокойнее, но с другой…

— Дом без хозяина — сирота! — возвестила она. — А дела короля могли бы потерпеть недели две, он бы от этого не обеднел!

— Хорошо, что его величество вас не слышит, — слабо улыбнулась я и спросила: — Сегодня ночью я слышала чьи-то стоны… Кто бы это мог быть?

— Стоны?! — изумилась Барбетта. — Вашей милости, наверное, почудилось

— Нет, не я одна — слуга графа тоже их слышал. Мы осмотрели второй этаж, но никого не нашли. Может, кто-то болен?

— Вы ночью ходили по замку? — спросила служанка невпопад.

— Что в этом плохого?

— И никого не видели?

— Нет…

— Это Удушенная Дама, больше некому, — медленно произнесла Барбетта. — Плохой знак, очень плохой. Встреча с ней — дурная примета. Лучше не выходите из комнаты ночью.

— Удушенная Дама? Впервые о ней слышу.

— Еще бы вам о ней слышать… — Барбетта собралась с мыслями, почесала ладонь и заговорила таинственно, понизив голос: — Удушенная Дама — восьмая жена первого графа де Конмора. У него было несколько жен, и всех их он убил. Восьмая жена прокляла его, она сказала, что готова не обрести покоя после смерти, лишь бы злодей был наказан. Граф удушил ее, а труп спрятал. Но с тех пор лунными ночами Удушенная Дама начала бродить по замку. Она одета в саван, а на шее у нее болтается черный шнурок, которым муж задушил ее. Граф сошел с ума и бросился со скал. Так проклятье Дамы исполнилось, но сама она до сих пор бродит этим коридорам. Опасайтесь встречи с ней, миледи!

Я больше не задавала вопросов и только кивнула, размышляя над тем, сколько же еще тайн и загадок хранит старый замок Конмор.

42

В следующую же ночь стоны повторились.

Вскочив с постели, я набросила халат и открыла двери спальни, прислушиваясь. Снова приглушенный стон, а потом что-то упало на лестнице, ведущей наверх.

Я не взяла свечу и пошла по коридору в темноте. Сердце мое бешено колотилось. Вдруг я сейчас и в самом деле увижу призрак Удушенной Дамы?.. Ведь сейчас почти полнолуние, а Барбетта сказала, что Дама приходит в лунные ночи.

Темная фигура на лестнице, залитой лунным светом, едва не отправила меня в обморок, но здравый смысл взял верх над страхом. Призраки — они ведь бесплотные? Значит, черными быть не могут. И значит, на ступенях стоит человек…

Фигура пошевелилась, и я разглядела резкий горбоносый профиль.

На лестнице стоял граф. Лунный свет поливал его холодным серебром, и от этого он выглядел особенно страшно. Как ворон в человеческом обличии. Он сделал еще один шаг, сгорбился, привалившись к стене, а потом застонал сквозь зубы. Я взбежала по ступеням на одном дыхании.

— Что с вами? — спросила я, кладя руку ему на плечо. — Милорд, вам плохо?

Он медленно обернулся, и я попятилась, потому что лицо его показалось мне странным. Светлые глаза, обычно смотревшие твердо и пристально, сейчас были словно подернуты дымкой.

— Куда вы направляетесь? — спросила я взволнованно.

— Вообще-то, к себе, — сказал он.

— Вы почти добрались, — улыбнулась я. — Хотите, помогу вам?

— Дай ключ, — сказал он.

Я сразу поняла, о чем идет речь, и сняла с шеи цепочку с таинственным ключом. Граф забрал его у меня, выдернув из пальцев, сунул ключ в поясной карман и отвернулся. Я ожидала, что он сразу же уйдет, но де Конмор почему-то медлил.

— Знала бы ты, как я ненавижу эту комнату, — сказал он вдруг с сухим смешком.

— Тогда не ходите туда, милорд.

— Если бы я был смелее, то никогда бы не вошел, — произнес он глухо, глядя в стену.

— Хотите, пойду с вами? — предложила я.

— Нет! — почти прорычал он. — Я запрещаю тебе заходить туда, что бы ни случилось. Ослушаешься — накажу жестоко!

Это было похоже на наш разговор в Ренне, когда де Конмор предлагал договор о браке на год. Но если тогда передо мной был спокойный и уверенный человек, то теперь я видела… чудовище? Что могло так изменить моего мужа? Какие страхи терзали его душу? Почему он боялся этой комнаты, но не мог не пойти туда? И я повторила те самые слова, что сказала в Ренне:

— Насколько жестоко?

Он не ответил, а схватил меня за горло левой рукой и сжал. Я задохнулась и вцепилась в его железные пальцы, но легче было разогнуть подкову, чем их.

— Пустите… мне больно… — прохрипела я.

Граф тут же разжал руку. Я закашлялась, потирая горло, но осталась стоять, хотя желала сбежать больше всего на свете. Граф смотрел на меня и молчал, и молчание его пугало больше, чем жестокие слова.

— Почему ты не убегаешь? — наконец спросил он.

— Куда же мне бежать, милорд? — ответила я мягко. — Я — ваша жена, вы — мой муж, церковь благословила наш брак, и теперь мы — одно целое. Разве может одна ваша рука убежать от другой?

Почему-то его это задело — он так и вскинулся, преодолел последние несколько ступеней, поднявшись на площадку третьего этажа, а потом позвал меня, словно я находилась за сотни миль от него, а не стояла совсем рядом:

— Бланш…

— Да, милорд, — ответила я. — Вам помочь?

— Помоги.

— Скажите, что надо сделать? — спросила я с готовностью, поднимаясь к нему.

Он схватил меня за талию, развернул и притиснул к стене так крепко, что у меня на секунду перехватило дыхание.

— Ты сделаешь все, что прикажу? — спросил он, скользя взглядом по моему лицу и все чаще останавливаясь на моих губах.

— Все, что вы попросите, милорд, — ответила я тихо, но твердо. — Но только в рамках благоразумия и приличия.

— Вот как, — пробормотал он. — Ты очень услужлива. Но мне хотелось бы знать о твоих истинных желаниях.

— Они просты, милорд, — ответила я искренне, — я мечтаю, чтобы в ваш дом пришло счастье и умиротворение…

— Молчи! — прервал он меня.

Я испуганно замолчала, не понимая, чем могла разозлить его. Ведь он сейчас был именно зол — брови хмурились, морщины обозначились резче.

— А я мечтаю о твоих губах, — граф провел большим пальцем по моей нижней губе, заставляя меня одновременно запрокинуть голову. — Эти губы, эта улыбка… Я все время вспоминаю их…

Он жадно поцеловал меня и прижал к стене всем телом, так что я не успела даже пикнуть.

Сначала я решила, что он пьян, но вином от него не пахло, и на ногах он держался крепко, и так же крепко держал меня, хотя и одной рукой.

Правильнее было бы вырваться, напомнить про договор, но вместо этого я закрыла глаза, подчиняясь воле мужа. Как и раньше, поцелуй его вызвал легкое головокружение, но сейчас к чувству неги и сладости примешалось иное чувство — я вдруг стала более требовательной, и неожиданно для себя самой положила руки на плечи графу и потянулась к нему, ответив на поцелуй, пробуя так же коснуться языком его языка.

Он оторвался от меня и выдохнул, касаясь лбом моего лба:

— Ты делаешь это нарочно, маленькая ведьмочка?

— Делаю — что, милорд? — спросила я тоже еле слышно.

— Сводишь меня с ума.

— И не думала, милорд…

— Конечно, святая Бланш об этом и не подумает, — пробормотал он и потянул меня за собой. — Заходи! — он пинком открыл двери своей комнаты и затащил меня внутрь.

Споткнувшись в темноте о порог, я полетела вперед, граф попытался подхватить меня правой рукой за талию, но почему-то не удержал, и я упала на колени, больно ударившись ладонью о стул, когда попыталась удержаться.

— Простите, я такая неловкая, — поднявшись, я потерла ладонь и отряхнула платье, а потом посмотрела на мужа.

Он стоял, словно окаменев, и не делал попытки подойти или прикоснуться, как будто только что меня страстно целовал совсем другой человек.

— Милорд? С вами все хорошо? — я шагнула к нему.

— Не подходи, Бланш, — сказал он глухо.

Я послушно замерла на месте, не понимая причины такого резкого перепада настроения.

— Если я чем-то вас огорчила… — начала я.

— Не ты, черт побери! — заорал вдруг он, перепугав меня до смерти.

— Прошу, не надо кричать, — залепетала я, — вы перебудите весь замок… Если объясните, что случилось, я попытаюсь помочь…

— Попытаешься помочь?! Хотелось бы посмотреть — как ты поможешь этому? — он начал задирать правый рукав, обнажая руку до локтя. — Видишь?

— Что, милорд? — я посмотрела удивленно.

На запястье у де Конмора был какой-то браслет, и именно это показалось мне странным. Я ни разу не видела, чтобы мужчина носил браслет — женское украшение.

Но муж говорил о другом.

— Она не действует, эта проклятая рука. Совсем не слушается. И болит, как будто все демоны ада впиваются в нее зубами! Видишь, кто я? Калека! — он поднял правую руку, пытаясь пошевелить скрюченными пальцами, и скривился от боли. — Это я — граф де Конмор! Которого никто не мог победить ни на ристалище, ни на поле битвы! А сейчас я даже женщину не могу обнять нормально! Не говоря уже о том, чтобы стать ей защитником, — он надвинулся на меня, и я отступила к стене, не зная, чего ожидать. — Сейчас мне и вправду хочется кого-нибудь прибить, — он выругался сквозь зубы.

— Милорд, не надо грубостей… — попросила я, отворачиваясь, потому что смотреть ему в глаза было страшно.

— Это не грубость, — сказал он жестко, но отошел от меня. — Это — мука.

— Мне очень жаль, что из-за вашего недуга… — забормотала я, продвигаясь к выходу.

— Смотреть на тебя — это мука! — заорал он и вдруг схватил стул и бросил его в стену.

Я вскрикнула, закрыв голову руками.

Мой испуг охладил гнев де Конмора. Тяжело дыша, он несколько секунд смотрел на меня, а потом приказал:

— Убирайся сейчас же. И не имей привычки бродить по моему замку ночью.

Мне не надо было повторять приказ дважды. Я выскочила за дверь и бежала до своей комнаты, не останавливаясь, и только заперев засовы изнутри и юркнув в постель, позволила себе расплакаться.

43

Утром я раздумывала, как вести себя с мужем. Странное поведение графа испугало и шокировало, ведь я знала его, как человека сдержанного, поэтому вчерашний порыв поверг меня в ужас. Но, тем не менее, я встала в положенный час, надела домашнее платье, подвязала фартук и отправилась в кухню готовить завтрак. Слуги уже затопили печь, и я отослала всех досыпать, потому что по собственному опыту знала, как сладок сон в эти утренние часы. А завтрак для графа и его дочери я теперь готовила сама — с этим уже никто не спорил.

Порезав хлеб, я обжарила его на сухой сковородке до хруста, а потом занялась приготовлением миндального молока, которое хотела добавить в овсяную кашу для нас с Бамбри. Графа ожидала отбивная, которая с вечера мариновалась в соусе из взбитого яйца, пряностей и ложечки лучшего растительного масла.

Граф де Конмор появился неожиданно — бесшумно вышел из-за косяка. Я пожелала ему доброго утра, словно ничего не произошло между нами ночью.

— Вы встали рано, милорд, — сказала я. — Я рассчитывала, что успею приготовить завтрак для вас, но если желаете, подам вам галеты и сидр…

— Я не тороплюсь, — сказал он, хмурясь и глядя в сторону. — Мне надо, видимо, извиниться за вчерашнее?

— Можете не извиняться, если не считаете себя виноватым, — ответила я, продолжая методично толочь миндаль.

— Я не виноват… Да… Нет… — он окончательно запутался и решил рассердиться. — Я не хотел тебя пугать, Бланш!

— Так я и не испугалась, милорд, — ответила я, добавляя воды в миндальную массу.

— Черта с два ты не испугалась, — сказал он грубо. — Ты убежала от меня, как от прокаженного.

— Вам не надо ничего объяснять, милорд. Считайте, что я забыла обо всем. Я пришла в ваш дом и понятия не имею о ваших привычках. Теперь буду знать, что нельзя ходить по вашему замку ночью.

Граф молчал так долго, что я решила, что он ушел. Но когда обернулась, чтобы поставить горшок с кашей в печное углубление, де Конмор по-прежнему стоял возле стола, мрачно глядя в одну точку.

— Не корите себя за несдержанность, — сказала я мягко и дотронулась до его плеча. — Никто не узнает об этом, ваши тайны умрут вместе со мной.

Он шагнул ко мне и осторожно оттянул ворот моего платья. Я не сразу поняла, что он с таким вниманием разглядывал.

— У тебя синяки на шее, Бланш… — граф посмотрел на меня почти с отчаяньем, но тут же усмехнулся и превратился в уже знакомого мне графа де Конмора — спокойного, уверенного в себе, уверенного, что все в мире должны ему подчиняться. — Ничего подобного больше не повторится.

— Благодарю, милорд.

— И еще. Я заметил, что тебе не по нраву жить в Конморе…

— Ничего подобного! — щеки мои так и запылали.

— …и я ценю твои старания облагородить его. Ты права, я совсем запустил замок. У меня просто не было времени заняться им. Мы с дочерью привыкли, но тебе, должно быть, все тут в тягость. Устройся, как хочешь, — он отцепил от пояса кошелек, набитый монетами, и положил на стол. — Потрать деньги по своему усмотрению.

Такой подарок, а вернее — подачка, отрезвили меня. Несомненно, граф искренне сожалел, что напугал меня ночью, и что был чрезмерно груб. Но вот извиняться он решил привычным способом — заплатив за причиненные неудобства. Как мило. Что ж, я смогу найти применение этим деньгам.

— Сколько здесь? — спросила я деловито.

— Сто золотых, — ответил он резко. — Тебе хватит?

— Вполне. Еще раз благодарю, милорд.

— Я уеду на неделю или больше, — он натянул перчатки, не глядя на меня. — Когда буду возвращаться — сообщу, но встречать меня не надо. Хозяйничай тут, я велел Барбетте слушаться тебя во всем. И возьми вот это… — он положил рядом с кошельком ключ на цепочке. — Условия ты помнишь.

— Да, милорд, — ответила я коротко.

— Прощай, — он вышел из кухни, так и не посмотрев на меня.

44

На что можно потратить сто золотых?

О, у меня было много планов на этот счет!

Перво-наперво я отправилась в ле-Анже — этот город находился чуть дальше от Конмора, чем Ренн, но был несравнимо больше и богаче. Здесь я заказала мебель и ковры, приобрела занавеси, покрывала, прекрасные зеркала из самого прозрачного стекла, фарфоровые и бронзовые вазы и безделушки, и кучу других вещей, которые делают жизнь уютнее и приятней.

Вернувшись, я приказала нанять плотников и те в два дня привели в божеский вид псарню, утеплив ее и надставив, после чего все псы, несмотря на вопли Бамбри, были выселены из замка. Впрочем, на новом месте им было еще лучше, в чем я попыталась убедить дочь графа и — похоже — преуспела в этом.

Стены замка были очищены от сажи, отштукатурены, проложены рейками, а затем обиты прекрасными тканевыми обоями. В гостиную я выбрала темно-красные с золотом, и подобрала мебель красного дерева с пунцовой обивкой, в комнаты слуг — светло-коричневые с растительным орнаментом, в свою спальню — обои золотистых тонов, потому что окна комнаты выходили на северную сторону, и мне хотелось сделать ее потеплее на вид. С особым тщанием подобрала обивку стен для спален Бамбри и графа. Несмотря на любовь к собакам и охоте, я посчитала, что комната Бамбри должна быть образчиком обиталища нежной девушки. Поэтому на стенах расцвели бледно-розовые цветы, занавеси были подобраны в тон, а мебель была из светлого дерева. Я специально приобрела изящные пуфики, комод и кровать с балдахином, чтобы придать комнате сказочный вид. Будь у меня такая комната в семнадцать лет, я бы воображала себя принцессой.

Как ни странно, Бамбри не сказала ни слова по поводу моего самоуправства, и зайдя в преображенную спальню лишь насупилась, пристукивая босой пяткой по полу. Да, с некоторых пор в доме было запрещено ходить в уличной обуви — я велела выкинуть весь тростник, перестелить полы новыми досками и укрыла их коврами, выписанными из столицы. Всем домочадцам были выданы домашние туфли и отдан строжайший приказ ходить только в них.

Для Бамбри я самолично купила мягчайшие замшевые туфли на мягкой подошве, отороченные мехом. Они были чудо, что такое — с ремешочком внахлест и серебряными пуговками. Туфли были поставлены у порога спальни, чтобы хозяйка комнаты не смогла пройти мимо.

Кстати, раскладывая одежду падчерицы по новым сундукам, я обратила внимание на бедность и скудость ее гардероба. У Бамбри не было ни одного платья, всего две-три юбки, которые постеснялась надеть бы и моя бабушка, зато целая груда поношенных мешковатых штанов и камзолов — принадлежавших, видимо, графу.

Что же касается комнаты самого де Конмора, тут мне пришлось поломать голову.

Я с трепетом вошла в его спальню, не зная, как отнесется по приезду мой муж к такому вторжению. Не осмелившись на слишком менять обстановку, я оставила старинную тяжелую мебель, не осмелилась открыть ни одного сундука и не заглянула в ящики письменного стола.

Спальню мужа я в конце концов решила сделать в приглушенных синих тонах. Мне не было известно, каков его любимый цвет, но показалось, что синий будет приятен графу, и не слишком раздражителен. На кровать я постелила новое покрывало из лучшей козьей шерсти — мягкое, легкое и пушистое, как снег. Новые подушки, набитые свежим гусиным пухом, новая перина — теперь граф будет спать, как король. Заканчивая уборку в комнате, я улыбалась своим мыслям. Ведь мой муж и не представляет, какие изменения ожидают его.

Кроме того, я распорядилась поставить елку. Даже в самые плохие наши годы матушка всегда ставила елку у нас дома. Невозможно представить, сколько радости мне доставила возня с лесной красавицей. По моим указаниям, слуги поставили елку посреди гостиной, вкопав в бочку, наполненную землей, а зеленые ветки я украсила орехами, яблоками и раскрашенными вареными яйцами, подвесив их на витых золотых шнурках. Получилось очень красиво и празднично, и за вечер все слуги замка перебывали в гостиной, чтобы полюбоваться на дерево.

Даже Бамбри прибежала тайком. Я увидела, как она стоит у елки, перебирая игрушки, и побоялась зайти в комнату, чтобы не смутить ее.

До нового года оставалось всего несколько дней, и в кухне началась настоящая каторжная работа. В помощь Барбетте были приглашены несколько женщин из деревни, и все они сбивали яйца, толкли орехи и пряности, выпекали штоллены и сладкие пироги с начинкой. Я почти не вмешивалась в их священнодейство, посчитав, что здесь справятся и без меня, но изготавливать шоколадные конфеты не доверила никому.

Барбетта с удивлением смотрела, как я крошу бобы какао, как дотошно отмеряю количество сахара и сливок, и болтала не переставая.

— Господи, я представить не могу, что произойдет, когда милорд вернется! Этот дом преобразился, когда вы появились, миледи! У меня такое чувство, что я нахожусь в сказке! Да все наши так думают. Старый Сквирри говорит, что вы — ангел, посланный нам с небес. И это на самом деле так! Как бы мне хотелось, чтобы господин граф это оценил. Мужчины любят покой, уют и вкусную еду, а всего этого теперь в Конморе хоть отбавляй! Вот увидите, он вернется и станет, наконец-то, спать спокойно, и прекратит бродить… — она замолчала, сделав вид, что занята чисткой миндаля.

— В чем дело, госпожа Барбетта? — спросила я спокойно. — Продолжайте. И перестанет бродить по ночам. Вы это хотели сказать?

Служанка пристыжено молчала.

— Бросьте, — сказала я, орудуя толкушкой. — Я же не вчера родилась. Вы все выдумали про Удушенную Даму. Вы не хотели, чтобы я ходила по замку ночью и наткнулась на графа.

— Простите, миледи. Но так для вас будет лучше. Граф, порой, сам на себя не похож — может накричать, может и ударить. Особенно перед тем, как запрется в своей проклятой комнате.

— В комнате? — спросила я, оставляя работу.

— Есть у него потайная комната наверху. Никого туда не впускает. Что уж он там делает — не знаю, но выходит оттуда, как старик — шаркает ногами, и лицо у него становится совсем желтым.

— И как часто он там запирается?

Барбетта посчитала по пальцам:

— Раз в две недели, бывает и чаще. Не подходили бы вы к нему, миледи, когда он не в себе. Про Удушенную Даму я хоть и приврала, но ведь прапрадед милорда и в самом деле трех своих жен поубивал. Король приговорил его в вечному заточению, так он и умер в монастыре, в замурованной келье.

— Прадед милорда? — переспросила я.

— Прапрадед. Милорд похож на него, как две капли воды. Только вот не убийца он, нет.

Ключ от потаенной комнаты так и прижег меня между ключиц, наверное, я побледнела, потому что Барбетта спросила, хорошо ли я себя чувствую.

В ту же ночь я вышла из своей комнаты, чувствуя себя вором и разбойником, и прокралась на четвертый этаж, к хрустальному окну. Я несла с собой свечку, прикрывая ее рукой, чтобы свет никого не потревожил. Но никто из слуг мне не встретился, и до потайной комнаты милорда графа я добралась без приключений.

Я долго не могла отыскать хитро запрятанную замочную скважину, а потом долго не могла попасть в нее ключом. Ключ повернулся легко и без скрипа, и я открыла двери, холодея от страшного предчувствия. Что я увижу? Какую страшную тайну графа раскрою? Я прекрасно помнила про запрет, и осознавала, что угрозы, которые высказывал мне муж, вполне реальны. Но остаться в стороне не могла.

Жена — это та, что делит с мужем жизнь, а жизнь — это не только радости и приятности. Став женой графа, я должна разделить и его страхи. Так я подбадривала себя, готовясь лицом к лицу встретить то ужасное, что скрывала комната.

Бог весть, что я ожидала увидеть, входя в нее. Я бы не удивилась, встреть меня там все призраки рода де Конмор. Еще я ожидала каких-нибудь хитроумных ловушек, может даже колдовских, а ключ я что было сил зажала в кулаке, чтобы не уронить. Ведь всем известна сказка про Синюю Бороду — там на заколдованном ключе появилось пятнышко крови, когда любопытная жена умудрилась уронить ключ.

Но вопреки опасениям, внутри не ожидало ничего потрясающего воображение. Обычная комната — только грязная и пыльная. Стол, кресло, лежанка в углу. На лежанку брошены старое одеяло и засаленная подушка.

Внимание мое привлекла деревянная шкатулка, стоявшая на столе.

Однажды я уже видела эту шкатулку — ее принес графу бывший помощник аптекаря. Господин Сильвани.

Откинув крышку, я обнаружила внутри темные кусочки неправильной формы — похожие на тростниковый сахар. Он был очень дорогой, и поначалу я решила, что граф заплатил золотом именно за это редкий коричневый сахар. Но потом я вспомнила, что когда тростниковый сахар привозили в лавку сладостей, он был без запаха. Мы ароматизировали его корицей. А эти кусочки пахли… Странным запахом — приторным, сладковатым. Так же пахло от губ графа, когда он впервые поцеловал меня.

Что это? Какое-то лекарство?

На столе также стояли серебряный бокал и бутыль, с горлышка которой была соскоблена смола. Я понюхала остатки жидкости в бокале и вытащила из бутылки деревянную пробку. Резкий дух так и ударил в нос. Я поспешно заткнула бутылку и чихнула.

Разумеется, я знала, что это такое. «Вода жизни» — так называли абсолютно прозрачное и ужасно крепкое южное вино. В нем было превосходно сохранять фрукты или добавлять в тонкое песочное тесто, для придания хрупкости. Но граф далек от таких тонкостей, зачем же оно ему? Поразмышляв, я взяла один кусочек странного вещества. Если оно известно Сильвани, то его обязательно должен знать аптекарь Ренна — господин Рильке. Заказав себе съездить к нему при первой же возможности, я вышла из потайной комнаты и тщательно заперла двери, проверив замок на три раза.

Граф ни о чем не должен был догадаться.

45

За пару дней до кануна нового года примчался гонец с письмом от графа. Хозяин Конмора намеревался вернуться к вечеру.

Сонный до этого замок мгновенно преобразился — забегали слуги, в кухне застучали кастрюлями и сковородками поварихи, пламя в каминах так и ревело — я приказала основательно протопить все комнаты. А не только жилые. И никакого торфа!

Уже в сумерках снаружи раздалось лошадиное ржанье, мужские голоса, и я глубоко вздохнула, готовая к встрече супруга. Я встретила его у порога, наряженная в домашнее платье темно-красного цвета, как и подобает замужней женщине. Это была единственная вещь, которую я купила для себя. Не сказать, чтобы я совсем не боялась, но постаралась выглядеть уверенно. Граф не должен догадаться, что я была в запретной комнате. Да и как он догадается? Я не должна была оставить никаких следов, и сам ключ после моего ночного похода не изменился — я проверяла его каждый час.

Но все равно волнение охватило меня, когда муж вошел, отряхивая снег с мехового плаща.

Ален де Конмор вошел один — Пеле, насколько я поняла, отправился проследить, как перенесут в подвал какие-то бочки.

— Добрый вечер, милорд, — сказала я, едва граф переступил порог.

— Бланш? — удивился он. — Я же сказал, что встречать не нужно.

— Жена обязана встречать мужа, когда он возвращается, — я улыбнулась и поставила перед ним мягкие домашние туфли, обшитые мехом. — Извольте переобуться, милорд.

— Переобуться? — переспросил он и замолчал, увидев, как изменился холл после его отъезда.

Несколько секунд я наслаждалась ошарашенным видом графа, пока он оглядывал новые обои и мебель, но потом он загремел:

— А где мои псы?!

— Изгнаны на псарню, — ответила я, носком башмака пододвигая к нему туфли. — Извольте переобуться, милорд. Или желаете, чтобы я помогла снять вам сапоги? Мы постелили ковры, не надо топтаться по ним в уличной обуви.

— Ковры… — он уставился на них, словно только что заметил. — Во что ты превратила мой дом, шоколадница?! Кто дал тебе право выгонять моих собак?

— Им не место в доме, — ответила я спокойно. — Пока вас не было, псарню достроили и утеплили. Вашим милым собачкам там будет очень уютно. Можете сами в этом убедиться, но вы, наверняка, продрогли и проголодались — вас ждут ужин и баня.

— Боже! — он потер лицо ладонью, не переставая оглядываться, словно не веря своим глазам. — Ты что сотворила? Сейчас здесь роскошнее, чем в замке короля.

— Все обошлось в двадцать золотых — это одна пятая от той суммы, что вы разрешили потратить. Если вам будет угодно, я предоставлю отчеты о расходах, — сказала я. — Но только после того, как вы перекусите с дороги. Я приготовила тартинки с паштетом, фаршированные яйца и сварила лучший во всей Бретани пунш. Потом вы посетите баню, а потом будет праздничный обед.

— Праздничный? Но до нового года еще два дня.

— Мы празднуем ваше возвращение! — засмеялась я.

Лицо его прояснилось, и он хмыкнул, подергав себя за бороду:

— Ну что ж, веди есть. Я и правда голоден.

— Сначала переобуйтесь, — напомнила я.

Он привычно снял сапоги, наступая носком на пятку, а потом начал натягивать туфли. Одной рукой это получалось плохо, и я опустилась перед ним на колени:

— Я помогу, милорд.

— Отойди, справлюсь сам!.. — начал он, но я, не обращая внимания на его протесты, помогла ему надеть туфли и тут же поставила его сапоги на специальную подставку у входа.

— Благодарю, — буркнул граф.

Мы прошли в гостиную, и он остановился, как вкопанный, увидев наряженную елку.

— Вам нравится? — спросила я, но муж только что-то буркнул в ответ и уселся за стол, на котором уже стояли блюда, которые я постаралась оформить празднично, приложив всю свою фантазию.

Граф ел и пил, и совершенно не обращал внимания на новые тарелки, на льняные салфетки с вышитыми вензелями, на кружевную скатерть и крохотные фарфоровые вазочки, в которые я поставила веточки ели.

— Вкусно, — похвалил он, прикончив восьмую тартинку. — Готов поклясться, ты приложила к этому руку, и Барбетта ни при чем. Кстати, где она? И где Бамбри? Почему в замке так пусто?

— Госпожа Барбетта следит за установкой фонарей в саду, — ответила я. — Бамбри отправилась помогать, но уверена, что в эту самую минуту она лазает по снежной горе, хотя я просила ее этого не делать…

— Какие фонари? Какая гора? — не понял граф.

— Я распорядилась, чтобы сад расчистили и сделали дорожку к пруду. Снег сгребли в кучу, чтобы сделать потом горку, но Бамбри не может дождаться, пока ее зальют водой.

— Водой? — уточнил граф.

— Водой, — кивнула я.

— Горку?

— Да, милорд. Чтобы потом кататься, — подождав ответа, я сочла нужным уточнить: — Чтобы кататься на санках. Разве вы не катались в детстве на санках?

Он молчал, комкая в руке салфетку, и молчал как-то очень уж долго. Не решалась окликнуть его, выжидая, что будет дальше. Не слишком ли далеко я зашла в своем рвении сделать жизнь своего мужа приятнее.

— Прости меня, — сказал он коротко.

— О чем вы, милорд?

— Я о той ночи, когда тебя испугал.

— Все давно забыто, вам не зачем вспоминать об этом.

— Если бы ты знала, как я сожалею.

— О, не волнуйтесь! — как я ни старалась быть милой и терпеливой, но тут сдержаться не смогла. — Я оценила ваше раскаяние и сожаление. Вернее, вы сами оценили, милорд.

— Я?

— Вы. В сто золотых.

— Разве мало? — спросил он мрачно.

От праздничного настроения не осталось и следа. Я со стуком переставила стул, хотя больше всего хотелось пнуть его.

— Пойдемте, я провожу вас в баню, — сказала я. — Сомневаюсь, что вы помните, где она находится.

— Ну проводи, — сказал он сквозь зубы, окидывая меня темным медленным взглядом с ног до головы.

Он шел следом за мной, и я чувствовала его присутствие даже не слыша его шагов. Как будто тяжелая рука погладила меня по голове, скользнула по спине и спустилась ниже. Я промокнула платочком над верхней губой — ни с того, ни с сего меня бросило в жар.

У дверей бани я остановилась и чинно произнесла:

— Прошу вас, милорд, освежитесь с дороги. Внутри вы найдете свежее белье и смену одежды. Приятного вам…

— А куда ты собралась? — спросил он. — Тоже заходи. Поможешь помыться.

— Если вы боитесь, что не справитесь сами, я отправлю к вам Пеле или кого-нибудь из слуг, — быстро ответила я.

— К черту слуг, — отрезал он.

— Напоминаю, что по условиям договора любая интимность между нами исключена, — выпалила я.

— Полить меня водой — это, по-твоему, интимность?

— Да… Конечно же… — забормотала я, отступая.

— Сбежать хочешь? Не выйдет, — граф схватил меня за плечо и в два счета затолкнул в баню, хотя я упиралась и пыталась схватиться за косяки. — Не бойся, я не стану покушаться на твое целомудрие, — сказал он насмешливо. — Но раз уж решила поразить меня своей хозяйственностью — доведи дело до конца. Помоги снять камзол.

— Хорошо, милорд, — встав перед ним, я начала расстегивать пуговицы на его одежде. Пальцы предательски дрожали, и я провозилась с этим нехитрым делом втрое дольше, чем следовало.

Но граф не торопил меня, и когда я несмело подняла глаза, он смотрел на меня задумчиво и немного печально.

— Вы о чем-то грустите, милорд? — осмелилась спросить я.

— Да, — коротко ответил он.

Последняя пуговица была расстегнута, и он сбросил камзол прямо на пол. Я подобрала брошенную одежду и сложила на лавку.

— Теперь рубашку, — приказал граф.

— Может, лучше позвать Пеле…

— Расстегни рубашку, Бланш, — сказал вдруг он странным голосом — низко и чуть хрипловато. — Я ведь не прошу о многом.

46

Как зачарованная, я занялась его рубашкой, вздрагивая всякий раз, когда касалась кончиками пальцев его груди.

— Ты вся дрожишь, — сказал он и положил руку мне на плечо. — Почему бы это?

Я осторожно освободилась из-под его руки:

— Не знаю, милорд. Раньше мне не приходилось раздевать мужчин…

— Боишься, что не справишься с таким деликатным делом?

— Боже! Деликатное! — рассмеялась я нервно. — Но все, последняя пуговица расстегнута, можете снимать рубашку.

— Сними ее сама, — сказал он и повернулся спиной, чуть разведя руки в стороны, чтобы мне было удобнее.

Я несмело коснулась отложного ворота, потянула вниз тонкую белую ткань, обнажая крепкие плечи, мускулистую спину, на которой было несколько шрамов — тонких, давно заживших. Спустив рубашку до запястий, я не торопилась снимать ее до конца.

— Отчего у вас шрамы, милорд? — спросила я, касаясь одного из них пальцем.

— Тот, что гладишь — от восточной сабли, — сказал он. — Я был молод и не знал, что к врагу нельзя поворачиваться спиной. Тот, что под лопаткой…

— Вот этот? — я погладила другой шрам — неровный, бугристый.

— Да, этот. Он остался на память от битвы на Яванском мосту…

— Где вы один остановили двести конников?

— Двести! — он усмехнулся. — Кто их считал? Они ехали по четверо в ряд, мне только и оставалось, что отбиваться от четверых и продержаться до прихода подмоги. Но человек сорок я там положил, это точно. Шрам оставили свои — полезли с помощью и неловко махнули кривым ножом.

— А этот? — я провела пальцами по третьему шраму — самому длинному, он уходил с правого бока к груди.

— А это меня пытались убить по просьбе моей второй жены, — сказал граф и вдруг повернулся лицом. — Видишь, какой длинный? — он прижал мою руку к своему телу и заставил провести ладонью до середины груди. — Располосовали почти надвое. Наверное, моей второй жене было мало одного мужа. Поэтому она решила сделать из меня двух де Конморов.

Он не отпускал мою руку, а я не пыталась ее отнять. Некоторое время мы стояли, глядя друг другу в глаза. Тело его было твердым, горячим, и я поняла, что совсем не хочу убирать ладонь с его груди.

— Бланш… — сказал граф и замолчал.

— Да, милорд? — прошептала я.

— Ты можешь звать меня по имени? Милорд — это надоело до зубной боли! — вспылил он и отстранился, срывая рубашку и бросая ее на пол.

Я подобрала и ее, и положила на лавку, и только теперь смогла разглядеть браслет на правой руке графа. Медный браслет. Странный. В виде змеи, кусающей собственный хвост. Мне припомнились слова Вильямины — что-то она говорила о браслете, о том, что граф должен кому-то его подарить. Но задать вопрос я не успела.

— Набери в кувшин воды и полей мне, — приказал граф, и в голосе его послышались уже знакомые резкие нотки.

Он наклонился, и я щедро полила его трижды, пока он с фырканьем ополаскивал лицо и плескал воду на плечи и грудь. Я смотрела, как вода стекает по его телу, словно завороженная. Никогда я даже подумать не могла, что это так красиво и так волнительно. Граф не заметил моего взгляда. Потому что когда выпрямился, я уже смотрела в пол.

— Подай полотенце.

Я подала полотенце, он скомкал его, принявшись яростно тереть лицо и грудь, и спросил, услышав мой смех:

— Чему это ты радуешься?

— Неужели вы не умеете даже вытираться по-человечески? — спросила я, отбирая и расправляя полотенце. — Давайте вытру вас.

Промокая его кожу от влаги, я занималась этим делом гораздо дольше, чем требовалось, но граф не возражал.

— Это самое приятное мытье в моей жизни, — сказал он, когда я прикладывала развернутое полотенце к его груди, и помедлив добавил: — А в твоей, Бланш?

Мне стоило больших усилий, чтобы не выказать смущения. Уши все равно загорелись, но учитывая мою прическу, граф не мог этого заметить.

— Что сказать на это, милорд? — я пожала плечами, продолжая орудовать полотенцем. — У меня небольшой опыт по мытью мужчин. Не могу сказать, было ли то, что сейчас было, приятным для меня… Скорее — странным.

— Конечно, — пробормотал он, потом хмыкнул и подошел к лавке, чтобы взять свежую рубашку.

На первом этаже мы столкнулись с Барбеттой и Бамбри, они возвращались из сада — румяные, запорошенные снегом. Барбетта что-то выговаривала дочери графа, а та хохотала во все горло. Увидев отца, она бросилась к нему обниматься. Он не ожидал такой встречи и смущенно погладил ее по голове:

— Что за нежности, Бамбри? Ты мне сейчас шею свернешь.

Она горячо зашептала ему, а я похолодела, не зная, что она понарасскажет графу. Может, пожалуется на жестокую мачеху?

Но глядя на шепчущихся отца и дочь, я ощутила еще сожаление, грусть и зависть. Мой отец был строг в воспитании, и о том, чтобы вот так броситься ему на шею не могло быть и речи. Во время болезни он сильно изменился, но и тогда предпочитал держать нас с сестрами на расстоянии.

— Через полчаса будет ужин, — объявила Барбетта, угадав мои чувства. — Миледи, вы не хотите проследить, как сервируют стол?

— Да, обязательно, — я взяла служанку под руку, и мы пошли в кухню, оставив отца и дочь наедине.

На ужин подали мясной сборный суп с сырными гренками, фаршированную курицу и сладкий пирог с вишнями, вываренными в меду. Бамбри уплетала все за обе щеки и болтала не переставая, рассказывая отцу о том, как она устроила на псарне собак. Он слушал с интересом и что-то уточнял у нее, советовал. А иногда они принимались спорить — как лучше держать такс, например. На сене или на войлочных подстилках.

Барбетта посмотрела на меня из-за кресла графа со значением, и я кивнула ей. По- моему, все были довольны в этот вечер, и у меня не было повода грустить, но тоска, а еще больше — непонятный страх сжимали сердце.

После ужина, пока служанки убирали со стола, а мы с Барбеттой обсуждали завтрашнее меню, Бамбри повела отца показать комнаты. Он хотел что-то сказать мне, но Бамбри вцепилась в него, словно клещ и утащила наверх. Вскоре со второго этажа послышался ее пронзительный смех.

— Не сердитесь на нее, миледи, — сказала Барбетта после того, как я в очередной раз вскинула голову, прислушиваясь к голосу Бамбри, раздававшемуся сверху. — Пусть получит отца на вечер, ночью-то он все равно придет к вам.

Я покраснела почти до слез, и служанка понимающе отвернулась.

Мне было стыдно лгать ей, но объяснить Барбетте, что наш с графом брак всего лишь видимость, я не могла. Если бы он бывал дома чаще, слуги, возможно, догадались бы обо всем, но пока тайны была сохранена.

Отправляясь к себе в спальню, я невольно прислушивалась — не раздастся ли снова голос Бамбри, и не ответит ли ей что-нибудь отец. Но в замке было тихо, и только на первом этаже бормотали слуги, укладывась спать.

Граф де Конмор вышел из темноты так неожиданно, что я налетела на него, ударившись щекой о твердую грудь.

— Должен поблагодарить тебя, — сказал он. — Все преобразилось, как в сказке.

— Не стоит благодарности, — ответила я с поклоном. — Это моя обязанность, как вашей супруги.

— Супруги… — откликнулся он эхом, и протянул мне левую руку, развернув ее ладонью вверх.

Сотни безумных мыслей одновременно пронеслись в моей голове. Сердце застучало, и дышать стало тяжело. Рука моя словно налилась свинцом, и я медленно-медленно подняла ее, чтобы вложить в руку графа.

— Дай ключ, — сказал он.

Волшебство пропало мгновенно. Только сердце застучало еще быстрее, на сей раз — от страха. Медленно-медленно я потянула ворот платья, чтобы снять цепочку. А вдруг граф сразу поймет, что нарушила запрет и побывала в той самой комнате, куда мне было заказано заходить? Но ключ не изменился, я разглядывала его сто раз!

— Милорд! — окликнул Пеле снизу. — Там пришли просители — у них что-то важное!

Граф остановил меня жестом и спустился на первый этаж, а я с облегчением перевела дух, получив недолгую отсрочку.

47

Надо ли говорить, что ночь я провела дурно, мучаясь кошмарами. Мне все время казалось, что сейчас войдет мой муж, требуя ключ, а потом обвинит меня в нарушении запрета. Украденный кусочек я предусмотрительно спрятала под подошву туфли, боясь, что он будет обнаружен.

Но наступило утро, а граф так и не явился.

Правильно ли я сделала, нарушив запрет мужа? Пусть и из лучших побуждений, но получалось, что я предала его. Показалось ли мне, или вчера между нами, действительно, что-то произошло? Что-то странное, удивительное, волшебное? Меня мучили угрызения совести, и непривычно волновалось сердце. Спускаясь в кухню, я невольно прислушивалась и посматривала на лестницу — не появится ли муж?

Приступив к приготовлению завтрака, я узнала от Барбетты, что граф опять уехал ночью по каким-то срочным делам, но скоро должен был вернуться. Лучше было бы не вызывать подозрений, но я все равно сбежала из замка, убеждая себя, что это — не бегство, а необходимость.

Какая была необходимость наблюдать за тем, как слуги очищают от снега садовую беседку — я бы связно объяснить не смогла, но упорно стояла на морозе, спрятав руки под накидку, и смотрела, как строение обметают от снега и скалывают намерзший лед. Скульптура наверху, показавшаяся мне по приезду горбатым гномом, на самом деле изображала лебедя. То ли от времени, то ли по другим причинам тонкая шея лебедя обломилась, и теперь безголовая птица представляла собой крайне жалкое зрелище. После того, как счистили снег, я нашла и саму лебединую голову — она валялась возле беседки, намертво вмерзшая в землю. Работа была очень тонкая — клюв, глаза, каждое перышко было выточено с огромным мастерством.

Я спросила у старого Сквирри, как сломалась статуя и почему ее до сих пор не починили.

— Так милорд не велел ее трогать, — пояснил старик, опираясь на метлу, которой смахивал снег с каменных плит, — он сам и разбил ее. После того, как вторая миледи погибла.

— Сам разбил? Зачем?

— Вот уж не знаю, миледи, — старик развел руками. — В Конморе не принято, чтобы слуги расспрашивали хозяев о том, зачем они делают то или это. Если вам интересно — сами и спросите. Но на вашем месте я не стал бы этого делать…

— Почему? — спросила я, разглядывая изуродованную каменную птицу. Несомненно, после того, как лебединая голова упала на землю, по ней били еще — на это указывали многочисленные щербины и сколы.

— Вряд ли милорду будет приятно об этом вспоминать. Он очень переживал, когда миледи Эстер погибла.

— Говорят, она упала с лошади и сломала шею? — спросила я тихо.

— Что уж там с ней произошло в горах, мне не известно, — ответил старик. Он был очень разговорчив — наверное, обрадовался возможности устроить передышку. — Только она уехала утром, а вечером ее конь вернулся один. Мы искали ее два дня и нашли на камнях — совсем мертвую. Милорд пошел и раздолбил бедного лебедя. Он, вообще, тогда был не в себе. Сам залез на беседку, сломал статую, а потом еще внизу лупил по ней топором.

— Леди Эстер была ему очень дорога, раз милорд так переживал… — я посмотрела на беседку — она больше походила на миниатюрный дом, и скрывала новую тайну. Что за судьба у милорда графа, если тайны так и роятся вокруг него?

— Он ее сильно любил, наш милорд, — подтвердил старик, не догадываясь, что этими словами ранил меня в самое сердце. — Но в тот день, когда вторая миледи уехала, они сильно поругались. Кричали друг на друга, а потом она убежала вся красная!.. И злая!..

— Поругались? — я быстро повернулась к старику. — А о чем они говорили, вы не помните?

— Что вы, миледи, — обиделся Сквирри, — в Конморе слуги не подслушивают разговоры господ! Я пойду, миледи.

Он пошел прочь, словно я оскорбила его лучшие чувства.

— Постойте! — окликнула я его.

Старик оглянулся.

— Вы говорите, что милорд сам разбил лебедя. Но как он смог забраться на беседку? Вы ведь знаете, у него больная рука… С одной рукой залезть на такую высоту невозможно.

— А тогда он был здоров, миледи. И забрался на самую крышу, как белка на сосну!

Слуга ушел, а я продолжала стоять, не замечая, что ветер швыряет пригоршни снега мне прямо в лицо. Два года назад граф был здоров, и он поссорился с женой, после чего она погибла. Не тогда ли началась странная болезнь? Вопросов было много, а ответов — ни одного.

Внезапно заторопившись, я почти бегом вернулась в замок и столкнулась со слугой графа — рыжим Пеле.

— Где ваш хозяин? — спросила я учтиво.

— Поехал в деревню, — ответил тот.

— А вас с собой не взял?

— С ним Гримси и Боско, если вы волнуетесь.

— Пока вы ему не нужны, могу ли я просить вас об одолжении?

— Все, что угодно, миледи, — с готовностью поклонился он.

— Мне надо съездить в Ренн, — я понизила голос и сказала таинственно: — Хочу купить подарки для милорда и его дочери, но об этом никто не должен знать. Положу подарки под елку, чтобы они нашли их в первый день нового года. Вы отвезете меня?

— Подарки — это хорошо, — согласился Пеле, — но не лучше ли дождаться милорда? Он бы и отвез вас.

— О чем вы? — сказала я укоризненно. — Покупать подарки для милорда вместе с милордом? Подарок должен быть приятной неожиданностью. Разве нет?

— Пожалуй, вы правы… — согласился Пеле. — Хорошо, я запрягу пару, а вы собирайтесь. Домчимся до Ренна — глазом моргнуть не успеете!

Мы и в самом деле добрались до Ренна очень быстро, хотя Пеле не гнал лошадей и давал им отдохнуть в пути. Чтобы не вызвать подозрений, я сначала наведалась в торговые ряды, и вернулась с коробочками и свертками, а потом попросила остановиться возле аптеки.

Аптекарь — господин Рильке — принял меня сразу же, проводил в кабинет и услужливо уставился поверх круглых очков.

— Чем могу служить госпоже графине?

— Можете называть меня, как и прежде — Бланш, — сказала я, — «графиня» — это слишком официально, — и сразу перешла к делу.

Достав из перчатки кусочек «сахара» из шкатулки Сильвани, я протянула его аптекарю. Тот взял странное снадобье двумя пальцами, оглядел через стекла очков, потом поднял очки на лоб и снова осмотрел кусочек самым внимательнейшим образом.

— Где вы это взяли? — спросил он.

— Неважно, — строго ответила я, — хочу знать, что это такое.

— Это волшебное кушанье лотофагов, — сказал господин Рильке. — И мне хотелось бы знать, каким образом это дьявольское снадобье попало к вам?

— Дьявольское? Это — яд? И кто такие лотофаги?

— Нет, это не яд, милая леди. Но, судя по вашему изумлению, я верю, что вы не знали о губительных свойствах этого средства, прозванного невеждами «прославляемым средством от всех болезней». Его добывают далеко отсюда, на землях, принадлежащих лотофагам — пожирателям лотоса. На самом деле, это не лотос, это древесная смола. Ее растворяют в крепком вине и потребляют внутрь. Но сколько зла она причиняет…

— Расскажите, чем же это средство так опасно и почему его прославляют?

— А вы расскажете мне, где приобрели это?

Я понурилась.

— Впрочем, можете ничего не говорить, — догадался аптекарь. — Это мой бывший помощник, господин Сильвани сбыл вам его.

— Чем опасно это средство? Расскажите, молю вас!

— Оно опасно тем, — господин Рильке достал маленькую ступку, бросил туда кусочек «сахара» и разбил его пестом в крошку, после чего открыл окно и высыпал порошок на улицу, — опасно тем, что уводит человека из нашего мира в совершенно другой мир, где нет ни печалей, ни болезней. Оно и вправду избавляет от боли, заставляет забыть о горе, но берет за это слишком дорогую цену — человеческую душу.

— Что это значит? — еле выговорила я.

— Это значит, что человек, который длительное время употребляет кушанье лотофагов, становится его рабом. Сначала он становится раздражительным, потом чувствует постоянную потребность принимать все новую и новую порцию, а потом умирает.

— Умирает?.. — прошептала я.

— Да, разве можно жить без души? А когда кушанье лотофагов забирает душу, то погибает тело. В последнее время произошло несколько смертей — все люди из знатных, уважаемых семей, пристрастившиеся вот к этому дьявольскому средству.

— Из знатных? И что же — они страдали от боли или от какого-то горя?

— И у подобного рода людей случаются неприятности, — сказал аптекарь, снимая очки и тщательно протирая их ветошкой. — Знаете, я заметил, что это средство прежде всего влияет на печень. Происходит разлив желчи по всему телу, и человек желтеет, как при желтушной болезни.

— Боже, боже, — я переплела пальцы, покусывая костяшки. — Что же делать? Как избавиться от этого пристрастия?

— Позвольте спросить, — господин Рильке смотрел на меня внимательно. — Это ведь не вы употребляете это средство?

Я покачала головой.

Несомненно, вот в чем причина таких изменений в настроении моего мужа. Разлив желчи вызывает злобу, злоба переходит в ярость. Сколько надо человеку, объятому яростью, чтобы перейти границу дозволенного и ударить?., или убить?..

— А тот, другой человек, как давно он его употребляет? — спросил аптекарь.

— Не знаю… Как мне поступить, господин Рильке?

— Тут уж сами решайте. Это опасное средство не запрещено в обращении, но о его опасности я вас предупредил. И не подпускайте Сильвани близко к вашему дому.

— В этом будьте уверены, — сказала я сквозь зубы.

Запрыгнув в сани, я велела Пеле ехать к дому бывшего помощника аптекаря.

— Верно ли я вас понял… — заколебался слуга, но я прикрикнула на него, и он не посмел ослушаться.

Сильвани жил в одном из самых богатых, больших и красивых домов Ренна. Я взбежала по каменным ступеням парадного крыльца и забарабанила в двери, требуя открыть.

Через несколько минут толстая служанка — возмущенная до глубины души — открыла двери и чопорно спросила, что ей угодно.

— Где ваш хозяин? — спросила я, отталкивая ее и проходя в холл.

— Господин Сильвани сегодня не принимает! — завопила она.

— Меня примет, — пообещала я, заглядывая во все двери. — Где он?

— Вы пришли ко мне, госпожа графиня? — раздался вкрадчивый голос сверху. Сильвани стоял на лестнице второго этажа, в пурпурном бархатном халате.

— К вам! — я поднялась к нему, и он любезно распахнул двери одной из комнат, предлагая мне пройти.

— Чем могу служить вашей милости?

Прежде, чем ответить, я огляделась. Комната была, по-видимому, кабинетом — на полках стояли стеклянные реторты, какие-то неведомые приборы и старинные книги по колдовской медицине.

— Вы продали моему мужу кушанье лотофагов, — начала я без реверансов.

— Вы хорошо осведомлены о делах мужа, — ответил он с полупоклоном, — и что же?

— У вас есть еще это средство? — я достала кошелек и звякнула монетами.

— О, мы говорим на одном языке, — торжественно объявил Сильвани. — Оно очень редкое, это лекарство, но у меня осталось немного. Подождите, и я вам его предоставлю.

Он вышел, а я снова огляделась. В камине жарко пылал огонь — огненные змеи так и лизали чугунную решетку. Сильвани быстро вернулся и поставил на стол маленькую шкатулку — гораздо меньше той, что продал графу.

— Это все? — спросила я. — Почему так мало?

— Остальное распродано, — изогнулся он передо мной, почище огненных змей. — С каждым годом спрос на это чудодейственное лекарство растет, а привозят его издалека и добывают с огромными трудностями. Но не волнуйтесь, этого вам хватит на год, а к тому времени я смогу раздобыть еще…

— Сколько? — спросила я, развязывая кошелек.

— С вас — только две золотые монеты. С любого другого я взял бы пять.

— Вы очень щедры, — похвалила я, выкладывая деньги на стол и забирая шкатулку.

Она была полна тех же самых коричневых кусочков, похожих на пиленый тростниковый сахар, и пахло от них сладковато-приторно. Теперь я понимала, что мне так не понравилось в этом запахе — так пахла смерть. Заманчиво, но страшно.

— Лучшего качества, можете не сомневаться, — продолжал нахваливать свой товар Сильвани.

— Не сомневаюсь, — сказала я и одним махом высыпала отраву в камин.

— Неожиданный ход, — сказал Сильвани, сразу отбросив всякую любезность.

В комнате запахло сладостью и тлением, этот запах вызывал тошноту. Я бросила шкатулку на пол и произнесла, стараясь говорить твердо, но все равно очень волновалась и запиналась на каждом слове:

— А теперь послушайте, господин, торгующий смертью. Если вы еще хоть раз подойдете к моему мужу или еще к кому-нибудь с предложением купить это дьявольское зелье…

Сильвани наблюдал за мной, насмешливо вскинув брови.

— При всем уважении, миледи, — перебил меня он, — это ваш муж обратился ко мне, чтобы я раздобыл для него средство, избавляющее от боли.

— Вы слышали, что слышали! — я горячилась все больше. — И лучше бы вам убраться из нашего города, если не хотите, чтобы я написала прошение королю, чтобы вас выпороли и выгнали вон, как чумную собаку!

— Какие громкие слова, — сказал он мягко, но ничуть не испугался. — Но что вы можете сделать, кроме как сотрясать воздух громкими словами?

В этот момент я возненавидела его так, что сама испугалась своих чувств. Может, даже пары дьявольского снадобья действуют на человека?

— Вы продаете смерть за золото, — сказала я, стараясь держать себя в руках. — Это низко, это подло, и недостойно благородного человека.

— Если люди платят за смерть, значит, она этого стоит, — сказал он с присвистом.

— Они не знают, что это — смерть!

— Тем хуже для них. Пусть глупцы платят… и умирают.

— Вы — жестоки, — еле выговорила я.

— Нет, вовсе нет, — покачал он головой. — Если бы я был жестоким, то сбросил бы вас сейчас с лестницы, дерзкая девчонка.

Я ахнула и попятилась.

— Вы свернули бы себе шею, но все списали бы на несчастный случай.

Позади меня был стол, и попятившись еще на два шага, я налетела на него, опрокинув тяжелый кованый подсвечник.

— Но я не жесток, — продолжал Сильвани, сжимая и разжимая руки — они у него были сильными, с широкими ладонями и крепкими, длинными пальцами, — поэтому позволю вам уйти сегодня. Но если вы еще раз откроете свой ротик и скажете нечто похожее на то, что сказали мне сейчас, мне придется принять меры.

Он шагнул ко мне, и в следующую секунду я схватила со стола подсвечник и ударила Сильвани. Вернее — попыталась. Я метила ему в голову, но он был слишком высок, а подсвечник — слишком тяжел. Сильвани без труда увернулся и благоразумно отпрыгнул на безопасное расстояние.

— Не дурите, госпожа графиня, — прошипел он, — и убирайтесь, пока я не приказал слугам вас вышвырнуть.

— Не утруждайте себя приказами, — сказала я и грохнула подсвечником по стеклянным колбам и ретортам.

— Мерзавка! — процедил Сильвани сквозь зубы.

Я бросила подсвечник на пол, стремглав вылетела из кабинета, на одном дыхании пробежала по лестнице мимо толстой служанки, которая как раз поднималась, чтобы узнать, что за шум и звон стоит в кабинете хозяина, и отдышалась, лишь оказавшись на улице.

Морозный воздух охладил разгоряченные щеки, но не остудил моего гнева. Я шла к саням, мало что замечая вокруг. Стайка мальчишек, бежавших взапуски, выскочила из переулка прямо на меня. Я столкнулась с одним из них — маленьким крепышом, тяжелым, как бочонок с грецкими орехами. Ахнув, я взмахнула руками и села на мостовую, неловко подвернув ногу. Мальчишки умчались дальше, сопровождаемые руганью Пеле, а я попыталась встать, но тут же снова ахнула из-за сильной боли в щиколотке.

— Госпожа графиня! Я сейчас! — крикнул Пеле, выскакивая из саней и привязывая коней к первому попавшемуся фонарному столбу.

Но помощь пришла гораздо быстрее. Рядом со мной появился Реджи. Не слушая моих возражений, он поднял меня на руки и перенес в сани. Усадив на подушки, он тут же приподнял подол моего платья, расшнуровал мой башмак и стащил его.

— Что это вы делаете, позвольте спросить?! — подскочил к нему Пеле.

— Проверяю, все ли в порядке с миледи, — сердито ответил Реджи, даже не посмотрев на слугу, и сосредоточенно ощупывая мою ногу. — Между прочим, милорд поручил мне приглядывать за ней. Наверное, знал, что такой олух, как вы, с этим не справится.

Пеле замолчал, но смотрел недовольно, а Реджи заговорил со мной необыкновенно ласково:

— Ничего страшного, просто подвернула. Это не перелом. Приедешь домой — приложи лед, чтобы уменьшить боль.

Я кивнула, закусив губу. Слезы сами собой закапали из глаз. Но теплые пальцы Реджинальда, массировавшие щиколотку, снимали боль.

— Да отойдите вы уже! — вспылил Пеле. — Помогли — и хватит!

Реджинальд нехотя отпустил меня, потом взял подушку с сиденья и подложил мне под ногу.

— Не обувайся, — он набросил мне на колени медвежью шкуру, которой я укрывалась в дороге, и помог накинуть капюшон, — побереги ногу несколько дней. И не плачь, — он смахнул слезинку с моей щеки, махнул рукой на прощанье и пошел вниз по улице.

— Фанфарон! — прошипел Пеле, забираясь на облучок и беря вожжи.

Наш экипаж тронулся, и я случайно посмотрела в сторону. В самом конце улицы стояли другие сани. Возница натянул вожжи, повинуясь приказу пассажира, а тот приподнялся с сиденья, внимательно глядя на нас. Заметив, что обнаружен, он хлопнул возницу левой рукой по спине, и сани скрылись из глаз. Но даже на расстоянии я разглядела его, и ошибки быть не могло — это был граф де Конмор собственной персоной.

48

Когда мы вернулись в замок, я хотела сразу же подняться к себе в комнату, чтобы переодеться, освежиться и отдохнуть с дороги, но навстречу выскочила Барбетта.

— Милорд граф ждет вас в гостиной, миледи, — произнесла она торопливо, теребя фартук. — Просил сразу же зайти к нему, как приедете. Что-то очень важное, миледи.

— Хорошо, — я кивнула служанке, — передайте милорду, что я переоденусь и приду к нему…

— Поднимайся сюда немедленно! — прогремело сверху.

— Лучше пойти, — шепнула мне Барбетта.

— Так и сделаю, — я улыбнулась ей, пытаясь приободрить, хотя поддержка сейчас нужна была мне.

Я вошла в гостиную, еще не зная, как буду встречена.

Муж сидел в кресле у камина, в домашних туфлях, что я приобрела, и читал какую- то замшелую книгу. Вернее, перелистывал, не читая. Подойдя к креслу, я остановилась, дожидаясь, пока он обратит на меня внимание. Де Конмор поднял голову и посмотрел на меня. Взгляд светло-серых глаз был жестким. Даже жестоким. Несколько томительных секунд я ждала хоть какого-то вопроса, а потом не выдержала:

— Добрый вечер, милорд. Как прошел ваш день?

— Благодарю, все было замечательно, — ответил он сквозь зубы. — А как ты провела день? Наверное, повеселилась в городе?

— Я ездила по делам.

— Охотно верю, — он захлопнул книгу и швырнул ее на столик, а потом вскочил и прошелся по комнате туда-сюда. Остановившись у елки, он щелкнул ногтем по грецкому ореху и сказал: — Мы же договорились, Бланш. Я доверился тебе, ты обещала сдержать слово, а сама нарушила его.

Все-таки, он узнал про потайную комнату. Я призвала себя к спокойствию, глубоко вздохнула и сказала:

— Хорошо, что вы заговорили об этом, милорд. Позвольте мне объяснить…

— Послушаем, что ты скажешь, — он повернулся ко мне, заложив руки за спину, и перекатываясь с пятки на носок.

— Все, что я сделала, было продиктовано одним лишь моим желанием помочь вам… — нет, я хотела сказать нечто совсем иное, но почему-то с языка сорвалась эта холодно-учтивая фраза. Я сразу поняла, что начало неудачное, потому что граф хлопнул ладонью по столешнице.

— Если ты сейчас же не станешь говорить по-человечески, я тебя прибью, — сказал он, так и кипя от ярости. — Слышать не желаю всей этой светской болтовни! — и он стремительно шагнул ко мне.

В любое другое время я бы испугалась, да и невозможно было не испугаться этого черного тролля — бородатого, разъяренного. Но сейчас, когда я узнала правду о его пагубном пристрастии, когда поспешила защитить его от Сильвани, разве могла я стерпеть подобную несправедливость? Почему он так разозлился из-за этой потайной комнаты? Подумаешь, я заглянула в нее! Не хотел, чтобы заглядывала, так не давал бы ключ. Да и что я там увидела, скажите на милость?

Поэтому я не попятилась и даже не попыталась закрыться рукой, а сказала с вызовом:

— Я знаю о вас всё и хочу помочь.

— Прямо-таки все!

— Почти все, — заговорила я торопливо, пока он не начал опять грозиться. — Ваша болезнь началась после гибели второй вашей жены, леди Эстер. Леди Эстер пыталась убить вас, подослала наемных убийц. Но вы спаслись, раскрыли ее планы, вы с ней поссорились, она умчалась в горы и погибла.

— Да ты настоящий шпион, леди Бланш! Сколько всего успела разузнать! Может, считаешь, что это я убил ее?

— Нет, — сказала я твердо. — Вы не могли этого сделать.

— Откуда такая уверенность? Ты ведь все вызнала у Барбетты. Мой предок убил трех своих жен. Чем я лучше него?

— Вы не такой, как ваш прадед. Я знаю. Но что же вы сделали своей рукой, Ален, раз считаете болезнь проклятьем? Расскажите, облегчите душу. Может, это поможет облегчить боль… которую вы носите в сердце.

Не знаю, что подействовало — или мои слова о том, что его тайна — вовсе не тайна, или то, что я назвала его по имени, но разговор наш перешел в другое русло. Я видела, как гнев де Конмора поутих, и поспешила закрепить свою маленькую победу:

— Ну же, Ален, откройтесь. Вам станет легче, если вы расскажете мне все. Ведь несмотря ни на что, я — ваша жена. Я дала клятву помогать вам, быть опорой и верной подругой… Что с вашей рукой?

Он кусал губы, словно боролся с самим собой, а потом решился:

— Ты права. Болезнь — это проклятье. Кара небес. За один проступок, который я совершил. И ничто не помогает, есть только одно средство, чтобы облегчить боль.

«Кушанье лотофагов», — сказала мысленно, но промолчала, потому что хотела узнать всю правду.

— Она ведь и правда хотела меня убить — Эстер, — сказал Ален так, будто каждое слово было ему, как иголка под кожу. — Подослала убийц, а я выжил. Приехал в Конмор, чтобы призвать ее к ответу. Она сначала все отрицала, а потом… Я дал ей пощечину, а она пожелала, чтобы у меня рука после этого отсохла. И уехала в горы.

Я пристально смотрела ему в лицо. Лгал ли он? Свидетелей той истории нет, и мне оставалось лишь верить мужу на слово. Но я была убеждена, что он откровенен со мной сейчас, и почувствовала нежность и жалость к нему. Конечно, он винил себя в смерти жены. Чувство вины, усиленное болью — это по-настоящему чудовищно.

— Чем же провинился каменный лебедь? — спросила я, робко погладив рукав мужнина камзола.

Ален быстро посмотрел на мою руку, но не отстранился

— Лебедь? — он невесело усмехнулся. — Да ничем. Эстер сказала, что никогда не любила меня, что ей противен наш брак, и что лебедь никогда не полетит в паре с вороном. С тех пор я ненавижу этих паршивых птиц. Они для меня — символ предательства, измены, смерти.

— Почему не рассказали мне обо всем сразу? — спросила я, не подумав, что не имею права так разговаривать с мужем на год.

— Зачем бы тебе знать об этом?

— Мы — муж и жена. Какие секреты могут быть между нами?

— Зато ты — удивительно откровенна, не так ли? — спросил он снова грозно, и я сразу присмирела. — Ты пойми, я не против, чтобы был этот парень, Оуэн, но не надо встречаться с ним на виду у всех. Я просил вести себя достойно графини де Конмор, и ты это обещала. Бланш… — он на мгновение закрыл глаза, а потом посмотрел прямо на меня, — я не потерплю измен в течение этого года и не потерплю отпрысков Оуэна под своей фамилией.

— Что?! — я не могла поверить тому, что услышала.

Так дело не в потайной комнате, а… в Реджи?!

Как будто за все добрые намерения мне отвесили оплеуху. Обидно, больно, низко!

— Я не потерплю, чтобы меня называли рогоносцем, — сказал граф с оскорбительным намеком.

— Если вы о Реджи, то наша встреча была…

— Чистой случайностью, я знаю, — сказал он саркастическим тоном.

— Но это правда, — кажется, я покраснела, как рак, от таких чудовищных обвинений. — И вы сами подпитываете эти слухи! Ведь это вы приняли Реджи на службу и поручили присматривать за мной!

— Надеюсь, мы друг друга поняли, — сказал он холодно. — Будь добра, передай мне ключ.

Пол поплыл под моими ногами и в горле пересохло. Я была вынуждена прокашляться, прежде чем говорить.

— Прошу прощения, я оставила его в комнате, милорд, — сказала я, стараясь говорить небрежно.

— Ты же говорила, что всегда носишь при себе?

— Я боялась, что могу потерять его в Ренне, — соврала я, — но если вам угодно, то сейчас принесу.

— Угодно, — кивнул он. — Принеси.

Повернувшись к нему спиной, я пошла к лестнице. Здесь было полутемно, и я придерживалась рукой за стену. Я получила недолгую отсрочку, но невозможно тянуть дальше. Граф должен получить ключ и опять пойдет в потайную комнату, примет яд, переданный ему Сильвани. Разве я могу позволить это? Даже после нелепых и обидных подозрений… Я и Реджи!.. Поверит ли Ален мне сейчас, если я расскажу о губительном свойстве «прославляемого лекарства»?

Мое бедное сердце так и заходилось болезненными толчками, а я, поглощенная тревожными мыслями, не заметила ничьего приближения, и только когда сильные руки толкнули меня в спину, я вернулась на землю.

Вернее, разум мой вернулся, а тело, наоборот, потеряло опору. Мне оставалось только закричать, когда я налетела на перила, каким-то чудом не перекувырнулась через них, а потом покатилась по ступеням.

49

Мягкие ковры смягчили удар, да и мне удалось свернуться клубочком и уберечь голову. Но я все равно свалилась до самого основания лестницы, больно ударившись коленом о полку для сапог. На мой крик из кухни выскочили слуги, но быстрее всех оказался граф. Он слетел по ступеням едва ли не быстрее меня и встал рядом со мной на одно колено.

— Ты цела?! — голос его дрожал, и я подумала, что очень странно наблюдать подобное участие от моего мужа.

— Почти, — ответила я, пытаясь подняться.

Граф тут же поддержал меня, подставляя плечо.

— Удивительно, как я не развалилась на куски, слетев с такой высоты, — пошутила я, с внутренним содроганием посмотрев на лестницу, по которой скатилась. — Это доказывает одно — вовсе я не фарфоровая статуэтка, как пыталась уверить меня матушка.

— С миледи все в порядке? — робко осведомилась Барбетта, опасаясь подходить слишком близко.

— Конечно, нет! — заорал на нее де Конмор. — Немедленно отправьте за доктором!

— Не надо доктора, — воспротивилась я. — Ничего не сломано, я удачно упала… Только колено, кажется, разбито…

— Как, вообще, ты упала?!

— Ах, я такая неловкая…

Граф не услышал меня, он увидел Пеле и крикнул, чтобы тот донес меня до спальни. Слуга подхватил меня на руки, невзирая на мои протесты, и в два счета утащил наверх. Мой муж не отставал ни на шаг, а за ним спешила Барбетта, ужа приготовившая бинты и мази.

— Зачем ты притащила свои зелья?! — напустился на нее граф. — Я сказал, чтобы привели доктора!

— Не надо доктора! — воспротивилась я. — Со мной все хорошо, милорд. А с разбитым коленом справится любая девчонка. Тем более — госпожа Барбетта.

— Отойдите, милорд, — потеснила графа служанка, и тот послушно отступил от постели, на которую уложил меня Пеле. — И вообще, вам лучше выйти, — она выразительно посмотрела на мужчин.

— Пеле, выйди, — велел де Конмор, и слуга послушно покинул комнату. — Как ты могла упасть, Бланш?!

Ему все не давало покоя мое падение. Пожалуй, я не видела его таким бешеным с той самой ночи, когда он швырялся стулом. И он совершенно забыл про ключ, за которым меня отправил.

— Может, это — проклятье, настигающее жен де Конморов? — сделала я еще одну попытку пошутить.

— Не смешно! — отрезал граф, и я замолчала.

Барбетта наложила целебную мазь и повязку на мое колено, и все это врем граф стоял рядом, внимательно наблюдая за каждым действием служанки. Я чувствовала себя крайне неловко под его пристальным взглядом, но было бы глупым просить мужа выйти. Это могло насторожить Барбетту. Когда перевязка закончилась, Ален без особых церемоний выпроводил служанку вон и плотно закрыл двери.

— Как ты? — спросил он, присаживаясь на край кровати, и подтянул повыше мой спущенный до щиколотки чулок.

— Слава богу, со мной все в порядке, — сказала я, стараясь улыбаться повеселее, хотя это было нелегко — губы мои дрожали. — Хотя кто-то постарался, чтобы это было не так.

— Постарался? Ты о чем? — он придвинулся ко мне близко-близко. — Ты это о чем, Бланш?

— Не сама я упала с лестницы, милорд. Кто-то нежно меня подтолкнул.

Я рассказала обо всем, стараясь не упустить ни малейшей детали, но к сожалению, деталей было мало. Граф слушал меня очень внимательно и все больше мрачнел.

— Мне кажется, тот, кто толкнул, был невысокого роста, — закончила я. — Потому что он толкнул меня пониже лопаток.

— Я обязательно дознаюсь, кто на это осмелился, — процедил Ален сквозь зубы. — А ты… Будь осторожнее, Бланш, очень тебя прошу.

Рука его все еще лежала на моей лодыжке, и в этот самый момент я почувствовала, как его ладонь медленно поползла вверх, лаская меня еле заметными, легкими прикосновениями.

Мы замолчали, глядя друг другу в глаза, и сердце мое забилось в безумном темпе.

Мужская ладонь миновала повязку и скользнула выше, поднимая подол платья, и вот уже крепкие мужские пальцы сжали мое бедро, а потом граф отдернул руку и вскочил. Я думала, он сейчас обратится в бегство, так стремительно бросился Ален прочь от кровати к двери, но на полпути он вернулся.

— Ты позволяешь всем мужчинам вот так забираться к тебе под юбку? — спросил он обвиняющее.

Он был зол, глаза его потемнели, но я поняла, что злость была направлена не на меня. Он злился на себя — за слабость, которую себе позволил.

— Нет, милорд, не всем, — ответила я кротко. — Только мужу. А что? Вас что-то беспокоит?

— Главное, что это не беспокоит тебя, — проворчал он досадливо и вышел из спальни.

Я откинулась на подушки, задумчиво глядя на дверь, за которой скрылся мой муж. Он позабыл потребовать у меня ключ, и я была несказанно этому рада. Теперь хранение ключа приобрело для меня совсем иное значение. Я должна оберегать ключ не от посторонних, а от самого хозяина. Только так я смогу спасти его, отвадить от дьявольского зелья Сильвани.

А в том, что в моем падении виновен именно помощник аптекаря — я не сомневалась. Но сам он вряд ли смог появиться в Конморе (разве что преуспел в черной магии и научился переноситься на расстояния со скоростью мысли?), значит, здесь был… его сообщник.

Должна ли я сказать об этом графу?.. Алену?..

Не подставит ли это его самого под удар?

В какой-то момент я поняла, что гораздо больше беспокоюсь о муже, чем о себе.

И мысли мои потекли в иное русло.

Не слишком ли много я беру на себя? И только ли природное милосердие — причина моего участия в судьбе графа де Конмора?

Когда же он понравился мне настолько, что я пожелала не только его поцелуев, но и его самого? Во время первого нашего поцелуя в Ренне? Нет, если бы Ален не нравился мне тогда, я бы не стала целовать его сама. Неужели, он понравился мне с первого взгляда? Неужели это… любовь? Сердце мое сладко ёкнуло. Вот так — с первого взгляда? И чтобы голова кружилась, в глазах темнело, а сердце готово было выскочить из груди? Так бывает?

Я вздохнула. Нет, так не должно быть.

— Ты всего лишь жена на год, — напомнила я себе, произнеся эти слова вслух, чтобы лучше их прочувствовать. — На год, а потом все закончится. Он женится на даме Анж, а ты получишь отступные и вернешься в Ренн.

Подумала и добавила шепотом:

— Если до этого господин Сильвани не расправится с тобой.

50

Но козни Сильвани не охладили моего пыла по встрече нового года, только чувствовала себя, как будто меня побили паками, и спускаться по лестницам предпочитала боком, прижавшись спиной к стене и постоянно оглядываясь. Нет, я не рассказала графу о своих подозрениях относительно помощника аптекаря, потому что не знала, как начать (а вернее — продолжить) разговор, начатый в гостиной у елки.

История, рассказанная графом о леди Эстер, смутила меня. Должна ли я верить графу? Да, он показался мне искренним, но я знаю его так мало…

Я постаралась заглушить тревоги домашними хлопотами.

Как и предсказывала Барбетта, хозяин замка остался встречать новый год в Конморе. Я приложила все силы, чтобы праздничный вечер получился по-настоящему праздничным. Мы разошлись спать после полуночи, а наутро нового года я вскочила с петухами, чтобы положить подарки под елку. Новогодние подношения должны быть приятным сюрпризом!

Я так увлеченно возилась со свертками, которые украсила цветами из лент, что заметила появление мужа лишь тогда, когда он остановился рядом.

— Чем это ты занята? — спросил он.

Едва не выронив подарок для Барбетты, я тихо засмеялась:

— Ну и напугали вы меня, милорд!

— А ты делала здесь что-то недозволенное?

— Нет, милорд. Всего лишь раскладывала подарки.

— Подарки?

— Вот этот справа — ваш, — указала я пальцем. — Это всего лишь безделушка, простите. Я не успела приготовить подарок сама. Но надеюсь, что вам понравится.

— Подарок для меня? — казалось, он не мог понять моих слов.

— Подарок для вас, — подтвердила я, прохромала к елке и взяла увесистый сверток из парчовой ткани — синей с серебром.

Но мой муж даже попятился, как будто я предложила ему змею.

— Лучше я посмотрю его… потом… — сказал он.

— Позовите с собой Гюнебрет, — сказала я, ставя подарок обратно. — И Барбетту с Пеле. Я хочу, чтобы все были счастливы в новом году, а значит, надо начать его с приятного. А что может быть приятней подарков?

— Я бы поспорил, — пробормотал граф и громко добавил: — Пойдем-ка, провожу тебя до твоей комнаты. Кто знает, откуда ты решишь упасть в следующий раз.

Торжественное вручение подарков я устроила перед завтраком.

Раньше мы с матушкой и сестрами целый год тайком друг от друга готовили подарки к Новому году. Это были рукодельные вещички, не требующие денежных затрат, но какую радость они доставляли нам! Сейчас же все было наоборот — подарки, что я приготовила, были изысканными и дорогими, но те, кому полагалось их получить, смотрели на меня не слишком радостно. Я бы даже сказала — вовсе не радостно. Граф и Пеле — насторожено, Бамбри — хмуро, Барбетта — с удивлением.

— Милорд, это для вас! — объявила я, и мой муж осторожно потянул серебристый шнурок.

Остальные наблюдали за ним в напряженном молчании, как будто граф тянул за хвост ядовитого гада.

Внутри обнаружился сундук-ковчежец, на стенках которого были изображены рыцари конные и пешие.

— Очень красиво, благодарю, — сказал граф, даже не делая попытки открыть ковчежец.

— Откройте его, — посоветовала я.

Он открыл, но внутри было пусто.

— Там какой-то секрет? — спросил де Конмор и осекся.

От шкатулки исходил пряный аромат, и стоило открыть крышку — как запахло праздниками, радостью и повеяло теплом.

— Колдовство… — прошептала Барбетта.

— Ну что вы, никакого колдовства, — я даже засмеялась. — Я положила за внутреннюю обивку палочку корицы. Теперь что бы вы ни хранили в этом ковчежце, все будет напитываться приятным ароматом. А когда откроете — сразу вспомните новогодние праздники и тепло домашнего очага.

«И меня», — добавила я мысленно.

— Очень оригинально, — пробормотал граф.

— А это тебе, Гюнебрет, — я передала падчерице длинный узкий сверток. — К сожалению, я не знаю, что тебе может понравиться, но Барбетта говорила, что отец дарил тебе охотничью собаку, поэтому я подумала…

Бамбри застыла, как вкопанная, держа подарок и даже не пытаясь его развернуть.

— Ну же, — подтолкнул ее граф. — Посмотри, что там.

Руки у девушки дрожали, когда она развязывала ленту. Ткань обертки упала на пол, и вот уже Гюнебрет осторожно открывает крышку узкого футляра из синего бархата.

— Это кинжал королевы охоты, — пояснила я. — Он не перерубит гвоздя, но очень красив.

Подобным кинжалом признанная королева охоты давала знак покончить с раненой дичью. На клинке были выгравированы изображения лисы и фазана — очень тонко, так что каждое перышко и каждая шерстинка были видны. Я никогда не была на охоте, но даже мне понравилась эта изящная и опасная вещичка. Но Бамбри словно потеряла дар речи.

— Прекрасный подарок, — попытался поддержать меня граф. — Бамбри с ума сходит по охоте. Правда, королевой ее ни разу не признавали…

Швырнув футляр с кинжалом, Бамбри опрометью бросилась наверх. Так и не сказав ни слова.

— Наверное, я не угадала с подарком, — пробормотала я, подбирая брошенные вещи.

Граф промолчал, а Барбета и Пеле переглянулись.

— Что ж! — я постаралась улыбнуться. — Мне надо получше узнать Гюнебрет, чтобы не ошибиться в следующий раз. А это — подарок для вас, госпожа Барбетта.

— Для меня?!

— Для вас, моя милая госпожа Барбетта. Если бы не вы, я никогда бы не справилась с таким огромным замком, — я почти насильно заставила ее взять подарок. Добрая женщина отказывалась, краснела и бледнела, и уверяла, что ей достаточно жалованья, и она не ищет никаких дополнительных милостей.

С огромным трудом мне удалось убедить ее принять подарок.

Я приобрела для служанки сундучок с зеркалом, встроенным под крышку, и с удовольствием наблюдала, как она разворачивала подарок и ахала, восхищаясь тонкой работой резчика.

— И для вас, господин Пеле, — я взяла еще один сверток из-под елки. — Вы служите милорду верой и правдой, поэтому примите это от нас обоих — на долгую, прекрасную память.

Прежде, чем протянуть руку за подарком, Пеле сначала вопросительно взглянул на хозяина. Граф кивнул, разрешая. Для Пеле был приготовлен добротный кожаный кошелек, в который я положила новенький золотой. Слуга поблагодарил меня, но я видела, что он больше озадачен, чем обрадован, и вертел кошелек в руках, не решаясь прикрепить его к поясу.

— Для остальных я купила подарки, которые каждому пригодятся, — сказала я, указывая на груду свертков, на полу под елкой. — Для женщин — в голубой обертке, для мужчин — в красной. Госпожа Барбетта, попросите всех слуг пройти в гостиную.

— Вы слишком добры, миледи, — покачала головой Барбетта, но отправилась выполнять мою просьбу.

Пеле тоже ретировался, и мы остались с графом наедине.

— Получился настоящий праздник, — сказал граф неловко.

— О да, — согласилась я, — и все разбежались, как будто увидели привидение.

— Это не так.

— Спасибо, что пытаетесь меня подбодрить, милорд, — сказала я, поправляя игрушку на елке.

— Это тебе спасибо. Ты так стараешься преобразить этот дом…

— Вам не нравится? — оглянулась я с беспокойством.

— Нравится, — тут же ответил он, но потом подергал себя за бороду и добавил: — Хотя это иногда пугает.

— Пугает? Почему, милорд?

Он молчал довольно долго, и лицо его приобретало какое-то непонятное — мучительно-печальное выражение, отчего мне становилось все тревожнее и тревожнее. Потом он сказал:

— Все это похоже на сон. И становится страшно проснуться.

Забрав подарок, он удалился, оставив меня с неровно бьющимся сердцем. Слова его вселяли надежду и заставляли мечтать. Хотя… о чем мечтать? Бумаги о разводе подписаны, невеста Милисент только и ждет конца года, чтобы увериться, что проклятья жен де Конморов не существует. А если бы свернула себе шею, падая с лестницы… Посчитала бы Милисент это сбывшимся проклятием? И отказала бы графу?..

Усилием воли я заставила себя не тревожиться понапрасну. Мне надо думать о себе, а не о чаяниях графской невесты. И потом — сейчас новый год! Не время тягостным раздумьям!

В гостиную робко принялись входить слуги, подталкиваемые Барбеттой. Я произнесла маленькую речь, поздравив всех с наступившим новым годом, сказала, что в честь праздника все разрешены от работ (кроме самых необходимых), и что вечером можно накрыть праздничный стол для всех слуг, а мы — я, Бамбри и граф, справимся с ужином своими силами.

Слуги разобрали подарки и остались довольны — безо всяких сомнений. Они подходили, благодарили и удалялись, перешептываясь между собой. Как видно, раньше и их не слишком баловали по праздникам. Умиротворение новогодних праздников охватило всех. Пеле все же привесил кошелек к поясу, а Барбетта подошла ко мне, чтобы поблагодарить еще раз за такой дорогой подарок. Я прервала ее благодарности, расцеловав в обе щеки, и она растрогалась до слез.

Но оставалась Бамбри. Невозможная, злая Бамбри, которая никак не желала мира между нами.

51

Тщетно прождав до обеда и не дождавшись к столу графскую дочку, я решила наведаться к ней сама. Я постучала в двери ее спальни, но не дождалась ответа. Толкнув двери, я осторожно заглянула в комнату. Полог над кроватью приподнялся, и из-под него выглянула Бамбри. Увидев меня, она так и скривилась.

— Зачем пришла? Не нужны мне твои подарки! Можешь оставить эту зубочистку себе. Она только и нужна, что выковыривать тесто из-под ногтей. Повариха!

Сделав вид, что меня ничуть не задели ее колкости, я присела на край кровати. В руках у меня была хрустальная вазочка с шоколадными конфетами, и Бамбри тотчас стрельнула на нее глазами.

— Скучаешь? — спросила я с самым невинным видом.

— Только ты не скучаешь зимой, как я погляжу, — огрызнулась Бамбри. — И то верно — в компании сковородок и кастрюль не соскучишься!

— А мы с сестрами любили играть в разные игры. Тогда зимние вечера не кажутся такими долгими.

— Вот и играй в бирюльки с кем хочешь!

— Но мы играли не в бирюльки, — сказала я таинственно и достала из поясной сумочки колоду карт, которую захватила из дома как раз для того, чтобы коротать вечера.

— Ты умеешь играть в карты? — я поставила вазочку с конфетами на постель, и Бамбри невольно проследила за ней глазами.

— Не умею, и не хочу твои проклятые карты! — девушка ожесточенно помотала лохматой головой.

Но я несколькими движениями ловко перетасовала карты, держа картинками в ее сторону, потом развернула веером и свернула, а потом сняла половину колоды кончиками пальцев — как фокусник на ярмарке, и взгляд Бамбри переместился на румяных пажей, суровых королей и прекрасных дам, которые так и мелькали в моих руках. Эта нехитрая забава напомнила мне дом — когда-то мы с сестрами так же хвалились друг перед другом, кто лучше научился показывать карточные фокусы, а матушка хотя и ворчала, что мы заняты совсем не тем, чем следует, все же подсаживалась к нам, чтобы помочь разложить пасьянс или поучаствовать в перекрестной игре.

— Карты — это та же охота, — сказала я, — надо быть внимательной, уметь читать карточные знаки, как следы, и ставить ловушки.

— Как это? — спросила Бамбри словно против воли.

— Хочешь, научу?

— Играть в карты нельзя, — сказала она неуверенно.

— А мы никому не скажем, — пообещала я.

Она подумала, а потом хохотнула:

— Хочу, учи. Отец Дилан подавится, когда узнает об этом.

Я пропустила мимо ушей ее грубые слова и сдала карты.

Игра ее заинтересовала, и вскоре мы сидели на кровати, поджав ноги, и вовсю бились бумажными королями и валетами. Ставками были шоколадные конфеты.

Бамбри играла азартно, сердясь на проигрыши и бурно выражая радость, когда ей удавалось побеждать.

Мы так увлеклись, что не услышали, как в комнату зашел граф.

— Что это вы делаете? — спросил он.

— Играем в карты, — ответила я, глядя на него через плечо. — Не хотите ли присоединиться к нам?

— Вообще-то, церковь запрещает такие игры, — заметил он.

— Но мы играем на конфеты! — Бамбри подняла вазочку с конфетами.

— Не настаивай, — сказала я невинно, — твой отец просто боится проиграть.

— Боюсь проиграть? — рассмеялся он. — А ты мнишь себя великим игроком?

— Спорим… на пять конфет, что я выиграю у вас три партии подряд? — забросила я крючок с наживкой, и Ален попался.

— Раздавай, — велел он, усаживаясь на кровать.

Бамбри захлопала в ладоши.

Граф взял карты и развернул перед собой веером, как мы с Бамбри, с той лишь разницей, что когда ему нужно было биться, он укладывал карты крапом вверх и безошибочно выбирал нужную. Что-то неуловимо новое появилось в нем. Что-то мальчишеское, задорное. Я то и дело посматривала на его правую руку. Она не выглядела пораженной болезнью, но граф жаловался на ужасную боль. Что же это за боль, которую не может вытерпеть человек, закаленный в сражениях?

Игра затянулась на целый час. Бамбри позабыла о неприязни ко мне и издавала оглушительный боевой клич всякий раз, когда ей удавалось победить отца, хотя я сильно подозревала, что он поддается. Граф тоже казался довольным — посмеивался и даже шутил, посматривая на меня как-то особенно. Я сидела, словно на иголках, гадая, что бы означали эти взгляды. Узнал ли он о моем вторжении в тайную комнату, или…

— Ты выиграл все конфеты, — в конце концов рассердилась Бамбри, бросая карты. — И как играть дальше?!

— Согласен отдать их тебе, — расщедрился граф.

— Это будет милосердно с вашей стороны, — сказала я с улыбкой.

— Ты все равно не любишь сладкое, — с готовностью согласилась и Бамбри, протягивая руку, чтобы забрать шоколад.

Но отец проворно выхватил вазочку.

— Отдам, но с одним условием, — сказал он.

— С каким еще условием?! — возмутилась Бамбри.

— Я съем одну конфету…

— Конечно, забирай любую! — Бамбри опять протянула руку.

Но граф не отдал ей вазочку, а посмотрел на меня:

— Только пусть Бланш выберет ее для меня.

— Выбирай! — немедленно потребовала Бамбри.

— Возьмите ликерную, — посоветовала я. — В ней сладость шоколада уравновешена горечью вишневого ликера. Такие конфеты особенно нравятся мужчинам, потому что в них нет приторности.

— Какая из них с ликером? — спросил Ален. — Вот эта, круглая?

— Нет, вот эта, — я указала на конфету в виде ромба.

— Ну-ка, возьми ее, — велел граф.

— Разве вы сами не в силах взять? — удивилась я.

— Возьми, — повторил он. — Иначе не отдам остальные конфеты.

Бамбри возмущенно завопила, и я поспешила взять конфету с ликером, не понимая, что за странную игру затеял мой муж. После того, как конфета оказалась у меня в руках, Бамбри завладела заветной вазочкой и приступила к уничтожению сладостей.

— А я хочу получить свой выигрыш, — сказал граф, не сводя с меня глаз. — ну же, Бланш, отдай мою конфету.

— Возьмите, милорд, — я протянула ее на раскрытой ладони.

Граф наклонился и взял конфету губами, слегка задев мою ладонь.

Бамбри замерла, прекратив даже жевать — щеки у нее были раздуты, как у хомяка. Она переводила настороженный взгляд с меня на отца и обратно. Я тоже была поражена. Поражена, смущена, а по спине пробежал холодок. Вот так? Со мной? При дочери?..

— Пожалуй, я пойду, — я спрыгнула с кровати, краснея до ушей, — вспомнила, что мне надо заглянуть в кухню, ведь сегодня мы сами готовим себе ужин. Думаю, никто не возражает против холодного мяса и яблочного пирога?

— Это была самая вкусная конфета в моей жизни! — весело крикнул граф мне вслед, когда я убегала вон из комнаты с трусостью, достойной самого трусливого зайца, и настолько быстро, насколько могла после кувыркания по ступеням.

52

Напрасно я боялась, что граф будет искать со мной встреч после случая с конфетой. С самого утра следующего дня он занялся делами замка, и слуги летали, как пчелы, выполняя его приказания.

Воспользовавшись этим, я решила наведаться в Ренн, чтобы кое-кого повидать. Тем более что из Конмора отправились повозки, груженные бочками. Для меня приготовили легкие сани, и возница, весело насвистывая, направил их вслед за обозом. Так я могла не бояться козней Сильвани, и чувствовала себя увереннее.

Пока бочки выгружали возле графского дома, я приказала отвезти меня на ту улицу, где жила раньше с матушкой и сестрами. Но интересовал меня совсем не наш прежний дом.

— Подождите меня здесь, — попросила я возницу, указывая на дом Вильямины. — Я постараюсь долго не задерживаться.

— Как прикажете, миледи, — ответил слуга, послушно останавливая лошадей.

Вильямина явно ждала гостей. Она принарядилась, намотав вокруг головы алую ткань и выпустив один конец на плечо.

— Приехала? — хохотнула она. — Я же говорила, что приедешь!

— Вы были правы, госпожа, — ответила я вежливо. — И вы, наверняка, знаете, для чего я приехала. Что вы сказали милорду? Что может излечить его от болезни? Я видела браслет у него на руке…

— Браслет! — прорицательница покривилась. — Этому болвану непременно нужно какое-то средство, чтобы излечиться!

— И он его нашел. Только оно не спасает, а губит, и он это знает, но уже не может переносить боль. Откройте его тайну, я хочу помочь.

— Никакого средства от болезни нет, — сказала Вильямина поучительно.

— Нет?!

— Есть только человеческие страхи, — сказала она с досадой и постучала себя по лбу пальцем. — Человеческие страхи, пустившие корни.

— Я… не понимаю.

— Не заставляй меня думать, что ты такая же глупая, как этот болван! Никакое лекарство или средство его не излечит, потому что болезнь у него в голове. Это все его мысли, его терзания. Но он не хочет избавляться от них, а ищет средство! Безнадежный олух!

Несколько секунд я осмысливала то, что поведала старуха.

— Вы хотите сказать, — медленно проговорила я, — что на самом деле болезни нет…

— И не было, — поддакнула Вильямина.

— Он здоров, но наказывает себя за смерть, в которой невиновен…

— Он так благороден, — закатила глаза старуха. — Я не могла объяснить ему то, что ты поняла сейчас, поэтому дала браслет и сказала, что когда найдется та, которая добровольно и с радостью согласится взять на себя его боль, он вылечится.

— Вы солгали ему?

— Он ждал этой лжи, — старуха философски пожала плечами.

— Благодарю вас, — я положила на стол две золотые монеты, и Вильямина сцапала их, как синица червяка. — Теперь я знаю, что делать.

— Может, хочешь, чтобы я тебе погадала? — предложила прорицательница.

— Нет, благодарю, — поспешно отказалась я.

— Тогда прими совет, — она развалилась в кресле, в котором сидела подперев рукой голову и разглядывая меня, словно решая — какой совет из тысячи ей известных, мне подойдет. — Любовь — это прекрасная игра, но главное не заиграться в нее. А то можно и голову потерять. Трудновато будет жить без головы.

Кровь бросилась мне в лицо, и я, пробормотав слова прощания, вышла из дома гадалки.

В замок я возвращалась, как на крыльях. Возница подгонял лошадей, солнце заливало светом белоснежные равнины, и мне казалось, что при известном усердии можно преодолеть все трудности. А любовь… Что ж, не у всех всё складывается так, как желается. Можно обозлиться на весь мир, а можно попытаться сделать добро тому, кто недосягаем для тебя по каким-то причинам. Это я сейчас и собиралась претворить в жизнь.

Едва я вошла, сбивая с башмаков налипший снег, как услышала вопли и плач, и похолодела, представляя самое страшное, потому что плакала Бамбри. Я промчалась по великолепным коврам, даже не успев разуться и снять накидку, взлетела по лестнице. Навстречу мне попалась Барбетта с глазами, полными ужаса.

— Что случилось?! — я схватила ее за передник, останавливая, потому что она так и порывалась куда-то бежать. — Что-то с милордом?!

— И с милордом, и с бедняжкой Бамбри… Я за отцом Диланом…

Она собиралась бежать за священником! В моих мыслях тут же промелькнули тысяча самых страшных картин, и я бросилась мимо служанки в оружейную комнату, откуда доносились рыдания Бамбри. Воображение нарисовало мне умирающего Алена, и сама готова была закричать от отчаяния, что так поздно узнала о пагубном зелье, убившем его.

Дорогу мне преградил Пеле бледный, как смерть, и это еще больше уверило меня, что произошло несчастье.

— Пустите меня! — закричала я, когда Пеле схватил меня за локоть.

— Лучше бы вам туда не ходить, миледи, — сказал слуга торопливо.

— Немедленно отпусти! — бросила я ему в лицо: и он разжал пальцы.

Вбежав в комнату, я остановилась, как вкопанная, на мгновение потеряв дар речи.

Господин граф — живой и здоровый — стоял у ведерка розгами, достав одну и рассекая ею воздух, проверяя на гибкость, а две дюжих служанки удерживали Бамбри, лежащую вдоль скамьи — одна за плечи, другая за ноги. Штаны графской дочери были приспущены, а сама она хлюпала носом и умоляла отца простить ее.

Увидев меня, де Конмор нахмурился:

— Уходи, Бланш.

— Что это вы задумали?!. - я с ужасом смотрела на залитое слезами лицо Бамбри. Правая щека ее алела, как от пощечины. — В чем она провинилась, что вы решили наказать ее так жестоко?!

— Не твое дело, — отрезал граф. — Уходи.

— Нет, я не могу уйти, — я встала между мужем и лавкой. — Объясните, за что вы собираетесь ее наказать?! Тот случай со снежками давно забыт, мы уже помирились!

— Есть кое-что кроме снежков, — сказал граф, помахивая прутом.

— Что же? — спросила я неосторожно.

— Это — не твое дело.

— Мое! — сказала я твердо, даже не попятившись. — Я — ваша жена и отвечаю также за вашу дочь, за мою падчерицу! Поэтому требую ответа! Или вы скажете, за что собираетесь наказывать Гюнебрет или… — что там «или» я не успела придумать и замолчала, лихорадочно соображая, как остановить разъяренного мужа. А то, что он был уже на пределе — не было сомнений.

— Глупое бабье, — процедил Ален в сторону, а потом сказал: — Это она столкнула тебя с лестницы.

53

— Что?! — пискнула я.

— Довольна? — муж сдвинул меня в сторону, делая шаг к лавке.

— Подождите! — я снова встала между ним и Бамбри. — Прошу, милорд, отмените наказание.

— Пошла вон. Если не хочешь, чтобы выпорол тебя вместе с ней, — и он уже не отодвинул, а оттолкнул меня в сторону.

Едва не упав, я остановилась, заламывая пальцы. Можно было догадаться, что Сильвани не покусился бы на меня, несмотря на угрозы — он всего лишь простолюдин, хотя и с деньгами, и покуситься на благородную даму… да еще жену графа… Это было бы слишком дерзко и глупо для него. А вот Бамбри возненавидела меня с первого дня. Но кто не возненавидел бы мачеху, которая почти твоя ровесница и начала хозяйничать в замке, меняя привычную жизнь?

И как можно быть настолько безжалостным, чтобы пороть собственную дочь?! А вдруг… вдруг дьявольское снадобье уже помрачило разум моего мужа? Если он решил наказать единственную дочь, то что сделает с женой, от которой намерен избавиться по истечении года?..

Бамбри отчаянно завизжала, и это придало мне сил и решимости. Я бросилась наперерез и встала перед мужем.

— Пошла… — начал он, но я приподнялась на цыпочки и схватила его лицо в ладони.

— Ален, пожалуйста… — залепетала я, — ради всего, что вам дорого…

Он не ударил меня тут же — и это было хорошим знаком. Я смотрела в серые льдинки-глаза, моля взглядом о снисхождении. Наверное, я заплакала, потому что граф поднял руку и коснулся моей щеки, словно стирая слезу.

— Пожалуйста… — я почти шептала. — Ради моего доброго к вам отношения… Вы не можете быть так жестоки…

— Она хотела тебе навредить, — сказал он, но холода в глазах стало меньше. — Ты не понимаешь? Я забочусь о тебе.

— Понимаю, — я по-прежнему не отпускала его лица, а он не пытался отстраниться. — Но умоляю вас проявить свою заботу не таким образом, а по-другому…

— Чего ты хочешь? — спросил он жестко, и брови его опять поползли к переносице.

Краем глаза я видела, как Бамбри вырвалась из рук служанок (впрочем, те не слишком ее удерживали) и пролетела к выходу в одно мгновение, и граф тоже это заметил.

Предупреждая следующий его шаг — а он собирался броситься следом за дочерью, я обхватила мужа за шею и прижалась губами к его губам. Я понятия не имела, как отнесется мой муж к такому явному бесстыдству, да еще на глазах у слуг, но вот его губы дрогнули, отвечая, а сам он обнял меня за талию, притягивая к себе поближе. Это не делало мне чести, но я забыла и о глазеющих слугах, и о дочке графа, и помнила лишь о мужчине, который держал меня в объятиях. Словно повинуясь волшебной силе, руки мои сами скользнули на его затылок. Волосы были жесткими, но мне доставляло несказанное удовольствие гладить их, перебирать густые пряди. Теперь уже не надо было бояться, что граф оттолкнет меня, не пожелав поцелуя — он сам целовал меня с такой страстью, что от его крепких поцелуев голова у меня закружилась, как от вина. Дыхание мое сбилось, и чтобы глотнуть немного воздуха, я запрокинула голову. В ту же секунду граф впился поцелуем мне в горло, а я только тихо ахнула, захваченная новыми ощущениями. Это было странно, и вызывало трепет и волнение. Страшно? Нет, скорее приятно… Я закрыла глаза, уже сама подставляя шею для поцелуев, мечтая, чтобы это продлилось как можно дольше… Мечтая и желая чего-то большего… Чтобы навсегда…

Рука графа переместилась с моей талии ниже, беззастенчиво погладила меня по бедру, сжала, а потом он прижался ко мне весьма недвусмысленным образом. Что- то твердое уперлось мне в живот, и от этого стало и страшно, и восхитительно одновременно.

Графу было неловко действовать одной рукой — он схватил меня за плечо, потом за грудь, потом за затылок, снова впиваясь ненасытным поцелуем в губы.

В какой-то момент разум мой все же возобладал над желаниями, я вспомнила, где нахожусь, и зашептала между поцелуями:

— На нас смотрят, милорд…

Граф оторвался от меня не сразу.

Я уперлась ладонями ему в грудь, напоминая тем самым, что в комнате мы не одни и уже попрали все правила приличия. Тяжело дыша и судорожно сглатывая, мой муж освободил меня из объятий.

Смущенно поправляя растрепанную прическу, я огляделась и обнаружила, что в оружейной мы совсем одни. Я даже не заметила, в какой момент слуги покинули комнату, предусмотрительно прикрыв за собой дверь.

— Тут никого нет, — сказал Ален, хватая меня за талию. — Какого черта ты меня остановила?! И какого черта нарушаешь договор?

— Но вы нарушили его первым, и несколько раз, — напомнила я.

— И собираюсь нарушить его по всем пунктам, — заверил он и, продолжая обнимать за талию, потащил меня в коридор, а там принялся пинком распахивать каждую дверь, ругаясь вполголоса всякий раз, когда дверь ударяла о стену от его удара.

После третьего пинка я осмелилась спросить:

— Вы кого-то ищете, милорд?

— Кровать. Я ищу хоть одну кровать в этом доме! — ответил он.

Все спальные комнаты на втором этаже, — коротко заметила я. — А мы сейчас на четвертом.

— Ты права, — и он потащил меня к лестнице.

— Это не слишком разумно… — я попыталась я остановить его, трепеща от страха и волнения, что сейчас наш брак «для вида» может стать самым настоящим браком.

— Это самое разумное, что я собираюсь сделать, — отрезал он, и я замолчала.

Кто бы подсказал мне — как поступить? Что послушать? Сладко дрожащее сердце или разум, бьющий во все колокола?

Не успели мы спуститься на третий этаж, как снизу через перила показалась и исчезла рыжая голова Пеле. Потом он снова выглянул, и вид у него был смущенный и виноватый.

— Что у тебя? — спросил Ален крайне нелюбезно.

— Прошу прощения, я не осмелился бы вас побеспокоить..

— Говори, не тяни! Видишь, я хочу провести время с женой.

— Принесли письмо…

— Прочитаю потом.

Граф хотел пройти мимо Пеле, но тот показал послание, которое до этого прятал за спиной:

— На нем королевская печать.

— Как некстати, черт! — ругнулся граф. — Дай мне минутку, Бланш. Ломай печать, Пеле, чего ждешь?

Печать была сломана, Пеле развернул послание, чтобы граф мог прочесть. Он читал и мрачнел все больше.

— Король в десяти милях отсюда, ждет меня, — буркнул он. — Я должен ехать.

— Я соберу сумку вам в дорогу, — сказала я, чувствуя себя так, словно Бамбри второй раз столкнула меня с лестницы. Это был знак свыше, не иначе. Я слишком заигралась в любовь, слишком заигралась в жену рядом с чужим мужем. И хотя леди Милисент не была еще графу настоящей женой, ее призрак маячил за его плечами.

— Бланш!.. — окликнул меня Ален, но я уже бежала к кухне, ругая себя за допущенную слабость.

Граф де Конмор уехал через полчаса, в сопровождении Пеле. Я вышла проводить, и Пеле, повинуясь взгляду своего хозяина, поспешно вышел, сказав, что ему надо проверить, готовы ли кони.

— Бланш, — Ален взял меня за плечо, привлекая к себе. — Это досадная задержка. Я не могу не поехать к королю. Но я вернусь и…

Осторожно высвободившись из-под его руки, я отошла на два шага и сказала:

— Выполняйте свои обязанности, милорд, и не думайте больше ни о чем. Я виновата перед вами, я попыталась отвлечь вас от наказания Гюнебрет, и мне это удалось. И теперь я настаиваю, чтобы вы не сердились на дочь. Всего лишь недоразумение — это не стоит ссоры между отцом и дочерью…

— Ты что там лопочешь? — спросил он подозрительно.

— Я о том, — тут я заставила себя посмотреть ему прямо в глаза, — что мне очень жаль, что я заставила вас позабыть о нашем договоре. Но теперь, когда и вы, и я пришли в себя и действуем разумно, как и подобает просвещенным людям, давайте не будем больше совершать безумств и даже мечтать о них. Это неправильно.

— Неправильно? Ты сказала — неправильно? Я не ослышался? Значит, там, в комнате…

— Все ошибка, — сказала я очень спокойно. — И для вас, и для меня будет лучше, если мы ограничим наши отношения договором. Будем добрыми друзьями, Ален…

— Добрыми друзьями?! — несколько секунд граф смотрел на меня, будто хотел испепелить взглядом. — С тобой можно спятить и не заметить, — он пинком открыл дверь и вышел, а я осталась одна.

54

Граф вернулся только к следующей ночи, очень поздно, когда слуги уже легли спать. Я стояла у окна в рубашке и наброшенном сверху халате, и смотрела на дорогу, время от времени дыша на стекло, чтобы растопить «глазок». Увидев сани, я поспешила вниз, чтобы встретить мужа у порога, когда он войдет. Пеле отправился устраивать на ночь лошадей, а де Конмор скинул сапоги, и я помогла ему надеть домашние туфли. Он улыбнулся — устало, немного печально.

— Не хочу ни есть, ни мыться, — сказал он, предупреждая мои слова. — Дай ключ.

Но я только покачала головой:

— Вам он больше не понадобится, милорд.

— Что это значит? — он посмотрел на меня, словно определяя, не сошла ли я с ума.

— Тайная комната вам больше не понадобится, потому что я сожгла всю отраву, которой вас снабдил Сильвани, — сказала я четко и раздельно.

— Что?!

— Я все сожгла, — повторила я, протягивая ему ненужный теперь ключ, не хранивший больше страшную тайну.

Граф выхватил его и помчался к хрустальному окну.

Я поспешила за ним, но не догнала. Когда я прибежала к потайной комнате, дверь была распахнута, а граф в бешенстве метался от стены к стене, пиная пустую шкатулку.

— Ты и правда все сожгла?! — заорал он, увидев меня.

— До последней крошки, — заверила я его.

— Да ты знаешь, что это было самое редкое лекарство на свете?!

— Я сожгла и запасы Сильвани. Теперь вам негде добыть еще этого яда.

Последовала долгая пауза, после чего граф заговорил ледяным тоном:

— Мало того, что ты довела меня до края, как мальчишку, а потом заявила, что мы — всего лишь друзья, мало того, что залезла в мою комнату, нарушив мой приказ, так ты еще посчитала, что вправе решать за меня! Не слишком ли? Я тебя прихлопну, назойливая муха.

В тот момент он выглядел страшно — черный, косматый, с бешено сверкающими глазами. Он двинулся ко мне, и самое правильное было бы убежать, но я не сделала ни шага с места.

— Когда ты перестанешь совать нос в чужие дела? — спросил граф и взял меня левой рукой за горло.

— Вы не чужой, вы мой муж, — возразила я, стараясь не показать, как мне страшно. — Те, кто употребляет кушанье лотофагов, становятся страшными в гневе и совершают безумные поступки, так сказал лекарь. Неужели ваш разум порабощен настолько, что вы готовы совершить убийство?

— Да, я твой муж, — прорычал граф. — И только мне решать, как поступить со своей женой.

— Предыдущих жен вы убили тоже из-за излишнего любопытства? — спросила я дерзко.

Пальцы на моем горле слегка разжались.

— Говорят, вы убили семь своих жен, — продолжала я. — Хотите дать новый повод для слухов? То, что продал вам Сильвани — это не лекарство, а страшный яд. Вы должны быть благодарны, что я спасла вас от него. Еще не поздно…

— Это лекарство! — снова заорал он, но отпустил меня. — Лишь оно избавляло от боли!

— Есть еще одно средство, — сказала я твердо. — И оно надежнее, чем то, что выбрали вы.

— Замолчи, пока я тебя не пришиб, — посоветовал он, но гнев его уже схлынул.

Оставалось только гадать — что же так подействовало. Упоминание о его женах или о том, что есть иное лекарство?

— Мое средство надежнее, — повторила я, стараясь, чтобы голос звучал торжественно. — Я хочу носить ваш браслет. Отдайте его мне.

Если бы в Конмор ударила молния или с небес спустились ангелы, граф был бы поражен меньше.

— Что ты сказала? — спросил он, глядя на меня с еще большим изумлением, чем когда я объявила ему о ничтожности тайной комнаты.

— Отдайте мне заговоренный браслет, милорд, — сказала я, подходя к нему совсем близко. — Я добровольно и с радостью хочу принять вашу болезнь на себя.

Я даже попыталась взять его за руку, чтобы снять браслет, но Ален отшатнулся, как от привидения.

— Откуда ты знаешь об этом?!

— Мне рассказала Вильямина. И кушанье лотофагов — не средство избежать проклятья. Это подтвердил господин Рильке, наш аптекарь. За этим я и ездила к нему в тот раз, когда вы видели меня вместе с Реджинальдом.

— Вильямина! — он ударил кулаком здоровой руки по столу — да так, столешница жалобно ухнула. — Болтливая старуха! Старая дура! Я прикажу выпороть ее.

— Вы не сделаете ничего подобного, — сказала я. — И, по моему мнению, это вы — самый настоящий дурак. Почему вы никому об этом не рассказали?

— Твое мнение никого не волнует.

— Я — ваша жена. Пусть лишь на год, но я обязана заботиться о вас. И я еще раз повторяю: отдайте браслет, я готова носить его добровольно и…

— Заткнись, Бланш! — сказал он, больно ткнув пальцем мне в грудь. — Ты никогда не наденешь его.

— Надену! — его безумие передалось и мне.

Я схватила Алена за правую руку, задрала рукав и вцепилась в этот проклятый браслет. Несколько минут мы с графом молча боролись, и он победил, притиснув меня к стене. Мы оба тяжело дышали и смотрели друг на друга чуть ли не с ненавистью.

— Почему ты такая настырная? — спросил он, приблизив свое лицо к моему.

Его черная борода защекотала мою щеку, и я почувствовала слабость в коленях.

— Неужели вы не поняли? Повторю еще раз: пока я ваша жена, я буду делать все, чтобы помочь вам и вашей семье. И вы обязаны относиться ко мне с почтением, как и обещали в церкви перед алтарем. А теперь отпустите, я дышать не могу, как вы меня сдавили.

Он отстранился, давая мне свободу, но не спускал с меня глаз — мрачных, сверкающих.

— Отдавайте браслет, — сказала я, протягивая руку ладонью вверх.

— Нет, — ответил он угрюмо.

— Отдайте браслет, Ален, — повторила я настойчиво. — Не бойтесь, он не причинит мне зла. Потому что я верю, что колдовство не может причинить зло человеку, когда намерения чисты.

— Черта с два я позволю тебе страдать вместо меня.

— Увидите, что я не буду страдать. Вильямина сказала, что моей силы достаточно, чтобы победить эту болезнь.

— Какая там у тебя сила, шоколадница? — спросил он с вызовом.

— Такая, какой нет у огромного, сильного и смелого рыцаря, — заверила я. — Помните, когда мы танцевали на балу в Ренне, вы сказали, что ваша правая рука — для вашей жены? Так вот, что бы вы там себе не думали, сейчас я — ваша жена, Ален. И я требую вашу правую руку.

Он медленно, словно во власти волшебной силы, поднял правую руку и протянул мне. Я сняла браслет с его запястья, коснувшись скрюченных мужских пальцев — холодных, как камень.

— Я добровольно, по собственной воле и с радостью принимаю вашу болезнь, — сказала я, глядя де Конмору в глаза и надевая браслет на свою правую руку. — С этого момента проклятье не властно над вами, и вы начнете выздоравливать.

— Не уверен, что это поможет, — сказал он, глядя на меня не отрываясь. — Вильямина — старая шарлатанка…

— Вильямина знала, что я стану вашей женой, еще когда вы впервые пришли к ней, — я положила руку ему на плечо и погладила. — Все получится, Ален. Я всем сердцем верю в это, а вера творит самые настоящие чудеса.

— Неужели чудеса еще случаются на нашей грешной земле? — спросил он, и в голосе его я услышала горечь. — Я чувствую себя подлецом и слабаком за то, что позволил тебе надеть этот проклятый браслет.

— Вы не подлец и не слабак, милорд, — сказала я твердо. — И теперь ваша правая рука принадлежит мне, я стану лечить вас, и сделаю это лучше королевских лекарей.

— Ты разбираешься не только в шоколаде, но и в лекарствах? — усмехнулся он.

— У меня много талантов, — ответила я загадочно.

— Я в этом уже убедился, — он помедлил и попросил: — Назови меня еще раз по имени? У тебя это так хорошо получается.

— Назову, если будете меня слушаться… Ален, — я тихо засмеялась, понимая, что победила. Еще не до конца, но одну битву я выиграла. А значит, в силах преодолеть и остальные. — И лечение начнется прямо сейчас. Идите за мной.

Я пошла к выходу из комнаты, оглядываясь на мужа через плечо и приглашающее улыбаясь.

И грозный Ален де Конмор, страшный граф Синяя Борода пошел за мной послушно и доверчиво, как ягненок на шелковой ленточке.

55

После легкого, но сытного ужина я повела де Конмора прямиком в баню и толкнула двери, жестом приглашая графа войти.

— Может, позовешь Пеле? — спросил он, медля.

— Справлюсь и сама, — успокоила я его. — У меня ведь уже есть опыт.

Он посмотрел подозрительно, но потом хмыкнул и вошел.

— Я помогу вам избавиться от боли, — сказала я, заходя следом и закрывая двери. — Просто доверьтесь мне.

Вопреки моим опасениям, он не начал кричать и даже ничего не сломал и не швырнул. Но взгляд у него стал грустным и усталым.

— Мне не помогли лучшие доктора, почему думаешь, что сможешь помочь ты? — спросил он.

— Может потому, что я в это верю? — улыбнулась я и принялась расстегивать на нем рубашку.

Он уставился на меня, как будто увидел в первый раз, а потом спросил:

— Что это ты творишь, Бланш?

Глаза у него заблестели, и я не удержалась от улыбки:

— А что такое? Помнится, вы сами просили меня это сделать.

— Но сейчас ты делаешь это без просьб, маленькая насмешница. Значит ли…

— Спокойно, господин де Конмор. Помните о нашем договоре. Мы решили, что останемся в его рамках, лишь друзьями. Так будет лучше для всех.

— Лучше, — признал он. — Но мне нравится, как ты меня раздеваешь, продолжай.

Я ограничилась одной лишь рубашкой, а потом отвернулась к столу, делая вид, что меня необыкновенно заботят склянки и плошки, которые я до этого там расставила.

— Будьте любезны, от штанов освободитесь сами, — сказала я ему, — и забирайтесь в ванну.

— Чем дальше, тем интереснее, — сказал он, и я услышала шорох ткани, а потом тихий плеск воды. — А ты присоединишься ко мне?

— Договор, мой господин! — сказала я строго и повернулась, взяв плошку с мыльной мазью.

Когда я обернулась, Ален уже лежал в ванне, погрузившись в воду до самых ключиц. Вода была достаточно прозрачная, и я с трудом заставила себя не смотреть на то, что она скрывала.

— Начинается лечение, — сказала я, поставив плошку на край ванной. — Сначала немного вина, — я протянула графу бокал с крепким вином. — Пейте и наслаждайтесь покоем.

— Что будешь делать ты? — немедленно спросил он, отпивая несколько глотков.

— Буду вас мыть, милорд.

— Уверен, ты отлично с этим справишься, — он посматривал на меня, и от его взгляда меня охватывала дрожь, несмотря на то, что в бане было жарко.

Я распустила пояс халата, и де Конмор поперхнулся вином. Я невозмутимо сняла халат и сложила его на лавке, оставшись в одной нижней рубашке без рукавов.

— И что, по-твоему, ты делаешь теперь? — спросил Ален, немного придя в себя.

Вместо ответа, я набрала полную пригоршню мыльной мази и щедро натерла ему плечи, грудь и спину, а потом взялась за мочалку.

— Ты решила содрать с меня кожу живьем? — принялся возмущаться граф, когда я стала с усердием его тереть.

— Прекратите ворчать, — оборвала я его. — Можно подумать, милорд, мыться — вам в новинку.

Он допил вино и постепенно расслабился. От мыла вода стала мутной, и я вздохнула с облегчением. Потому что мне хватало прикосновений, чтобы голова закружилась, как от неимоверной высоты. А были еще приглушенный плеск воды, и вздохи, когда я смывала мыло и касалась ладонью то плеча Алена, то груди, и запах морозного воздуха и корицы, который исходил от волос графа. Положив голову на борт ванной, граф закрыл глаза и полностью отдал себя мне на откуп, позволяя делать все, что заблагорассудится. Я мыла его медленно, осторожно подливая горячей воды и подбрасывая в жаровню ветки розмарина для аромата.

— Вам легче? — спросила я тихо.

Он ответил не сразу, и я испугалась — вдруг уснул?

Но граф, не открывая глаз, вдруг сказал:

— Мне кажется, я уже в раю.

— Вам еще рановато туда отправляться, — заверила я его, обрадованная, что мое нехитрое лечение помогает, но когда он попросил еще вина, ответила: — Пожалуйста, пока не пейте. Допьете вино, когда ляжете в постель. Если уснете в ванной, то будете ночевать здесь — я вас не вытащу и на кровать не перенесу.

Когда с мытьем было покончено, и я окатила графа прохладной водой, он, ничуть не стесняясь меня, поднялся из ванной. Я еле успела отвернуться, заметив, впрочем, все, что можно заметить у голого мужчины. Щеки мои так и запылали, но я старалась говорить строго:

— Накиньте простынь, господин граф. Если вам нравится разгуливать голышом, то для меня это не то чтобы привычно.

— Прости, — покаялся он. — Можешь смотреть, я прикрылся.

— Вот и хорошо, — я помогла ему вытереться, набросила халат сама и накинула халат на плечи мужа, после чего проводила разомлевшего графа до его комнаты.

Камин хорошо протопили, и в спальне было тепло. Я зажгла свечи и поднесла мужу еще один бокал, — Теперь можете допить вино, а потом ложитесь в постель, на живот, я продолжу лечение.

— С большим удовольствием я сейчас лег бы на спину, — проворчал он.

— Когда вы уже перестанете болтать пошлости? — возмутилась я, укрывая его простыней ниже пояса, после того, как он подчинился и, буквально, рухнул в постель. — Уберем подушку, теперь лягте ровно, руки вытяните вдоль тела, голову положите набок, вот так.

Устроив таким образом мужа, я опять сбросила халат, села на Алена верхом и размяла пальцы.

— Слушай, ты уверена, что мне не надо перевернуться? — граф зашевелился, и мне пришлось шлепнуть его по спине, заставляя лежать смирно.

Я и вылила в ладонь немного ароматического масла и начала растирать руки и плечи графа плавными движениями, объясняя:

— Мой отец долго болел, был прикован к постели. Поэтому я каждый день массировала его, чтобы кровь не застаивалась. Этому меня научил наш семейный доктор, он долгое время практиковал где-то на востоке и знал кучу восточных секретов. Так можно снять боль, вы расслабитесь и уснете.

Я старалась во всю, оглаживая руки графа от кончиков пальцев до плеч, массируя мускулы, разминая воротниковые мышцы.

Работа была нелегкая, с непривычки заболели пальцы. Но еще более нелегким было сидеть верхом на этом мужчине. Хотя на мне и были нижние штанишки — короткие, выше колена, но даже через их ткань и ткань простыни я ощущала твердые мужские ягодицы и чувствовала, как все во мне разгорается от соприкосновения. Хотелось большего, хотелось обнять мужа, прижаться всем телом и застонать от наслаждения…

— Бла-анш! — застонал Ален, и я вздрогнула — так его голос отозвался в моем сердце. — Если ты остановишься, я умру тут же, под тобой.

— Молчите и получайте удовольствие! — приказала я ему, а себе пожелала не терять рассудка.

— Как можно молчать… А-а!..

— Больно?! — испугалась я, немедленно останавливаясь.

— Продолжай! Сделай так еще раз! — начал умолять он.

— Разве можно отказать, когда вы столь мило об этом просите? — засмеялась я, продолжая массировать под лопатками, крепко нажимая большими пальцами.

— Бланш… Если я умру, то знай, что я умер от счастья… — постанывал он после каждого моего движения.

Я шлепнула его снова и занялась массажем, уже не слушая его стонов, и старательно прогоняя мысли, сводящие с ума.

Особенно усердно я работала с его больной рукой — сначала растирая кожу широкими легкими прикосновениями, потом усилила нажим, потом осторожно начала массировать пальцами. Мышцы были слишком твердыми, словно бы сведенными судорогой, но на боль граф не жаловался, и я понадеялась, что делаю все правильно, и хуже точно не будет.

Наконец Ален начал постанывать реже, потом замолчал, а потом я обнаружила, что он спит. Спит крепко и спокойно, как младенец. Осторожно спустившись с кровати, я укрыла графа одеялом до плеч, бросила в жаровню веточку розмарина, подхватила халат и на цыпочках вышла из комнаты, решив, что заберу вино и душистое масло потом, чтобы не греметь сейчас склянками.

От усердия мне было жарко, рубашка прилипала к спине. Я отерла лоб тыльной стороной ладони, тихонько закрывая двери, и чуть не столкнулась с Бамбри. Она оказалась за моей спиной бесшумно, под стать отцу — бледная, лохматая. В темноте ее можно было принять за привидение.

После того, как мы играли в карты, я думала, что мир, хотя и шаткий, установлен окончательно. Бамбри по-прежнему не заговаривала со мной без крайней необходимости, но с лестниц больше не сталкивала, и вообще, старалась обходить меня стороной — наверное, боялась отца.

— Боже, ты меня напугала, — прошептала я, схватившись за сердце.

Но Бамбри смотрела на меня, с такой ненавистью, что я так и не отняла руку от груди — лишь отступила на шаг, прижавшись спиной к стене.

— Много шлюх приходило в этот дом, — сказала девушка, сжимая кулаки, словно собиралась меня ударить. — Но ты — самая бесстыдная из них!

Я запоздало поняла, что она, должно быть, давно стоит здесь и слушает, как стонет ее отец. Наверняка, она слышала и мой голос, и скрип кровати.

— Гюнебрет! — переполошилась я. — Ты все не так поняла!

Но она только плюнула мне под ноги и убежала в темноту.

56

— Сегодня чувствую себя, как пятнадцатилетний юнец, — сказал Ален, когда утром мы встретились в кухне. — Готов проскакать пятьдесят миль — и даже без коня!

Он был уже в верхней одежде и натягивал перчатки.

Я собиралась жарить гренки к завтраку и взбивала яйца.

— Это благодарность? — спросила я, глядя на него через плечо.

— Да, это она, — ответил Ален, и его обычно суровое лицо смягчилось. — Когда я вижу тебя утром в кухне, в этом фартуке… — он замолчал, продолжая смотреть на меня.

— Чем он вам не нравится? — я отложила вилку и взяла нож, чтобы нарезать хлеб.

— Все нравится, — сказал он глухо. — Мне пора. Я на день уеду в Ренн. Ты хочешь… — Масло шипело на сковородке, и я не расслышала вопроса.

— Что вы сказали, милорд?

Он оказался за моей спиной быстро и бесшумно, я наступила ему на ногу, когда сделала полшага назад.

— Ой! — я тут же отшатнулась и потеряла равновесие.

Рука графа обхватила меня вокруг пояса, не давая упасть. Его горячие губы коснулись моего виска, отчего я вздрогнула и выронила нож.

— Ты хочешь что-нибудь, Бланш? — спросил граф. — Вчерашняя ночь стоит подарка. Проси все, что пожелаешь.

— В самом деле — всё? — спросила я.

— Да, — в его голосе мне почудилась настороженность.

— Купите темной патоки, — попросила я. — Хочу испечь сладкий пирог.

Он хмыкнул, но не отпустил меня, а только прижал крепче:

— Куплю патоки, но это не подарок. Чего ты хочешь для себя?

— Для себя, милорд?

Масло уже горело, а мы стояли рядом, и губы графа почти касались моей щеки, повергая меня в такое смятение, что путались мысли.

— Ты единственная осталась без новогоднего подарка. Я тебе должен. Чего там хотят женщины? Новое платье, ожерелье или серьги… Проси, я куплю всё, что пожелаешь.

Я словно наяву услышала голос матушки: «Если он будет делать тебе подарки… а про графа говорят, что он щедр, когда хочет наградить за преданную службу… то не становись на дыбы. Принимай все, что он захочет дать, и проси большего. Это не постыдно, Бланш. Женщина имеет право требовать, потому что теряет больше». Должна ли я воспользоваться моментом и попросить что-то ценное? Может и правда — изумрудное ожерелье?

— Это так важно для вас? — спросила я. — Подарки за оказанные услуги?

— Да, — ответил он резко и вдруг отпустил меня.

Первым делом я бросилась выливать горящее масло, а потом обернулась к графу, терпеливо ждавшему ответа.

— Итак, вы выполните любую мою просьбу?

— В разумных пределах, — тут же уточнил он.

— Уже торгуетесь, — пожурила я его. — Что ж, разумные пределы принимаются. Я прошу, чтобы вы разрешили мне поездку в Анже. Я возьму экипаж, поеду в торговый квартал и сделаю несколько покупок. Которые вы, разумеется, оплатите.

Лицо его стало непроницаемой маской, и он бросил, собираясь уходить:

— Купи все, что посчитаешь нужным. Я заплачу.

— Но это еще не все, — сказала я ему вслед.

Граф медленно обернулся:

— Не все?

— Я прошу разрешения взять с собой Гюнебрет. Мне бы хотелось проехаться по торговым лавкам вместе с ней. У вашей дочери нет ни единого приличного платья, не говоря о накидках, туфлях и нижнем белье. А ведь она уже выросла. Еще год-второй, и вы будете подыскивать ей мужа. Вам не стыдно, что невеста ходит, как замарашка?

— Ты хочешь сделать покупки для Бамбри? — спросил он, словно отказываясь верить моим словам.

— Для Гюнебрет, — поправила я его. — Привыкайте называть свою дочь ее настоящим именем, а прозвища оставьте… для шоколадниц.

— Но ведь она…

— Я не держу на нее зла, потому что прекрасно понимаю ее чувства. Покажите мне хоть одну падчерицу, которая любит мачеху? А вам тем более грешно сердиться на родную дочь.

Граф вышел из кухни столь стремительно, что это, скорее, походило на бегство. Я так и не поняла его решения насчет дочери, но после завтрака ко мне подошел конюх и сообщил, что все готово к поездке в Анже, и что в сопровождение нам граф отрядил двух слуг. Мне очень хотелось узнать, кого должны были охранять слуги — нас от отчаянных людей или меня от Гюнебрет. Но так или иначе, я взбежала по лестнице, как на крыльях, и постучала в комнату Гюнебрет. Никто мне не ответил, но я взялась за ручку и обнаружила, что двери не заперты.

— Можно войти? — спросила я.

Снова тишина, и я испугалась: а вдруг Гюнебрет совершила какое-нибудь безумие после вчерашнего?

Комната была пуста, и я на мгновение похолодела, вообразив самое страшное, но со стороны кровати послышался шорох, и я увидела дочь графа, сидевшую в уголке постели.

— Зачем пришла? — спросила она, поняв, что обнаружена.

— У меня для тебя новости, — я села на краешек постели.

Гюнебрет демонстративно отвернулась.

— Твой отец разрешил взять карету и отправиться за покупками. В расходах он тебя не ограничивает, поэтому давай оденемся и напокупаем тебе модных нарядов, чтобы ты была самой красивой на новогоднем балу.

— На новогоднем балу? — спросила она, скорчив рожицу. — Каком-таком балу?!

— Видишь ли, я хочу устроить прием для всех знатных людей Ренна…

— Совсем совесть потеряла! — Гюнебрет соскочила с кровати. — По какому праву ты здесь распоряжаешься?!

— Неужели ты против праздника?

— Конечно, против! — закричала она, топнув в сердцах. — Не желаю, чтобы они приезжали сюда — эти злыдни! И ты убирайся вслед за ними! Ненавижу вас всех! — и она вдруг расплакалась, а потом, застыдившись своих слез, села на кушетку перед зеркалом, закрыв лицо руками.

Я вдруг поняла, как нелепо она смотрелась в нежной спальне, которую я устроила для нее. Тролльчонок в постели принцессы — какое смешное и жалкое зрелище. И конечно же, сама девушка это прекрасно осознавала.

— Гюнебрет, милая, — я встала за ней и дотронулась до ее плеча, желая утешить, но она скинула мою руку, и я предусмотрительно отступила. — Почему ты всех ненавидишь? И меня… Я ведь ничего тебе не сделала…

— Сделала! — закричала она еще громче, теперь глядя на меня в зеркало. — Ты отобрала у меня отца! Он никогда так ни к кому не относился! Все время спрашивает о тебе! Где Бланш? Как вы поладили? Что сказала Бланш по этому поводу? А по тому? Меня тошнит от одного твоего вида! Ты считаешь, если красивая, то можешь воровать чужих отцов?! И сейчас ты хочешь устроить прием? Чтобы выставить меня перед всеми посмешищем? Отец меня прячет, а ты решила поразвлечься?!

— Все не так… — попыталась переубедить ее я, хотя от ее слов сладко дрогнуло сердце. Неужели и правда?..

Но с собственными переживаниями пришлось повременить, потому что Бамбри снова залилась слезами и выпалила:

— Ненавижу тебя!

Поколебавшись, я коснулась ладонью ее макушки. Гюнебрет свирепо дернулась, но когда я погладила ее по голове снова, уже не стала противиться.

— Ты несправедлива к отцу, — сказала я мягко. — Он все равно любит тебя больше всех. Неважно, кто рядом с ним, жены приходят и… уходят. А ты все равно останешься его дочерью. Навсегда…

Она заплакала еще горше, но огрызаться не стала. Я осмелела и обняла ее, прижавшись к черной лохматой макушке щекой.

— Успокаивайся, умывайся, и мы поедем за нарядами. Ты смуглая, тебе очень пойдет яркий розовый цвет. В розовом будешь выглядеть, как цветок.

— Не буду! — она вырвалась из моих объятий и пнула скамеечку для ног, да так, что скамеечка ударилась о стену.

Швыряться мебелью у Конморов, похоже, было семейной чертой. Я подумала, что будет, если она швырнет эту скамеечку мне в голову.

— Не буду, как цветок! — вопила Гюнебрет, размазывая слезы по бледному лицу. Нос ее покраснел и распух, и сама она напоминала взъерошенного птенца — еще не оперившегося, но уже выброшенного из гнезда в полет. — Что толку наряжаться?! Я некрасивая! Об этом все говорят! Даже на охоте, когда я бью больше всех дичи, королевой выбирают какую-нибудь красотку, вроде тебя!.. И танцевать я не умею!..

— Танцевать! — всплеснула руками. — Да я обучу тебя этому в два счета! Ты научишься очень быстро, поверь мне. Я ведь видела, как ты убегала, когда забросала меня снежками у пруда. Не всякая красотка может двигаться с такой грацией! Научишься танцевать, и на балу затмишь всех.

Она замолчала, глядя на меня недоверчиво, приоткрыв рот. Я протянула ей руку, и Гюнебрет, поколебавшись немного, приняла ее.

— Садись, расчешу тебе волосы, — я усадила ее перед зеркалом и взяла гребень. — Знаешь, — начала я, расчесывая черные жесткие пряди, — я тоже очень долго считала себя дурнушкой…

— Ты?! — фыркнула Гюнебрет.

— Просто мои старшие сестры очень красивы. Они высокие, белокурые, у Констанцы синие глаза, а у Анны прелестные ямочки на щеках. Представляешь меня рядом с ними? Маленькую, черную. Матушка долго убеждала меня, что каждый человек красив по-своему, но я ей не верила. Потому что о моей красоте говорила только она.

— Ты красивая, — буркнула дочь графа.

— Нет, не красивая — милая, — возразила я. — Но разве это плохо? Ты тоже милая. Надо только показать людям твою миловидность, а не прятать ее.

Гонебрет с сомнением посмотрела на себя в зеркало, словно примеривая мои слова к себе и раздумывая — говорю ли я правду. Но спорить она не стала, и когда моя падчерица была причесана и умыта, мы отыскали более-менее приличную одежду, в которой можно было появиться в городе. Все это время я болтала, убеждая девушку, что некрасивых людей не бывает:

— Взять хотя бы твоего отца. Он похож на тролля, не правда ли? Но разве ты думаешь об этом, когда смотришь на него? Нет, вовсе нет. Он благороден, учтив, он статен и силен, и у него очень красивые глаза. Смотришь в них — и улетаешь в другой мир. У тебя его глаза, Гюнебрет. Такие же пронзительные, прозрачные. Однажды мужчина посмотрит в них — и улетит в мир твоей души, в мир твоего сердца.

Ах, как билось мое сердце, когда я произносила эти слова…

57

Заказывая мебель и обои для графского замка, я уже посещала Анже; и торговцы знали меня. Гюнебрет же была в новинку, и невозможно передать словами, что выразили лица модисток из швейного квартала, когда я почти затолкала ее в лавку мадам Левелье.

Сама хозяйка лавки вышла нам, чтобы поприветствовать миледи графиню и… «милую девушку». Гюнебрет готова была провалиться сквозь землю, но я ничуть не смутилась.

— Мадам Левелье, — сказала я твердо, — нам надо превратить эту милую девушку в красивую. Нас интересуют дюжина домашних платьев, платья для прогулок с накидками и муфтами, пять нарядных платьев и одно — для торжественного вечера, чтобы все посмотрели и ахнули.

— Такой большой заказ… — пробормотала хозяйка, скользя изумленным взглядом по фигуре Гюнебрет.

Наверняка, модистка думала, что я взяла под опеку какую-нибудь девчонку и трущоб. По известной причине, промолчала об истинном положении Гюнебрет, а сама она не произнесла ни слова, пока ее раздевали, наряжали в тонкую батистовую рубашку и делали соответствующие замеры.

— Праздники закончились, — сказала я мадам Левелье, — поэтому надеюсь, что наш заказ вы выполните быстро. Скажем, в течении недели…

— О! — выразила удивление мадам, но кивнула. — Да, вы правы. Сейчас с шитьем поспокойнее, а у девушки прекрасная фигура, проблем не должно возникнуть.

— Одно платье подберите из готовых и подгоните на ней прямо сейчас, — продолжала я ставить условия. — Мы уедем в нем же. Кроме того, возьмем уже готовую муфту и накидку.

— О! Вполне разумно, — согласилась мадам.

— Насчет бального платья… — я задумалась, разглядывая модели, выставленные на витрине, — наверное, что-то легкое, двухслойное, с шифоном. Я думаю о темно-розовом или бирюзовом… Что скажете?

Оглядев Гюнебрет пристальным взглядом, мадам Левелье тоном, не допускающим возражений, изрекла:

— Желтый. Обязательно желтый. С отделкой цвета бронзы.

— Вы уверены? — я сомнением посмотрела на представленные модели — желтого платья не было ни одного. — Разве желтый прилично надевать молодой девушке?

— Мы подберем бледно-желтую ткань, — объяснила мадам и добавила, понизив голос: — нам недавно привезли с юга чудесный выщипанный шелк! Вы увидите его и влюбитесь — он легкий, как лен, но струится, как горная вода. Она будет в нем божественна!

— Полагаюсь на ваш вкус, мадам, — сказала я учтиво, — но тогда сделайте два платья. Одно — как считаете нужным, а второе — из темно-розового или бирюзового шелка.

— Вы не доверяете моему вкусу, миледи?!

— Ни в коем случае, мадам Левелье, — ответила я учтиво, — просто я вспомнила, что нам предстоит два праздника — на двенадцатую ночь и вечер Богоявления. Поэтому, будьте добры, два платья.

Мадам вздернула пышный подбородок:

— Как вам угодно! Но вы увидите ее в платье, которое вижу я, и поймете, что ее цвет — желтый.

Когда Гюнебрет появилась из-за ширмы, где на ней подгоняли платье, мне оставалось только всплеснуть руками. Куда девался тролльчонок?! Теперь перед нами была по-настоящему милая девушка. Короткие волосы были аккуратно уложены и завиты на горячий металлический прут, и только стоптанные башмаки, видневшиеся из-под нежного платья в черно-голубую клетку, выдавали прежнюю Бамбри. Девушка была широка в кости, но сложена на удивление ладно, и точно подогнанное платье прекрасно подчеркивало это. Даже бледное личико Гюнебрет посвежело и похорошело на контрасте с голубой тканью.

— Чудесно, мадам! — восхитилась я. — Все, что вы делаете — самого лучшего качества!

— Мне польстило бы, будь вы в этом точно уверены, — произнесла мадам кисло, и я поняла, что она не может забыть моих сомнений по поводу желтого платья.

— Но вы же сможете доказать, что мои сомнения ошибочны? — я улыбнулась самым добрым образом, и мадам Левелье тоже не смогла сдержать улыбки, а модистки захихикали. — Счет отправьте милорду графу, пожалуйста.

— Это несомненно, — ответила мадам, а ее девушки набросили на плечи Гюнебрет бархатную накидку на стеганом подкладе и принесли маленькую меховую муфту на цепочке, чтобы вешать на шею.

— Тебе самой нравится? — спросила я падчерицу, поворачивая ее к зеркалу.

Она довольно долго разглядывала свое отражение, гладя дрожащими пальцами то платье, то муфту, то касаясь завитых локонов.

— Юной леди надо делать пышную прическу, — сказала мадам Левелье многозначительно, — чтобы скрадывать носик, — она коснулась пальцем своего носа, который был внушительных размеров. А уж прическа мадам могла поспорить пышностью с лисьим хвостом.

Губы у моей падчерицы вдруг задрожали, а глаза наполнились слезами.

— А вот плакать не надо, — поругала я с нарочитой строгостью, вытирая ей щеки. — Слезы портят цвет лица.

Она быстро закивала, так не произнеся ни слова.

— Юная леди очень молчалива, — заметила мадам, самолично укладывая в сундучок тончайшее белье и нижние сорочки.

— Украшение юной леди — скромность и молчаливость, — напомнила я.

— Ах, да, — согласилась мадам. — Всего доброго, приезжайте к нам еще, миледи. Вместе со своей милой подопечной. Платья будут направлены вам в конце недели, — мадам Левелье проводила нас до выхода и придержала двери, выказывая высшую степень почтения.

Потом мы с Гюнебрет посетили лавку башмачника, где приобрели пару изящных дамских зимних сапожек и заказали еще полдюжины башмаков на все случаи жизни. А потом заехали в лавку сладостей и приобрели шоколадные конфеты и прочие вкусности, чтобы сравнить их с теми, что готовила я в лавке Ренна.

— Твои вкуснее, — изрекла Гюнебрет, доедая десятую конфету.

— Согласна, — ответила я, — эти сладости… как бы сказать?., недостаточно изысканные для таких утонченных леди, как мы.

Девушка фыркнула и взяла еще одну конфету.

Мы ехали в открытых санях, закутанные в теплые накидки, с закрытой жаровней в ногах, да еще и укрывшись медвежьей шкурой, и ели конфеты и сладости, что приобрели.

Навстречу нам попался отряд королевских гвардейцев, и добрые сэры не оставили нас без внимания, раскланявшись с нами (не сходя с коней), и припомнили строки любовной баллады, в которой говорилось, что бретонские девушки подобны цветам, но они лучше цветов, потому что зимой расцветают еще ярче.

Гюнебрет, которой подобная галантность, очевидно, была в новинку, смотрела на меня с таким ужасом, словно ей предстояло одной идти на медведя. Хотя я была уверена, что перед медведем она спасовала бы меньше.

— Сейчас ты будешь часто слышать подобные слова, — посчитала я нужным сделать ей внушение, когда гвардейцы удалились, и поймала себя- на мысли, что повторяю слова своей матушки. — Потому что мужчины увидят в тебе девушку, невесту. Не всегда эти слова будут искренними — будь к этому готова. Ты очень богатая невеста, и многие мужчины будут сражаться между собой, чтобы назвать тебя своей. Надо понять, кто будет сражаться за тебя, а кто — за твое приданое. И тут главное — не ошибиться. Но я уверена, что твой отец не ошибется, — успокоила я Гюнебрет, когда она запаниковала еще больше. — И не надо так бояться. Город и люди не страшнее диких зверей. Ты ведь не боишься, когда охотишься?

Гюнебрет покачала головой.

— Вот и здесь — та же охота, — я улыбнулась, чтобы мои слова не прозвучали слишком зловеще. — Только без арбалетов и луков. И никому не позволяй называть себя Бамбри. Ты — Гюнебрет де Конмор! У тебя такое красивое и древнее имя!

Она вдруг отложила очередную конфету и зарылась в накидку по самый нос. Я подумала, что перестаралась со нравоучениями, поэтому замолчала и сделала вид, что увлечена городом, рассматривая дома, лавки и памятники.

Когда мы выехали за город, рука Гюнебрет вдруг нашла мою руку под медвежьей шкурой и крепко пожала.

— Я не хотела убивать тебя, — пробормотала девушка, готовясь снова разреветься. — Не знаю, что тогда на меня нашло. И я чуть с ума не сошла, когда ты подарила мне кинжал. Как будто обо всем догадалась…

— Все забыто, не плачь, — утешила я ее, ответив на рукопожатие. — Я прекрасно тебя понимаю. Кто знает, как бы я поступила на твоем месте.

Мы так и ехали в Конмор, держась за руки. Мордашка Гюнебрет выражала умиротворение и довольство, а у меня на сердце было неспокойно. Кто знает, как сложится ее жизнь с новой женой отца? Оставалось лишь надеяться, что леди Милисент будет добра к падчерице. Возможно, мне удастся поговорить с ней, чтобы объяснить, как вести себя с дочерью графа? Да, поговорить. Обязательно. А она должна все понять. Ведь вряд ли Ален выбрал бы себе в жены женщину, неспособную к пониманию. Наверняка, дама ле Анж красива и добродетельна.

Гюнебрет уплетала конфеты, посматривая по сторонам, а я почувствовала, что зимние картины меня совсем не радуют. Красивая и добродетельная будущая графиня де Конмор лишила меня радости, даже не зная об этом.

58

Граф де Конмор вернулся поздно ночью, но я не ложилась спать, чтобы встретить его. Графа опять ждали массаж и горячая ванна, и он ничего не имел против.

— Говорил с Чендлеем, — рассказывал мне Ален, пока я массировала ему спину. — Вроде и умный, а вроде и не совсем. Отправил бочки с сидром к королевскому двору и в охрану поставил только четырех человек.

— И что же? — спросила я, хотя королевские бочки были где-то за гранью моего мира.

— До столицы доехали лишь пятьдесят, — фыркнул граф. — Из восьмидесяти семи.

Я тактично промолчала, понимая, что он не просит у меня совета, а только хочет выговориться.

— Сказал, чтобы возместил убыток, а он начал петь, что ему не хватает денег на житье, где уж там оплачивать королевский сидр! — он уткнулся лицом в перину и замолчал, пока я массировала его шею.

Прошло несколько минут, прежде чем граф снова заговорил:

— Как съездили в Анже?

— Все прекрасно, милорд, — коротко отчиталась я. — Только боюсь, мы разорили вас еще больше, чем вы лорда Чендлея.

— Я у него ни монеты не потребовал, — грубо ответил граф. — Заплатил сам и пообещал ему голову оторвать, если подобное повторится.

— Вы очень добры, — подтвердила я.

— Боже, какие у тебя волшебные пальчики, — простонал он, когда я начала массировать ему шею и затылок.

— Милорд, вас массирует вовсе не бог, а грешница Бланш, — пошутила я.

— Язвочка Бланш, — поправил он меня, и по голосу я поняла, что он улыбается. — Значит, Бамбри понравилось?

— Гюнебрет, — поправила я его. — Да, она в восторге от поездки. И нам бы хотелось попросить вас кое о чем…

— У тебя с ней не было хлопот? — спросил он. — После того, что эта девчонка устроила, я убить был ее готов.

— Не надо так переживать за меня, через год ваша дочь обо мне и не вспомнит. Но вы правы, недоразумения между нами выяснены. И мы хотели бы попросить у вас разрешения устроить прием на Двенадцатую ночь…

— Ты не понимаешь, — сказал он глухо, пропустив мимо ушей мои разговоры про прием. — Я беспокоюсь за тебя, но я беспокоюсь и за Гюнебрет. Ты же слышала про Удушенную Даму. Глупая легенда — не такая и глупая. Мой предок женился несколько раз, чтобы разбогатеть, и если жена не желала становиться монахиней, чтобы дать ему свободу, он ее убивал. В конце концов, покончил с собой. Что это, как не дурная кровь? А вдруг Бамбри унаследовала ее?..

— Милорд, — сказала я твердо, ничуть не сомневаясь в правдивости своих слов, — Гюнебрет не такая. Никакой дурной крови. Она похожа на вас, она вас любит. Она очень страдала, когда решила, что вы отвернулись от нее из-за меня. Вы сами виноваты, что не уделяли ей внимания, заигрывали со мной при ней. Вы допустили, чтобы она превратилась в сущую дикарку и решилась на такой отчаянный шаг! Она так боится вас потерять, а вы словно нарочно отталкиваете ее. Столкнуть вас с лестницы она никогда бы не осмелилась, но ей нужно было выплеснуть на кого-то свою обиду. К сожалению, подвернулась я. Но грешно было бы казнить ее за это! Сегодня она попросила у меня прощения, она плакала…

— Еще бы ей не просить прощения и не плакать, — хмыкнул Ален. — Под угрозой порки и не то сделаешь.

— При чем тут порка?! Если я поверила ей, то почему не верите вы в ее раскаяние?

— Потому что вспоминаю про Эстер, — мрачно ответил мне муж. — С ней Бамбри не ладила еще почище, чем с тобой.

Я замолчала и замерла, оглушенная чудовищным предположением. Леди Эстер уезжает в горы. Бамбри — охотница. Леди Эстер находят со сломанной шеей. Все думают, что она упала с лошади, что произошел несчастный случай… Если бы я свернула себе шею, падая с лестницы… То подумали бы точно так же.

— Нет! — воскликнула я. — Это не может быть правдой! Я не верю, что Гюнебрет способна на убийство. Несчастный случай — вот что это было. Надо узнать, где Гюнебрет была в это время.

— Считаешь меня совсем дураком? — спросил граф. — Конечно, я всех допросил. Никто не видел ее. Сама она сказала, что гуляла с собаками.

— Все равно не верю, — сказала я, возвращаюсь к массажу. — Она не смогла бы носить это в себе столько времени. Я мало знаю вашу дочь, милорд, но мне она кажется бесхитростной и несчастной, а не злобной и коварной.

— Ты и правда так думаешь о ней? — спросил он хмуро.

— Я не думаю, я уверена. И еще уверена, что вы тоже не виноваты в смерти леди Эстер.

Ален промолчал, и я добавила:

— У каждого из нас своя судьба. И где прервется наш жизненный путь — решают лишь небеса. Оставьте уже прошлое прошлому, и разрешите праху покоиться с миром, а душам вкушать вечное наслаждение. Не вините себя, не подозревайте Гюнебрет. Живите дальше, и живите с радостью. Но вы не ответили, что насчет бала?

— Какого бала? — тут же спросил мой муж, и я поняла, что он не против переменить тему.

— Который мы хотим устроить с Гюнебрет через неделю, — напомнила я. — Бал. Прием. Здесь, в Конморе. Я хочу пригласить гостей из Ренна и из Анже, если вы не возражаете. Ваша дочь должна общаться с людьми ее круга, с девушками, близкими ей по возрасту, а не гонять собак.

— А что говорит она? Не помню, чтобы хоть раз она высказала желание принять гостей или посетить чей-то дом.

— Теперь у нее есть такое желание. И еще. Почему бы до бала вам не объявить праздничную зимнюю охоту? И не подарить дочери красивое дамское седло?

— Да она не ездит в нем!

— Просто подарите, — сказала я, больно его ущипнув.

Он вскрикнул и засмеялся.

Я массировала его до тех пор, пока он не уснул. Окликнув мужа пару раз и убедившись, что он спит, я загасила свечи, укрыла его и, повинуясь неожиданному порыву, поцеловала в обнаженное плечо.

— Спокойной ночи, Ален, — прошептала я и на цыпочках покинула спальню.

59

— А вы здорово переменились, как появилась маленькая леди, — сказал Пеле, проверяя тетиву лука.

— Неужели, — пробормотал граф

Новость о том, что на Двенадцатую ночь ожидается пышный прием, а на следующий день — охота на лис, переполошила весь замок. За последние несколько лет это было первое потрясение такого рода, которое предстояло пережить не только замку, но и его обитателям. А виновата во всем — естественно! — была новая миледи.

Переполох поднялся такой, что Ален, прихватив с собой Пеле, убрался в оружейную комнату под предлогом проверить исправность луков и арбалетов. Конечно, гости привезут с собой и свое снаряжение, и собак, но у хорошего хозяина всего должно быть вдосталь.

— Правда-правда! — заверил Пеле, выбирая следующий лук.

— Угу, — граф сидел в кресле, задумчиво наблюдая за действиями слуги, — сам себя в зеркале по утрам не узнаю, как изменился.

— Вы не передумали разводиться? — спросил Пеле.

— Почему бы я должен передумать?

— Ну-у… потому что вы говорили столько слов о том, что брак будет для вида, но ведете себя с миледи так, что слуги уже загадывают, кто родится — мальчик или снова девчонка.

Граф посмотрел на слугу тяжелым взглядом, и тот пожал плечами:

— А что?! Какое «для вида», если все вот-вот произойдет!

— Ты для чего затеял этот разговор?

— Только лишь, чтобы узнать о вашем решении, — ответил Пеле с достоинством, протирая масляной ветошкой арбалетный механизм. — Если вы настроены развестись через год, то беспокойтесь побольше о судьбе леди Бланш… и о ее сердце.

— О сердце? Ты к чему клонишь? — спросил Ален резко. — Леди Бланш благоразумна, строга… даже слишком строга, — пробормотал он, а потом обычным голосом продолжил: — не волнуйся. Ни ее чести, ни ее сердцу ничего не угрожает.

— Я бы не был так уверен, милорд, — вздохнул Пеле и произнес нараспев:

Благоразумье и любовь, подчас,

Ведут смертельный бой в душе у нас.

И если слишком долго бой вести,

То сердце разобьется на куски.

— Да ты и в поэзии поднаторел! — наиграно восхитился Ален. — Ну просто чудо, а не слуга! Может, прибавки к жалованию попросишь?

— Не паясничайте, вам не идет, — ответил Пеле важно. — Это из старинной баллады о разбитом сердце, если вам угодно

— А тебе не идет строить из себя великого знатока человеческих душ, — огрызнулся Ален. — Делай свое дело. Вон, пропустил обветшавшую тетиву. Немедленно поменяй! «Благоразумье и любовь, подчас…», — он хмыкнул и прикрыл глаза, показывая, что считает дальнейший разговор бессмысленным.

Но неосторожными словами Пеле разбередил его душу. Бланш… Ах, эта маленькая Бланш… Он вспомнил, как чувственно она ерзала на нем, делая массаж. Как горячо было у нее между ногами! Просто чудо, как он не воспламенился под ней! Хотя, какое там воспламенился — она убаюкала его, как капризного малыша. А может, опоила каким-нибудь сонным вином? Если она стряпает шоколад, то может и в сонных снадобьях разбирается?

Только сердцем Ален понимал, что если в чем Бланш и поднаторела, то в совершении добрых дел, а никак не в зельях.

Вчера она ушла, думая, что он уже спит. И перед уходом поцеловала его. Алену казалось, что ее поцелуй до сих пор горит на его плече. В тот момент он чуть не умер от счастья, даже не представляя, что тайные поцелуи женщины могут быть такими сладостными.

— Сэр Оуэн проявляет к миледи очень большое участие, — снова заговорил Пеле. — Хотя она сдержана с ним.

— Ты уже сто раз говорил мне, что встреча в Ренне была случайной.

— Говорил, — согласился слуга. — А теперь я думаю, она не была случайной. Он следил за миледи.

— Оуэн?

— Да еще и соврал, что это вы поручили ему присматривать за ней.

— Да мальчишка влюблен по уши, — проворчал граф и добавил тише: — И его трудно не понять…

— Но если вы соблазните леди Бланш так же, как леди Милисент…

Ален открыл глаза и посмотрел на слугу с раздражением:

— Заткнись, Пеле!

Но слуга предпочел не заметить этого взгляда и продолжал:

— Если соблазните, то вряд ли после этого сэр Оуэн будет испытывать к леди Бланш те же самые чувства, что теперь. Разведенная по графской прихоти девушка — это не то что разведенная женщина, которой поиграли и бросили, а если будет еще и ребенок от милорда…

Ален схватил со стола лук и наотмашь вытянул болтливого слугу вдоль спины. Удар не получился, да и Пеле успел отпрыгнуть, вовремя заметив опасность.

— Не смей говорить, что я желаю ей зла! — сказал граф, тяжело дыша и бросая лук. — И не ровняй ее с Милисент, если не хочешь получить еще палки.

— Ого, как вы разозлились, — сказал Пеле, ничуть не испугавшись. — И даже правой рукой приласкали… Значит, лечение миледи действует?

Только сейчас Ален понял, что схватил лук правой рукой. Он пошевелил пальцами, и не почувствовал привычной боли.

Она и в самом деле почти прошла после того, как жена сняла с него браслет. По-крайней мере, теперь он спал спокойно до утра. Правда, сны ему снились вовсе не спокойные. В них Бланш тоже сидела на нем верхом, но только лежал он не на животе.

— Да она чудесница, — заметил Пеле. — Королевским докторам надо поучиться у нее искусству лечения.

— Поучиться доброте, — пробормотал Ален.

Все это и правда здорово смахивало на чудеса. На мгновение он суеверно подумал, что встретил ангела или одну из добрых фей, которые прежде повсеместно жили в Британи, если верить сказкам. Но нет, Бланш не была ангелом. Потому что ангела невозможно желать. А он желал эту девушку. Желал страстно, безумно, исступленно. Но и феей она тоже не была, потому что фею невозможно любить. Как невозможно любить ветер, дождь или радугу. А Бланш… Она вызывала любовь одним взглядом. Одним тайным поцелуем. В ней для него воплотился идеал женщины. Слияние духовного и телесного, небесного и земного — это губительное сочетание для простого смертного мужчины.

Ален всегда чувствовал ее рядом, помнил ее улыбку, смех, нежный голос, который иногда мог звучать, как стальной колокольчик. Он очень хотел бы найти в ней недостатки, но не находил. Потому что невинность, наивность и бескорыстие даже во вред себе не могут быть недостатками. Это добродетели.

— Что касается леди Милисент, — снова заговорил Пеле, очевидно, совсем потеряв страх перед своим господином, — не очень-то вы ей обрадовались, когда встретили ее в свите короля.

На это Алан ничего не ответил, хотя слуга явно желал подтверждения своим догадкам. Разве можно признать, что Пеле прав? Это означало признать, что ты настоящий ветреник.

Потому что увидев Милисент несколько дней назад, он ничуть не обрадовался. Напротив, почувствовал раздражение, хотя она была особенно хороша, и льнула к нему, как после долгой разлуки. Скорее всего, он был с ней невежлив, потому что так и кипел после выходки Бланш, когда она поманила его, а потом отказала — подразнив, как голодного пса косточкой. И даже более того, жемчужно-золотая красота Милисент стала казаться ему пустой, а ее болтовня — нелепой, лишенной тепла. Даже улыбка казалась ему фальшивкой. Ведь настоящая улыбка — добрая, нежная, ласковая, была только у нее. У Бланш.

Чертов Пеле вечно замечал то, что хотелось скрыть.

— Господин граф, миледи зовет вас обедать! — провозгласила Барбетта, появившись на пороге.

— Уже иду, — Ален поднялся и указал Пеле на груду арбалетов. — А ты закончишь тут всё.

— Само собой, — проворчал слуга, когда господин удалился. — «Нет, я ничуть не изменился», — проговорил он, подражая голосу де Конмора, — и тут же побежал к ней, стоило лишь позвать.

Спустившись в гостиную, где юная графиня уже порхала вокруг стола, такая прелестная в своем фартуке с оборками, Ален заметил у елки незнакомую леди в голубом платье — изящную и кокетливо одетую. Она поправляла игрушки на ветках.

— У нас гости? — спросил он на ходу.

Леди оглянулась, и ее лицо показалось Алену очень знакомым. Он сделал еще два шага, а потом остановился, как вкопанный.

— Бамбри?.. — спросил он, не веря собственным глазам.

— Гюнебрет! — хором поправили его жена и леди в голубом.

60

Известие, что граф выздоравливает было принято нами — мною и Гюнебрет — с восторгом. Что касается меня, я была на седьмом небе от счастья — и представить не могла, что мое нехитрое лечение принесет свои плоды так скоро!

Единственное, что омрачило мою радость — когда Гюнебрет хотела броситься отцу на шею, чтобы расцеловать его, граф удержал ее на расстоянии.

— Я не выпорол вас, юная леди, но это не значит, что вы прощены. Идете в свое комнату и сидите там, пока я не захочу вас видеть.

Она не посмела ослушаться и удалилась, оглядываясь через каждые два шага. Но отец даже не посмотрел в ее сторону.

— Не стоило обходиться с ней так жестоко, — коротко сказала я.

— Давай поедим спокойно, — отрезал он, снова мрачнее.

Решив сразу не бросаться в бой, я разлила по тарелкам суп и поставила перед ним.

— Теперь главное — разрабатывать руку, — сказала я строго, когда граф по привычке взял ложку левой рукой. — Отныне ложку вы держите в правой.

— Мне грозит остаться голодным, — проворчал он, делая вид, что недоволен.

Но я чувствовала, что ему по душе такая забота.

— Голодным не останетесь, но суп остынет, если будете медлить, — ответила я, протягивая ему на тарелке свежий хлеб. — Возьмите, милорд. Я испекла булочки с тмином, вам понравится.

— Ты кормишь меня так, что я скоро растолстею, — предрек он, забирая ломоть пышного хлеба.

— В этом и состоит моя месть вам, — ответила я ему в тон.

— Месть? — он посмотрел настороженно.

— Да что вы сразу пугаетесь, милорд, — улыбнулась я. — Конечно, я буду мстить — жестоко и упорно. Я буду вкусно кормить вас, и кормить каждый день, пока вы не вспомните о своих обязанностях…

— Обязанностях? О чем ты? — я увидела, как заблестели его глаза, и покраснела, потому что без труда угадала, о чем он подумал.

— Я говорю о ваших обязанностях, которые вы должны выполнить, но которыми пренебрегаете…

— Что я должен сделать? Говори, — он совсем позабыл про еду и теперь пожирал меня взглядом.

Я стойко выдержала его жадный взгляд, хотя голова кружилась от одних только мечтаний.

— Почему вы пренебрегаете своей дочерью, милорд? — спросила я.

Лицо его сразу замкнулось.

— Гюнебрет так хочет вашей любви, а вы держите себя с ней, как с последней служанкой.

— Я люблю ее, — сказал он, разламывая хлеб.

— Почему тогда не скажете ей об этом?

— Она это знает.

— Нет, не знает, — возразила я. — Если вы можете похвастаться, что читаете чужие мысли, то ни я, ни Гюнебрет этому искусству не обучены.

— Что ты предлагаешь? — спросила он.

— Прошу меня простить за самовольство, — сказала я, — но я приказала, чтобы приготовили сани. Мне бы хотелось, чтобы вы с Гюнебрет прокатились сегодня до Ренна и обратно. Свозите ее в лавку к господину Маффино, купите сладостей. А главное — поговорите с ней доверительно, как с дорогим человеком. Чтобы она поняла, что любима. Ваша дочь будет счастлива.

Он смотрел на меня задумчиво, вертя в пальцах правой руки ложку, а потом переспросил:

— Счастлива?

— Она только об этом и мечтает — о вашей любви.

— Хорошо, — он кивнул. — Пусть будет поездка в Ренн…

— Благодарю, милорд!

— …но ты поедешь с нами.

Естественно, спорить с ним не было смысла, хотя мое присутствие казалось мне лишним. Отдав необходимые распоряжения, я была готова к поездке раньше всех. Потом спустилась Бамбри, уныло повесив нос, а потом появился граф, на ходу натягивая перчатки. Его лицо тоже нельзя было назвать безмятежным.

— Садитесь посредине, милорд, — предложила я, когда подали сани. — Так вам будет удобнее, а мы с Гюнебрет будем греться вашим теплом.

Первые мили граф и его дочь ехали молча, хотя я пыталась разговорить их. Потеряв терпение, я приказала вознице остановиться. Вокруг простирались одни лишь снежные равнины, и де Конмор удивленно посмотрел на меня:

— Зачем тебе, Бланш?

— Давайте поменяемся местами, — скомандовала я. — Теперь я поеду посредине.

— Ты замерзла? — он тут же пересел, уступая мне место в центре, и поплотнее прижался бедром, пояснив: — Чтобы было теплее.

Он порывался укрыть меня медвежьей шкурой до самой шеи, но я воспротивилась и положила руки поверх шкуры.

— Сейчас мы сыграем в одну очень полезную игру, — сказала я графу и его дочери. — Называется она «Угадаю мысли». Я буду по очереди угадывать ваши мысли, и если где-то ошибусь, вы меня поправляйте. Итак, мысли милорда графа: дорогая Гюнебрет, я очень сильно люблю тебя, — граф и Гюнебрет одновременно уставились на меня, а я продолжала: — Но не могу говорить об этом открыто, потому что считаю, что ты и так все знаешь. Вы с чем-то не согласны, милорд?

Граф промолчал, и я повернулась к девушке:

— А теперь мысли Гюнебрет: дорогой отец, я не обладаю счастливым даром чтения мыслей, поэтому мне кажется, что ты совсем позабыл обо мне, что стыдишься того, что я твоя дочь. Прости, что я огорчила тебя глупой выходкой, но раз Бланш меня простила, то и ты прости, мне очень больно и тяжело, когда ты сердишься на меня. Все верно?

Гюнебрет не ответила, и я повернулась на сей раз к графу:

— Теперь мысли милорда…

— Остановись, Бланш, — прервал меня Ален. — Поменяемся местами?

Возница опять остановил лошадей, и мы с графом пересели по-прежнему. Я сделала вид, что меня интересуют только окрестности, а дочь и отец зашептались, сблизив головы.

Они шептались долго. Уже показались усадьбы перед Ренном, когда Ален спросил меня:

— Ты не хочешь заглянуть в гости к своей матери? Насколько помню, ваш дом где-то недалеко? Хочу показать Вам… Гюнебрет одну оружейную лавку, но тебе, наверное, будет неинтересно?

— С удовольствием загляну к матушке, — с готовностью согласилась. — Только не забудьте забрать меня, когда соберетесь домой.

Граф и его дочь переглянулись, и Ален сказал:

— Мы заедем за тобой через час, Гюнебрет хочет шоколадных конфет, заедем к Маффино, купим сладостей и закажем к приему.

— Это вы прекрасно придумали! — поддержала я его.

Матушка выбежала нам навстречу в бархатной накидке, которой у нее раньше не было.

— Бланш?! — воскликнула она, расцеловав меня в обе щеки. — Почему не предупредила, что приедешь? Хорошо, что я увидела тебя в окно! — тут она вспомнила о правилах этикета и поклонилась Алену. — Добрый день, милорд. Добрый день, юная леди. Не пройдете ли в дом?

— Они вернутся за мной через час, мама, — сказала я, держа ее за руку, — это леди Гюнебрет, дочь графа, они с отцом хотят посетить оружейную лавку в Ренне, а я решила провести это время с тобой.

Когда сани умчались, мы с матушкой пошли к дому. Я положила голову ей на плечо, а она гладила мою руку и укоряла за невнимательность:

— Судя по всему, все хорошо, Бланш? Ты ничего не писала, даже строчки не черкнула, я очень волновалась. Анна и Констанца пишут мне каждый день, а ты…

— Как у них дела?

— Все хорошо. Анна приезжала вчера с мужем, Констанца собирается в столицу — там будет много увеселений, она вся в предвкушении.

— Я скучаю по ним, — призналась я. — Расскажи мне все-все.

— Не хочешь ли сначала сама рассказать, как живешь?

Мы прошли в дом, и матушка проводила меня в гостиную, где все было обставлено также, как раньше. Даже наш старый стол красовался на прежнем месте, накрытый кружевной скатертью.

Наша прежняя служанка, которую матушка снова приняла на работу, тепло меня поприветствовала и принесла чай, сливки, мед и тартинки с маслом.

Невозможно было передать, какое счастье я испытала, снова оказавшись в доме отца, снова уплетая за обе щеки любимое лакомство и слушая голос матушки — как будто перенеслась в детство. Я в двух словах рассказала ей о жизни в Конморе, умолчав о сложностях, с которыми столкнулась — незачем было волновать матушку, рассказывая о ненависти Бамбри, кушанье лотофагов и… наших истинных отношениях с милордом графом. Матушка горячо одобрила преобразование замка, а также намерение провести прием и охоту. Я отдала ей приглашения для нее самой, Анны и Констанцы.

— А приглашение Реджинальду будет? — спросила вдруг матушка.

— Причем здесь Реджи? — спросила я. — Он в свите графа, и если милорду будет угодно, он сам пригласит его…

— Реджинальд часто заходит ко мне, — сказала матушка, глядя на меня с улыбкой. — И все время о тебе спрашивает. Мне кажется, намерения у него самые серьезные…

— Какие намерения?! — шепотом воскликнула я, невольно оглядываясь — не слышит ли служанка.

— Если честно, он говорил немного более конкретно и более чем страстно, — ответила матушка. — Он просил ничего тебе не говорить, но — прости! — я не удержусь. Он так влюблен в тебя, дорогая Бланш, и рассказал мне все-все — и про ваши имена, которые вырезал на дереве, и про то, как ты обещала ждать его…

— Не обещала! — я покраснела до корней волос.

— Бланш, в этом нет ничего постыдного, — успокоила меня матушка. — Вы были детьми, я помню вашу нежную детскую дружбу. Реджинальд рассказал даже о вашем поцелуе — как это все трогательно!

— Да какой поцелуй, мама! Он поцеловал меня в щеку — только и всего!

— А еще он сказал, — матушка будто не слышала моих слов, — что устроился на службу к графу только чтобы быть поближе к тебе. Бланш, дорогая, он ведь нравится тебе. Я видела, как вы танцевали с ним на балу. Когда граф разведется с тобой…

— Мама! — я вскочила, и слезы так и хлынули из глаз.

— Ты плачешь?! Бланш, прости, я чем-то обидела тебя? — матушка испугалась и захлопотала, утирая мне слезы и обнимая.

Я не смогла удержаться и расплакалась. И сейчас, как в далеком детстве, я снова сидела на полу, уткнувшись в материнские колени, а матушка гладила меня по голове, больше ни о чем не расспрашивая, давая возможность выплакаться.

Когда граф и Гюнебрет вернулись за мной — румяные от мороза, весело смеющиеся, разглядывавшие покупки — новенькие арбалеты и дамское седло, обтянутое красной кожей, я встретила их уже спокойной, попрощалась с матерью и села в сани рядом с моим мужем на год.

61

Слушая болтовню Гюнебрет, которая восхищалась покупками, мы с Аленом обменялись понимающими взглядами. Я была очень рада, что он примирился с дочерью, и что послушался моего совета насчет подарка.

Сани ехали по Ренну медленно, и все прохожие кланялись нам, а экипажи спешили уступить дорогу. Знатные господа заговаривали первыми, желая доброго дня. Мы встретили леди Чендлей с дочерьми, и я представила им Гюнебрет и передала приглашения на прием Двенадцатой ночи.

— Будет бал, вкусное угощение, — расписывала я, — а на следующий день — охота на лис. Приезжайте, повеселимся на славу.

— Мы посетим Конмор непременно, — заверила нас леди Чендлей. — Как весело проходит эта зима в Ренне!

Оглянувшись, я увидела, что они сразу развернули экипаж в торговые кварталы — несомненно, торопились заказать новые наряды.

Мы посетили еще несколько домов, чтобы самолично передать приглашении, а потом остановись на площади.

— Там на наших санях не развернуться, — сказал граф. — Прогуляйтесь пешком, тут недалеко. Пойти с вами?

Но я заверила, что мы с Гюнебрет справимся с покупкой шоколада и без него, а также сделаем заказ к празднику.

— Возьмите хотя бы слугу, — предложил де Конмор. — Он понесет покупки.

Но я отказалась и от сопровождающего. Мне хотелось пройтись вместе с Гюнебрет, чтобы окончательно увериться, что все недопонимания между нами исчезли.

Граф кивнул и остался поджидать нас возле саней, а мы с Гюнебрет держась под руку, отправились прямиком к лавке господина Маффино.

Прозвенел знакомый колокольчик, и я окунулась в привычное облако запахов — ванили, корицы и кардамона. Девиц на подхвате прибавилось еще, и господин Маффино важно указывал им, проверяя сладость миндальной массы, густоту теста и сладость цукатов.

При нашем появлении он бросился к дверям и услужливо кланяясь высказал несколько витиеватых комплиментов, упомянул о погоде, а затем начал ненавязчиво расхваливать товар:

— Сегодня у нас чудесные ромовые конфеты и перечные треугольники! Если угодно, есть свежие бисквиты! И слоеный торт, что мы сделали вчера. Сегодня он уже пропитался кремом и будет нежен и мягок, как ангельский поцелуй!

— Господин Маффино, оставьте ваше красноречие, — ответила с улыбкой. — Мы возьмем слоеный торт, и немного бисквитов, и очень много конфет. А еще закажем десерты на Двенадцатую ночь, примерно, на сто персон. Только никакого безе, умоляю! Оно не доедет до замка!

Маффино оценил шутку, понятную нам двоим, засмеялся и погрозил мне пальцем.

Пока мы с Маффино оговаривали меню, а Гюнебрет следила за упаковкой сладостей в двуручную корзину, в лавку заглянули новые посетители. Леди Алария с подругами вошли, изящно сбивая с каблучков снег. Мы раскланялись с преувеличенной любезностью, после чего я взяла Гюнебрет за руку и сказала:

— Познакомьтесь, это — леди Алария, дочь лорда судьи, леди Сюзон и леди Рене. А это — леди Гюнебрет де Конмор. Мы уже передали приглашение на бал и охоту и вашим родителям, леди Алария, и вашим, леди Сюзон и леди Рене.

Две девицы поклонились Гюнебрет, щебеча любезности, а Алария спросила громким шепотом, который, естественно, услышали все:

— Очередная леди де Конмор?! Но ведь вы еще живы, дорогая Бланш!

Выпад был лишен деликатности, и я предупредительно сжала руку своей падчерицы, потому что Гюнебрет уже воинственно выпятила нижнюю губу, готовясь ринуться в бой.

— Это дочь милорда де Конмора, — с улыбкой поправила я Аларию, — но так мило с вашей стороны, что вы волнуетесь о моем добром самочувствии.

— Как же может быть иначе, дорогая Бланш? — пропела в ответ Алария. — Весь город молится о вашем добром здравии…

— Очень великодушно, — вставила я.

— …чтобы вы не повторили злую судьбу прежних семи леди де Конмор, — закончила Алария с самым невиннейшим видом.

Леди Рене испуганно подтолкнула ее локтем, и красавица поспешила исправить оплошность, которую допустила:

— О! Я ни в коем случае не имела ничего плохого в мыслях! Просто доброе пожелание, ничего больше!

— Слухи о семи женах милорда де Конмора весьма преувеличены, — сказала я спокойно. — Мне жаль, что вы озвучиваете… непроверенные слухи, дорогая Алария.

— Конечно, вам-то обо всем известно из первых уст, — промурлыкала Алария. — Мы возьмем леденцы, любезный Маффино. Лакричные, пожалуйста. И еще засахаренных орешков.

Мы вышли из лавки одновременно, раскланялись на прощанье и разошлись в разные стороны.

— Она мерзкая! — выпалила Гюнебрет, когда мы отошли шагов на двадцать.

— Она глупая, — сказала я. — Никогда не показывай, что чужие слова чем-то тебя задели. Люди поймут, где ты уязвима и будут бить именно по больному месту.

— Поняла, — кивнула дочь графа. — Это как на охоте — если покажешь зверю, что боишься — он нападет сразу, даже если меньше тебя…

Я смотрела вперед и несла перед собой корзину, обхватив ее двумя руками, и в какой-то момент потеряла Гюнебрет из виду — всего на долю секунды, но сзади вдруг раздался глухой стук, а затем вопль!

Испуганно оглянувшись, я увидела, что шагах в двадцати от нас барахтается в снегу леди Алария, а ее подруги хлопочут вокруг, пытаясь поднять. Капюшон свалился Апарин на лицо, и был весь запорошен снегом… как от удара крепким снежком. Я посмотрела на Гюнебрет — та невозмутимо стряхивала с перчаток крупинки снега.

— Что? — спросила она меня, вскинув брови совсем как ее отец.

— Вобще-то, юным леди не подобает так себя вести, — сказала я, с трудом удерживаясь от смеха.

— Да это просто с руки сорвалось, — тут же ответила Гюнебрет, тараща глаза, — клянусь-клянусь! Я здесь ни при чем!

— Ты невозможна, — поругала ее, прилагая все усилия, чтобы не расхохотаться.

Граф ждал нас на площади, и вышел из саней, глядя, как мы приближаемся. Один из сопровождавших нас слуг принял у меня корзинку со сладостями, и Ален подал мне руку, чтобы помочь сесть в сани, но в это время к нам подошел старик — я видела его много раз, он торговал овощами и зеленью вразнос, и летом я часто покупала у него петрушку и мяту. Обычно он не торговал зимой, но в этот раз тащил за собой тележку, на которой сиротливо стоял плетеный короб.

— Не купите ли сушеный шпинат, миледи? — спросил старик.

— Нет, благодарю… — ответила я с улыбкой, но повернула голову и увидела глаза торговца — покрасневшие, тоскливые, и запнулась.

Нашарив рукой кошелек, я вспомнила, что у меня не осталось ни монетки — кроме покупок я оплатила господину Маффино и задаток.

Гюнебрет не стала дожидаться и запрыгнула в сани, сразу запустив руку в корзину со сладостями. Мне надо было сказать, что сушеный шпинат мне без надобности и следом за падчерицей сесть на скамью, застланную пуховой периной, тем более что Ален держал меня за руку, поглаживая мои пальцы слишком уж нежно. Но что- то удержало меня.

— Милорд, — обратилась я к графу. — Одолжите мне немного, я хочу купить этот шпинат…

— Зачем? — спросил он. — Я закажу тебе свежий, из королевской оранжереи.

— Милорд, — почти шепотом попросила я, — прошу, купите этот шпинат.

Больше ничего не говоря, он достал из поясного кошелька два золотых и протянул старику. Тот подхватил монеты и стал благодарить, но граф не слушал его благодарностей. Короб со шпинатом перекочевал на запятки саней, мы уселись, укрывшись потеплее, и кони дружно тронулись по направлению к воротам из Ренна.

До замка мы добрались уже в сумерках, и Гюнебрет то и дело клевала носом. Нас встретила Барбетта, помогла снять накидку Гюнебрет и повела ее в комнату, где уже был затоплен камин, и ждали чашки с чаем и мясными пирожками. Я хотела пойти следом, но Ален придержал меня, явно желая что-то сказать.

— Объясни, для чего ты купила столько сушеного шпината? — спросил он, говоря слишком уж тихо, и наклоняясь слишком уж близко ко мне.

— Не знаю, — смущенно засмеялась я, глядя в сторону. — Примите это, как каприз.

— Ты пожалела того старика? Он был так благодарен, что чуть не потерял шапку, кланяясь тебе.

— Ему следовало кланяться вам, милорд. Это ведь вы заплатили ему столь щедро.

— Потому что ты меня попросила.

— Вы поступили очень милосердно, — сказала я искренне.

— Как же я могу быть другим, если ты так мило просишь? — спросил он, вдруг взяв меня за подбородок. — Посмотри-ка в мои глаза, Бланш…

Я непонимающе взглянула на него взгляд.

Лицо его было близко — обветренное, обожженное солнцем, но такое для меня притягательное.

— Тебе хотелось бы улететь? — спросил он. — В мир моей души?

— Гюнебрет… — пробормотала я, не в силах отвести взгляда.

— Она, болтушка, — сказал граф с улыбкой. — Она тебя выдала. Но я ей за это благодарен.

— Она не так поняла…

— В самом деле? — прошептал он, обнимая меня.

Губы наши соединились, и я потеряла счет времени в головокружительном поцелуе.

— Вы идете есть? — крикнула сверху Гюнебрет. — Или вам ничего не достанется!

Граф не дал мне отпрянуть, хотя я пыталась освободиться из его объятий.

— Как бы мне хотелось, чтобы ты позволила себе настоящий полет, — прошептал он мне на ухо, опаляя жарким дыханием, — со мной… Но я не смею настаивать, Бланш. Разреши хотя бы целовать тебя, это самое огромное блаженство…

Собрав всю свою волю, я разжала его руки и поспешила ускользнуть в гостиную, где Гюнебрет уже приступила к уничтожению пирожков. Ален не стал меня преследовать, и в этот вечер между нами были сказаны только самые обыкновенные слова, но я все время чувствовала его взгляд, и понимала, что погибла в замке Синей Бороды окончательно и безвозвратно.

62

Последние два дня перед приемом прошли в дикой суматохе. Дни мои были заполнены до предела хозяйственными делами — присматривала, как убирают замок, превращая его в сверкающее великолепие, следила за приготовлением кушаний, успевала протанцевать с Гюнебрет все фигуры всех известных мне танцев, а вечером — устроить ванну и массаж мужу. Мне очень нравились эти вечерние часы. А еще нравилось (что уж тут лукавить?) прикасаться к мужу. Массаж, как средство излечения разрешал делать то, что было запрещено нашим устным договором — я могла гладить его плечи, спину, шею, ощущать под пальцами и ладонями игру его мускулов. И это ничуть не было похоже на доброту или сочувствие. Да, я сочувствовала ему, желала ему добра, но еще я желала его самого. Он попросил моих поцелуев. Хотя бы поцелуев. Все во мне сладко замирало, когда я вспоминала его голос. Но для Алена это были всего лишь поцелуи, а для меня небо и земля менялись местами. И мне казалось страшной несправедливостью, что мы чувствуем так по-разному.

Обычно Ален рассказывал, как прошел его день, спрашивал, как прошел мой, иногда вспоминал что-то из детства Гюнебрет или своего детства. Эти рассказы были очень дороги мне. Так лучше узнавала его, и мне казалось, что какие-то невидимые узы все крепче связывают нас.

Накануне пришли наряды для дочери графа. Мы устроили примерку и провозились в комнате Гюнебрет несколько часов. Мадам Левелье была совершенно права — желтый шел девушке необыкновенно, освежая цвет лица и придавая коже настоящее волшебное сияние.

Хороши были и остальные платья. Мы отобрали наряд для приема, платье для охоты, а появиться на балу Гюнебрет должна была в желтом — струящемся, легком, похожем на солнечный дождь.

С досадой я вспомнила, что не заказала платья для себя. Ну что ж, гостей я вполне могу встретить в своем домашнем, темно-красном платье, а для торжества надену белое венчальное. По этикету мне разрешалось носить его в течение полугода после свадьбы. Так я буду выглядеть не хуже остальных, и предоставлю другим дамам возможность продемонстрировать новые наряды.

В очередной раз вбежав в кухню, я оказалась свидетельницей того, как Барбетта чуть не упала через короб с сухим шпинатом, который мы привези из Ренна. Разразившись проклятиями, Барбетта с ожесточением поволокла короб к печке:

— Я выкину его, миледи! Сил моих больше нет об него спотыкаться!

— Подожди, — остановила я ее, когда она уже схватила щипцы, чтобы открыть заслонку. — Мы найдем ему другое применение.

Идея была проста. Я уже готовила бисквиты с добавлением ужасно дорогого и редкого зеленого чая, придававшего тесту нежно-зеленый цвет. А что если вместо чая добавить шпинат?

Результат не очень порадовал — коржи получились темно-зеленые. Не очень-то аппетитно. Но тут я увидела чашку замороженных болотных ягод — их собирали после первых морозов, тогда ягоды приобретали особую прозрачность и становились сладкими.

— Испеки много коржей, — поручила Барбетте. — Завтра сделаем сливочный крем, и я сама украшу этот торт.

— Как по мне, так не слишком красиво получится, — засомневалась служанка.

— Будет очень красиво, — пообещала я. — Только оставь немного этих мороженных ягод. Они тоже пригодятся.

— Вам виднее, — пробормотала Барбетта, но лицо у нее вытянулось.

В ночь перед приемом я спала очень плохо. Опять, как и раньше, мне слышались шорохи и голоса под сводами замка. Несколько раз я вскакивала и выглядывала в коридор, опасаясь, что Ален снова страдает от придуманной им самим боли. Но все было тихо, и я падала в постель, чтобы забыться коротким, тревожным сном.

Гости начали прибывать с самого утра, хотя ждали их не раньше обеда. Это прибавило мне хлопот, а еще ждал торт, который мне надо было привести в надлежащий вид, и еще я хотела помочь Гюнебрет нарядиться. На мужа совсем не оставалось времени, но я посчитала, что он справится со всем сам — бывал же он на королевских приемах, и на собственном, в графском доме в Ренне не оплошал.

Устроив лорда Обели с семейством в гостиной, я помчалась в кухню и там с помощью верной Барбетты закончила приготовление торта.

Служанка лишь открыла рот, увидев, что у нас получилось.

— Никогда не видела такого, миледи… — пробормотала она. — Его же примут за настоящий…

— Вот и получится — настоящее праздничное «удивление»! — пошутила я, сбросила фартук и поспешила в комнату падчерицы.

— Гости уже едут, ты готова, Гюнебрет? — я влетела к ней в комнату без стука и остановилась, как вкопанная.

Девушка уже нарядилась в очень милое платье — розовое, с белым пояском, и сейчас… обнималась с незнакомым мне молодым человеком, одетым в шитый серебром камзол с модными укороченными рукавами и ослепительно-белую рубашку. Причем, он гладил Гюнебрет по голове, а когда появилась я — ничуть не смутился, а лишь покрепче прижал девушку к себе и приосанился, словно предлагая мне полюбоваться на них.

— Как ты можешь, Гюнебрет! — ахнула я.

Но негодница только захихикала.

— Немедленно отойдите от нее, сэр! — приказала я. — Ее отец прихлопнет вас, как муху, когда узнает! — и так как наглец не сдвинулся с места, я подбежала, чтобы оттолкнуть его.

Он вдруг схватил меня за талию и притиснул к себе. Я попыталась освободиться, хотела говорить гневности, но когда вскинула голову и посмотрела ему в глаза — то потеряла дар речи.

Глаза были серые, прозрачные, как льдинки. И сейчас они смеялись, просто искрились весельем.

— Неужели я так изменился, Бланш? — спросил очень знакомый голос, который невозможно было спутать ни с каким другим. — Всего-то побрился.

— Ален?.. — спросила я, не веря своим глазам.

Я несмело протянула руку, погладив его по щеке. Он сбрил и усы, и помолодел лет на десять. Теперь ему можно было дать не больше двадцати пяти, и праздничный яркости наряд, совершенно непохожий на то, что граф носил раньше, придавал ему юношеского задора.

— Тебе нравится? — спросил он, перехватывая мою руку, чтобы задержать ее на своей щеке.

— Нравится, — признала я, не в силах удержать улыбку, — но ваше лицо, милорд, смотрится странно — загорелое сверху, а подбородок совсем белый.

— Это мы с Пеле помогали, — вмешалась в разговор Гюнебрет. — Целый час промучились.

— И вы мучились тоже? — спросила я Алена. — Но зачем было менять свои привычки?

— Он не мучился, — заявила Гюнебрет. — Он мурлыкал. А мучились мы. Теперь он совсем не похож на тролля, правда? Правда, Бланш?

Я протестующее вскрикнула, но граф лишь рассмеялся.

— Так ты считала меня троллем? — спросил он.

— Буду считать таковым и теперь, если вы немедленно не спуститесь к гостям, — сказала я, стараясь говорить строго. — Гюнебрет, садись к зеркалу, я завью тебе волосы.

Девушка послушно села на пуф, а граф направился к выходу:

— Что ж, пойду и проверю — узнает ли меня кто-нибудь. Надеюсь, слуги не станут выталкивать меня из собственного дома, приняв за самозванца.

Когда он ушел, я бросила взгляд в зеркало и обнаружила, что щеки мои красны, как вишни. Но преображение графа и в самом деле потрясло меня. Он стал таким… таким… красивым! Я обожглась, нагревая металлический прут, и заставила себя спуститься с небес на землю.

Ах, не слишком ли ты размечталась о несбыточном, Бланш? Этот мужчина не твой, что бы он ни говорил тебе, и что бы ты там не придумала у себя в голове.

Когда кудри Гюнебрет были завиты и уложены мягкими волнами, я в последний раз оглядела ее платье, поправила оборки и сделала последние наставления:

— Поменьше говори, побольше слушай. Не смейся слишком громко, но не забывай почаще улыбаться. Не старайся выглядеть умнее, чем ты есть. И не волнуйся — ты самая красивая сегодня!

Я взяла ее под руку, и мы вместе спустились в гостиную, где все прибывавшие гости уже пробовали закуски и пили горячий пунш, чтобы согреться.

63

В гостиной царило непонятное молчание, но когда раздался веселый голос графа де Конмора, я поняла, что его появление произвело впечатление на гостей. Мне ужасно хотелось посмотреть на это, и я уже хотела сбежать по лестнице со второго этажа на первый, когда Гюнебрет вдруг удержала меня за руку.

— Подожди! — зашептала она. — Нам очень-очень надо зайти к тебе в комнату!

Я поняла, что бедная девушка отчаянно боялась появиться перед столькими незнакомыми людьми, и попыталась утешить ее:

— Тебе нечего боятся. Я буду рядом, и там твой отец, рядом с ним ты будешь чувствовать себя уверенно.

Но больше изумленных лиц гостей мне хотелось снова увидеть преображенного мужа. Поэтому меня тянуло в гостиную, как мотылька на огонь. Только падчерица вцепилась в меня мертвой хваткой и потащила по коридору к моей комнате.

— Всего лишь на минуточку, Бланш, — бормотала она, и мне ничего не оставалось, как пойти за ней.

— Мы не сможем просидеть здесь вечно, — продолжала увещевать я, — это невежливо. Нам надо спуститься и… — я замолчала, когда Гюнебрет распахнула дверь в мою спальню.

На кровати лежало прекрасное платье — темно-синее, того же оттенка, что и камзол графа. Рукава длиной три четверти, надставленные белым шелком, словно рукава нижней рубашки. Такая же вставка была над лифом, а корсаж был заткан серебряной нитью. Синий бархат, белый шелк, серебро — платье походило на звездную зимнюю ночь. Я прислонилась плечом к косяку и смотрела на него не отрываясь. Хозяйке замка вполне прилично было бы появиться перед гостями в домашнем платье, сославшись на хозяйственные дела. Но вот кто-то побеспокоился обо мне, проявил заботу. И я даже догадалась, кто это мог быть.

— Ты ведь ничего не купила себе, — сказала Гюнебрет, прижимаясь щекой к моему плечу. — Это наш с папой подарок. Для тебя.

— Где вы его достали? — спросила я, не в силах оторвать взгляд от прекрасного наряда.

— В Анже! — Гюнебрет засмеялась и впорхнула в комнату. — Ну же, одевайся поскорее! Это невежливо, если мы не спустимся!

Пока я переодевалась, Гюнебрет рассказывала, как они с отцом приобретали платье у мадам Левелье, и та безошибочно подобрала то, что нужно, и посоветовала графу лавку мужской одежды, чтобы приобрести камзол в тон.

— Вы настоящие заговорщики, — усмехнулась я, затягивая пояс — толстый витой шнур из серебряных нитей. — Но благодарю вас. Платье чудесно.

Оно и вправду было чудесно, и шло мне бесподобно. Мое собственное отражение подтвердило это, улыбнувшись из прозрачной глади зеркала. Почему бы графу не плениться этой девушкой? Ему нравятся мои улыбка, губы, ему нравятся поцелуи со мной… Но, возможно, улыбка и поцелуи леди Милисент нравятся ему еще больше? Что он говорил о ней? Милая, прекрасная, замечательная… Нет, про прекрасную я додумала сама. Он сказал — милая и славная. Про красоту не было и речи, это уже мои фантазии придали даме ле Анж ангельское подобие.

А что, если она вовсе нехороша собой?

Я повернулась перед зеркалом, пытаясь посмотреть на себя со всех сторон, и чем дольше я смотрела, тем больше безумных мыслей зарождалось в моей голове. А вдруг…

Но щебетание сладких грёз заглушил голос разума: если король предоставил графу карт-бланш для женитьбы на год, то и на свадьбе с леди Милисент, наверняка, настаивает король. Ты думаешь, глупенькая Бланш, что граф ради твоих глаз и улыбок пойдет против короля? Тогда ты трижды наивна и четырежды глупа.

— Можно идти, я готова, — расцеловав Гюнебрет в обе щеки, я взяла ее под руку, и мы поспешили спуститься, потому что гости все прибывали, и задерживаться наверху дольше было бы попросту неприлично.

Если честно, я не рассчитывала, что приедут все приглашенные. От Анже и Ренна путь до замка был не слишком близким, но похоже, что это никого не испугало. Я заволновалась — а хватит ли всем места в танцевальном зале?!

Для танцев мы приспособили зал на третьем этаже. Там не было паркета, но пол покрывали плотно подогнанные дубовые доски. Камина там тоже не было, но мы принесли десяток жаровен, чтобы нагреть комнату. Тяжелые шторы до самого пола придавали залу праздничную торжественность, а когда стемнеет, будет зажжена люстра на пятьдесят свечей. Но залы в Конморе были совсем небольшими — не то что в графском доме, в Ренне. Не будет ли там тесновато для всех нас?..

Спускаясь по лестнице, я почти с ужасом смотрела на гостей, которые заполонили гостиную.

— Бланш! — рядом со мной оказались матушка и Анна, приехавшие раньше Констанцы.

Мы расцеловались, и матушка отошла на два шага, чтобы посмотреть на меня.

— Чудесное платье, — горячо похвалила она. — Тебе идет — бесподобно!

— Это подарок Гюнебрет, — сказала я.

— И папы! — добавила Гюнебрет.

— Да, и милорда, — признала я, опуская голову, чтобы скрыть смущение, хотя больше всего мне хотелось глянуть в другой конец комнаты, откуда доносился голос моего мужа.

Он был где-то по ту сторону толпы, в центре внимания, и даже Анна смотрела на него, изумленно хлопая глазами. В конце концов, она не утерпела и взяла меня под руку, прошептав:

— Бланш, ты уверена, что это твой муж?

— О чем ты? — спросила я почти испуганно.

— Ну он… он очень изменился…

Я поняла, о чем речь, и улыбнулась:

— Да, он изменился. Немного.

— Немного? — Анна лукаво засмеялась.

Мне было неловко разговаривать с ней об этом, и я перевела тему на ее собственную семейную жизнь. Пока Анна рассказывала свои новости, я краем глаза следила за Гюнебрет, которую еще раньше увели в свой круг юные девицы.

Напрасно я боялась за падчерицу — Аларии и ее подруг еще не было, зато уже прибыли барышни Томсон — милые и добрые, они всегда были добры и ко мне, и не чурались заговаривать со мной на улице, при встрече. Вот и сейчас они окружили Гюнебрет нежной заботой, восхищаясь ее платьем, нежно пожимая руки, и моя падчерица — поначалу немного дичившаяся — постепенно разговорилась и заулыбалась.

В кругу девушек, наряженных в платья розовых и голубых тонов, Гюнебрет в своем желтом наряде казалась экзотической канареечной пташкой. И пусть здесь были девушки красивее моей падчерицы, я с радостью обнаружила, что даже по сравнению с этими юными девицами Гюнебрет выглядела очень достойно.

Юные девицы! Месяц назад я была одной из них, преисполнена радости и молодых надежд, а теперь мне предстояло находиться в кругу замужних дам. Они обменивались мнениями по поводу чужих платьев, обсуждали закуски и сервировку, поиски кухарок и кормилиц, и многозначительно посматривали, осторожно интересуясь, не пропал ли у меня по утрам аппетит. Мне только и оставалось, что поддерживать эти скучные разговоры, вежливо кивая — ведь в глубине души я понимала, что мне и здесь не место. Разве я стала замужней женщиной? Нет, всего лишь ширмой, которой решили прикрыться на год, а затем задвинут в чулан, когда необходимость пропадет.

Но прибывали новые гости, и я вынуждена была оставить матушку, сестру и других леди, чтобы изображать радушную хозяйку. Дам сразу провожали в отдельную комнату, где были расставлены зеркала, жарко натоплен камин, и поставлены кушетки и кресла, чтобы уставшие и продрогшие в дороге женщины могли привести себя в порядок и согреться.

Я интересовалась, хороша ли была дорога, говорила комплименты по поводу платьев и принимала восторги по поводу своего туалета, кланялась, звала служанок, искусных в расчесывании локонов, и снова кланялась. Прибыли Констанца с мужем, леди Алария, которая приветствовала меня достаточно кисло, но была очень любезна, отметив, что цвет обоев в гостиной восхитителен, правда, золотое тиснение на нем лишено смысла — лучше бы подобрать серебряное.

Совсем сбившись с ног, я смогла присесть, лишь когда последняя гостья была препровождена в дамскую комнату. Матушка тут же устроилась рядом, но поговорить нам не удалось, потому что слуги внесли главное угощение — торт.

— Что это?! — спросила леди Чендлей.

Матушка тоже замолчала, а потом бросила на меня опасливый взгляд. Я прекрасно знала, что они увидели, и наслаждалась потрясением, отразившимся на их лицах и лицах гостей.

Стало так тихо, что мы услышали флейту, что тонко пела на третьем этаже, где музыканты настраивали инструменты, готовясь к балу.

64

— Это… мох? — произнесла леди Симила.

— Торт называется «Моховая борода», — сказала я, поднимаясь с креслица, в котором так уютно устроилась всего пять минут назад. — Попробуйте, очень вкусно.

Но гости не торопились пробовать торт, который подали слуги. Он и в самом деле выглядел впечатляюще.

На огромном серебряном блюде лежала гора зеленого мха, словно только что принесенного с мороза, распространяя терпкую свежесть смеси пряностей — кардамона, аниса и душистого перца. Красноватые полупрозрачные зимние ягоды прятались между зеленой пушистостью, создавая яркую, по-настоящему новогоднюю картину.

— Это можно есть? — леди Чендлей смотрела на угощение во все глаза.

— Совершенно верно, — ответила я, делая знак, чтобы мне подали серебряный нож и лопатку.

Я взрезала пушистую поверхность и поддела первый кусочек торта на лопатку. Дамы ахнули, увидев торт в разрезе — зеленый корж бисквита, облако взбитых сливок и мох с ягодами сверху. Мох я сделала из бисквитных крошек, и на расстоянии он смотрелся, как настоящий.

Первую порцию я преподнесла матушке, вторую — леди Симиле, как самой старшей даме из присутствующих. Остальные получали угощение от слуг. Леди Чендлей осторожно подцепила первый кусочек — с ягодой, и положила его в рот. Глаза ее расширились, губы округлились, а ложечка словно сама собой почерпнула второй кусочек.

— Совсем не мох! — воскликнула она, когда смогла говорить. — Что это за чудо, миледи?!

Остальные дамы и господа, попробовав лакомство, тоже оценили его. Серебряные ложечки застучали о фарфоровые блюдца, и зал наполнился вздохами блаженства.

— Это бисквит с добавлением шпината, — сказала я небрежно.

— Шпинат?! Как необычно!.. — прошептала леди Невиль. — Ваша кухарка непременно должна дать рецепт моей Маго.

— Кухарка не знает рецепта, — сказала я. — Торт приготовлен мною. И у него есть один секрет…

Дамы невольно потянулись ближе, а я продолжала, таинственно понизив голос:

— Все дело в особом сорте шпината. Его выращивает один старик в Ренне. Говорят, он поливает шпинат сладкой водой, и знает какие-то тайные слова, чтобы листья стали такими же сочными, как южные фрукты.

Дамы слушали, словно дети рождественскую сказку. Можно было не сомневаться, что завтра же все запасы сухого шпината будут раскуплены — и по самой дорогой цене.

Распорядитель праздника пригласил всех подняться в танцевальный зал, где уже играла музыка. Хозяину полагалось идти первым, и в пару он выбрал матушку, подмигнув мне на ходу.

— Боже, мама разрумянилась, как девица на выданье, — сказала Анна, обнимая меня за талию. — А твой муж поступил очень благородно, выказав теще такое почтение.

— Да, он очень галантен, — произнесла я тихо.

Дамы и кавалеры поднимались по лестнице, а мы с Анной стояли рядом, провожая их взглядами.

— Сколько раз замечала, что рядом с тобой всё преображается, — продолжала сестра. — Стоит появиться тебе — и воцаряются радость, покой и уют. Я здесь впервые, но у меня такое чувство, будто я попала в сказку. Ты не фея, Бланш? Мне все больше кажется, что ты прилетела к нам из другого мира.

— Конечно, я — фея! Дай стряхну пыльцу с крыльев! — сказала я, и мы с сестрой весело рассмеялись над этой шуткой

— Ты удивительная, — произнесла Анна тепло.

— Согласна, вы такая удивительная, леди Бланш, — сказала Алария, оказавшаяся рядом, хотя ей полагалось быть в кругу девиц. — Вы не только преобразили графа, но еще и накормили гостей мхом, а тем показалось, что они вкушают нечто божественное… Как по мне, тут попахивает колдовством.

— Это волшебство нового года, леди Алария, — ответила я с улыбкой, ощущая себя в этот момент, поистине, могущественной феей. — Вы же знаете, что на стыке годов происходят чудеса? Время преломляется, и небеса слышат добрые молитвы особенно отчетливо. Я помолилась, прося устроить мою судьбу — и вот, получила то, что вы видите. Почему бы и вам не помолиться о том же?

— О! Боюсь только, что время уже потекло своим обычным потоком, — подхватила мои слова Анна, — и милой Аларии придется подождать с молитвами о муже до следующего нового года.

— Я найду такого мужа, что вам и не снилось! — фыркнула Алария и гордо поплыла к лестнице.

— Она явно тебя не любит, — сказала Анна.

— Ты была крайне неделикатна, — сказала я.

— Но я же не гостеприимная хозяйка, — ответила сестра. — Мне можно высказать то, что на душе.

Мы поднялись последними и когда вошли в зал, кавалеры уже приглашали дам на первый танец. По традиции, первый танец был для незамужних девушек. У меня был единственный шанс станцевать его — на приеме в доме графа, но и этот шанс я упустила, отправившись помогать господину Маффино со сломанными безе. А теперь мне полагалось смотреть на пляску холостяков со стороны. И с тем большим волнением я следила за падчерицей. Кто пригласит ее?..

Желтое платье Гюнебрет было подобно солнечному лучу, и сама она так и засветилась, когда к ней подошел высокий юноша. Я вздохнула с облегчением — хороший знак. Теперь главное, чтобы Гюнебрет не забыла движений и не слишком волновалась.

— Позволь тебя пригласить, — раздался вдруг тихий голос над самым моим ухом.

Я вздрогнула, узнав графа, но даже не оглянулась.

— Супруги не могут танцевать первый танец, милорд, — ответила я так же тихо. — Это танец холостяков.

— А мы нарушим все правила, — продолжал нашептывать он. — Да и не слишком уж нарушим. Верно, Бланш?

И словно какая-то магическая сила заставила меня вложить руку в его ладонь, и он повел меня в круг танцующих, а они расступались перед нами. Ален вел меня левой рукой, по-прежнему, но сейчас правая не была прижата к телу. Он упер кулак правой руки в бок и выглядел бодро и молодцевато. Я осмелилась посмотреть ему в лицо — и в первую секунду не узнала. Сколько времени пройдет, прежде чем я привыкну к новому облику своего мужа?

Глаза остались прежними, и черные волосы, волнами лежавшие до плеч, и гордый разлет темных бровей, а в остальном он был незнакомым, совсем другим и… очень красивым. Раньше борода скрывала его лицо наполовину, а теперь стали видны высокие скулы, резко очерченные губы, твердый подбородок с ямочкой, и крохотный шрам на подбородке.

Наше появление вызвало легкое замешательство в рядах танцующих, но смутить графа было попросту невозможно.

— Не робей, Бланш, — шепнул он, наклоняясь ко мне гораздо ближе, чем требовал танец. — Ты такая серьезная, как будто задумала ограбить бедного Чендлея.

Я не сдержалась и прыснула, еще больше переполошив замужних дам, с неодобрением взирающих на нас с мужем. В танце мы разошлись, и после нескольких смен партнеров встретились снова. Граф явно ждал продолжения разговора, и я со вздохом сказала:

— Как вы любите шокировать людей, милорд…

— Шокировать? Это мой дом, я делаю здесь все, что захочу.

— О да, — согласилась я. — Только вы везде чувствуете себя, как дома.

— Язвочка Бланш! — сказал он, схватил меня левой рукой поперек талии и закружил вокруг себя.

Когда он поставил меня на ноги, я могла только смеяться — так захватило дух. Зато зрители, сначала с удивлением и даже с неодобрением наблюдавшие за нами, оттаяли и захлопали в ладоши.

— Теперь вы довольны? — спросила я у мужа, когда музыка смолкла, и мы остановились посреди зала. — Сейчас только и будет разговоров о том, как мы с вами отплясывали с молодежью.

— Нет, об этом быстро позабудут, — сказал граф, все еще удерживая меня.

— Сейчас заиграют джигу, — предупредила я его. — Если не хотите скакать тут, как ягненок, лучше уйти.

— У меня сердце скачет, когда смотрю на тебя, — сказал он и вдруг поцеловал меня прямо в губы, ничуть не стесняясь гостей, а когда поцелуй закончился, добавил: — Вот об этом точно будут говорить.

Он проводил меня к матушке, а я шла, как во сне, и даже лица гостей казались мне картинками, сменявшими друг друга — вот Анна смотрит на меня с веселым изумлением, вот леди Чендлей приоткрыла от удивления рот, а лицо Аларии дергается, словно от зубной боли.

— Твой супруг умеет удивлять, — только и сказала матушка.

— Да, ты права, — подтвердила я, с трудом возвращаясь с небес к обязанностям хозяйки большого праздника. — Этого у него не отнять.

65

Те гости, кто по каким-то причинам не смогли или не захотели покидать Конмор до завтрашней охоты, были расселены по комнатам замка и устроены со всевозможными удобствами. Нам пришлось потесниться — в моей спальне расположились сестры и матушка, а еще я забрала к себе Гюнебрет, уступив ее комнату леди Симиле с сопровождающими.

Когда все были размещены, пели уже вторые петухи, а я мечтала лишь о том, чтобы упасть в постель и забыться сном. У меня не было даже сил, чтобы вспомнить прошедшее торжество, порадоваться успехам Гюнебрет, которая ничуть не сплоховала и протанцевала целый вечер, или погордиться эффектом, произведенным Моховым тортом.

Как и ожидалось — матушка не спала. Прикрыв свечу ширмочкой, она сидела за столом, задумчиво глядя перед собой. Едва я вошла, матушка поднялась мне навстречу, приняла у меня из рук подсвечник, поставила его на стол и принялась помогать расшнуровывать платье.

— Устала? — спросила она заботливо.

— Что по сравнению с этим — лавка господина Маффино? — ответила я. — Детская забава, да и только.

— Надо было поручить все слугам.

— Хочешь сделать хорошо — сделай все сам, — повторила я ее же любимую поговорку.

Мы шептались, чтобы не разбудить Гюнебрет и сестер, а потом загасили свечи и улеглись рядом. Я прижалась к матушке, как когда-то в детстве, когда прибегала в ее постель, когда снился кошмар. Глаза у меня так и слипались, но вопрос матушки мгновенно прогнал сон:

— Ответь мне честно, Бланш. Случилось что-то, о чем я не знаю?

Я затаилась, а потом пробормотала:

— Ох, я так хочу спать… Поговорим завтра…

Но матушка не желала спать:

— Бланш, то, что мы все сегодня видели… Я в замешательстве. А как же ваш договор? Граф передумал разводиться?

— О чем ты, мама! — испуганно зашептала я. — Все условия в силе!

— В силе? — она помолчала. — Но сегодня я видела двух влюбленных, настоящих молодоженов, а вовсе не супругов по договоренности. Ты краснела от каждого его прикосновения, а он так и светился. И все время, пока он не был рядом, он следил за тобой, не отрываясь.

Сердце у меня так и заныло после этих слов, но я сказала, как можно равнодушнее:

— Тебе показалось.

— Нет, твоей матери совсем не показалось, — произнесла матушка чуть обижено. — Бланш, ответь мне честно… Это очень важно… Вы с графом… поженились по настоящему?

— Нет! — воскликнула я, и мы тут же притворились спящими, потому что Констанца зашевелилась и что-то недовольно забормотала.

Когда снова воцарилась сонная тишина, я поспешила опровергнуть матушкины подозрения:

— Ты все не так поняла, между мной и милордом только дружба…

— Очень странная дружба, если он поцеловал тебя при всех.

Я застонала, прикрывая лицо руками.

— Он… настаивает на исполнении супружеских обязанностей? — продолжала расспрашивать меня матушка.

— Нет, — признала я. — Мы оба понимаем, что это невозможно.

— Почему невозможно?

— Мама, он должен жениться на леди Милисент!

— Должен? Чем это он так ей задолжал?

— Я… не знаю…

Матушка задумалась, а я боялась пошевелиться, чувствуя себя провинившимся ребенком.

— Все это мне очень не нравится, — призналась, наконец, матушка. — Какая-то суеверная невеста, какие-то обязательства на год — и сам граф как будто стремиться их нарушить. Он будто тебя провоцирует.

Я промолчала, вспомнив о том, как Ален разыскивал кровать по всему замку, и только невольное вмешательство его величества остановило нас от безумства.

— Но он тебе нравится, Бланш? Я думала, это Реджинальд разбудит твое сердце…

— Ах, мама, — я обняла ее, устраиваясь голова к голове. — При чем тут Реджи?

— Конечно, граф куда более впечатляющ, — согласилась матушка. — Но будь осторожна, Бланш. Любовь — это опасная игра, не заиграйся.

Матушка замолчала, и я тоже. И несмотря на усталость, сон все никак не шел ко мне. «Любовь — игра опасная… не заиграйся», — звучало в моей голове, словно колокол бил похоронным звоном.

66

Едва солнце поднялось достаточно высоко, охотники уже высыпали во двор. Ален звал меня ехать с ними, но я отказалась и теперь вышла, чтобы проводить гостей. Гюнебрет гордо восседала в дамском седле — такая милая в серебристо-сером платье и серой шубке, отороченной беличьим мехом. Она поигрывала новеньким арбалетом, а вокруг нее так и вились благородные юноши, пытаясь развлечь разговором. Были еще девицы, пожелавшие ехать в седле, но ни одна не могла похвалиться такой королевской осанкой, как дочь графа, и такой не девичьей силой, когда она удерживала лошадь, рвущуюся в поля. Казалось, она была рождена, чтобы восседать на лошади.

Остальным дамам подали сани, и все шумно и со смехом рассаживались по местам.

— Не передумала? — Ален наклонился ко мне, сдерживая горячего мышастого жеребца.

— Нет, милорд, — покачала я головой. — Мне надо все подготовить к вашему возвращению. Но не рано ли вы уселись в седло? Ваша рука…

— Я прекрасно могу править одной левой, — усмехнулся он, ущипнул меня за подбородок и умчался во главу колонны, откуда уже доносилось нетерпеливое тявканье собак и мужской смех.

Проводив охотников, я занялась беседкой. День обещал быть ясным и безветренным, и я решила устроить пикник с дичью в заснеженном саду, в беседке, которая была приведена в божеский вид. Туда перенесли жаровни, чтобы нагреть помещение, натаскали дров, чтобы жарить добычу на открытом огне, а у входа стояли статуи изо льда. Ледяная горка тоже сияла во всем своем великолепии. Если господам и дамам захочется вспомнить радости детства — они вполне могут прокатиться до самого пруда.

От снега было расчищено несколько участков для костров, а по веткам деревьев развешаны фонари. Чтобы добавить праздничного настроения, я сделала несколько букетов из веток падуба. Когда охотники вернутся, им предложат горячий пунш и закуски, и пока они переодеваются и отдыхают — будет зажарено мясо на вертеле. Если добычи окажется мало, то вертела ожидают маринованные каплуны и утки.

Пикник на открытом воздухе — что может быть лучше?

Я была занята своими мыслями, расставляя в беседке вазы, когда кто-то поднялся по ступеням. Оглянувшись я увидела Реджинальда.

Его не было на вчерашнем балу, и сегодня среди охотников, я бы его заметила. Но одет он был в охотничий костюм, а на голове у него красовалась лихо заломленная набок бобровая шапка с красным петушиным пером.

— Вот ты где, — сказал Реджи. — Здравствуй, Бланш. Граф отправил спросить, не нужно ли чем-то помочь?

— Нет, благодарю, — ответила я. — Все уже готово. Мы только и ждем знака, что охота закончена, и тогда разведем костры и подадим еду и напитки.

— Как ты красиво все обустроила, — ответил Реджинальд, входя внутрь беседки и стаскивая перчатки. Волшебное преображение замка и его обитателей — в этом вся Бланш. Как тебе удалось превратить графа из медведя в человека?

Мне не понравился его тон, но я посчитала, что ссора ничего не даст, поэтому предпочла сделать вид, что ничего не услышала, занявшись букетом.

— Я так тебе неприятен, что не хочешь даже говорить? — спросил Реджи, снимая шапку. Русые пряди рассыпались по плечам, совсем, как в детстве, и я смягчилась.

— Нет, Реджи, совсем нет. Хотя ты и ведешь себя, порой, как заноза, но я не испытываю к тебе отвращения.

— Рад это слышать, — он сделал еще шаг вперед и остановился. — Тогда я могу надеяться, что ты выслушаешь меня еще раз?

— Реджи, — я старалась говорить спокойно, — давай не будем тратить время на пустые разговоры? У меня много дел, а мы с тобой уже все выяснили.

— Нет, не все, — он сделал еще шаг и оказался рядом со мной, лицом к лицу. — Ты прекрасно видишь, что я люблю тебя, Бланш. С ума схожу, помешался. Неужели это ничего не значит для тебя?

— Я замужем, — ответила я глухо. Больше всего мне хотелось прекратить этот разговор, но в Реджи словно вселился бес упрямства.

— Всего лишь на год! На год! А потом ты будешь свободна, — он хотел взять меня за плечи, но я отшатнулась. — Бланш?.. Почему ты бежишь?

— Мне страшно от того, что ты можешь сказать, — честно призналась я. — Поэтому лучше подумай и промолчи.

— Как я могу молчать, когда все во мне кричит о любви?

— О любви к замужней женщине? К жене твоего господина? Тогда ты и вправду обезумел!

Мои речи пришлись ему, как пощечина. Реджинальд вспыхнул, потом побледнел, но я видела, что не остановила его намерений. Он хотел говорить, и я опередила:

— Послушай, — я переплела пальцы, подбирая нужные слова. — Надо прояснить все раз и навсегда. Я не хочу, чтобы ты заговаривал со мной о… о любви. Мое сердце никогда не будет принадлежать тебе. Мне жаль, Реджи, но я так чувствую.

— Ты же сказала, что я тебе приятен!

— Нет. Я сказала, что не испытываю к тебе отвращения. Но не смогу полюбить тебя, даже если очень сильно захочу.

Некоторое время он молчал, покусывая губы и оглядывая меня с ног до головы:

— Хорошо, я не буду настаивать и уйду. Но я не успокоюсь, Бланш. Я просто не могу успокоиться.

— Дело твое, — ответила я, глядя в пол.

— Позволь поцеловать тебя на прощание…

— Нет!

— …хотя бы поцеловать руку. Как жене моего господина.

— Обе мои руки принадлежат моему мужу, — ответила я, пряча руки за спину.

— Мужу, который купил тебя на год? — спросил Реджи.

— Ты собирался уходить, — напомнила я.

— Но я не теряю надежды, что после развода ты переменишься ко мне. И если не полюбишь, то хотя бы примешь мою любовь.

— Нет, — ответ сорвался с моих губ быстрее, чем я смогла его осознать.

Реджи, уже повернувшийся к выходу, оглянулся:

— Нет? — переспросил он. — Как жестко ты это сказала. А что, Бланш… — он опять приблизился ко мне вплотную, заглядывая в лицо, — не отказываешь ли ты мне потому, что стала графу настоящей женой?

— Тебя это не касается! — вспылила я.

— Я слышал, как он рассказывал о тебе королю. Его величество спросил, какова молодая жена, и милорд с четверть часа расписывал твои прелести. Хвастался, что ты без памяти влюблена в него, даже согласилась принять его проклятие на себя. Неужели, это правда, Бланш?! Ты согласилась носить этот проклятый браслет? Опомнись! Тебе хочется страдать вместо него? Принять на себя его грехи? Чем он тебя завлек? Он страшный человек, ты многого не знаешь…

Гнев охватил меня, и я, тщетно призывавшая себя к спокойствию, больше не могла сдерживаться:

— Это ты не знаешь о нем ничего! Не смей говорить плохо о моем муже, о моих сестрах или еще о ком-то кто мне близок и дорог! Ты сказал, что Ален хвалился нашим браком на год, но я уверена, что он никому и слова об этом не обмолвился. И мучилась, размышляя: почему же Реджи говорил так? Несмотря на очевидное, я все равно тебя оправдывала, думала, что ты заблуждаешься, повторяешь чужие сплетни, потому что переживаешь за меня. Но сейчас ты хочешь убедить меня в том, что это ты — источник этих сплетен. Граф никогда не мог сказать обо мне такого, потому что он уважает меня. Пусть не любит, но уважает!

— Вот что ты думаешь обо мне, — произнес Реджи, бросая на меня взгляд, полный боли. — Что ж, тогда мне и в самом деле лучше уйти.

Что он и сделал, надев шапку и позабыв на столе перчатки.

Немного остыв, я почувствовала угрызения совести. Не слишком ли я поторопились увидеть зло там, где его не было? Реджи посмотрел на меня так грустно, и не стал оправдываться. Ах, Бланш, что же ты натворила!

— Миледи, я принесла вам горячего чая, чтобы согреться, — в беседке появилась Барбетта. Она принесла поднос, прикрытый крышкой и полотняной салфеткой.

Когда салфетка и крышка были убраны, по беседке поплыл чайный аромат — бодрящий, приводящий в порядок и мысли, и чувства.

— Вы еще долго пробудете здесь? — спросила служанка, наливая красновато золотистый напиток в тонкую чашку.

— Сделаю еще два букета и вернусь в замок, — ответила я, делая глоток.

Чай был восхитительно горчим, с долькой лимона и медом.

— Тогда оставите чашку здесь, — кивнула Барбетта, потом вернусь и заберу ее.

— Спасибо, — кивнула я.

Служанка ушла, а я смотрела на ворох ветвей падуба, которые мне предстояло расставить в вазы, и думала о Реджи. Возможно, я была к нему несправедлива. Очень несправедлива. Но зачем он повторяет сплетни? Знать бы, кто их распускает…

Красные ягоды падуба вдруг лопнули и брызнули красным соком. А потом я поняла, что это не сок, а диковинные цветы, которые распускаются прямо на моих глазах, распространяя удивительный, солнечный запах — яркий и экзотический.

Пальцы мои разжались, и фарфоровая чашка полетела вниз. Я проследила взглядом ее полет, потому что она летела очень медленно, но не услышала звона, когда фарфор разбился на тысячи острых осколков. Я вообще ничего не услышала, потому что уши словно заткнули ватой, и все звуки перестали существовать — плеск воды в пруду, шипение углей в жаровнях… Ноги перестали меня держать, и я села прямо на пол, почувствовав неимоверную усталость. Надо только немного поспать, а потом поставить ветки в вазы… Вот удивиться милорд, когда увидит такое волшебство — посреди зимы зацвели ягоды…

Я вдруг поняла, что мыслю какую-то ерунду, потом ощутила щекой холод каменного пола, а потом все погрузилось в темноту. Некоторое время еще могла чувствовать, и мне показалось, что кто-то подхватил меня под мышки и куда-то потащил. Потом стало очень холодно, и я будто полетела, а потом вода залилась в нос и горло, и наступила окончательная чернота.

67

Ален огляделся, высматривая жену. Барбетта, протирая белоснежным полотенцем кружки, сказала, что госпожа графиня составляет букеты в беседке.

— Там теперь так красиво, — говорила служанка, — как на картинке.

— Пойду посмотрю, — тут же собрался туда Ален.

— Может, хотите сначала согреться, милорд? — засуетилась Барбетта. — Я сделаю вам горячего пунша.

— Не надо, обойдусь без пунша.

Спускаясь к пруду, он представлял нежное лицо жены и улыбался, предвкушая ее удивление и смущение, когда он появится на пороге. Как красива она была вчера, как затуманились ее глаза, когда она увидела его гладко выбритым. Стащив перчатку, Ален провел ладонью по подбородку и щекам. Он так привык к бороде, что сейчас временами чувствовал себя голым. Но ей понравилось, он готов был поклясться, что понравилось!

Сбежав по ступенькам, Ален осторожно заглянул в беседку, желая застать Бланш врасплох. Но внутри было пусто. Ворохом лежали ветки с зелеными листьями и красными ягодами, на полу валялись какие-то осколки, на столе стоял серебряный поднос и крышка от него.

Осмотревшись, Ален не увидел Бланш поблизости. Куда она могла уйти? Он мазнул взглядом по расчищенной дорожке до пруда, потом посмотрел на тропинку, ведущую в лес. Куда подевалась эта девица, резвая, как козочка? Он опять посмотрел в сторону пруда и разом похолодел, потому что только сейчас заметил, что у берега тонкий лед был проломан, и в серой глубине, над которой клубились седые патлы пара, виднелось что-то белое, что он сначала принял за колыхание пара — рукав платья, надувшийся под водой пузырем!..

Ален бросился к пруду, на ходу пытаясь расстегнуть ремень, который был застегнут поверх полушубка. У самой кромки пруда ему это удалось, и ремень и полушубок полетели в снег. Мороз сразу прихватил за бока, и по сравнению с ним вода показалась почти теплой. Ломая тонкую ледяную корку, граф добрался до белого рукава, вцепился в него и потянул к берегу. Из серой мглы показалось бледное лицо Бланш с закрытыми глазами, волосы плыли черными водорослями. Рванув девушку из воды, Ален тут же провалился по шею, а тело Бланш обрело тяжесть.

Он плохо помнил, как выбрался на берег, помнил только животный страх — ужас, когда понял, что потерял ее. После воды морозный воздух ударил почище вражеской стрелы, но Бланш осталась к этому безучастной. Ален уложил ее на брошенный полушубок и принялся тормошить, переворачивая с боку на бок:

— Ну же, Бланш, очнись! — бормотал он. — Да очнись же!

Только Бланш в его руках была, как тряпичная кукла, и помертвевшие губы уже приняли серовато-синий оттенок.

Пытаясь привести ее в чувство, Ален сам не заметил, как начал молиться, и чудо свершилось — грудь Бланш судорожно поднялась и опустилась, а потом девушка закашлялась, и изо рта ее хлынула вода.

— Вот так, вот так… — Ален поддерживал ее голову, чувствуя, что сойти с ума от радости — это не так уж и сложно.

Не открывая глаз, Бланш застонала и застучала зубами от холода. На самом графе одежду уже прихватывало льдом, но он даже не замечал этого. Завернув Бланш в полушубок, он взвалил девушку на плечо, как охотничью добычу, и поспешил к замку.

По дороге он несколько раз оскальзывался и падал на колени, но так и не выпустил своей драгоценной ноши. Как назло, слуги разбрелись по делам, и на первом этаже было пусто и тихо. Не разуваясь, Ален взбежал по лестницам, пинком открыл двери своей спальни и положил дрожащую Бланш на кровать. Потом подтащил поближе к постели жаровню и раздул угли.

Бланш снова застонала, и Ален кинулся к ней, откидывая с ее лица налипшие холодные волосы, гладя по щекам, касаясь ее губ кончиками пальцев.

— Все хорошо, все хорошо, — шептал он ей, — сейчас согреешься…

Бутыль воды жизни, сухая простынь, теплый плед — вот что ей сейчас было нужно. Но сначала девушку нужно было раздеть. Намокшее платье никак не желало отпускать свою хозяйку из холодных объятий, и Ален, схватив кинжал, в два счета располосовал дорогую ткань, а потом и тонкую нижнюю рубашку. Вскоре Бланш лежала завернутая в простынь, плед и пуховое одеяло. Щеки и губы ее порозовели, она несколько раз открывала глаза, но смотрела как сквозь пелену дождя — словно ничего не видя.

Ален встал на колени возле кровати, с тревогой всматриваясь девушке в лицо. Она снова открыла глаза, и он погладил ее по плечу через одеяло, давая понять что находится рядом. Прикосновение она почувствовала и вдруг неуверенно и слабо улыбнулась:

— Милорд, вы спасли меня? Иначе я бы утонула?

— Все позади, — сказал он, испытывая такую нежность, что казалось — еще немного и сердце растает. — Я позову Барбету, тебе нужна горячая ванна и грелки в постель.

Но она высунула руку и удержала его:

— Но вы сами промокли до нитки, милорд, — воспротивилась она. Голос звучал слабо и казался чужим. — Переоденьтесь.

— В этом вся Бланш! Прежде, чем подумать о себе, она думает о других, — Аден засмеялся, но смех получился странным, как у безумца.

— Переоденьтесь, я настаиваю, — прошептала она, закрывая глаза.

Ален не стал больше спорить и за несколько секунд содрал с себя мокрую одежду и надел сухие подштанники, и склонился над Бланш:

— Я купался не дольше минуты, а вот сколько ты пробыла в воде, мне не известно, — сказал он, гладя ее по лбу и волосам, которые, высыхая, начали пушиться. — Позову слуг, не бойся, я вернусь скоро.

— Подождите! — она сделала попытку подняться, но Ален почти насильно затолкал ее обратно под одеяло, успев заметить мелькнувшую обнаженную грудь — белую, высокую, маленькую, но такую соблазнительную в своей девической невинности. — Ваша рука… — Бланш волновалась все больше. — Вы исцелились, милорд! Ваш рука действует!

— На твое счастье, — ответил граф. — Иначе как бы я вытащил тебя? С чего это ты вздумала купаться посреди зимы, безумная Бланш?

Лицо ее, до этого осветившееся радостью, омрачилось, и Ален испугался, решив, что напомнил ей страшные минуты, когда она чуть не лишилась жизни. Он поспешил утешить ее:

— Сейчас тебе ничто не угрожает.

— Как страшно… — она заплакала.

Заплакала тихо, стесняясь слез и отворачиваясь, чтобы он не увидел их.

Ален принялся шептать ей слова утешения, и приникал к лежавшей на постели девушке все теснее и теснее, но Бланш сама судорожно обхватила его за шею, прижалась щекой к щеке, содрогаясь от рыданий, которые тщетно пыталась сдержать.

— Умирать очень страшно, — шептала она.

Одеяло соскользнуло, плед распахнулся, и простынь — последняя преграда — упала на постель. Граф почувствовал, как девичьи груди скользнули по его груди, а на плечо закапали слезы — настоящие, обжигающе горячие. И этот миг решил все. Ален понял, что больше просто не может находиться вдали он нее. Она нужна ему, как воздух, как чистая вода, которую пьешь. В его руках она вздрагивала, и от этого его самого пронзала сладкая дрожь.

— Бланш… — прошептал он хрипло, и она сразу отпустила его, ахнула и юркнула под одеяло, натягивая простынь до самого горла.

— Опять убегаешь, — сказал Ален, лаская взглядом такое дорогое ему лицо — темные блестящие глаза, нежный рот, потом взгляд его переместился ниже. Бланш настолько крепко сжала углы простыни, что побелели костяшки пальцев. Он коснулся губами этих рук, умевших многое — приводить в порядок запущенные замки, готовить вкуснейшие блюда, удерживать, как в тисках, его сердце: — Бланш, позволь только посмотреть… — граф осторожно сдвинул одеяло, под которым она пряталась, как испуганный зверек в норке, и потянул край простыни.

68

Ален тянул простынь осторожно, но настойчиво, но Бланш со своей стороны не желала подчиняться.

— Это неправильно, — взмолилась она.

Он и сам понимал, что неправильно. Но как остановиться, когда она была рядом — прикрытая лишь тонкой тканью? И если она только что сама его обнимала…

— Не бойся, — утешил граф. — Я не сделаю ничего плохого. Я ведь раздел тебя, и не набросился, как дикарь.

Опираясь на локоть, он навис над ней, едва касаясь губами щек девушки, тихонько целуя в висок, в уголок рта и продолжая нашептывать:

— Ты моя жена, я твой муж, ты давала клятву подчиняться каждому моему желанию…

— Но наш договор, — напомнила она, дрожа всем телом.

— И наш договор о том же… Ты обещала слушаться меня… Не бойся, я всего лишь взгляну… Только один раз…

— Ален! — простонала она.

— Только один раз…

Пальцы ее разжались, и он медленно стянул простынь, которой Бланш стыдливо прикрывалась.

— Ты такая красивая, моя маленькая шоколадница, — граф погладил девушку по щеке, потом скользнул рукой ниже, проведя по белоснежной шее, между ключицами.

Больше всего Алена манили белоснежные девичьи груди с розовыми маленькими сосками. Вот они — совсем близко, можно чуть податься вперед и губами ощутить их лепестковую нежность. Но он сдержался, чтобы не напугать Бланш, и лишь прочертил кончиками пальцев вокруг одной груди, наслаждаясь бархатистой гладкостью кожи. Этого было мало — очень мало. И совсем не утишало жар, а лишь распаляло его.

Словно спасаясь от соблазна, Ален прикрыл белую грудь рукой, но ладонь ему тут же уперся отвердевший сосок. Граф чуть сжал руку, и Бланш снова запаниковала, зашептав:

— Вы просили только посмотреть, милорд!

Но он приложил палец к ее губам, призывая к молчанию, и спросил приглушенным голосом:

— Чего так боится моя Бланш? Моя смелая, отчаянная Бланш? Ты вышла замуж за Синюю Бороду, ничего не боясь, а теперь, когда и бороды уже нет, чего-то испугалась?

Она отрицательно покачала головой, не сводя с него глаз.

— Нет, конечно же я не боюсь, — ответил за нее граф, снова возвращаясь к ласке, которая и дарила наслаждение, и мучила. — Разве тебе плохо со мной, Бланш? Тебе ведь нравится…

Девушка закрыла глаза, и брови жалостливо изломились, но она его не остановила, и это придало графу надежды и пыла.

— Ты совсем меня измучила, — продолжал говорить он, успокаивая Бланш, а сам уже положил ладонь на ее живот, спускаясь все ниже. — Я чуть с ума не сошел, когда увидел тебя в воде… Моя милая Бланш, как же можно было быть такой неосторожной, чтобы оскользнуться с берега?

Рука его находилась всего в нескольких дюймах от девичьего лона, как вдруг Бланш выдохнула, по-прежнему не открывая глаз:

— Я не поскользнулась, милорд. Меня сбросили в воду.

Это было уже не смешно, и Ален приподнялся рывком:

— Что значит — сбросили?

Бланш открыла глаза и посмотрела на него честным взглядом:

— Думаю, что-то было подсыпано в чай, который я выпила. Я увидела, как зацвели ягоды падуба и упала, а потом меня потащили и сбросили в пруд.

— Расскажи все, как можно подробнее, — велел граф, хмурясь.

Любовный настрой пропал, как по-волшебству. Зато на место любовному томлению пришла ярость. Кто-то посмел причинить зло его жене. Какая-то гадюка осмелилась навредить его маленькой святой. Он не сомневался ни разу, что Бланш говорит ему правду. Бланш просто не умеет лгать, он в этом уже убедился.

По ее словам выходило, что Барбетта принесла в беседку тот самый отравленный чай…

— Но там не было чайника! — вспомнил граф. — Я видел осколки на полу и поднос на столе.

— Чаша разбилась, когда мне стало плохо. Но на столе оставались поднос, крышка от него и серебряный заварник…

— Ни черта там не было заварника! — граф вскочил и прошелся по комнате туда- сюда. — Поднос стоял, крышка… белая салфетка… Все, — ему показалось, что жена вскинулась, будто хотела что-то сказать, но потом опустила голову и промолчала. — Кто-то позаботился забрать его, когда скинул тебя. Наверняка, чтобы скрыть яд. Говоришь, чай принесла Барбетта? Я сейчас же допрошу ее, и если она причастна…

За окном послышались веселые голоса, ржание коней и лай собак — возвращались охотники.

Граф досадливо пристукнул кулаком по ладони:

— Как не вовремя гости… Но я их сейчас выпровожу. А ты, Бланш, — он ткнул пальцем в сторону жены. — Сидишь здесь и носа не показываешь. Запрись изнутри и впускай только меня. Ты поняла? Только меня.

— Нет, милорд, — ответила она тихо. — Это неправильно.

— Неправильно? Ты о чем?

Бланш села в постели, прикрываясь одеялом, и оглянулась. Взгляд ее скользнул по разрезанному платью.

— Принесите мне платье, — попросила она. — Оно висит на кресле, в моей спальне. Мне надо одеться и выйти к гостям.

— Тебе надо лежать в постели с грелками у пяток!

— Нет, — твердо сказала она. — Мы не имеем права испортить Гюнебрет ее первый праздник. Что произошло — это страшно для меня, очень страшно. Но мы должны повременить с дознанием. Сейчас вам необходимо стать сначала отцом, а потом — грозным судьей.

— Ты бредишь, — ответил граф резко, надевая рубашку. — Если промедлить, убийца скроется.

— Скорее всего, он уже скрылся, — сказала Бланш. В ее голосе Алену послышались знакомые деловитые нотки. — Не будем спорить, милорд. Ваша дочь не должна пострадать. Поторопитесь принести мне одежду… я очень вас прошу.

— Бланш… — граф опять почувствовал суеверный страх. — Ты и в самом деле человеческая дочь?

— Что, милорд? — переспросила она удивленно.

— Ничего, — Ален отвернулся, доставая из сундука свой прежний черный камзол. — Пойду, принесу тебе платье.

69

Этот день я провела, как во сне. Мне удалось ничем не выказать своего страха — я разговаривала с гостями и даже смеялась. Ужин в беседке прошел прекрасно — гости с удовольствием ели жареную на открытом огне дичь и пили пунш и наливки, юноши и девушки катались с горки и устраивали игры в догонялки, как маленькие дети. От сестер я узнала, что моя падчерица была избрана королевой охоты, но поговорить с ней мне так и не удалось — она все время находилась в кругу молодых людей, которые вдруг узрели в ней массу достоинств и наперебой пытались завладеть ее вниманием.

Единственное, чего я не смогла заставить себя сделать — это посмотреть на пруд, в котором чуть не уснула навеки. Больших трудов мне стоило отговорить мужа, который не желал отпускать меня от себя ни на секунду, и готов был следовать за мной от кухни до беседки и обратно. Но оставлять гостей без внимания хозяина было бы неприлично, и мне, в конце концов, удалось ему это втолковать. Ален остался с гостями, но зато в компанию ко мне добавился Пеле. Он делал вид, что болтается поблизости совсем не ради меня, а я делала вид, что совсем не замечаю его, но все равно на сердце было спокойнее.

Гости разъехались, и я, совсем не чувствуя ног от усталости, отдала последние распоряжения относительно уборки в кухне и в саду, и поднялась к себе в спальню, в сопровождении Пеле. Но не успела я снять свое домашнее красное платье, в котором провожала гостей, как услышала внятный, мучительный стон. Кровь застыла в жилах. Ален! Неужели боль вернулась к нему! Но последние несколько дней, пока я была занята гостями, я совсем позабросила лечение — и травяные ванны, и массаж, а граф усиленно трудил руку! Ему пришлось даже вытаскивать меня из ледяной воды! Позабыв набросить халат, в одной ночной рубашке я выскочила в коридор, готовая бежать на помощь мужу, и натолкнулась на Пеле, который, как верный пес, стоял у дверей.

— Ему плохо! Он опять стонет! — выпалила я, порываясь бежать, но Пеле преградил мне дорогу и покачал головой.

— Вам лучше вернуться в комнату, миледи.

Стон снова раздался под сводами замка, а потом послышался вскрик… женский.

— Что это?! — едва выговорила я.

— Милорд допросить хочет служанку, — нехотя ответил Пеле.

— Барбетту?

— Вам лучше вернуться, — повторил слуга, но остановить меня уже было невозможно.

Поднырнув под руку Пеле, я бросилась к лестнице. Слуга оказался проворней, и встал у меня на пути:

— Не ходите туда, миледи. Граф будет недоволен.

Его слова были не лишены смысла, но новый стон придал мне смелости и сил:

— Отойдите, Пеле. Небесами вас заклинаю.

Что-то в моем голосе или лице заставило его нарушить приказ графа. Пеле медленно отступил, пропуская меня, и пошел следом на расстоянии трех шагов.

По мере того, как я приближалась к спальне мужа, стоны и крики становились громче, и возле самых дверей я увидела, что двое слуг тащат под локти Барбетту.

— Остановитесь! — крикнула я.

Барбетта рванулась ко мне, надеясь на спасение:

— Миледи! Это не я! Я не осмелилась бы причинить вам зло!

Дверь спальни распахнулась, и на пороге появился мой муж, держа в руках толстый ивовый прут.

Ален заметил меня и нахмурился:

— Зачем пришла? — спросил он недобро. — Иди к себе.

— Что вы делаете, Ален? — прошептала я. — Что же вы делаете?!

— Пытаюсь узнать, кто подговорил эту тварь против тебя, — сказал он. — Уйди, Бланш. Ты мешаешь.

— Я не виновата, миледи! — заголосила Барбетта. — Клянусь спасением души, я не посмела бы причинить вам зло!

— Ты подлила ей яду, — произнес граф сквозь зубы.

— Нет! Нет! Не я!

— Тогда назови имя, кто тебя подговорил… Или заставил?

Поистине, мой муж был страшен в этот момент. И его вкрадчивый голос, и горящие жаждой мести глаза — все это был не тот Ален, который весело шутил с гостями всего день назад, не тот, который ласкал меня, шепча нежности. Страшный граф Синяя Борода — вот кто был передо мной. И то, что его лицо сейчас было чисто выбрито, не изменило его сути.

— Никто! Никто! Милорд! Миледи! — Барбетта захлебнулась рыданиями.

— Уйди, Бланш, — повторил Ален. — Не хочу, чтобы ты видела.

— Я тоже не хочу видеть вашу жестокость, — сказала я тихо, испытывая еще больший ужас, чем тогда, когда поняла, что кто-то хотел меня убить. — Отпустите ее, прошу вас. Не для этого небеса исцелили вашу руку, чтобы вы наказывали невиновных.

Лицо Алена дернулось, желваки так и заиграли.

— Она — отравила — тебя, — сказал он таким тоном, что меня приморозило к полу. — И я дознаюсь, по чьему наущению. И даже небеса не помешают мне.

— Не кощунствуйте, — попросила я. — Просто расспросите ее, она все расскажет и без побоев.

— Она ни черта не говорит, — сказал он зло.

— Может, говорит, но вы не слышите?

Граф поморщился, но мотнул головой, и Барбетту отпустили. Она тут же упала мне в объятия, всхлипывая и клянясь в верности, а я гладила ее по голове.

— Давайте усадим ее в кресло и спокойно поговорим, — попросила я мужа. — Бедняжка так перепугалась, что едва стоит на ногах.

Он распахнул дверь, и я провела Барбетту в спальню, усадила в кресло и налила воды.

Напившись и немного успокоившись, Барбетта рассказала, что готовила чай, когда пришла некая леди и сказала, что госпожа графиня просила принести горячего чая в беседку.

— И я принесла, миледи, только и всего! — уверяла Барбетта, обливая мои руки слезами.

— Я верю вам, успокойтесь, — сказала я ласково. — А как выглядела эта дама? — признаться, когда служанка заговорила про даму, я невольно вспомнила Гюнебрет, но тут же отмела эту мысль — нет, моя падчерица не могла быть к этому причастной. К тому же, Гюнебрет в это время была на охоте, да и Барбетта узнала бы ее в любом маскараде.

— Совсем не разглядела ее, — пожаловалась Барбетта. — Она была в накидке, капюшон на голове…

— Кто-то из гостей? — быстро спросил граф.

— Да как же их всех запомнишь, — Барбетта невольно втянула голову в плечи. — Но я здесь ни при чем, милорд…

— А вы оставляли заварник без присмотра? — спросила я.

Барбетта молчала, и я видела, как ее гложут сомнения.

— Говорите правду, — подбодрила я служанку. — За правду вас никто не накажет.

— Когда поставила заварник на поднос, чтобы унести вам, та леди попросила глоток вина, сказала, что продрогла, хочет согреться…

— И вы сходили за вином, за бокалом и поднесли ей, — закончила я за нее.

— Ее уже не было, миледи…

Ален снова выругался, но на сей раз — я была уверена — он злился уже не на Барбетту.

— Мы выяснили, что хотели, милорд, — сказала я кротко. — Можем ли мы отпустить бедную женщину? Вы испугали ее, хватит терзаний.

Граф посмотрел на Барбетту, потом на меня, потом отвел глаза.

— Пошла вон, — бросил он. — И если узнаю, что миледи графиня была слишком доверчива…

— Я не осмелилась бы лгать вам! — заверила его Барбетта и бросилась вон со всей прыти, на которую была способна.

В комнате остались только мы с мужем. Возникло неловкое молчание.

— Пожалуй, я тоже пойду, — сказала я, пятясь к двери. — Простите, что опять вмешалась в ваши дела, милорд, но небеса любят милосердие, и вам…

— А куда ты пошла? — спросил он, отбрасывая прут и проходя к рукомойнику.

— В свою спальню, милорд, — ответила я, предчувствуя нечто… нечто…

Взгляд мой упал на кровать, в которой я лежала совсем недавно… Лежала обнаженная в объятиях мужчины, который… который… Мысли мои полетели перепуганными пташками, и я бросилась к выходу так же стремительно, как и Барбетта.

Но за порогом стоял Пеле с невозмутимым лицом, а граф, ополоснув руки и вытерев их полотенцем, заявил:

— Хотел прийти к тебе на ночь, но раз уж ты явилась сама, то здесь и останешься. Пеле, закрой двери.

И послушный слуга с поклоном исполнил его приказ.

— Пора спать, миледи графиня, — сказал Ален, сбрасывая камзол и снимая рубашку мешком через голову.

Рубашка полетела в кресло, свалившись живописным комком.

— А ты что не раздеваешься? — спросил мой муж и расстегнул поясной ремень.

70

Вопрос мужа некоторое время оставался без ответа, потому что я не знала, что сказать. Я несколько раз облизнула пересохшие губы, а потом осмелилась переспросить:

— Вы хотите, чтобы я спала в вашей комнате, милорд?

— Хочу, — ответил он, скидывая ремень, туфли, а потом и штаны, и оставаясь в коротких нижних штанах.

— Как же договор?! — выпалила я.

— А что — договор? — спросил он и загасил свечи, кроме одной.

В спальне стало уютно и таинственно, но я волновалась все больше:

— Напоминаю вам про ваш же договор!

— Ты думаешь, я про него забыл?

Я бросила панический взгляд на кровать, потом посмотрела на полуголого мужа и принялась изучать узоры на ковре. Неужели, Ален ничего не понимает? Господи, да! — я млела в его объятиях, но это не значит, что должна уступить его прихоти. Тем более после того, что сейчас произошло… и могло произойти…

— Тогда вы, возможно, забыли о милосердии? — спросила я, не двигаясь с места.

Граф в это время откинул одеяло и готовился нырнуть в постель, но мои слова остановили его.

— Ты посчитала меня слишком жестоким, Бланш?

— Да.

— Ты на редкость прямолинейна, — он подошел ко мне, встав на расстоянии трех ладоней.

Невольно я уставилась на шрам на его груди. Тот самый, что был оставлен по приказу второй жены.

— Сожалею, что не проявила должного послушания, — сказала я. — И сожалею, что вам не везет с покорными женами.

— В самом деле, не везет, — он находился так близко от меня, что голова кружилась, но я упорно не смотрела ему в лицо, просто не могла этого сделать. — Почему ты не смотришь на меня? — спросил он после недолгого молчания. — Я внезапно стал тебе противен?

— Вы испугали меня своей жестокостью.

— Жестокостью? Да я пальцем не тронул эту дуру, хотя она того заслуживала.

— Но вы собирались выпороть ее в собственной спальне! — я переплела пальцы, отчаянно подбирая слова. — Как вы могли бы спать здесь после этого? После того, как пытали бы невинную женщину, вся вина которой — излишняя доброта и доверчивость? А сколько человек вы пытали здесь до этого?! Мне страшно, милорд. Я не могу находиться в вашей комнате, позвольте мне уйти к себе.

— Уйти? Ты так боишься меня? — он помолчал, а потом продолжил: — Только сегодня я подумал, что все, к чему прикасаются твои руки, — он взял меня за руку и провел пальцами по моей ладони, вызвав сладкую дрожь во всем теле, — всё, к чему они прикасаются, становится лучше. Поэтому я хочу попросить тебя… Прикоснись ко мне, Бланш? Преврати ужасного графа Синюю Бороду в сказочного принца? Как в той балладе про красавицу и тролля. Она полюбила его, и он стал прекрасен и душой, и телом.

Но я не захотела отвечать ему в том же тоне, хотя — что скрывать? — сердце мое забилось быстро-быстро. Я ответила, сделав вид, что не понимаю намеков:

— Я прикасалась к вам сотни раз, милорд. Когда делала вам массаж, если помните. Простите, что пропустила несколько дней. Мне сделать вам массаж?

— Это не то, Бланш! — перебил он, все сильнее сжимая мою руку. — Не делай вид, что не понимаешь. Я прошу других прикосновений. Других, — он приложил мою ладонь к своей щеке, потом прижал к губам, потом к своей груди. Сердце его билось сильно и ровно, в то время, как мое заходилось неровными скачками. — Ведь я тебе нравлюсь. А если нравлюсь, не смогла бы ты… проявить больше нежности ко мне?

Тут я мысленно обозвала себя дурочкой. Глупая Бланш решила, что речь пойдет о любви, но про любовь-то как раз и речи не было. Граф долго ждал ответа, а потом спросил:

— Я такое чудовище, что даже не заслуживаю нежности?

Так как я продолжала молчать, он вздохнул и отступился. Вернулся к постели и рухнул на перину, заложив руки за голову и закрыв глаза.

Я осталась стоять, не зная, что сделать. Может, попытаться еще раз уйти?

— Ложись спать, Бланш, — сказал мой муж. — И не бойся, я тебя и пальцем не трону. День был слишком тяжелым для тебя, а я — вопреки твоим убеждениям — вовсе не бесчувственный чурбан. Мне будет спокойнее, если ты рядом. Кто знает, что придет в голову той милой даме, что пыталась тебя утопить.

Упоминание об убийце взбодрило не хуже розги:

— Мы не знаем доподлинно, что именно эта дама — убийца! — возразила я.

— Единственное, в чем я уверен, что убийца — не я, — сказал Ален. — Поэтому рядом со мной ты точно будешь в безопасности. Ложись спать, только свечу не гаси.

Он отвернулся к стене, давая таким образом мне возможность раздеться.

Но я колебалась. Первую брачную ночь мы провели в одной постели весьма спокойно, только сможет ли граф сдержаться сейчас?.. Смогу ли я противостоять… своим собственным желаниям?

— Хочешь, чтобы я помог тебе раздеться? Так я готов, — сказал граф, и я поспешно начала распускать шнуровку на корсаже.

Через несколько минут я на цыпочках пробежала к дальнему краю постели и забралась под одеяло, стараясь быть как можно незаметнее. Я лежала спиной к графу, и любой шорох с его стороны заставлял меня вздрагивать и замирать, желая и опасаясь, что вот сейчас на мое плечо ляжет тяжелая рука. Да, раньше я и подумать не могла, что можно и бояться, и ждать мужских прикосновений. Как резко изменилась моя жизнь, и всему виной — тот странный человек, который был моим мужем.

— Бланш, — от звука мужского голоса я подскочила, словно ужаленная. — Какая ты пугливая, — произнес Ален, укутывая меня одеялом и прижимаясь со спины.

Я ощущала его присутствие ближе, чем собственную кожу, и подумала, что вряд ли смогу уснуть при таком соседстве. Собравшись с духом, я пожелала:

— Спокойной ночи, милорд.

— Спокойной ночи, — сказал он, а потом добавил: — Все изменилось, когда я встретил тебя. И сам я изменился… хочу измениться…

— Бог вам в помощь, милорд, — ответила я. — Стать лучше — это прекрасно, хотя и трудно. Я уверена, что вы справитесь. И моя помощь вам ни к чему.

Он тихонько поцеловал меня в затылок и больше не заговаривал. Прошло около четверти часа, и дыхание графа стало ровным — он уснул. Только тогда я осмелилась выбраться из-под его руки и свернулась клубочком на самом краю кровати. Я думала, почувствую себя свободнее, но мне, наоборот, стало пусто и холодно, хотя в комнате теплилась жаровня, а камин вечером основательно протопили.

71

Проснулась я поздно, и первым делом посмотрела на постель рядом с собой. Графа не было, и только смятая подушка напоминала, что вчера он спал рядом со мной. Я умылась и оделась, и вышла из спальни мужа, намереваясь приступить к своим каждодневным обязанностям. Пеле сидел на полу у стены, и при моем появлении вскочил, кланяясь.

— А где ваш хозяин? — спросила я.

— Уехал, миледи.

— Уехал?

— В Анже, миледи. С Гюнебрет.

— Ах, вот как.

Наверное, Гюнебрет понравилось быть на виду, и они с отцом уехали с визитом, или прикупить чего-нибудь в лавках. Я почувствовала разочарование, что не позвали меня, но тут же напомнила себе, что сама вчера отказала в нежности графу, а поэтому вполне понятно, что он не захотел видеть меня сегодня.

В кухне сновала Барбетта, и при моем появлении бросилась ко мне, осыпая благодарностями. Из ее сбивчивых объяснений я поняла, что граф пришел к ней с утра, был необычайно милостив и сказал, что пока прощает ей небрежность, потому что об этом просила жена. Еще он передал служанке десять серебряных монет «за то, что вчера был слишком резок».

Но хотя Барбетта так и светилась, мне было совсем не радостно. Вчера граф готов был наказать невиновного, а сегодня привычно откупился. И хотя он прав — в этом мире деньги лучше всего устраняют разногласия и заставляют молчать недовольных — мне стало совсем тяжело на душе.

Весь день мы приводили замок в порядок после прошедшего праздника. В саду с деревьев сняли фонари, на первом этаже снова раскатали ковры, и дом обрел уют и спокойствие.

Когда все дела были закончены, я ушла к себе. Граф с дочерью так и не вернулись — возможно, решили задержаться в Анже. Я села на кровать не раздеваясь и вспомнила вчерашний вечер. Правильно ли я поступила, отказав графу… в нежности? Не обидело ли это его настолько, что теперь он и видеть меня не захочет? Не лучше ли было уступить? Разве не этого мне хотелось?

Я со вздохом упала на кровать, сложив руки на животе и глядя в полог балдахина. Раз за разом повторяя наш с графом разговор, я все больше убеждалась, что поступила правильно. Желания нашего сердца не всегда разумны, а подчас и безумны, и я стала бы безумной, если бы подчинилась им.

В дверь тихо постучали, и я решила, что это Барбетта принесла мне горячий чай или Пеле зачем-то решил меня побеспокоить. Он весь день ходил за мной тенью, а на ночь — я была в этом уверена — устроился в коридоре, чтобы охранять меня.

— Сейчас открою, — сказала я, отодвигая засов, и, распахнув двери, застыла на месте, а сердце мое, наоборот, пустилось в безумный пляс.

Передо мной стол граф де Конмор, и судя по всему он только что вернулся — даже не снял меховой плащ.

— Добрый вечер, Бланш, — сказал он необыкновенно приветливо. — Набрось что-нибудь потеплее и обуйся. Хочу кое-что тебе показать.

— Добрый вечер и вам, милорд, — ответила я, чувствуя, как предательски загорелись щеки. — Мы куда-то пойдем?

— На башню, — он ткнул пальцем вверх. — Собирайся поскорее.

Оставила дверь открытой, потому что мне показалось невежливым закрывать ее перед мужем, а он не пожелал войти. Он стоял на ковре в уличных сапогах, и растаявший снег уже основательно промочил ворс. Но я посчитала, что не надо вываливать на графа очередную порцию нравоучений по поводу того, что в доме необходимо переобуваться, потому что не хотела показаться занудной сварливой женой.

Я на бросила накидку хотела идти, но граф настоял, чтобы я надела еще и шаль, и натянула зимние сапожки.

— Там холодно! — сказал он, и глаза его смеялись.

Но мне эта таинственность нравилась все меньше и меньше. Что он задумал? Не было ли это местью за мой отказ?

Он держал меня за руку и шел впереди, поднимаясь по бесконечной винтовой лестнице. До этого я была на башне всего один раз и убедилась, что вид с вершины замка был великолепен. Но идти туда ночью…

— Разве мы что-то увидим сейчас, милорд? — спросила я. — Даже луны нет…

— Для того, что хочу тебе показать, — ответил он загадочно, — луна не нужна.

Когда он толкнул дверь на самом верху лестницы, морозный воздух сразу опалил мне легкие. Здесь было гораздо холоднее, чем внизу, и я поняла разумность совета относительно шали и теплых сапог. Даже закутавшись в накидку, я мгновенно продрогла. Граф заметил это и встал позади меня, обняв со спины и укрыв дополнительно полами своего плаща. Стало теплее, хотя его близость беспокоила меня куда больше, чем мороз. Я сделала попытку освободиться, но Ален не позволил, прижав меня покрепче.

Здесь горели два светильника, но они не могли пронзить зимнюю ночь, и тусклые оранжевые пятна лишь сильнее подчеркивали черноту неба над нами. Я подняла голову: ни одной звезды. И что можно здесь увидеть?

Граф вдруг загасил один светильник, и стало совсем темно, потому что одинокий язычок пламени не мог в полной мере разорвать зимнюю тьму. Я поежилась, и Ален тут же ласково сжал мои руки.

Прошла секунда, вторая…

— Зачем вы привели меня сю… — я не договорила, потому что где-то внизу раздался страшный грохот, а потом в небе перед нами вспыхнули тысячи алых звезд.

Фейерверк!

Один раз я видела это чудо — два года назад, когда в королевской семье родился третий принц. Открыв рот, я смотрела, как рубиновые звезды ослепительно вспыхнули, а потом стекли с небес огненным дождем. Новый взрыв — и зеленые сполохи озарили небосвод, потом — желтые, синие, снова красные!..

Позабыв обо всем, я только ахала от восторга. Губы графа касались моего виска, но в этот момент даже такая изысканная ласка отошла на второй план. Послышался стук балконной двери на третьем этаже, а потом — радостные вопли Гюнебрет, которыми она сопровождала каждый новый взрыв разноцветного пламени.

Я совершенно забыла о времени, и даже когда канонада затихла, продолжала смотреть в небо, ожидая продолжения чуда.

— Тебе понравилось? — спросил Ален шепотом, хотя наверху кроме нас никого не было.

— Очень! — призналась я, словно пробуждаясь от колдовского сна. — Это было великолепно!

— Это было в твою честь, — продолжал он, опаляя мою щеку жарким дыханием.

— За этим вы ездили с Гюнебрет в Анже? — догадалась я.

— И не только…

Он разжал мои пальцы и что-то вложил в мою ладонь — что-то маленькое, с острыми углами, бархатистое и тяжелое.

— А это еще один подарок тебе, — сказал Ален. — Его мы тоже выбирали вместе с Гюнебрет, но это подарок лично от меня.

Я подняла подарок повыше. Это была маленькая коробочка, обитая бархатом, с серебряной ковкой на углах.

— Что это?.. — спросила я, еле шевеля губами, потому что силы разом покинули меня, и в голове не осталось ни единой мысли.

— Может, откроешь?

Хитрый замочек долго мне не поддавался, а когда я все же справилась с ним и откинула крышечку, то сначала зажмурилась и лишь после третьего вздоха осмелилась взглянуть на подарок второй раз.

На черном атласном подкладе, надетое на деревянный штырек, лежало кольцо. Прозрачный, как кусочек льда, камень искрился тысячью граней, отражая оранжевый свет. Как будто одна из искр фейерверка упала мне на ладонь.

— Что это значит, милорд?

— Это значит, что я люблю Бланш, — сказал он, прижимая меня все крепче. — Тут полагалось бы встать на колено и добавить: «Выходи за меня!» — но как-то так получилось, что мы уже женаты. Поэтому я скажу иначе. Стань моей женой, Бланш.

— Но я и так ваша жена… — ответила я, хотя в голове на разные лады повторялось «я люблю Бланш», «я люблю Бланш».

— Стань женой по-настоящему.

Я со стуком захлопнула коробочку. Сверкающий камень пропал, и тьма навалилась, подобно груде камней.

— Вы знаете, милорд, что это невозможно.

— Почему же?

Я попыталась разжать его руки, но он не отпустил меня и развернул к себе лицом, притиснув грудью к груди. Призвав на помощь все благоразумие, хотя «я люблю Бланш» по-прежнему звенело в моих ушах, я сказала:

— Потому что наш брак — всего лишь на год, а потом вы получите в жены леди Милисенту, о которой давно мечтали.

— Мечтал? — он засмеялся. — Это был всего лишь выгодный союз по указке короля. Кролю нужны новые де Конморы, только и всего. Какая разница его величеству — кого я выберу?

— Но леди Милисент…

— А леди Милисент получит отступные и выйдет замуж за другого. Ей это не составит труда. Ее интересовали только деньги — она их и получит, и счастливо позабудет о моем существовании через месяц, если не меньше.

— Жестокие слова! — только и промолвила я, а коробочка, которую я держала в руках, прижгла мне ладони, как раскаленная.

— Жестокие по отношению к кому? — живо откликнулся Ален. — К той, которая решила посмотреть, не умрет ли очередная жена де Конмора, чтобы проверить — действует ли проклятье? Разве она не жестоко поступила по отношению к тебе, маленькая шоколадница? У нее был шанс получить меня, но вместо этого она пожелала отдать мужа другой — лишь по глупой прихоти, по косной суеверности! Она сама отдала меня тебе — так на что же ей теперь жаловаться?

На это нечего было возразить, и я лишь крепче сжимала коробочку с кольцом.

— Теперь мне кажется, что я полюбил тебя с первого взгляда, — продолжал Ален. — С того самого момента, как увидел в лавке сладостей. Меня тогда словно захлестнуло волной и унесло в пучины. А ведь я думал, что ты всего лишь служанка. И когда ты сама пришла ко мне в дом — такая взволнованная, с горящими щеками — я потерял голову и сердце навсегда, хотя и не сразу понял это. Я считал это слабостью, наваждением, да бог знает, чем считал! Но теперь уверен всей душой — мне нужна только маленькая Бланш, и никто другой. Не хочу разводиться с тобой, хочу, чтобы ты всегда была рядом. Хочешь ли этого ты?

— Не знаю, говорите ли вы искренне…

— Я говорю от всего сердца! — пылко заверил он. — И могу поклясться, что намерения мои — самые искренние! Да, я не принц из сказки, о котором ты, возможно, мечтала. Временами я бываю зол, и резок, порой, жесток. Скорее, я — дракон, который украл самое драгоценное сокровище в мире, и готов охранять его даже ценою собственной жизни. Ты — мое сокровище. Когда я подумал, что потерял тебя, Бланш… Невозможно передать, что я тогда пережил. Я не хочу снова испытать этого. Позволь охранять тебя, заботиться о тебе… Мое сокровище, моя драгоценность… — он склонился ко мне медленно, словно испрашивая разрешения на поцелуй.

Глаза его лихорадочно блестели, и лицо светилось каким-то особенным светом — или так мне казалось? Слова его опьяняли меня, и я металась душой, не зная — верить или нет. Второй светильник вдруг мигнул и погас, и мы с графом оказались в кромешной темноте. Это придало ему смелости, и он припал к моим губам с жадностью и страстью.

И тут я окончательно поняла, что совершенно не хочу возвращаться в Ренн. Даже милые с детства места не манили меня обратно — ни речка, ни буковый лес за городом, ни мельница, куда мы с Реджи бегали играть в эльфов. Я хотела остаться здесь, в Конморе. Готовить сладости, варить вкусный мясной суп, играть с Гюнебрет в карты. И чтобы Ален был рядом. Только не как муж на бумаге, а как настоящий муж.

Несколько минут мы целовались, и отрываясь от меня он шептал извинения и просил остановить, но я не остановила, позволяя себе улететь. Улететь в чудесную страну, где небеса золотые, где нет горестей и сомнений. В чудесную страну, где молчат совесть и разум, а говорит одно лишь сердце.

— Это значит — да? — зашептал граф. — Бланш! Это — да?

Уткнувшись лбом ему в шею, я несколько раз кивнула.

— Ты киваешь? — спросил он. — Бланш, ответь!

— Да, да, да… — повторила я, бросаясь в этот омут. — Я отвечаю тебе да, Ален де Конмор.

72

Мы спускались по лестнице долго — потому что умудрялись все время целоваться. Ален хотел вести меня к себе, но я попросила разрешения пойти в свою спальню, и он подхватил меня на руки, протащив мимо невозмутимого Пеле, который услужливо открыл перед нами дверь и тут же закрыл ее.

Поставив меня на пол, Ален принялся развязывать на мне шаль, помог снять накидку и тут же швырнул все на пол и обнял меня за талию, прижимая к себе.

Я по-прежнему держала в руках коробочку с кольцом, и мой муж наконец-то вспомнил о ней.

— Полагается надеть его на палец, — сказал он, забирая подарок, — но давай сделаем это потом?

Коробочка была поставлена на туалетный столик перед зеркалом, а Ален, сбросив свой плащ, встал позади меня. Я смотрела на наше отражение, смотрела, как он держит меня в объятиях, целуя в висок, зарываясь лицом в мои волосы, и была совершенно, глупо счастлива.

— Ты устала, — сказал он мне на ухо, и в голосе его послышалась завораживающая хрипотца. — Давай помогу расшнуровать корсаж…

— Я вполне могла бы сделать это сама, — сказала я, чувствуя во всем теле сладость и негу.

— Нет, позволь сделать мне, — вслед за корсажем он расстегнул пуговицы на моем платье, одну за другой и поцеловал в шею долгим поцелуем.

Я невольно вздрогнула, и Ален это почувствовал:

— Если не хочешь — останови меня, — прошептал он. — Сам я этого не сделаю, клянусь.

— Остановить? Но как? — ответила я тоже шепотом, закрывая глаза и мечтая только об одном — чтобы он не останавливался.

— Скажи, что я тебе противен, — он спустил рубашку с моих плеч, покрывая их короткими обжигающими поцелуями.

Странная игра увлекла меня. Казалось, граф желает, чтобы я убеждала его, что он вовсе не чудовище, что приятен мне. Неужели он был настолько не уверен в моих чувствах?.. Но ведь я только что ему сказала… разве моего «да» недостаточно?

— Но ты мне вовсе не противен, — возразила я. — Наоборот…

— Скажи, что тебе не нравится, когда я касаюсь тебя, — продолжал он нашептывать, а сам положил ладони на мои груди, сжимая их, поглаживая, а потом нежно ущипнул соски.

— Но мне… очень нравится… когда ты так делаешь… — еле выговорила я, чуть не всхлипывая при каждом его прикосновении.

— Почему нравится? — продолжал он допрашивать, не прекращая ласкать меня. — Ты любишь меня Бланш?

Вот чего он добивался. Я прижала ладонь к лицу, чтобы он не увидел в зеркале мою улыбку.

— Бланш?..

Обернувшись к нему, я обхватила его за шею и зашептала, перемежая слова и поцелуи:

— Люблю, очень люблю тебя, Ален! И тоже с нашей первой встречи!

— Чего тогда мы тянем?! — он схватил меня в охапку и потащил в сторону кровати.

Впрочем, потащил — не особенно подходяще сказано. Я совсем не сопротивлялась. В мгновение ока я оказалась без платья, нижняя рубашка полетела на пол, и пока я юркнула под одеяло, стесняясь собственной наготы, граф срывал одежду с себя, разбрасывая ее по комнате. Плащ, камзол, сапоги — все разлетелось по углам, а он стаскивал штаны, не сводя с меня глаз.

— Ты боишься? — спросил он, вытянувшись рядом со мной.

Я покачала головой, хотя на самом деле жутко трусила. Ах, почему матушка так промедлила со своими наставлениями относительно первой брачной ночи? Но мой муж угадал, что я чувствую.

— Не бойся, — он принялся ласкать меня медленно, чувственно, давая время привыкнуть к этим новым ощущениям. — Я знаю, что делать…

— Надо ли хвалиться подобными умениями именно сейчас? — укорила я его.

— Продолжаешь воспитывать? — усмехнулся он, нависая надо мной, оперевшись на локти. — Продолжишь потом, а сейчас — попридержи свой змеиный язычок, шоколадница. Мы найдем ему лучшее применение.

Он улегся на меня, раздвинув коленом мои ноги. Никогда еще я не чувствовала так близко ни одного мужчину, и мне показалось, что еще немного — и я умру… просто растворюсь в его объятиях…

Дыхание Алена участилось, он поднял голову, посмотрев мне в глаза, и взгляд у него был безумным.

— В первый раз я все сделаю ради тебя, — сказал он, и я не узнала его голоса — внезапно охрипшего, словно Ален сдерживал себя из последних сил. — Но потом будешь делать все, что я захочу.

— Я и сейчас сделаю все, что захочешь…

— Бланш, не искушай меня!..

В дверь постучали, и мы с Аленом подскочили, как застигнутые у чужих яблонь дети.

— Миледи! Вы уже легли? — раздался снаружи голос Барбетты. — Миледи!

Я едва успела зажать Алену рот ладонью, чтобы он не закричал на служанку, явившуюся так не вовремя, а потом спросила, стараясь говорить ровно:

— Уже легла. Что случилось?

— Вам надо выйти, — сказала через дверь служанка, — приехала леди Милисент Анж и говорит, что будет здесь ночевать.

Если бы Барбетта объявила о приезде короля, это не произвело бы на нас такого впечатления. Я оттолкнула Алена и села, поджав ноги и натягивая на себя одеяло, а он не сделал попытки меня удержать.

— Сейчас выйду, подождите внизу, пожалуйста, — ответила я служанке, чувству, как стянуло горло.

— Хорошо, миледи, — по мере того, как звук ее шагов в коридоре становился тише, таяло то волшебное чувство, что только что связало нас с Аленом. То есть мне казалось, что связало.

— Бланш… — Ален потянулся ко мне, но я сжалась в комочек, стараясь избежать прикосновения.

Повисла напряженная тишина. Краем глаза я видела, как Ален сжимает и разжимает кулаки, и слышала его тяжелое дыхание.

— Приехала ваша невеста, — сказала я, потому что надо было что-то сказать.

— Лучше бы она сломала карету где-нибудь под Ренном, — процедил он сквозь зубы. — Понятия не имею, зачем она притащилась. Но что это меняет?

— Все, — ответила я очень тихо, но он расслышал.

— Как — все?! — заорал он. — Только не говори, что ты снова мне откажешь в самый последний миг!

— Это неправильно…

— Что — неправильно?

— Неправильно, что мы решили сделать это за спиной у леди Милисент. Прежде всего, вы должны поговорить с ней

— Я скажу ей, чтобы убиралась вон!

— Нет, надо встретить гостью и устроить на ночь, — сказала я, отводя глаза. — Она, наверняка, устала и голодна.

— Пусть ею займется Барбетта. Бланш! Если мы сейчас не…

— И еще я должна встретить ее лично. Она ничего не знает. Она приехала, как будущая хозяйка Конмора.

— Она никогда ею не будет!

— Тогда скажите ей это, если решили. Но только если вы уверены в том, что хотите это сказать, и только после того, как она поест и отдохнет с дороги… милорд.

— Опять милорд? Бланш, я…

— Не говорите ничего, — я остановила его жестом. — Идите к себе, мне надо одеться.

Он сел в постели, как будто не знал, на что решиться, но потом встал и начал собирать разбросанную одежду, натягивая рубашку, штаны и ругаясь сквозь зубы. Я делала вид, что не смотрю на него, но посматривала искоса, испытывая разочарование, боль, стыд — все вместе. В приезде леди Милисент мне виделось предзнаменование небес. Нельзя построить счастье на несчастье другого. Нельзя отбросить прошлое, как старую ненужную тряпку.

— Когда же это я так нагрешил, — цедил Ален, отыскивая сапоги под креслом. — Это потяжелее, чем держать осаду двадцать против двух тысяч! Дожить бы эту зиму и не свихнуться!

— Поторопитесь, милорд, — сказала я. — Невежливо заставлять гостью ждать.

— Самое время вспомнить о вежливости, — съязвил он, широким шагом подошел к двери, открыл засов и вышел, ничего мне больше не сказав.

73

Когда Ален ушел, я вскочила и поспешно оделась, сгорая от стыда. Конечно, леди Милисент — не жена, но сотворить подобное за ее спиной… Бланш, ты никогда не падала столь низко.

На глаза мне попалась бархатная коробочка с подаренным кольцом. Мне показалось судьбоносным, что Ален так и не надел кольцо мне на палец. Получается, просто купил в очередной раз, заглушив совесть дорогим подарком. Я схватила коробочку и бросила ее в ящик комода. Долой с глаз доказательство твоей глупости и алчности, Бланш. Ты пожелала чужого мужчину, и за это была наказана.

«Но Ален сказал, что поговорит с леди Милисент», — напомнила я себе, утешая совесть.

«Если поговорит!» — эта мысль пришла, как чужой голос в моем сознании, и мне стало отчаянно страшно и холодно.

Я вышла в коридор, и следом за мной двинулся Пеле, подобный тени.

Мне очень хотелось спросить, где Ален, но я не осмеливалась.

Спустившись на первый этаж, я увидела гостью, которая пугала меня больше, чем десяток таинственных убийц. Дама ле Анж стояла в гостиной, спиной ко мне, и рассматривала украшения на елке. Тонкая белая рука порхала между веток, как легкокрылая бабочка.

Я собралась с духом и поприветствовала гостью:

— Добрый вечер, миледи.

Она обернулась, сияя улыбкой:

— Здравствуйте! Это вы — жена моего милого Алена? А где он сам? Почему он не встречает меня?

Сердце мое рухнуло куда-то в адские глубины. Если я надеялась, что граф де Конмор захочет тут же прояснить все недоразумения — то напрасно.

«Ты же сама просила отложить разговор на потом, когда девушка будет накормлена и согрета, — напомнила я себе. — Милорд всего лишь выполнил твою просьбу».

«Мог бы и не быть таким послушным!» — издевался кто-то чужим голосом.

— У милорда важные дела, он поприветствует вас позже, — сказала я, рассматривая даму ле Анж.

И чем дольше я ее рассматривала, тем больше убеждалась, что все то, что произошло между мной и Аленом (и едва не произошло), просто не могло быть правдой. Потому что передо мной стояла настоящая фея — златокудрая, воздушная. Прекрасная, как сама сказка. Даже Констанца померкла бы рядом с этим волшебным созданием. Черты лица леди Милисент были совершенными — огромные светлые глаза, опушенные темными ресницами, точеный прямой нос, тонкие брови — изящно изогнутые, блестящие, не очень темные, но придающие ее облику особенную нежность, маленький алый рот — пухлогубый, как у ребенка. Но прекраснее всего было кроткое выражение ее лица. Принцесса Совершенство — вот кем была невеста моего мужа.

— Вы, наверное, устали, — произнесла я с усилием, стараясь выглядеть невозмутимой, хотя больше всего мне хотелось убежать, забиться в уголок и расплакаться. — Позвольте проводить вас в вашу комнату…

— В мою? — она лукаво погрозила мне пальцем. — Мою комнату занимаете вы! Лучше проводите меня в спальню Алена.

— В спальню… — мне показалось, будто меня ударили по голове тяжелым камнем.

— Простите, — покаялась Милисент, — я шокировала вас… А все моя несдержанность… Но от вас у нас с Аленом нет секретов. Вы же никому не расскажете, что мы не смогли дотерпеть до свадьбы? — она засмеялась, смущенно прикрывая лицо рукавом. — Сказать по правде, я бы дотерпела, но он проявлял такую настойчивость, молил так красиво и проникновенно, что я просто не смогла отказать…

«Как и глупышка Бланш», — подумала я, и пол закачался под ногами.

— Хотя нет, я не могу нанести вам такое оскорбление, — решила Милисент. — Это грех — желать чужого мужа, пусть даже и ваш брак понарошку. Ведите меня в гостевую, не осмелюсь даже занять спальню графини де Конмор, так что и не предлагайте, моя милая. Но имейте в виду, я ничуть не в обиде, что вы заняли мое место! Вы столько сделали для нас с Аленом!.. Когда я стану графиней де Конмор, я щедро вас награжу.

— Не стоит, — пробормотала я, отступая в сторону и жестом предлагая леди подняться по лестнице. — Милорд был щедр, этого достаточно.

— Ах, мужчины никогда не знают, что на самом деле нужно женщинам, — посетовала леди Милисент, поднимаясь по ступеням и поддерживая подол так изящно, словно исполняла павану. — Чем он соблазнил вас? Деньгами? Разве это что-то важное? Я увезу вас в столицу и представлю королеве, и шепну ее величеству (кстати, она — моя крестная матушка), что вы — золотое сердечко и заслуживаете самого великолепного жениха во всем королевстве!..

— О! Не утруждайте себя! — возразила я торопливо. — Я не смею быть представленной королеве и вовсе не хочу выходить замуж второй раз.

Крестница королевы! Тут впору было застонать от отчаяния!

— Не хотите? — переспросила Милисент разочаровано, остановилась и посмотрела на меня. На ее миловидном личике отразились грусть и непонимание. — Но почему? Вы такая миленькая, такая умница… Вы заслуживаете, чтобы рядом с вами был великолепный мужчина. Уверена, мой милый Ален тоже с этим согласится и поговорит с королем о назначении вам ренты… Это очень привлекает женихов, можете мне поверить.

— Мне кажется, не время говорить об этом, — ответила я, сгорая со стыда. Этот ангел и не подозревал, чем я только что собиралась заняться с ее «милым Аленом». Боже, какая же ты дура, Бланш!

— Что с вами? — спросила леди Милисент встревожено. — Вы так изменились в лице… Вам плохо? Позвать слуг? — она начала оглядываться, подхватив меня под локоть, но я попросила ее не беспокоиться.

— Все уже давно спят, а у меня просто немного закружилась голова от высоты.

— А-а-а… — протянула красавица, глядя на меня недоверчиво.

Но едва она оказалась на втором этаже, всякая тревожность покинула ее сердце. Она шумно восторгалась убранством замка, хвалила мой вкус и всячески превозносила умение вести домашние дела.

Оказавшись в гостевой спальне, леди замерла на пороге, захлопав в ладоши, а потом закружилась по комнате и опустилась в кресло столь изящно, словно была не из плоти и крови, а из воздушных нитей.

— Как стало мило и уютно! — воскликнула она. — Это все благодаря вам!

— Надеюсь, вам будет удобно, леди Анж, — сказала я. — Если что-то понадобится — обращайтесь сразу ко мне, я сплю в комнате по ту сторону коридора. Я буду рада услужить вам.

— О! Я не стану беспокоить вас, моя милая! — златокудрая красавица вспорхнула из кресла, чтобы рассмотреть шторы. — Вы — настоящая искусница! Замок так переменился! Последний раз, когда я была здесь, Конмор больше походил на хлев. А теперь… здесь восхитительно!

— Рада, что вам нравится.

— Мне и вправду все нравится! — она счастливо засмеялась. — Вы даже Алена преобразили. Признаться, я сто раз просила его сбрить бороду, но тщетно! А вам понадобился месяц, чтобы побрить его. Вы не только искусница, но и очаровательница, раз так действуете на мужчин, — последние слова она почти промурлыкала.

— Вы ошибаетесь, леди. В том, что граф сбрил бороду, нет моей заслуги. Милорд сам принял такое решение, и я была удивлена этим так же, как и вы.

Она улыбнулась, показывая, что принимает мои слова, но ничуть им не верит.

— Вас ведь зовут Бланш?

— Да, миледи.

— Бланш, — она взяла меня за руки, доверительно пожимая, — я так надеюсь, что мы с вами подружимся!

— Несомненно, миледи, — ответила я ей улыбкой, чувствуя, как задеревенело лицо. Вряд ли я смогу с искренней любовью относиться к этой красавице, по многим причинам, большинство из которых совсем меня не красят.

— Это чудесно! — леди Милисент отпустила меня и закружилась по комнате. — Ковер такой мягкий! Ноги утопают по щиколотку!

— Его привезли с востока, — объяснила я. — Он сделан из самой лучшей шерсти, поэтому так приятен на ощупь.

— Даже не знала, что такие можно купить здесь…

— Их и не купишь в Ренне или даже в Анже. Я заказала ковры в столице, через знакомого торговца. И получила скидку, потому что приобреталась сразу большая партия.

Милисент остановилась, глядя на меня широко распахнутыми глазами:

— Ох! Вы все знаете! А я ничего не понимаю в ведении хозяйства!

— У вас будет время научиться.

— Нет, это не для меня! — она снова рассмеялась, потом смутилась, подумала и спросила застенчиво: — Милая Бланш, а может вы захотите… после того, как пройдет год и граф заявит о разводе… О! Только не подумайте, я не настаиваю!.. Но может вам будет лучше жить здесь, с нами? В Конморе?

— С вами?! — я произнесла это так испуганно, что Милисент испугалась еще больше.

— Не хотела вас обидеть… — залепетала она, — я просто подумала — вам ведь все равно некуда идти? Почему бы не остаться в замке? Вас все тут уже знают и я уверена, что вас все полюбили… А мне будет так скучно одной… Мы могли бы музицировать по вечерам, разыгрывать спектакли, читать вслух романы… И ваша помощь по хозяйству была бы так кстати!

— Нет… нет… не думаю, что это возможно, — я отступала к порогу, пятясь и холодея от одной только мысли, что могу стать экономкой в доме, где Ален будет целовать совсем другую женщину, а не меня, и понимая иллюзорность своих мечтаний. С чего вдруг я поверила, что граф откажется от этого златокудрого эльфа? Променяет фею на школадницу?

— Нет? — повторила Милисент разочаровано. — Но почему? Это было бы так славно! Обещайте мне, что подумаете над этим. Хорошо?

Пробормотав что-то, я бросилась вон из спальни гости.

Не разбирая дороги, я бежала по коридорам и каким-то чудом не свалилась, оступившись на лестнице. Слезы застилали глаза, и мне было так отчаянно горько, словно вся печаль мира собралась в моем сердце.

74

Глупая баба приехала не вовремя!

Ален кипел от ярости, уходя из спальни жены.

Пеле при его появлении указал на дверь, без слов спрашивая, оставаться ли ему при Бланш, и Ален так же молча кивнул. Убийца не найден, поэтому оставлять графиню без присмотра нельзя.

Убийца! Кто мог желать зла графине?

Сначала Ален подумал на дочь, но она не могла этого сделать. Она весь день пробыла на охоте, все это подтвердили. Кроме того, после чудесного преображения, Гюнебрет души не чаяла в мачехе. Поехать в Анже за подарками была идея дочери. Она хотела порадовать Бланш…

Бланш… Чувство злости и досады захлестнуло его новой волной, он потер ноющее место пониже живота. Опять отказала! И опять распалив его до дыма из ушей! А ведь еще немного — и она млела бы в его объятиях. Но тут притащилась Милли. Чертова, чертова баба!..

Хотя, Бланш могла быть посговорчивей… Добра ко всем, а ему отказала так жестоко.

Но в то же время он не мог не восхищаться ею. Она права, тысячу раз права. И в то время как он потерял голову, Бланш не утратила способности размышлять здраво. Чтобы начать новую жизнь, надо сначала отказаться от прошлой.

Снизу раздался хрустальный голос Милисент, и Ален поморщился, потому что голос был ему неприятен. Вот так — стоит полюбить, и даже красавица вызывает лишь раздражение. А ведь всего месяц назад он искренне считал, что лучше Милисент ему никого не найти. Как же взбесило его упорство невесты, настаивающей на заключении брака на год. Но он согласился, и даже заставил Бланш подписать договор о разводе…

Договор. Он должен был начать с него, а не с кольца.

Ален взбежал по ступеням на третий этаж, намеренно не спустившись к Милисент. Пусть отдыхает, ужинает — все, как просила Бланш. А через час он скажет Милли, что никакого развода не будет.

Войдя в свою спальню, граф открыл потайной замок сундука, где хранил важные документы.

Где этот проклятый договор? А, вот он, завалился в самый угол.

Развернув пергамент, Ален еще раз перечитал ровные строки. Подпись Бланш стояла внизу, справа, и он погладил ее имя кончиками пальцев. Она столько сделала для него, для Гюнебрет, для всех в Конморе — а он не догадался исполнить для нее такую малость. Да еще и рассердился, когда сам был неправ со всех сторон.

Ален честно выждал час, вышагивая по комнате туда-сюда, а потом спустился к гостевым комнатам. Не составило труда угадать, где поселилась Милисент. Из одной спальни вышла Барбетта — красная, как вареный рак, а следом послышался недовольный голосок Милли. Опять она недовольна слугами. Милли всегда всем недовольна.

Поклонившись графу, Барбетта почти бегом направилась к лестнице, но Ален остановил служанку.

— Что требует леди на сей раз? — спросил он.

— Она требует сушеных абрикосов к вину, — ответила Барбетта, даже не пытаясь скрыть недовольства. — Не знаю, остались ли у нас сушеные абрикосы. Надо спросить у миледи…

— Не тревожь графиню по пустякам, — тут же велел Ален. — И абрикосы не ищи. Проследи, чтобы нас не беспокоили в ближайшее время, хочу поговорить с гостьей.

Лицо у Барбетты стало совершенно каменным.

— Надеюсь, милорд поступает правильно, — сказала она.

— Не волнуйся, я знаю, что делаю, — ответил Ален, хотя раньше ответил бы, что слугам надо помалкивать и держаться ближе к кухне.

Он открыл двери комнаты не постучав.

Милисент сидела в кресле, живописно рассыпав золотые кудри по плечам. В одной руке у нее был бокал, а в другой — изящный серебряный кувшин с узким изогнутым носиком. Она только что налила себе вина.

— Добрый вечер, Ален, — сказала она с ласковой улыбкой и поставила кувшин на столик. — Хочешь выпить?

— Обойдусь, — Ален прошел на середину комнаты и остановился, заложив руки за спину и перекатываясь с пятки на носок. — Зачем приехала? Мы же договорились, что этот год не будем встречаться.

— Я соскучилась, — Милисент пригубила вино, глядя на Алена поверх бокала. — К тому же, при нашей последней встрече ты был…не очень любезен. Поэтому я посчитала, что надо поговорить.

— Ты права, надо поговорить, — Ален развернул пергамент, показывая его Милисент.

— О! Какой ты предусмотрительный! — она легко вскочила и подошла ближе, рассматривая заветный документ. — Ты такой умный, Ален, обо всем позаботился заранее. Вдруг бы эта девица не захотела разводиться с тобой? Я поговорила с ней четверть часа, не больше, но она мне все уши прожужжала о деньгах и усилиях, которые ей пришлось потратить на замок. Наверное, намекала, что надо наградить ее за это. По-моему, ее больше ничего не интересует, кроме денег. Будь осторожен с ней, как бы она не начала подворовывать…

Ален только скрипнул зубами, слушая эти ядовитые речи. Но он пришел сюда не для того, чтобы спорить с настырной бабой. Подойдя к письменному столу, он разложил на нем пергамент, достал кинжал и в два счета изрезал договор на ленточки.

Милисент вскрикнула, подбегая и расплескивая вино:

— Что ты делаешь?! Ты сошел с ума?!

— Да нет, только в ум пришел, — сказал Ален, смахивая клочки на пол. — Развода не будет.

— Не будет? — она побледнела, отступила на шаг и посмотрела на него, прищурясь.

— Как это понимать?

— Я передумал. У меня есть жена — Бланш, и другой мне не надо.

Она поставила бокал на стол, на мгновение опустила ресницы, и лицо ее приняло страдальческое выражение.

— А как же я, милый? — спросила она, вскидывая на него прозрачные, в слезах, глаза.

Сколько раз она проделывала с ним этот трюк — и вспомнить было невозможно. Но сегодня уловка не подействовала. Неужели, это чары Бланш охраняли его? Ален загнал кинжал в ножны и сказал:

— Мне жаль, как я поступил с тобой. Но так будет лучше для всех.

— Для всех? Для кого? — голос ее зазвенел. — Для тебя и этой девочки? Ален! Да она тебе в дочери годится!

— Ты ненамного ее старше.

— Но сам король приказал тебе! Я пожалуюсь его величеству!

— Да хоть Господу Богу.

Она скользнула как тень, становясь между ним и выходом:

— Вот как ты заговорил? Но ты обещал жениться на мне…

— Получишь отступные, — бросил он. — Переночуешь здесь сегодня, а утром — уезжай. Не делай хуже, Милли. Я все решил.

— Как — решил? После того, как ты поступил со мной, ты взял — и решил?

— Я уже просил за это прощения.

— Ты считаешь, что за это достаточно попросить прощения?!

Разговор начал надоедать Алену.

— Сколько ты хочешь? — спросил он напрямик.

— Я хочу тебя, — сказала она с надрывом.

— Милли, не надо лгать.

— Лгать?! Ты считаешь, что я…

— Тебе не нужен я, тебе нужны мои деньги. Сколько ты хочешь за то, чтобы навсегда исчезнуть из моей жизни? Драгоценными камнями, золотом — только скажи и я заплачу.

— Ей ты обещал деревню!

— Хочешь деревню? Дам тебе деревню.

— Хочу в трижды больше, чем ты обещал ей.

— Я рад, что ты заговорила по-деловому, — он похлопал ее по плечу и убрал с дороги, заставив отойти на шаг в сторону. — Я завтра же отправлю к тебе поверенного, и ты получишь в трижды больше, чем я обещал Бланш.

Он был уже возле порога, когда голос Милисент остановил его:

— Что же в ней такого, Ален? Как получилось, что она вас так очаровала?

Граф медленно оглянулся.

Милисент стояла, сжимая кулаки, и плакала по-настоящему. Слезы так и катились по щекам.

— Ведь я красивее ее. За что же ты возненавидел меня?

Ален покачал головой. Он не хотел бы обсуждать Бланш с Милисент, но непритворные слезы смягчили сердце:

— Не держи на меня зла, Милли. Я нехорошо обошелся с тобой, и сейчас опять обхожусь нехорошо. Но это не ненависть. Я даже благодарен тебе за это лицедейство с браком на год — ведь иначе я никогда бы не встретил Бланш. И не узнал, что такое любовь, что такое счастье.

— С каких это пор ты стал столь чувствительным? — спросила она, смахивая слезы. — Раньше от тебя и слова ласкового дождаться было невозможно. Это тоже ее заслуга? Как и сбритая борода? В чем же ее секрет? Она так хороша в любви?

— Да, она хороша в любви. Она безумно хороша в любви.

— Лучше меня?!

— И сравнивать нечего.

Милисент топнула, разревевшись уже в голос:

— Маленькая…

— Заткнись! — крикнул на нее Ален.

— О! Так про умелую малютку уже и слова правдивого нельзя сказать? — Милисент вскинула голову. — Ловко же она тебя… обработала! Теперь буду знать, как отбивать чужих мужей — надо лишь целовать пожарче и облизывать послаще!

И в этот момент раздражение, злость, что Ален испытывал к Милисент, сменились жалостью. Он засмеялся, осознав, каким дураком был, что связался с ней.

Милисент уставилась на него, даже забыв плакать:

— Тебя так веселит мое горе, Ален де Конмор?

— Ты ничего не понимаешь Милли, — сказал он, подходя к ней вплотную. — Совсем ничего. Как глупая обезьяна на ярмарке — прости уж такое сравнение. Вроде и пытаешься повторять движения за людьми, а человеком все равно не становишься.

— Что это значит? — прошептала она.

— Во-первых, я тебе не муж. Во-вторых, Бланш безумно хороша в любви, божественно хороша. Но не в той любви, которую знаешь ты. Вернее, ты даже не знаешь, что такое настоящая любовь. Видишь? — он поднял правую руку и пошевелил пальцами. — Вот что такое настоящая любовь. У тебя была хоть одна мысль забрать у меня тот проклятый медный браслет? Нет. Ты боялась чужой боли, моей боли. Пусть и клялась в любви ежечасно. А эта маленькая девочка не задумываясь приняла на себя мои страдания, хотя я был для нее лишь мужем на год, сторонним человеком, который растоптал ее жизнь, принудив к браку.

— Принудив? Да она была счастлива заполучить тебя!

— Счастлива? Точно нет.

— Она пошла на это из-за денег.

— Верно, из-за денег, — Ален посмотрел на бывшую любовницу насмешливо. — Чтобы ее сестры и мать могли жить достойно. А ты для чего просишь у меня три деревни? Разве у тебя есть сестры, которые не могут выйти замуж по причине бедности? Или твои родители вынуждены ютиться в нищенском квартале? Да нет, они прекрасно себя чувствуют, и дом у вас напротив королевского замка. Улавливаешь разницу? Бланш думает о других, ты думаешь о себе.

Милисент закусила пухлую нижнюю губу, и снова заплакала.

— Не надо плакать, — сказал граф почти мягко. — Ты сама отдала меня ей, Милли. Отдала сама, своими руками, поверив в глупое суеверие. Тогда я злился, но теперь очень тебе за это благодарен. Потому что доброта Бланш, ее забота, ее свет — они изменили не только меня, они мою душу изменили. И я не бороду сбрил, а превратился из такой же обезьяны, как ты, в человека. И теперь меня не обманешь фальшивками. Потому что я знаю, какова на вкус настоящая любовь. Она слаще шоколада, — он усмехнулся. — Знаешь, на что Бланш потратила деньги, которые я дал, чтобы откупиться, когда был… когда испугал ее? Она купила наряды для моей дочери. Для Гюнебрет, на которую ты смотрела с таким презрением…

— Я?! Никогда!..

Ален снова похлопал ее по плечу:

— Да брось, Милли, ты считаешь, что я совсем без глаз? Тебе и дела не было до Гюнебрет. И замок ты обзывала хлевом, и жить здесь не собиралась. А Бланш все преобразила. Хотя могла напокупать себе нарядов и драгоценностей… Как делала ты.

Милисент невольно схватилась за богатое ожерелье, выложенное напоказ поверх ее дорогого платья.

— Поэтому не говори о ней плохо, — Ален взял Милисент за подбородок, заставляя поднять голову. — Узнаю — пожалеешь.

Он пошел к двери, но голос Милисент снова остановил его:

— Пусть все так, Ален. Но человек — это не только сердце. Это еще и тело. И страсть, которую тело испытывает. Пройдет год, два, ты насытишься своей доброй крошкой, и захочешь совсем другой радости — о, я поняла, что не любви! постель — это ведь не любовь! И тебя снова потянет ко мне.

— Не потянет, — бросил граф через плечо.

— Не ко мне, так к другой! — крикнула она. — И ты оставишь свою добрую Бланш и пойдешь за наслаждением к… обезьяне! Я знаю тебя. Пусть ты сбрил бороду, но чудовищем быть не перестал, — она скользнула к нему, положила ладони ему на грудь, и прошептала: — Ненасытным чудовищем.

Ален взял ее за запястья и заставил опустить руки, а потом сказал, наклонившись к самому уху Милисент:

— Один поцелуй Бланш возносит на небеса. А тебе я желаю спокойной ночи и не отравиться собственным ядом. И еще не забудь уехать завтра пораньше. Не доставляй лишних хлопот моим слугам.

Он вышел, аккуратно закрыв за собой двери, а Милисент медленно прошлась по комнате и опустилась в кресло, задумчиво подперев златокудрую голову точеной белой рукой.

75

Леди Милисент была устроена на ночь, в замке стояла тишина, но в моей душе не было ни тишины, ни покоя. Наоборот, там бушевали бури. Я улеглась в постель, но спать не могла. Что сделает Ален? Как он поступит? Кого выберет — меня или прекрасную леди Милли?

Но вот в коридоре послышались голоса, и я спрыгнула с кровати, отбрасывая одеяло. Рывком открыв двери, я обнаружила Пеле и Барбетту. Они сдержанно спорили, и при моем появлении замолчали. В руках у Барбетты был поднос, на котором стояла чашка, прикрытая блюдечком, и заварник.

— Что происходит? — спросила я, глядя не на слуг, а в конец коридора, где находилась комната Милисент.

— Я принесла вам чай, миледи, а этот… — Барбетта сердито фыркнула, — не пускает меня.

— А ты и не догадываешься — почему, — не остался в долгу Пеле. — Милорд граф сказал тебя близко к миледи не подпускать.

Я посмотрела, как печально сморщилось лицо Барбетты и попросила:

— Не сердитесь на нее, Пеле. И милорд граф, и все мы знаем, что Барбетта вовсе не собиралась меня убивать. Было бы жестоко разговаривать с ней в подобном тоне.

— Это мятный чай, только и всего, — угрюмо ответила служанка. — Но если милорд запретил…

— Если бы он считал вас виновной, то удалил бы из замка, — сказала я. — Позвольте ей войти, Пеле.

Слуга графа покачал головой:

— Это неразумно, миледи.

Я улыбнулась ему и пригласила Барбетту войти.

— Никогда бы не посмела вас отравить, миледи, — сказала служанка, оказавшись со мной наедине, но, взяв чашку, заколебалась.

— Охотно верю вам, госпожа Барбетта, — сказала я, взяла у нее из рук чашку и сделала несколько глотков. И хотя я была убеждена, что Барбетта и в самом деле не желает мне зла, где-то внутри что-то трусливо ёкнуло. Но я считала что не вправе обижать отказом человека, в чьей невиновности я была уверена.

Барбетта, увидев, как я пью, просветлела лицом, и сразу стала оживленной и принялась болтать без умолку:

— Я взобью вам подушки, миледи, чтобы спалось мягче! И давайте заплету вам косы! А, может, хотите чего-нибудь покушать или выпить?

— Нет, благодарю. Мне достаточно чая, он очень вкусный.

— Я заварила мяту, она успокаивает.

— Да, это то, что нужно.

Барбетта вдруг замолчала и замерла, держа в руках подушку. Молчала она как-то слишком уж долго, и я встревожилась:

— Что-то случилось?

— Даже не знаю, что сказать, миледи… — промямлила она. — И промолчать, и сказать — одинаково гадко.

— Милорд пошел к леди Анж? — спросила я спокойно, хотя все в груди так и оборвалось.

— Встретила в коридоре, — буркнула служанка.

— А, ясно… — я не знала, что еще на это сказать, поэтому сделала еще несколько глотков мятного чая.

— Вы только знайте, что мы все — за вас, — сказала Барбетта, по-прежнему комкая подушку. — Эта леди никогда нам не нравилась.

— Мы не можем обсуждать милорда, — сказала я. — И в любом случае, относитесь к леди Анж почтительно, что бы ни произошло. А теперь оставь меня, я устала и хочу спать.

— Слушаюсь, миледи, — Барбетта забрала поднос и ушла.

Я снова выглянула в коридор — якобы для того, чтобы успокоить Пеле, а на самом деле, чтобы еще раз посмотреть на комнату леди Милисент. Пожелав слуге графа спокойной ночи, я снова улеглась в постель, но долго не могла уснуть. О чем пойдет разговор между Аленом и Милисент? И будет ли им до разговоров? Матушка часто говорила: старая любовь не забывается.

Незаметно для себя я задремала и видела во сне змей, танцующих на хвостах вокруг моей постели.

Проснулась я оттого, что внизу хлопнула дверь. Значит, слуги уже встали и принялись топить печи, а значит, пора вставать и мне, чтобы приготовить завтрак для падчерицы и мужа. Мужа…

Я села, потягиваясь, и увидела Алена, который сладко спал на другом краю кровати. Получается, он пришел и лег рядом, а я даже не услышала. И если он пришел ко мне, а не остался с Милисент, то неужели все, о чем я мечтала, сбылось? Мне захотелось тут же разбудить его и расспросить, но я сдержалась. Он спал так крепко, что было бы преступлением тревожить его сон. Да и кто знает, что я услышу? Может, лучше еще хоть несколько часов прожить в сладком неведении?

Осторожно спустившись с постели, я оделась и выскользнула из спальни. Верного Пеле в коридоре не было, но это меня ничуть не удивило — видимо, граф посчитал, что его одного достаточно, чтобы охранять меня от убийцы.

В кухне Барбетта уже разогревала воду и собиралась замешивать хлеб. Увидев меня, она тут же предложила мне чашку горячего чая, чтобы проснуться окончательно.

— Она уехала, — сказала как бы между прочим Барбетта, отсыпая нужное количество муки.

— Уехала? — невозможно описать облегчение, которое я испытала после этих слов. Навалилась внезапная слабость, и мне пришлось сесть, потому что ноги не держали.

Служанка посматривала на меня искоса, но помощь не предлагала, понимая, что обычными средствами тут не поможешь.

Если леди Милисент уехала, а Ален пришел ко мне, то означает ли это, что он окончательно выбрал меня? Но нет, Бланш, не поддавайся буре, которая разыгралась в твоей душе. Вчера ты преждевременно отчаялась, а сегодня хочешь преждевременно обрадоваться.

Приготовление завтрака помогло мне обрести хоть какое-то душевное спокойствие. Вскоре были готовы творожные оладьи с черничным вареньем для меня и Гюнебрет, и каша с кровяными колбасками для графа. Мне оставалось только поставить на стол яблоки, которые я запекла с корицей, орехами и медом, но в тот самый момент, когда я отвернулась от печи, держа в руках блюдо с яблоками, в кухню заглянул граф.

Ах! Блюдо выпало из моих рук и разлетелось на кусочки, встретившись с каменным полом, а великолепные яблоки таки брызнули сочной начинкой в разные стороны.

— Не беспокойтесь, миледи, я все уберу! — засуетилась Барбетта.

— Доброе утро, Бланш, — сказал Ален

— Доброе утро, милорд, — ответила я, испытывая чудовищную неловкость и пытаясь пошутить. — Вот, какая я неуклюжая… Сегодня вы остались без сладкого.

— Иди сюда, — позвал он, и я послушно проследовала за ним, но он повел меня не в гостиную, а к арочному окну, и я поняла, что он хочет поговорить наедине.

Мы встали по обе стороны окна. Утренний жемчужный свет падал на лицо моего мужа сбоку, еще больше заострив черты.

— Вы выглядите усталым, милорд, — сказала я. — Плохо спали?

— Плохо, — он улыбнулся и посмотрел на меня исподлобья. — Я поговорил с Милисент, она все поняла и уехала. Развода не будет.

Я помолчала, обдумывая эту новость, а потом спросила:

— Как она?

— Она не слишком страдала, не переживай. Выпросила у меня три деревни и успокоилась.

— Три деревни?! — ахнула я.

— Да, ты обошлась мне дешевле. Но я не хочу больше говорить про нее.

Я опять задумалась, а потом задала вопрос, который терзал меня уже давно:

— Почему вы хотели жениться на леди Милисент?

— Ты решила добить меня разговорами о ней? — спросил Ален.

— Не отвечайте, если не хотите.

— Хочешь знать правду?

Хочу ли я ее знать? Правду? Хочу ли?..

Я колебалась всего несколько секунд, а потом ответила:

— Да, милорд. Я буду благодарна вам именно за правду.

— Хорошо, — голос его звучал почти равнодушно, а сам он перевел взгляд за окно, наполовину затянутое ледяными стрельчатыми узорами. — На нашем браке настаивает король, потому что я обесчестил девицу ле Анже, а она пожаловалась.

— Вы в самом деле сделали это?! — воскликнула я в ужасе.

— Наверное, — сказал он еще более безразлично.

— Как это — наверное?!

Ален пожал плечами.

— Вы не помните, что произошло между вами и леди Милисент?

— Не помню, — он посмотрел мне в глаза, и я поежилась — таким холодом повеяло от него.

Но я желала узнать эту историю до конца:

— Как такое может быть, Ален?

— В тот вечер я напился. Напился, как свинья, прости уж меня за резкость. А когда проснулся — был с ней в постели. В ее комнате. Милли сказала, что я ворвался к ней ночью, обесчестил, а она даже не могла позвать на помощь, потому что я… обошелся с ней грубовато. Вот и все.

— Но… вы этого не помните?

— Я же уже сказал. В тот вечер я напился так, что собственного имени не помнил.

— А где был ваш Пеле?

— Как раз отпросился к сестре на свадьбу. Я и отпустил. Непростительная глупость с моей стороны.

— Ален, а это… могло быть правдой? — еле выговорила я. — То, что вы ворвались к благородной леди и… были грубы с ней?

Он перевел взгляд за окно и ответил:

— Могло.

Я прислонилась к стене, раздумывая над тем, что сейчас услышала. Неужели Алария оказалась права? Графу нравится причинять женщинам боль. Он ударил леди Эстер, хотя и говорит, что сделал это по причине ее предательства. Он силой взял леди Милисент, спровоцировав скандал — а то, что скандал был, я не сомневалась, если уж король решил вмешаться… Потом — Алария. Не проявил ли граф свою грубость по отношению к ней? Бедная Барбетта, Гюнебрет — все они боялись графской порки. Значит, уже пробовали ее? Да и я сама — разве не пришлось мне испытать дикость его нрава? Но ведь Ален был так нежен со мной… вчера…

— Милли мне сразу понравилась, — заговорил вдруг граф, и от неожиданности я вздрогнула. — Она… она ведь очень красива. Она говорила со мной так, словно я был ей приятен. И танцевала, и смеялась. Она сразу поняла про мою больную руку и сказала, что болезнь — это еще один бой, который надо выиграть. Говорила, что пока жив, есть надежда, что мы обязательно найдем лекарство. Милли принимала меня таким, каким я был, и это казалось мне почти чудом. Я увлекся ею, постоянно думал о ней. Так что когда выпил — вполне мог заявиться в ее комнату. Тем более, она в тот вечер спала не в комнате фрейлин королевы, а в комнате своего отца, а ее папаша как раз пил со мной и отправился переночевать к девочкам в веселый дом.

— Бедная девушка… — сказала я. — Представляю, что она пережила.

— Бланш, — позвал Ален.

Я не ответила, и рука его легла мне на плечо, притягивая меня властно, но вовсе не грубо.

— Ты осуждаешь меня? — спросил он.

— Осуждаю? — откликнулась я эхом. — О нет, милорд. Ваш поступок — он ужасен, но я не могу ненавидеть вас за него, хотя мне всем сердцем жаль леди Милисент, и еще я боюсь…

— С тобой никогда ничего подобного не случится, — сказал он глухо. — Все изменилось, когда я встретил тебя, — я чувствовала, что ему непросто дались эти слова. — И сам я изменился… хочу измениться…

— Это прекрасно, — сказала я, прижимаясь щекой к его груди и вслушиваясь в ровное и сильное биение его сердца, — но справедливо ли так поступить с леди Милисент?

— Справедливо. Она получила то, что хотела. А я хочу получить ту, которая спасла меня от проклятья, от боли, от одиночества. Если бы не ты, я так и остался бы калекой, если не сошел с ума от этого дрянного снадобья Сильвани, — он попытался поймать мои губы, чтобы поцеловать, но остановился. — Что случилось? Почему ты так побледнела?

— Подождите, милорд, — я разжала его руки и встала перед ним, собираясь с духом.

— Вы рассказали мне всю правду, я верю, что ничего не утаили. Теперь мне надо кое-что сказать вам.

— Ну, говори, — сказал он, скрестив на груди руки. — Послушаем, чем ты опять меня удивишь.

— Простите, но я обманула вас. Солгала, и сделала это сознательно.

76

— Обманула? — он засмеялся с таким облегчением, что мне стало стыдно вдвойне. — Да ты шутница! Разве ты можешь лгать, Бланш?

— Я обманула вас, милорд, — повторила я. — Вы никогда не были больны, поэтому не считайте меня вашей избавительницей. Вильямина солгала вам насчет лечения, а я поддержала ее ложь.

— Что ты несешь? — граф протянул мне обе руки. — Была жуткая боль, но все прошло. И смотри — обе руки действуют одинаково. Ты скромница, Бланш, но не надо принижать себя настолько.

— Вы не были больны, милорд! — вывалила я разом всю правду, потому что молчать было уже превыше моих сил. — Королевские лекари не смогли вас вылечить, потому что вы не были больны телесно. Вильямина говорит, болезнь была вами придумана, вы сами внушили ее себе, после того, как поссорились с леди Эстер и винили себя в ее смерти. Вильямина пыталась объяснить вам это, но вы не поверили, вы искали лекарство, а не хотели понять причины болезни. Тогда она подыграла вам и дала это браслет — он не магический, не заколдованный, он был обыкновенной безделушкой. Поэтому я ничем не рисковала, забирая его у вас. Вы приписали мне благородство и самоотверженность, которых у меня не было. И я скрывала это, а браслет, скорее всего, смыло с руки, когда меня бросили в пруд… — я сделала паузу, со страхом ожидая, что ответит мой муж, но он молчал, и я закончила, чувствуя, что вот-вот расплачусь. — Теперь вы все знаете, милорд. Я ничем не лучше вас, я такая же грешница и также совершала постыдные поступки.

— Надеюсь, девственниц ты не насиловала? — спросил Ален.

Я подняла на него глаза, не понимая странной шутки. Он смотрел на меня с улыбкой, а его лицо сияло внутренним, ласковым светом. В эту минуту граф показался мне необыкновенно красивым, я никогда не видела его таким.

— Дай обниму тебя, маленькая шоколадница! — он схватил меня в охапку, сжимая так, что косточки хрустели. — Ты чего боялась? Что я рассержусь за обман? Какая разница, как ты вылечила меня, и была ли болезнь? Ты вылечила, и кто будет винить умного врача, если пациент — мнительный дурак? Я презирал Милисент, что она верит глупым байкам про проклятие жен де Конморов, а сам был не лучше. Поэтому не хмурься, — он провел пальцем по моему лбу. — Эта морщинка между бровями пугает меня больше, чем тебя — страшный граф Синяя Борода. Тебе есть еще, в чем покаяться?

— По-моему, нет, — призналась я. — Вы не сердитесь за обман, милорд?

— Ален, — поправил он меня. — Мы же решили, что ты зовешь меня по имени и никаких титулов. И я ничуть не сержусь на Бланш, я ее люблю.

— Ален, — выдохнула я и обняла его.

Спустя четверть часа из гостиной выглянула Гюнебрет и скорчила гримаску:

— Боже! Сколько можно целоваться?! Вы идете завтракать?

Все хорошо! Все так хорошо!

Я поймала себя на том, что напеваю, когда проверяла, что готовили на обед. Ален и я — никаких тайн между нами, никаких препятствий! По сравнению с этим и убийца казался просто страшным сном, который забывается, когда день солнечный и ясный.

Но когда я увидела мужа в меховом плаще, вся моя радость исчезла в единый миг.

— Куда вы собрались? — переполошилась я.

— Куда ты собрался, Ален, — поправил меня муж. — Поеду в столицу, навещу его величество.

— Ты поедешь к королю? Зачем?

— Королева — крестная мать Милисент. Как бы она не обиделась за крестницу слишком сильно. Милисент грозилась мне королевским гневом, вот я и подумал — лучше самому поговорить с королем, прежде чем до него доползут слухи. Я бы еще вчера доделал то, что мы не успели закончить, но так неправильно. Заручусь поддержкой короля, и тогда тебе точно ничего не будет угрожать, и никто не посмеет встать меду нами.

— Это… надолго?

— На неделю.

— Неделю?!. - спросила я потрясенно.

— Возможно, больше. Но Пеле останется, ты не волнуйся. Можешь положиться на него, он не подведет. Не покидай Конмор, что бы ни случилось. Никуда не исчезай, пока я не вернусь. Это приказ. Поняла?

— Да, Ален… — прошептала я, приникая к нему.

— И не надо плакать, милая, — сказал он ласково.

— Но я не плачу…

— Тогда почему эти слезы?

Он порывисто обнял меня и расцеловал в щеки, снимая губами слезинки, которые катились из моих глаз, и сказал на ухо:

— Я вернусь и возьму тебя тысячу раз. Уже сейчас у меня все горит, как подумаю об этом. И надеюсь, что больше нам никто не помешает.

— На тысячу раз не хватит ночи, милорд, — сказала я смиренно, чем рассмешила его.

— Вот это уже моя Бланш, — сказал он. — Но не зови меня «милорд». У меня есть имя.

— Ален… — прошептала я, чувствуя такую тоску, словно прощалась с ним навсегда.

— Все будет хорошо, маленькая, — утешал он меня, гладя по голове и спине. — Ну, мне пора.

Проводив его, я поднялась на башню и смотрела, как сани уносятся по белоснежному полю, пока они не исчезли из виду.

77

День прошел в обычных хлопотах, и хотя я знала, что мой муж вернется домой только через неделю, все равно часто поглядывала в окно. Гюнебрет не разделяла моей грусти — лишь досадовала, что отец не взял ее с собой в столицу. Прошел следующий день, за ним начался следующий… Я вспоминала все слова, что говорил мне Ален, вспоминала каждое его движение, каждый взгляд — и была счастлива. Он вернется, он непременно вернется. И принесет добрые вести. Потому что король не может не отнестись с пониманием к жизни верного вассала.

Взглянув в очередной раз в окно, я увидела, как Гюнебрет бежит по направлению к саду в своей серой шубке, опушенной беличьим мехом. Я пыталась привить девушке любовь к женской работе — к рукоделию, увлечь искусством приготовления сладостей, но Гюнебрет любила только охоту, собак и лошадей.

Поэтому оставалось лишь смириться.

Верной тенью за мной следовал Пеле. Иногда мы разговаривали с ним о графе. Мне казалось, что так я становлюсь хоть немного ближе к мужу.

— Все будет хорошо, миледи, — утешал меня Пеле, считавший, что я нуждаюсь в утешениях.

Я не волновалась, но все равно благодарила его за участие.

Чтобы не изнывать от безделья, я решила привести в порядок потайную комнату. Пусть мне было неприятно заходить туда, где мой муж в одиночестве пытался победить собственные страхи, употребляя убийственное зелье, но это было лучше, чем сидеть у окошка и глядеть на белый безмолвный мир.

Пеле устроился в коридоре, а я отперла дверь и первым делом собрала все пыльные и засаленные тряпки с лежанки. Можно было привлечь к этому слуг, но я посчитала, что должна сама победить проклятую комнату — превратить ее из логова зверя в обыкновенное жилище.

— Твоя тайна раскрыта, — бормотала я себе под нос, обращаясь к комнате, как к живой. — Больше ты никого не запугаешь.

Чтобы поскорее избавиться от пыли, я открыла хрустальное окно — Пеле помог мне справиться с рамой, примерзшей к обкладу. Морозный воздух бодрил, и слышалась песня, которую распевала Барбетта, ощипывавшая под навесом кур:

— Уедем ко мне, красавица Мод,

Ты мне всех дороже и всех милей!

А чтобы ты знала мою любовь,

Получишь всё после смерти моей.

Получишь дом, и пашню, и скот,

Я в том поклянусь и печать приложу

Поедем со мной, красавица Мод,

Любовь я на деле тебе докажу!

Я слушала эту наивную песню и улыбалась. Теперь, когда мы с Аленом покончили со всеми тайнами, когда нашей любви ничего больше не угрожало, даже простенькая народная песенка отзывалась в моей душе волшебными напевами.

Когда Ален приедет, я встречу его самыми вкусными кушаньями, окружу самой нежной лаской, а в спальне… Щеки мои загорались при одной только мысли о том, что произойдет, когда он сожмет меня в объятиях. И никто не встанет между нами, никто не помешает.

— Ты мне обещал после смерти своей

Отдать дом и пашню, гусей и коня!

— И я не солгал, Мод, ты всех мне милей,

Но все же умрешь ты раньше меня…

Боже, да что там поет Барбетта? Упоминание о смерти было так некстати этим снежным утром. Но к счастью, Барбетта закончила с курами и вернулась в дом, а я вздохнула спокойно, продолжая наводить порядок в потайной комнате.

Вытерев пыль и начистив до блеска подсвечники и каминную решетку, я застелила постель свежим бельем и оглядела комнату с чувством глубокого удовлетворения. Все сверкало, оставалось лишь выскоблить пол, но это я решила отложить на потом. Здесь можно поставить кушетку, постелить толстые ковры, а стены обить восточными тканями. Пройдет время, и эта комната окончательно превратится в уютное убежище, где так забавно будет прятаться от всего мира.

Я вышла из комнаты и заперла ее на ключ. Теперь не было необходимости прятать его, и он болтался на общей связке.

Пеле почему-то стоял у хрустального окна. Свет бил мне в глаза, и я видела лишь силуэт.

— Я иду вниз, Пеле, — позвала я, и он оглянулся.

— Не торопись, Бланш, — раздался совсем другой голос.

Мужчина у окна сделал несколько шагов по направлению ко мне, отступая от потока света.

— Реджи?! — узнала я его. — Зачем ты здесь? Что-то с милордом графом? А где Пеле?

И тут я увидела, что он держит в руках — перчатки. Перчатки из тонкой кожи прекрасной выделки.

— Вот как, — медленно произнесла я, пятясь по мере того, как он приближался. — Значит, ты все-таки возвращался в беседку в тот день…

— О чем ты? — спросил он.

Я смотрела на него — на Реджи, которого знала с детства, с которым не боялась ни лесных чудовищ, ни книжных разбойников, никого-никого. А теперь он сам был для меня пострашнее любого чудовища.

— Милорд рассказывал, что на столе в беседке были лишь поднос и крышка от подноса. Ты вернулся, чтобы забрать чайник и перчатки…

— Не понимаю тебя, — он стоял уже рядом, а я прижалась спиной к стене, лихорадочно пытаясь сообразить — услышат ли мой крик слуги на первом этаже, и куда подевался верный Пеле.

— И правда не понимаешь? Что же я сделала тебе, что ты хотел меня утопить?

— Утопить?! — он уставился на меня с таким удивлением, что я усомнилась в своих предположениях.

— Как ты вернул перчатки? — пошла я напрямик.

— Мне их передали…

— Кто?!

— Я передала, — раздался позади хрустальный голосок.

— Леди Милисент… — прошептала я, понимая, что попала в ловушку.

Дама ле Анж поднималась по лестнице, изящно держа подол, и приветливо улыбалась мне. Очень приветливо.

— Вы потеряли своего милого слугу, леди Бланш? — спросила она медоточиво. — Так вот он, лежит на ступенях. Почему-то решил прилечь и поспать среди белого дня.

— Вы отравили его?! — воскликнула я.

— Отравила? — красавица обиженно надула губки и захлопала глазами. — Ну что вы, я же не злодейка какая-нибудь. Он всего лишь спит, и будет спать достаточно долго, чтобы мы успели…

— Мы?! — я посмотрела на Реджи. — Так ты с ней заодно?

Прежде, чем Реджи успел что-то ответить, Милисент промурлыкала:

— Конечно, заодно. Мы с ним давние друзья. Вместе навсегда, до самой смерти. Так ведь, милый?

Я видела, что Реджи поморщился, но опровергать слова Милисент не спешил.

— Мне надо было об этом догадаться, — сказала я, стараясь не терять хладнокровия, находясь между этими двумя змеями. Именно сейчас я отчетливо поняла, о каких врагах говорила Вильямина. Одна змея — Сильвани. С ним не составило труда справиться. Но вот эти змеи… Пляшущие вокруг нас с Аленом, уверенные в силе своего яда… — Слишком уж осведомлены вы были о том, что происходит в нашем доме, — я пыталась потянуть время, потому что было очевидно, что намерения парочки были отнюдь не добродушными. — И ты, мой бывший друг, когда напропалую сплетничал о том, что говорил граф, и вы, леди, когда поспешили похвалить сбритую бороду милорда, хотя его самого еще не видели.

— Вы такая умная, такая славная, — продолжала мурлыкать Милисент, подбираясь ко мне все ближе. — Мне жалко убивать вас, но Реджи так решил, а значит, придется.

— Оказывается, ты пыталась сделать это и до меня, — сказал Реджинальд. — Какая ты дура, Милли.

Она вмиг растратила показную слащавость и выражение лица стало хищным, а взгляд — холодным:

— Почему это я дура?

— Потому что испортила весь мой план своей дурацкой выходкой.

— Испортила план? А может, в твои планы не входило убивать ее? — она мотнула головой в мою сторону.

Реджи промолчал.

— Может, захотел меня обмануть? — напирала она. — Ты решил избавиться от графа и жениться на ней?

— Избавиться от графа?! — воскликнула я. — Зачем, Реджи? Чем милорд провинился перед тобой?

Он молчал, с преувеличенным усердием натягивая перчатки.

— А вы? — я повернулась к Милли, К сожалению, она стояла между мной и выходом, и я боялась, что не смогу оттолкнуть ее, если брошусь бежать. — Вы сказали Алену, что отступитесь от него. Вы солгали?

— Что поделать, бедная, наивная девочка, — ответила леди Милисент, пожимая плечами. — Люди, подобные Алену так и хотят быть обманутыми.

— Это ведь не в первый раз, когда вы его обманули? — я впилась в нее взглядом. — Ален не мог взять вас силой. У него болела рука, он не справился бы с вами, — я отчаянно надеялась на чудо — вдруг Пеле очнется и сможет что-то предпринять.

— Ален такой благородный и доверчивый, лапочка, — охотно поделилась со мной Милисент, наверное, она уже считала меня покойницей, а потому не видела ничего дурного, чтобы открыть секреты. — Когда он выпил мое замечательное вино, то уснул беспробудным сном, и не почувствовал, как мы с Реджи уложили его в мою постель, ну а утром мне оставалось лишь разыграть оскорбленную невинность. Он поверил, — она засмеялась, но глаза оставались холодными.

— Да, он, действительно, доверчив, — сказала я. — Но кто бы догадался, что за ангельской внешностью скрывается настоящая змея.

— Тявкай, пока можешь, — сказала Милисент. — Чего ты ждешь, милый? Покончи с ней!

Я сжалась, глядя на Реджинальда, который подошел к нам и встал рядом с Милисент. Что он сделает? Ударит меня ножом? Задушит? Или заставить выпить настоящий яд, а не сонное средство?

Все последующее произошло очень быстро и показалось мне дурным сном.

Реджинальд вдруг схватил Милисент за ворот платья и за пояс, поднял легко, как нашкодившего щенка, сделал несколько шагов по направлению к хрустальному окну и выбросил женщину вон. Несколько долгих мгновений я слышала ее мучительный и яростный крик, а потом все стихло. Окно выходило как раз на скалистый обрыв, и я содрогнулась, представив, как тело Милисент разбилось на куски, достигнув дна. Оцепенев от ужаса, я смотрела, как Реджи мельком выглядывает в окно, отряхивает руки, словно прикоснулся к чему-то грязному.

— Она хотела убить тебя, — сказал он, как будто это все извиняло. — А теперь слушай меня, Бланш. Сейчас сюда придут. И ты скажешь, что слуга графа убил леди Милисент по непонятной тебе причине и хотел убить тебя. Но я подоспел вовремя и спас.

Он снял перчатки и бросил их на пол.

— Никогда не скажу ничего подобного, — тихо ответила я, холодея от страха, что могу отправиться с обрыва следом за Милисент.

— Скажешь, — заверил он меня с необыкновенным спокойствием. — Ты ведь не хочешь, чтобы с Гюнебрет произошло что-то плохое?

78

— Что ты сделал? — прошептала я, сползая спиной по стене, потому что ноги отказывались держать. — Где Гюнебрет?!

— В надежном месте, — ответил Реджи, спустился на несколько ступеней, наклонился и ударил кулаком по лицу бесчувственного Пеле. — Не думай слишком долго, Бланш. Сейчас у тебя есть отличный шанс доказать, что ты, действительно — заботливая мачеха, а не лицемерка.

— Лицемерка?..

Снизу послышался топот и встревоженные голоса. Через пару секунд появились слуги во главе с Барбеттой, лицо которой было совершенно полоумным. Увидев меня, она вскрикнула и расплакалась.

— Хвала небесам, вами все в порядке, миледи, — сказал управляющий. — Мы услышали страшный крик и подумали, что это вы… — он перевел взгляд на бесчувственного Пеле, у которого была разбита в кровь губа, и на Реджи, который стирал кровь с костяшек пальцев. — Что произошло?

— Этот безумец напал на леди Милисент, — сказал Реджи, печально качая головой, — он вытолкнул ее в окно. А потом хотел сделать то же самое и с миледи графиней. Хорошо, что я оказался поблизости и смог защитить ее.

— Пеле напал на миледи графиню?! — управляющий вытаращил глаза. — Как такое могло произойти?

Несколько человек развернулись и помчались вниз по лестнице, рассуждая, могла ли несчастная леди спастись, свалившись в пропасть.

— Миледи так испугалась, что до сих пор не может придти в себя, — сказал Реджи мягко. — Миледи, позвольте проводить вас? Вам надо прилечь, это слишком сильное потрясение для вас.

— Все так и было, госпожа графиня? — продолжал допытываться управляющий.

— Как ты себя чувствуешь, Бланш? — спросил Реджи. — Принесите воды!.. Графине плохо!

Я и в самом деле чувствовала себя так, словно собиралась прямо сейчас отправиться в обморок. Голова кружилась, и хотя я сидела на полу, мне казалось, что я смотрю на мир с поднебесной высоты — это все не могло быть правдой. Этого всего не должно было произойти… И даже Милисент, требовавшая убить меня, не заслуживала такой смерти… А Гюнебрет? Где он спрятал Гюнебрет?! Не ждет ли ее такая же участь?

— Бланш, — позвал Реджи с нажимом. — Ты можешь говорить?

Мне поднесли серебряный ковшик с водой. Я хотела сделать несколько глотков. Но зубы стучали по краю — так меня трясло. А потом перевела взгляд на бездыханного Пеле, которого тщетно пытались привести в чувство, и с ужасом оттолкнула воду. Вдруг и она отравлена?!

— Миледи! — теперь уже за меня принялся управляющий. — Что произошло? Неужели это Пеле… — он не договорил, не решаясь произнести самое страшное.

Глубоко вздохнув несколько раз, я сказала, глядя на Реджи:

— Все было так, как рассказал сэр Оуэн. Если бы не он, меня уже не было бы в живых…

Мои слова ужаснули слуг еще больше, чем только что совершенное убийство. Они замолчали, а Барбетта даже забыла плакать.

— Провожу графиню в ее комнату, — объявил Редж и взял меня за плечо, заставляя подняться. Он хотел взять меня на руки, но я отшатнулась.

— Давайте провожу миледи, — сказала Барбетта.

— Мы пойдем вместе, — ответил Реджинальд, пронзая ее холодным взглядом. — Как видно, слугам в этом доме нельзя доверять.

Барбетта вспыхнула, но возразить ей было нечего.

— Милорд граф поручил мне присматривать за миледи, беспокоясь о ее безопасности, — объявил Реджинальд. — Предателя-слугу свяжите и отдайте судье, он решит что с ним делать до приезда графа. Остальные отправляйтесь на поиски несчастной леди Анж. Может, небеса сотворили чудо, и она еще жива. А если чуда не произошло, надо найти ее тело, чтобы похоронить, как полагается.

Я слушала эту речь, как из-под толщи воды — с трудом понимая ее смысл и в то же время каждое слово захлестывало меня с головой, как будто я пыталась выплыть, а кто-то тянул за ноги ко дну. Неизбежность, обреченность — вот что я чувствовала. Как быстро Реджи взял верх над этими бесхитростными людьми, как быстро взял верх надо мной… Но все неважно, лишь бы узнать, где Гюнебрет, и удостовериться, что с ней все в порядке.

Сердце трусливо задрожало: какими глазами я посмотрю на Алена, если не сберегу его дочь?!

Реджи держал меня за локоть, провожая до спальни. Барбетта хотела войти с нами, но он выпроводил ее, потребовав принести грелку и горячего чая — «чтобы госпожу графиню перестало лихорадить от пережитого ужаса».

Он усадил меня в кресло, и примостилась на самом краешке, сцепив руки на коленях, а он встал у окна, царапая наледь на стекле.

— Что с Гюнебрет? — спросила я.

— Она в надежном месте.

— Я это уже слышала. Теперь хочу удостовериться, что с ней все в порядке, и что ты не причинил ей вреда.

— Ты принимаешь меня за отъявленного злодея, Бланш?

— Ты убил леди Милисент.

— Она заслуживала, чтобы ее убили, — он пошел ко мне, встал напротив, сложив на груди руки. — Я тебя спас — и вот твоя благодарность?

— Прости, что не прониклась, — сказала я глухо, опуская голову, потому что смотреть на него было страшно. — Особенно после того, как ты подставил бедного Пеле.

— Он мешал.

— Когда я стану тебе мешать, как ты со мной поступишь? Как с Пеле? Или как с Милисент?

— Я не стану тебя убивать, не бойся.

— Где Гюнебрет?

— Ты увидишься с ней, когда все будет закончено. Я так и знал, что ты привяжешься к этой никчемной девчонке. Поверь, она не стоит твоих добрых чувств. Знала бы ты, как она злословит о тебе со слугами…

Я молчала, давая ему выговориться. Конечно, он не совсем лгал, говоря о моей падчерице, я была уверена, что она частенько прохаживалась в отношении меня, да еще не стеснялась в выражениях, но это было раньше, а теперь… теперь все было совсем по-другому. В мою жизнь вдруг вошла сказка — прекрасная, рождественская сказка, но Реджи ворвался и уничтожил все волшебство.

— Я ведь обещал тебе, что скоро разбогатею, — сказал Реджи и встал передо мной на одно колено, забирая мою руку в свою.

— Лучше отпусти меня, — сказала я. — Мне кажется, одно твое прикосновение может запачкать. — Сейчас я вынуждена тебе подчиниться, но не обольщайся. Выдам тебя при первой же возможности.

— Не выдашь, — сказал он с такой уверенностью, что я посмотрела на него удивленно. — Ты всегда была за меня, Бланш, и никогда не выдавала.

— Но одно дело — прикрывать за воровство яблок или за то, что ты убил соседского гуся, а сейчас…

— А сейчас я лишь добиваюсь того, чтобы справедливость восторжествовала! — повысил он голос.

— Какая справедливость? О чем ты?

— Все здесь, — он обвел рукой мою комнату, — принадлежит мне по праву. И я лишь возвращаю свое.

— Ты бредишь, — покачала я головой. — Все это принадлежит Конморам испокон веков. Или ты считаешь и себя Конмором? Ты — Оуэн, твой отец был Оуэном, и дед, и прадед. Такой славный род, а ты пал так низко.

— Зато мать была — Батори! — объявил он так, будто это все объясняло.

— И какое отношение род твоей матери имеет к Конморам?

Он произнес только два слова:

— Удушенная Дама.

79

— Ты никогда не задумывалась, как Конморы получили свое богатство и земли на двести миль окрест? — Реджи сжимал мои руки, требуя внимания. — Все очень просто — достаточно жениться на какой-нибудь богатой девице, а потом убить ее. Моя пра-прабабка по материнской линии вышла замуж за Конмора — и умерла через полгода после свадьбы, была задушена. Третья жена — именно она принесла Конморам эти земли, где стоит замок. Это теперь его называют Твердыней Конморов, а сто лет назад он был Твердыней Батори. Мой прадед пытался вернуть земли, но король принял сторону Конмора. Если бы не Конморы, это я жил бы здесь, и мне не нужно было бегать на посылках сначала у его светлости, а потом у его милости, — последние слова он как будто выплюнул.

— Но за что ты ненавидишь Алена? — спросила я. — Он не виноват в той трагедии.

— Он забрал все, что принадлежит мне, — ответил Реджи жестко. — Земли, замок… тебя.

— Я никогда не принадлежала тебе.

— Принадлежала! — возразил он горячо. — Ты была моей, Бланш. И ты ею всегда оставалась. Просто тебя смутило его богатство.

— Какие богатства?! — запротестовала я.

Реджи отпустил меня, встал и прошелся по комнате, приглаживая волосы. Я видела, что он волнуется, собираясь с мыслями. Наверное, злодеи всегда волнуются, подбирая слова, которые могут оправдать их преступления в глазах других. Как жаль, что мой друг детства сейчас подыскивал слова, чтобы объяснить, за что он лишил жизни одну женщину и грозит причинить вред второй, чтобы третья слушалась его беспрекословно.

— Женщины по природе своей слабы, — сказал он, наконец. — Вы падки на лесть, на красоту, на золото и красивые ткани. Это в вашей природе, тут уже ничего не исправишь. Знаешь, почему у предка де Конмора было столько жен? Он ведь ни на ком не женился насильно — девицы сами хотели за него выйти. Все дело в одном документе — «Воле Конмора», согласно которому в роду Конморов в случае смерти графа всё наследует не сын или родственник по мужской линии, а жена. И хотя ни одна жена не прожила дольше года после свадьбы, от невест не было отбоя. Каждая надеялась, что уж она-то переживет старого мужа.

— Ч-что?.. — забормотала я, перепугавшись еще сильнее, чем когда Реджи убил леди Милисент.

— А, ты поняла, — Реджинальд улыбнулся своей прежней улыбкой — горделивой, сияющей. — Никто не отменял этого правила в роду — «Волю Конмора». После смерти мужа земли наследует жена.

— Я не знала этого!

— Почти никто об этом не знает, — сказал Реджи. — Де Конморы — тупые вояки, они и читают-то с трудом, где уж им знать историю своего рода. Но этот документ — он хранился в потайной комнате, там, наверху, возле хрустального витража. Его выкрала Розалин Батори, третья графиня де Конмор. Она-то не собиралась ждать, пока ее муж соблаговолит умереть. Но Конмору тоже не терпелось отправить ее на тот свет, и он ее задушил. К сожалению, яд всегда действовал слишком медленно. А пропажу документа не посчитал важной. Зря, очень зря. Отец Розалин пытался добиться возврата приданого, но король принял сторону Конмора — они всегда были заодно, Каролинги и Конморы. А Батори хранили «Волю Конмора» — и вот, документ пригодился. Никому из нашей семьи не повезло, и Конморы процветают, а Батори исчезли. Даже имя было потеряно. Но все изменится, Бланш. И справедливость восторжествует, когда последний граф де Конмор умрет, а я женюсь на тебе.

— Этого не будет никогда, — прошептала я, но Реджи меня не услышал.

— Мои предки были слишком благородными, чтобы сражаться с такими, как Конморы, а стоило побороться с ними их же оружием — женщинами, — он посмотрел на меня, глаза его так и горели. — Женщина — оружие дьявола. Страшное оружие, опасное. Только надо следить, чтобы тетива не порвалась. Я оплошал и с Эстер, и с Милисент. Но они были дуры, Бланш. Жадные, сластолюбивые дуры — таких не жалко.

— Леди Эстер? — переспросила я. — Неужели ее смерть…

— Все так хорошо складывалось, — кивнул Реджи. — Мне немного не повезло — Конмор оказался живуч, как бродячая собака. А у Эстер вдруг случился припадок откровения и доброты. Сначала она высказала ему, что любит другого (вот где полная дура), а когда он надавал ей пощечин — хотя достало бы прибить её на месте, умчалась ко мне — обвинять, что поступил недостойно, попытавшись убить ее мужа. Она бы меня выдала Бланш, поэтому пришлось свернуть ей шею.

Я закрыла лицо ладонями, слушая эти страшные откровения. Ален был невиновен во всем, но страдал и мучился, думая, что леди Эстер погибла из-за него. А Реджи в это время планировал, как забрать чужие богатства. В том, что он не имел никакого права на эти земли — я не сомневалась. Он не в первый раз лгал, лжет и сейчас.

— Тогда я сделал ставку на Милисент — и всё бы получилось, Бланш! Но эта идиотка услышала про проклятье жен Конморов и взбрыкнула, отказавшись выходить замуж.

— И ты подал ей идею женить графа на ком-то другом…

— Да, надеялся, что Милли хватит двух месяцев, чтобы одуматься, но она настояла, чтобы брак продлился год. Если бы не ее глупость, все получилось бы. И у тебя был бы богатый и любящий муж.

— У меня?

— У тебя, — сказал он твердо. — Я хотел жениться на тебе тайно, Бланш, чтобы ты верила в мою любовь. А когда стал бы хозяином Конмора, то представил тебя всем, как хозяйку. Можешь представить, что я пережил, когда узнал, что Конмор выбрал тебя? Но потом поразмыслил и решил, что все складывается мне на руку. Это было знаком небес, что я на правильном пути. Ведь я всегда хотел только тебя, а Милисент. Эстер… Они красивые куклы без души и сердца. Таких пользуют, но не любят.

— Не верю, что слышу это, — медленно сказала я. — Ты хотел жениться на леди Милисент, уже будучи женатым на мне, а потом избавиться от нее, чтобы жить со мной?

— Отличный план. Жаль только, что Милли все испортила.

— Испортила?! На что ты рассчитывал, Реджи, затевая эту безумную подлость? Что я соглашусь подыграть тебе?

— Ты уже играешь по моим правилам, — сказал он ласково и потянулся потрепать меня по щеке, но я резко отвернулась. — Жена всегда и во всем должна поддерживать своего мужа.

— Мой муж — Ален де Конмор.

— Скоро он будет бывшим мужем, — спокойно пообещал Реджи.

— Ты сошел с ума. Одумайся, пока не поздно.

— Одуматься?! Когда я в шаге от цели?

В дверь постучали, и Реджи поспешил отойти от меня.

Вошла Барбетта с грелками, а следом за ней служанка внесла поднос с чашками и заварником.

— Миледи нужно уложить в постель, — сказала Барбетта.

— Оставь грелки — и уходите обе, — велел Реджинальд. — Миледи уже пришла в себя и в помощи не нуждается.

Служанки посмотрели на меня, но я сидела в кресле, ссутулившись, и лишь кивнула.

— Мы будем поблизости, — объявила Барбетта. — Если миледи что-то понадобится…

— Если миледи соизволит, то позовет вас, — Реджинальд выпроводил обеих служанок и запер двери.

— Тупые слуги, — прошипел он. — Но теперь нам никто не помешает.

— Они не тупые, — сказала я. — Они тоже люди, равные тебе и мне. Зачем ты так поступил с Пеле? За убийство благородной дамы его казнят.

— Всегда приходится кем-то жертвовать, — сказал Реджи мягко. — Он мог помешать — все время крутился возле тебя. Не думай о нем, Бланш. Лучше думай о себе. И о Гюнебрет. И просто делай, как говорю.

Гюнебрет… Я не имею права рисковать ее жизнью. Ален не простит, если с ней что-то случится.

— Да, — прошептала я, — я все сделаю, как ты хочешь… Только не причиняй ей зла…

— Вот это уже моя Бланш, — сказал Реджи с удовлетворением. — Добросердечная, которая заботится о других больше, чем о себе.

Он начал расстегивать верхние пуговицы камзола, и я испуганно вжалась в спинку кресла — нет, лучше умереть, чем…

Но Реджи не стал раздеваться. Он вытащил из-за подкладки крохотный стеклянный флакон, полный темно-красной жидкости — рубиновой на просвет. Опять опустился передо мной на колено и вложил флакон в мою ладонь.

— Приготовь шоколадные конфеты, — сказал он, — а в начинку добавишь вот это.

— Что это? — еле выговорила я.

— То, о чем ты догадалась. Этот яд — привет от Сильвани. Забавно, но он предоставил его мне совершенно бесплатно, едва узнал, для кого оно предназначено. Конечно, неслыханная щедрость с его стороны — этот яд продается по каплям, и за каждую платят золотой монетой, но Сильвани растерял всех своих клиентов в Ренне…

— Это из-за меня! — сказала я отчаянно. — Я пригрозила ему, что подам жалобу королю. Пусть мстит мне, а не милорду! Это ведь я помешала ему, а не милорд!

— Да, ты всегда мешалась под ногами… — произнес Реджи. — Кушанье лотофагов должно было убить графа медленно, и никто бы ни о чем не догадался, но ты сожгла все запасы — как безрассудно. И еще постоянно таскалась за графом ночами, иначе я бы давно его прирезал.

— Однажды ты уже пытался это сделать и не смог, — сказала я. — Второй раз у тебя бы тоже ничего не вышло.

— В тот раз ему повезло, — сказал он, заставляя меня сжать в ладони флакон. — Но ты права — яд надежнее. Ну что? Пора помочь графу воссоединиться с его покойными женами и невестой? Ведь этот многоженец так всех любил! Наверное, скучает в разлуке. Тем более сладкой будет смерть от лакомства, которое приготовишь ты. Ведь он любит и тебя. Верно, Бланш?

— Ты не знаешь его, поэтому так говоришь, — я сделала последнюю попытку вразумить Реджи: — Отступись! Покайся! Граф не станет наказывать тебя жестоко, если отпустишь его дочь!

— Не обсуждается, — Реджи указал мне на дверь. — Готовь свои конфеты, Бланш. И пусть они будут самыми лучшими из того, что ты когда-либо готовила.

Я молчала, и слезы душили меня. Вот так все закончится? Вот так?!

— Не будь таким жестоким, — попросила я. — Если у тебя хоть какие-то чувства ко мне, то пожалей, не разрушай мою сказку. Потому что только сейчас я начала жить, как в сказке.

Причем тут сказки, Бланш? — спросил он, хмурясь.

— Неужели ты не видишь, что я люблю его? И что не буду без него счастлива?

Он молчал долго, бледнея и все крепче сжимая губы. Надежда затеплилась в моем сердце: сейчас он одумается и откажется от очередного убийства…

— Не обсуждается, — он тряхнул головой и сделал знак, чтобы я поднялась из кресла.

— Этой сказке конец, Бланш. Да и вообще — оставь сказки глупцам, пусть они обманываются. У нас с тобой будет счастливая настоящая жизнь, а наши дети наследуют Конмор, и не пытайся отговорить меня от этого. И препятствовать тоже не пытайся. Дороже выйдет.

80

Перемешивая какао и добавляя в него по капле сливки, я спиной чувствовала взгляд Реджи. Он лично наблюдал за тем, как я готовлю конфеты, проследил, чтобы вишни были замаринованы в вине, в которое я сама должна была добавить яд. Мне казалось, что он испытывал извращенное наслаждение от того, что Ален будет убит моими руками.

Готовя смертельное лакомство, я мучилась мыслью — что предпринять? Как спасти графа? Как подать ему знак, что над ним и его близкими нависла опасность? Неужели небеса будут столь жестоки, отобрав нас друг у друга?

Я могла разлить яд или выпить его сама, чтобы лишить Реджи оружия, которое он может использовать против графа. Но что это изменит? Гнев Реджи обрушится на бедняжку Гюнебрет. А если я выдам предателя местному судье — вдруг Реджи и под пытками промолчит о том, где прячет дочь графа? Тогда доказательств его вины не будет, а Гюнебрет… точно погибнет. Или моя смерть… я невольно замерла, облокотившись на стол и на секунду зажмурилась. Кого спасет моя смерть? Никого. Она только отсрочит месть Реджинальда, но вряд ли заставит от нее отказаться. Если я умру, то Ален так и не узнает, кто столько лет и такими хитрыми путями добивался его смерти. Пройдет время, Ален захочет жениться снова, и кто знает — вдруг следующая жена окажется идеальной сообщницей для Реджи? К тому же, Гюнебрет… С моей гибелью она станет всего лишь нежелательной свидетельницей, свидетельницей предательства Реджи. И тогда он точно убьет ее.

Нет, я должна придумать что-то другое.

Прозрение пришло неожиданно, и у меня даже задрожали руки от волнения и душевного напряжения.

Он должен понять, он увидит — и поймет.

Я залила конфеты в формы и поставила охлаждаться.

— Через час они будут готовы, — сказала я Реджинальду.

— Ты молодец, — он тепло мне улыбнулся. — Теперь можешь отдохнуть. Слишком много на тебя свалилось за последнее время.

В понимании Реджи, отдыхом было мое заключение в собственной спальне.

— Я очень рад, Бланш, что ты приняла разумное решение, — сказал он, проводив меня до комнаты. — Здравомыслие никогда тебе не изменяло, за это я тебя люблю еще больше.

Кивнув в ответ, я молчала, сложив на животе руки и ожидая, когда Реджи уйдет. Он и в самом деле ушел, и услышала его голос, когда он распоряжался об охране для меня. Наверное, все же, боялся, что здравомыслие может мне изменить.

Теперь мне оставалось только молиться и ждать спасения.

Несколько дней прошли, словно в кошмарном сне. Меня выпускали из комнаты, и Реджинальд самолично сопровождал меня везде и всюду, ревниво оберегая от внимания слуг. Когда я заговаривала про падчерицу, он кратко отвечал, что пока я послушна, Гюнебрет жива. Когда же начинала разговоры о том, что лучше бы ему покаяться и оставить злые дела, Реджинальд смотрел на меня насмешливо и советовал вернуться к хозяйственным делам, как и подобает женщине.

— Ты ведь не каноник, Бланш, — говорил он. — Поэтому оставь проповеди. Не забудь сказать слугам, что леди Гюнебрет отправилась погостить в Ренн, с разрешения милорда графа, и вернется нескоро.

К исходу недели мое душевное волнение достигло пика. Я даже не могла молиться и всякий раз вскакивала с постели, когда слышала во дворе голоса или скрип полозьев. Но граф не ехал. Почему-то Ален не возвращался!..

Однажды утром, когда я еще не успела подобрать волосы, в комнату постучали, и Барбетта произнес: «Миледи, откройте».

Я бросилась к двери и распахнула ее. За порогом стояли управляющий, Барбетта, еще несколько слуг и Реджи. Лица у всех были торжественно-скорбные, и управляющий протянул мне свиток, перевязанный черным шнурком с новенькой печатью. Я осмотрела печать. На ней был королевский знак — три стилизованные пчелы. Сломав печать, я долго не могла прочитать несколько написанных в послании строк, потому что буквы прыгали перед глазами и роились, как настоящие пчелы. Но в конце концов они сложились в слова.

— Его величество выражает соболезнования, — сказала я и не узнала собственного голоса — как будто говорил совсем другой человек, не имевший к этой истории никакого отношения. — Милорд граф умер, сюда везут его тело, чтобы похоронить в семейном склепе.

Окна были затянуты черной камкой, и зеркала занавешены. У меня не было черного платья, поэтому я встречала тело мужа в красном домашнем платье, набросив на плечи черную шаль, которую одолжила мне Барбетта.

Реджи ходил рядом со мной, но не заговаривал. Да я бы ему и не ответила, потому что мною овладели неимоверная усталость и безучастие. Хотелось лечь и забыться, освободиться от всего — от душевной боли, от обязательств, от мысли о несбывшихся надеждах. Я ошиблась — милорд не разгадал моего знака. И я оказалась причастной к его смерти. К смерти человека, которого полюбила впервые, всем сердцем и навсегда.

Удивительно, но мое сердце не испытывало боли. В нем теперь была пустота. Как будто от Бланш осталась одна оболочка, которая двигалась, произносила слова, но душа улетела, оставив тело. К чему теперь жить? Видеть лицо Реджи, который с трудом сдерживал злую радость, оттого что его план, наконец-то удался — был исполнен моими руками. Я стала его сообщницей, соучастницей убийства.

Зачем теперь жить? Но оставалась Гюнебрет. Только она удерживала меня от богопротивного, отчаянного шага. Гюнебрет, которая по-прежнему была в руках предателя. Ален смотрит на нас с небес, он не простит, если я допущу, чтобы что- то случилось с его дочерью.

Закрытый гроб привезли к полудню. Я вышла встречать похоронные сани, и Реджи услужливо поддерживал меня под локоть.

Король отправил десять гвардейцев и десять монахов сопровождать в последний путь его верного подданного. Лица всех в знак глубокого траура, скрывали капюшоны. Мне тоже полагалось надеть вуаль, но вуали у меня не было. Я и подумать не могла, что стану вдовой.

Один из монахов встал на моем пути, когда я подошла к гробу.

— Лучше не открывать. Тело начало быстро портиться. Это зрелище не для женских глаз.

Я поспешно отступила. Но не потому, что испугалась увидеть труп. Просто всплеснула последняя надежда, что на самом деле Ален жив. На самом деле гроб пуст, а сам граф скоро появится, чтобы освободить нас.

Гроб пронесли в часовню и поставили у алтаря. Предстояла прощальная служба, а потом тело перенесут в склеп. Я стояла возле гроба, не решаясь уйти. Если бы рядом не было Реджи, я заглянула бы под крышку и — ах! — вдруг бы убедилась, что гроб на самом деле пуст!

— Выйдите все, пожалуйста, — попросил вдруг Реджинальд монахов, которые подготавливали церковь к приходу священника. — Дадим госпоже графине проститься с мужем наедине.

Монахи пошептались и покинули церковь, а Реджи и не подумал уйти за ними. Я разгадала его намерения, когда он решительно направился к гробу. Я бросилась ему наперерез и встала, раскинув руки:

— Ты и сейчас не можешь оставить его в покое! Не смей тревожить его останки!

Но Реджи оттолкнул меня и поднял крышку. От запаха гнили у меня потемнело в глазах, но я успела заметить в гробу, в соленой крошке, знакомое лицо — бледное, покрытое темными пятнами. Ошибки быть не могло — в гробу лежал мой милый Ален. И впервые с тех пор, как я узнала о его смерти, слезы хлынули из глаз.

Реджи со стуком захлопнул крышку и отошел в сторону, тяжело дыша и хватаясь за горло.

— Говорят, все грешники пахнут падалью после смерти, — сказал он, продышавшись. — Похоже, этот был один из самых отъявленных грешников.

— Не смей оскорблять его, — сказала я, плача и не утирая слез. — Лучше подумай, что случится с твоим телом после смерти!

— Мне еще рано думать об этом, — Реджи достал платок и прижал его к лицу, спасаясь от гнилостного запаха. — Пойду, потороплю священника — пусть начинает отпевание. Де Конмору не место здесь, пусть воняет в склепе.

— Полагается три дня, чтобы все успели проститься!

— Три часа — и то много, — Реджи пошел к выходу. — Ты лучше бы переоделась, Бланш. Сразу после службы нас обвенчают.

— Обвенчает?! — я уже плакала навзрыд. — Хотя бы перед престолом божьим прояви милосердие, Реджинальд Оуэн! Я потеряла любимого, а ты требуешь, чтобы в этот же день…

— Ты всегда можешь отказаться, Бланш, — сказал он от порога. — Но только помни о последствиях своего отказа.

Он распахнул двери и пригласил монахов войти.

— Господа! — услышала я его твердый, звенящий голос. — Эти печальные события нанесли госпоже графине тяжелейшую душевную рану. Как преданный слуга его милости, покойного графа де Конмор, как лицо, которое он уполномочил оберегать его милую супругу, я обязан позаботиться о леди Бланш. После отпевания, когда тело милорда будет перенесено в семейный склеп, я и леди Бланш сочетаемся браком. Клянусь, что буду любить ее и оберегать до самой смерти.

В рыцарских романах, которые мы читали с сестрами, главная героиня, попадая в беду и будучи похищенной драконом, злобным герцогом или сарацинами, всегда падала в обморок, а приходила в себя уже в объятиях прекрасного рыцаря- спасителя.

Сейчас было самое время упасть в обморок, но я упорно не теряла сознания. Наоборот, мое сознания сейчас было как никогда ясное. Я замечала то, что прежде ускользало от моего взора — щелястый гроб (король поскупился даже обеспечить милорда достойным последним пристанищем), молодость монахов (один из них, проходя мимо меня, приподнял капюшон, посмотрев с интересом и легким сожалением, лицо у него было чисто выбритым — а ведь монахам нельзя бриться, и совсем не изможденным от постоянной аскезы), и даже капли воды с оттаявшего гроба ударялись о каменный пол, подобно свинцовым.

Появился священник, вошли слуги, Барбетта и еще одна служанка держали меня под локти, потому что меня колыхало, как осинку на ветру.

Отпевание началось.

81

Едва тело графа унесли в склеп, Реджи велел священнику готовиться к следующему обряду.

— Но это невозможно, — начал объяснять преподобный Дилан, — миледи только стала вдовой, должен пройти положенный срок траура…

— Это всего лишь обычай, — возразил Реджинальда. — Это не закон. Леди Бланш нужен защитник, ее пытались убить. Она не может оставаться одна.

— Я настаиваю… — начал горячиться священник, но один из монахов оттеснил его в сторону.

— Мы из монастыря Святого Сердца, — сказал он, — и имеем право благословлять на брак. Если ситуации и в самом деле требует такой спешки…

— Требует, — подтвердил Реджи. — Более того — любое промедление опасно.

— …тогда мы вполне можем совершить бракосочетание, если вас и леди это устроит,

— закончил невозмутимо монах.

— Как еще посмотрит на это король! — возмутился преподобный Дилан.

— Разрешение от его величества получено, — ответил Реджинальд. — Но если вы из личной прихоти хотите помешать этому союзу, отец Дилан, вам лучше уйти.

— Это немыслимо! — священник поправил воротничок и направился к выходу. — Я тут же напишу об этом его преосвященству! Сто лет назад за такое… — двери за ним захлопнулись.

— Начинайте подготовку к бракосочетанию, — деловито распорядился Реджи. — Пока я буду исповедоваться, невеста может переодеться… Хотя нет. Сойдет и так, — он подошел ко мне и взял за руки, нежно пожимая. — Ты для меня прекрасна в любом наряде. Вот только траурная шаль ни к чему, — он снял с меня шаль и перебросил Барбетте. — Мы готовы к исповеди. Правда миледи графине исповедь не нужна. Она ведь безгрешна, как ангел.

Я вздрогнула от таких святотатственных слов, но подчинилась ему послушно, как овечка, которую вели на заклание.

— Никто не безгрешен в этом мире, — сказал монах, предложивший провести обряд венчания, — поэтому пройдите в исповедальню, госпожа графиня.

Реджи проводил меня и сам задернул занавеску.

— Отойдите, сэр Оуэн, — попросил монах, заходя в смежную комнату. — Тайна исповеди должна быть, поистине, тайной.

Ставень окошечка сдвинулся, и через частую решетку я увидела профиль монаха. Чуть вздернутый нос придавал моему исповеднику мальчишеский, задорный вид. Он откинул капюшон, чтобы лучше слышать, и волосы рассыпались буйными кудрями. Я подумала, что трудно выбривать тонзуру на таких кудрях, но тут он спросил:

— Вам есть в чем покаяться, дочь моя?

— Я грешна перед небесами, — произнесла я умирающим голосом и замолчала. Подождав ответа, монах заговорил снова:

— Вы были похожи на привидение, да и сейчас выглядите не лучше. Вы, верно, очень любили мужа?

— Очень, — прошептала я, глотая слезы, которые снова хлынули из глаз.

— Вижу, что вы страдаете, — сочувственно сказал монах. — Зачем же торопиться с новым браком? Может, лучше дать вам время, чтобы оплакать утрату? Вы тоже настаиваете на браке с Оуэном?

— Так надо, мой господин…

— Надо кому?

— О! Не спрашивайте меня больше ни о чем! — воскликнула я, плача уже навзрыд. — Просто молитесь за грешницу Бланш! Только не спрашивайте… не спрашивайте, потому что я не смогу вам ответить…

Он тактично помолчал, давая мне собраться с мыслями, а потом поинтересовался:

— Хотите что-то еще мне сказать? Облегчите душу, другого случая вам может и не представиться.

— Нет, — пробормотала я.

— Тогда не плачьте, — сказал он необыкновенно мягко. — Все в руках господних, дочь моя. Иногда и горе оборачивается радостью. Идите. И пригласите на исповедь вашего будущего супруга.

Я увидела, что он снова накинул капюшон, и вышла из исповедальни, нетвердо держась на ногах. Реджи ободряюще сжал мою руку и прошел на исповедь.

Он исповедовался дольше меня, и вышел, держась набожно и серьезно. Нас подвели к алтарю, возле которого совсем недавно стоял гроб с телом моего мужа, и предложили встать на колени.

Монах-исповедник достал книгу, открыл нужную страницу и принялся читать святое послание к новобрачным. Он так и не удосужился откинуть капюшон, и голос его из- под плотной ткани звучал глухо. Остальные монахи стояли вокруг, чинно сложив ладони. Им полагалось повторять каждую строфу за чтецом, но они этого почему-то не делали. Наверное, хотели побыстрее совершить обряд.

Согласен ли Реджинальд Оуэн взять в жены леди Бланш де Конмор, — начал монах завершающую фразу, — и любить ее и…

— Согласен, — прервал его Реджи и обернулся ко мне, ожидая моего ответа.

— Согласен, — подытожил монах и тоже обернулся ко мне. — Согласна ли леди Бланш… Подождите.

Мы все уставились на него, потому что он захлопнул книгу и встал перед алтарем подбоченясь, совсем в неподобающей монаху позе:

— Вы сказали, что король согласен на ваш брак, — сказал он, обращаясь к моему жениху. — Но когда вы успели заручиться его разрешением? Мы только сегодня привезли известие о смерти де Конмора. Сдается мне, вы темните, добрый сэр.

— Голубиная почта действует быстрее, чем лошадиные ноги, — заметил Реджинальд без улыбки. — Я узнал о смерти графа задолго до вашего приезда и сразу осведомился о возможности заключения брака с леди Бланш. Король, которого я знаю лично, дал разрешение на брак. Тем более, ему известно, что я давно любил леди Бланш и должен был стать ее мужем, если бы господин покойный граф не получил ее обманом, выпросив у короля карт-бланш на брак с любой женщиной королевства.

— Можете предоставить королевское письмо?

— Могу. Но вам недостаточно моего рыцарского слова? Вы желаете прервать священный обряд, чтобы убедиться, не лжет ли рыцарь его величества?

— А вы можете поклясться, что такое письмо и разрешение короля у вас имеются? — уточнил монах.

— Клянусь спасением души, — ответил Реджи так искренне, что если бы я не знала истины, то поверила бы ему немедленно.

— Если вы в этом уверены, то обряд должен быть закончен, — сказал монах и стянул капюшон с головы.

Непостижимо, но монах смеялся. Не сошел ли он с ума? Или… это я сошла с ума? Я была готова поверить во второе, потому что Реджи замер и вдруг тоже засмеялся, поднимаясь с колен.

Кто-то подхватил меня и увел в сторону. Я смотрела на смеющихся монаха и Реджинальда, и не сразу поняла, что этот кто-то прижимает меня к себе слишком уж сильно и… недвусмысленно.

— Что вы себе позволяете?.. — спросила я возмущенно и обернулась.

— Слишком много позволяю, госпожа графиня? — спросил монах, державший меня в объятиях. — Да вы стали такой недотрогой, как я погляжу…

Он снял капюшон.

— Ален? — пролепетала я, не веря глазам.

Живой, совершенно живой, без ужасных трупных пятен на лице. Он смотрел на меня и улыбался.

— От тебя ужасно пахнет… — прошептала я.

— Пришлось изрядно провонять, чтобы разыграть это представление, — сказал он.

— Представление?..

— Его величество тоже решил поучаствовать, — Ален кивнул на хохочущего монаха, который чуть было не повенчал нас с Реджинальдом.

— Это — король?! — потрясение от всего случившегося было настолько сильным, что я с трудом понимала, что происходит. Возможно, я сплю? Или умерла — и теперь вижу то, чего нет на самом деле, а происходит лишь в моем воображении?

— Значит, голубиная почта? — веселился король, уже сгибаясь пополам от смеха.

— Ваше величество весьма изобретательны, — Реджи помотал головой. — Вы разыграли меня, как ребенка. Смотрю, и милорд граф жив, — он оглянулся на нас с Аленом. — Какая… приятная неожиданность. Чем же вы так воняли, милорд граф? Я поверил, что вы уже труп, даже сомнений не возникло.

— Рыбья желчь, — доверительно рассказал король. — Когда-то мы также представили в виде трупа меня — и не менее удачно, надо сказать. Взяли крепость без единого выстрела!

— Вашей находчивости можно позавидовать, — сказал Реджи. — Что ж, раз все так славно закончилось, разрешите мне удалиться, чтобы обрадовать обитателей замка. Они ведь до сих пор верят, что граф мертв. Позвольте мне сообщить им, что милорд жив и здоров.

— Какой быстрый, — сказал король и вдруг перестал смеяться. — Сначала надо разобраться с вашими клятвами, добрый сэр. Вы клялись перед алтарем, и клялись лживо.

— Да, лгун из меня вышел никудышный, — усмехнулся Реджинальд. — Приму любое наказание за это преступление. Но я так желал позаботиться о леди Бланш, что готов был солгать и небесам, лишь бы защитить ее.

— Все во имя любви? — ответил король ему в тон. — Как складно получается. А конфеты, которые вы отправили милорду графу от имени его жены — это тоже ради заботы о леди Бланш? Не хочешь их попробовать, Оуэн? Вероятно, они очень вкусные.

— Конфеты? А что с ними не так? — удивился Реджинальд.

— Все так, — его величество упер руки в бока, — они были нашпигованы ядом, как огурец семенами. Замечательное лакомство!

— Неужели… — Реджи посмотрел на меня, — миледи хотела отравить милорда? Нет, я в это не верю. Она тоже любит меня, но на преступление бы не пошла.

Я вскрикнула от такого несправедливого обвинения, но король заставил меня замолчать, властно вскинув руку:

— Так значит, это леди Бланш собиралась отравить своего мужа? Неплохой ход, Оуэн. Только вы не учли одного — миледи никогда вас не любила и не любит. Я видел, как она оплакивала мужа — это горе невозможно подделать. Да и конфеты она приготовила особенные…

— Я сразу понял, что конфеты — это опасность, ловушка, — сказал Ален, прижимая меня к себе и целуя в висок. — Бланш предупредила меня.

— Предупредила? — спросил Реджи сквозь зубы.

— Она сделала их в форме лебедей, — Ален широко улыбнулся. — Для нас это знак предательства. Так я понял, что в замке предатель.

— Тогда это ваш слуга… — начал Реджинальд, но в этот момент один из монахов шагнул вперед, тоже снимая капюшон.

Рыжие волосы так и засияли на солнце. Это был Пеле — вовсе не в тюрьме, а сопровождавший графа и короля в образе монаха.

— Мой слуга говорит, что не покушался на миледи и тем более не убивал леди Милисент, — сказал Ален. — Ты готов опровергнуть его показания, Оуэн?

— Разумеется, — Реджи пожал плечами. — Все ложь. Графиня подтвердит это.

— Графиня? Женщина, которую ты запугал до смерти? — король пытливо посмотрел ему в лицо. — Что ж, я намерен провести тщательное дознание.

— Не надо дознания, — Ален отпустил меня и пошел по направлению к Реджи, хрустко разминая пальцы. — Вижу, этот тип от всего отбрешется, и язык у него без костей. Но есть другое средство — божий суд. Сэр Оуэн, как истинный рыцарь, ведь согласится на поединок? Условия такие…

Реджинальд сорвался с места столь быстро, что его не успели перехватить. Монахи, а за ними — король и Ален бросились в погоню, выхватывая из-под коричневых хламид длинные кинжалы.

Я бросилась за ними, но Пеле удержал меня:

— Ему некуда бежать, все выходы из замка перекрыты.

— Но они убьют его! — закричала я, вырываясь.

— Так будет даже лучше, — мрачно сказал Пеле.

— Нет! Не лучше! Не лучше! — я вырвалась и побежала следом за мужчинами. Ален не знает главного… Не знает главного!..

Почему-то Реджи побежал не к воротам, а наверх.

Когда я догнала его и преследователей на вершине башни, Реджинальд стоял на самом краю стены.

— Остановите его! — завопила я, и от страха ноги стали словно каменные. Встретившись со мной взглядом, Реджинальд расхохотался:

— Мой последний привет графу, графине и их счастливой семейной жизни! — он раскинул руки и повалился спиной с башни.

Король и Ален одновременно вскочили на парапет, глядя вниз.

Через несколько секунд они переглянулись и убрали кинжалы в ножны.

— Хороший полет, — заметил король, спускаясь со стены, в то время, как его монахи толпились рядом, ругая за беспечность. — Я рад, что он избавил меня от необходимости придумывать ему казнь.

— А я бы попридумывал с удовольствием, — ответил Ален, следуя за ним. — Он хотел мою жену. Такое не прощается.

— Я думал, тут вселенский заговор, — продолжал король, — а всего-то — один сумасшедший!

— Вам не следовало утруждать себя, ваше величество, — ответил Ален. — Я справился бы и сам.

— Чтобы я пропустил такое веселье?! — изумился король. — Да я не испытывал подобного удовольствия с того самого времени, как мы брали Донжон!

— Славная была вылазка, — согласился Ален.

Мужчины пожали руг другу руки, потом запястья, потом опять руки — видимо, это был их условный знак еще со времен воинственной юности. Но сейчас не могла умилиться подобным проявлением дружбы. Упав на колени, я стиснула ладонями лицо, понимая, что случилось то, чего я боялась.

— Маленькая графиня все еще не пришла в себя, — заметил король. — На твоем месте, Конмор, я подхватил бы ее на руки и унес утешать.

— Отличный совет! — согласился Ален и шагнул ко мне, широко улыбаясь. — Все закончилось, Бланш. Теперь не надо слез.

Он помог мне подняться и подхватил на руки.

Его величество шутливо благословил нас:

— Идите, дети мои, и будьте счастливы!

Они не слушали меня, хотя я опять и опять пыталась объяснить им, что же они натворили.

Я порывалась сказать Алену обо всем, но как только начинала, он либо закрывал мне рот поцелуем, либо начинал уверять, что не хотел испытывать моего сердца столь жестоким зрелищем, как он сам в гробу, но так было нужно, и прочее, и прочее.

Мы оказались в спальне, в мгновение ока я оказалась в постели, и Ален стащил монашескую хламиду, сорвал камзол и принялся за рубашку.

— Теперь нам никто не помешает, — сказал он, склоняясь ко мне. — Но прежде, чем все случится, скажи, что ты прощаешь меня за рыбный запах. Мне он самому противен, но ванной тут не поможешь…

— О! Я ненавижу ваше мужское самодовольство! — закричала я, перебивая его любовные песни, и он, наконец, услышал меня. — Что вы наделали?! Что наделали! Ведь у него Гюнебрет!

Ален тут же выпустил меня из объятий:

— Гюнебрет? Где она?

— Сэр Оуэн похитил ее, выманил из замка, — объяснила я, снова начиная всхлипывать. — Он угрожал мне, что убьет ее, если я не отправлю вам отравленные конфеты и не выйду за него замуж! Но я не знаю, где он ее прячет!

Граф выбежал из комнаты, на ходу заправляя рубашку в штаны. Я бросилась за ним следом и остановилась на лестнице, на втором этаже, с отчаянием наблюдая, как Ален раздает приказания.

Замок Конмор опустел.

Все мужчины, да и некоторые женщины отправились на поиски Гюнебрет. Король распорядился отправить поисковые отряды в Ренн и Анже, и мне оставалось лишь ждать.

82

Поиски Гюнебрет не приносили успеха. Один за одним возвращались слуги, чтобы поесть, отоспаться и снова отправиться искать дочь графа. На мои расспросы они отвечали односложно: «нет», «не нашли», «ничего не известно». Ален не возвращался, и единственное, что я могла сделать для него — это передать еду с нарочным.

Злодеи погибли, но вместе с ними погибла и моя счастливая семейная жизнь. Если случится страшное, сможет ли Ален смириться с этой потерей? Ведь так или иначе, но именно я оказалась повинной в этой трагедии.

Теперь мне не было нужды готовить завтраки, и обеды я тоже не готовила. Но удовольствия от отдыха не было, наоборот — пришла тягостная пустота. Ночами я не могла уснуть и все молилась, молилась. Небеса не могут быть так несправедливы к нам — в это я верила всем сердцем. На четвертую ночь я задремала только после третьих петухов, когда пора было уже вставать. Проснулась я от движения воздуха и испуганно вскочила. Но это был Ален — он вошел тихо-тихо, сел на край постели и стягивал рубашку.

— Прости, не хотел тебя будить, — сказал он.

— Нашли? — только и спросила я.

— Нет, — ответил он, стащил штаны и улегся на краю постели, отвернувшись от меня.

Я лежала без сна, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить мужа. Мне хотелось прикоснуться к нему, проявляя тем самым участие и сочувствие. Разделить с ним его тревогу, но я не была уверена, что это нужно ему сейчас. После недавних событий мы впервые оказались в постели, но ни ему, ни мне было не до любовных утех.

Зимняя ночь тянется долго, а мне она казалась бесконечной. Ах, Реджи, Реджи… Зачем же ты сотворил такое? Зачем взял на душу двойной грех?

Перед самым рассветом я снова уснула и увидела себя во сне совсем маленькой. Рядом был Реджи — еще обыкновенный мальчишка, в котором не было ничего демонического. Мы играли возле старой мельницы, и Реджи клялся, что в подполе мельницы живут страшные существа — с головой кошки и с телом крысы. А еще он говорил, что если я кому-нибудь проболтаюсь об этом, он посадит в подпол меня.

Я проснулась, как будто меня толкнули в бок, и села в постели с бешено колотящимся сердцем. Ален спал рядом крепким, тяжелым сном. Я затрясла его за плечо, но он проснулся не сразу, только забормотал что-то невнятное. Потом он посмотрел на меня мутными со сна глазами, но когда я начала рассказывать про то, как в детстве играла с Реджи возле заброшенной мельницы, сон с него сразу соскочил.

— Если ехать в Ренн, свернуть направо или налево? — спросил он, вскакивая и поспешно одеваясь.

— Если я поеду с вами, то мы доберемся туда быстрее! — сказала я.

Он посмотрел на меня с сомнением:

— Я собирался ехать в седле.

— Я очень хорошо держусь в седле, — заверила я его, хотя все внутри сжалось, едва я представила ночную поездку на лошади, верхом, да еще в мороз.

Ален посмотрел с еще большим сомнением, но сказал, чтобы я одевалась потеплее, и вышел.

Когда я спустилась вниз и выглянула из-за двери, утренний морозный воздух так и обжег легкие.

Во дворе стояли запряженные сани, и Ален бросил на сиденье одну медвежью шкуру, а вторую принес Пеле, чтобы было, чем укрыться.

— Садись, — коротко приказал мне муж, и я запрыгнула на сиденье, торопясь укрыться до самой шеи.

Ален, вооруженный длинным кинжалом, сам правил лошадьми, а Пеле, сидевший с ним на облучке с арбалетом наперевес, то и дело уговаривал хозяина пожалеть лошадей и не гнать так быстро. Мы добрались до загородных домов, когда совсем рассвело. Тут я вылезла из теплого гнездышка медвежьих шкур и указала дорогу — сначала мимо домов, потом к реке. Здесь лежал глубокий снег и к реке тянулись овраги — лошади не прошли бы. Ален натянул поводья и выпрыгнул из саней, сразу провалившись по колено.

— Подождите здесь, миледи, — посоветовал Пеле, отправляясь следом за хозяином. Но как я могла усидеть на месте?

Занесенная снегом мельница возникла перед нами, как затаившееся чудовище. Я сразу поняла, что не ошиблась — дверь на мельницу была приоткрыта, и снег кто-то пригреб на одну сторону, чтобы можно было войти.

— Гюнебрет!! — заорал Ален во всю силу, врываясь внутрь.

Тишина… А потом откуда-то снизу донеслись яростные вопли и стук. Я добралась до порога, уселась прямо на пол, и силы оставили меня. Прислонившись затылком к косяку, я слушала дикие крики и проклятья, как самую лучшую музыку, потому что это означало, что Гюнебрет жива. Ведь так ругаться могла только моя падчерица.

Я слышала, как Ален и Пеле что-то с треском ломали, пробиваясь вниз, а потом голос Гюнебрет раздался совсем рядом:

— Этому хлыщу я сверну шею! Ну и намерзлась я там! Гаденыш! Вот ведь гаденыш! Неделю на одних сухарях! Неделю!

Поднявшись на ноги, я встретила их, не зная, что сказать. Стояла и прижимала руки к груди, раздумывая, уместно ли будет обнять Гюнебрет. Моя падчерица шла, укутанная отцовским меховым плащом, бледная, с запавшими щеками, с синяком под глазом, но в остальном ничуть не поверявшая прежнего задора.

— И ты здесь, — с улыбкой сказала она, увидев меня. — Вообще, могли бы и пораньше за мной приехать!

— Как ты там оказалась, дурочка? — спросил ее отец.

Она сразу присмирела и повесила нос:

— Твой дурак-посыльный сказал, что ты срочно вызываешь меня. Я поверила и поехала.

— Очень глупо, — заметил Ален.

— Я поняла, когда он свернул от Ренна, — продолжала Гюнебрет, пока мы шли к оставленным саням. — И тут он разворачивается и — бац! — мне прямо в глаз, сплеча! Как у меня тогда голова не раскололась — просто чудо.

— Он тебя ударил? — Ален произнес это сквозь зубы, и я поняла, что если бы Реджи не спрыгнул сам, то сегодня же он слетел бы с башни по чужой воле.

— Извини меня, — вдруг захлюпала носом Гюнебрет. — Я и правда перепугалась.

— Все, не реви, обморозишь нос, — Ален подсадил ее в сани, а потом помог забраться в них мне.

Я тут же принялась укутывать Гюнебрет. Она не возражала, продолжая рассказывать:

— Там была вода и сухари, и маленькая жаровня. Я ела и пила помаленьку, чтобы надолго хватило. Я же знала, что вы приедете за мной. Но, черт побери, почему так долго?!

— Юные леди не ругаются, — сказала я и наконец-то обняла ее, пока Ален и Пеле разворачивали лошадей. — Очень много всего произошло, я потом расскажу тебе. Но сначала нам надо тебя согреть и напоить горячим молоком.

Мы завернули домой к моей матушке, чтобы позаботиться о Гюнебрет и дать отдых лошадям. Матушка была рада, хотя и испугана нашим странным появлением. В двух словах я рассказала про бесславную смерть Реджи.

— Кто бы мог подумать… — ахала матушка, суетясь о горячем питье и теплой одежде для Гюнебрет. — Такой милый мальчик… Кто бы мог подумать?!

— Яд проникает в сердца незаметно, — ответила я, обкладывая Гюнебрет горячими грелками.

Матушка уговаривала Гюнебрет полежать в постели дня три и хотела послать за доктором, но моя падчерица вскочила на ноги через два часа, чуть отдохнув и выпив горячего молока с пряностями. Если бы ей дали волю, она бы еще и наелась до отвала, но мы побоялись, чтобы ей не стало плохо после недельного поста, и поэтому разрешали есть небольшими порциями.

Наконец-то я рассказала мужу, что произошло после его отъезда. Коварство Милисент не особенно впечатлило его, а вот покушение на мою жизнь привело в такую же ярость, как и синяк под глазом Гюнебрет.

— Им обоим повезло, что легко сдохли, — сказал он, темнея лицом.

— Не говорите так о покойных, — сказала я. — Лучше помолимся об их загубленных душах.

— Обойдутся без моих молитв, — ответил он ожесточенно.

Ален хотел вернуться побыстрее, потому что умчался из замка, оставив короля в неведении, и, несмотря на матушкины просьбы, мы отбыли в Конмор этим же вечером.

Сытая и умиротворенная Гюнебрет дремала, завернутая в меха, как младенец в пеленки, а мы с Аленом сидели по обе стороны от нее. За спиной Гюнебрет Ален взял меня за руку и нежно поглаживал ладонь и пальцы, поглядывая при этом так многообещающе, что у меня кружилась голова.

— Только приедем… — шептал он, — только приедем…

На половине пути нас встретили королевские гвардейцы во главе с его величеством.

— Конмор! — крикнул король, осаживая коня. — Какого черта ты исчез, не предупредив меня! — но тут он заметил спящую Гюнебрет и замолчал, молитвенно сложив ладони.

— Вот все и закончилось, — пообещал мне Ален. — Теперь мы вместе, и нас никто не разлучит.

— Не будьте столь самоуверенны, — шутливо укорила я его. — Положитесь на волю небес, ведь небеса располагают, а вы только надеетесь.

— Сегодня мне никто не помешает, — зашептал он с обжигающей страстью. — Слишком долго я ждал!

— И я, милорд, — прошептала я в ответ.

— Ален, для тебя я — Ален.

И я послушно повторила его имя, потому что мне было радостно его повторять.

Во дворе замка нас встретили почти все слуги, и король, молодцевато присвистнув, объявил:

— Леди Гюнебрет спасена! По этому случаю каждый получит по две серебряные монеты! Устроим праздник и…

— Может, лучше подождать с праздником, мой король? — раздался холодный голос.

Слуги дали дорогу, и нам навстречу вышла женщина средних лет — полноватая, но с выразительным, породистым лицом. Ее подбородок дрожал, как будто она с трудом сдерживала негодование, а глаза метали молнии.

— Ригунта? — произнес король удивленно. — Зачем ты здесь?

— Зачем?! — воскликнула она. — Затем, что мой супруг покинул меня, умчавшись куда-то совсем без охраны! Почему я узнаю о том, что вы обосновались в Конморе, от слуг, а не от вас лично?

— У меня не было времени, чтобы сообщить тебе, — примиряющее сказал король. — Не надо так гневаться, ваше величество.

Королева! Королева в нашем замке! Я выбралась из саней, чтобы приветствовать правительницу, как подобает хозяйке. Но мои поклоны и учтивые слова были восприняты без должной благосклонности.

— Так вот вы какая, — сказала королева, рассматривая меня с неудовольствием. — Такая маленькая, а от вас столько бед!

— Ригунта, — снова начал король.

— Позволено будет спросить, почему ваше величество такого мнения обо мне? — спросила я, чувствуя, как к моим щекам приливает кровь от подобных обвинений. — Разве совершила что-то плохое, за что вы меня укоряете?

— Вы еще и нахалка, — королева прищурилась. — Моя крестница была совершенно права, описывая вас.

— Сожалею о кончине вашей крестницы… — начал Ален, но королева не дала ему договорить.

— Сожалеете?! В самом деле? Вы клялись ей в любви и верности, но забыли про клятвы спустя месяц из-за… этой, — она смерила меня холодным взглядом.

— Это моя жена, ваше величество, — сказал Ален очень спокойно, встал рядом со мной и обнял за плечи. — И мне очень не нравится, когда о ней говорят неуважительно.

— В самом деле, Ригунта, не надо об этом перед всеми, — король спрыгнул с коня, бросая слуге поводья. — Сейчас мы расположимся у камина, выпьем чего-нибудь горячительного, ты поговоришь с миледи графиней и найдешь, что в Конморе никогда не было хозяйки лучше ее.

— Хозяйки?! — королева не двинулась с места. — Я знаю только одну хозяйку этого замка — мою дорогую крестницу, с которой обошлись несправедливо.

— Ваша крестница погибла, потому что черные сердца всегда получают по заслугам, — сказал Ален.

— Слишком рано ты меня похоронил, милый, — раздался вдруг знакомый хрустальный голосок, и перед нами появилась леди Милисент — живая, такая же красивая, как была, если не считать царапин на щеках. — Ваше величество, — она обратилась к королеве, и стало понятно, что речь ее была заучена и тщательно отрепетирована, — я взываю к вам о милости и прошу о справедливости. Я была обманута этим мужчиной, — она указала на Алена, — и оскорблена этой женщиной, — она указала на меня. — Всем известно, что граф де Конмор обесчестил меня, опозорил и дал слово жениться на мне, чтобы искупить свое преступление. Прошу вас заставить его выполнить клятву. Этот мужчина принадлежит мне, а я принадлежу ему. И пусть наш брак будет заключен как можно скорее.

83

Счастье, казавшееся таким близким, постоянно ускользало — как песок сквозь пальцы.

Мы с леди Милисент сидели по краям лавки, которую поставили в центре зала, а напротив нас расположились в креслах король и королева, окруженные придворными и гвардейцами. Там же стоял Ален, которому королева запретила подходить ко мне, пока не закончится дознание. Слуги тоже были приглашены и толпились у стен.

Я чувствовала себя преступницей, и мне казалось, что взгляды всех устремлены лишь на меня. Я старалась держаться спокойно, но то краснела, то бледнела, и у меня мучительно чесались то локоть, то висок, то колено, а почесываться перед венценосной четой было бы крайне неприлично.

Время от времени я косилась в сторону Милисент, которая сидела с видом печального ангела — горестно изломив брови и бессильно уронив руки на колени.

— Мы могли бы разобраться и при закрытых дверях, — сказал король досадливо. — К чему было устраивать это напоказ?

— Оскорбления моей крестницы происходили напоказ, — ответила королева. — Поэтому я желаю, чтобы справедливость восторжествовала публично.

— Удалим хотя бы слуг, — королю не хотелось ссориться с женой, но было видно, что он уже с трудом сдерживает гнев.

Только королева оставалась непреклонна:

— Слуги должны знать, кто является их настоящей хозяйкой.

— Для всех и так понятно, кто здесь хозяйка! — вспылил король. — Посмотрите на графа де Конмора, посмотрите на замок — и все станет ясно!

— С этим справилась бы любая простолюдинка, — возразила королева. — Вы хотите поставить благородной девушке в вину ее утонченное воспитание?

— Ваша «благородная девушка» пыталась убить мою жену, да и меня заодно, — сказал граф громко. — А теперь вы подсовываете ее мне в жены?

Я посмотрела на Милисент. Лицо ее приобрело страдальческое выражение. Оправдываться она не стала, но грустно и укоризненно покачала головой. Это выглядело впечатляюще — прекрасная леди, невинно обвиненная, отвергнутая, у которой не осталось никого из защитников, кроме ее величества.

И королева не пожелала отдавать на поругание свою крестницу:

— Голословные обвинения! — воскликнула она. — Чем вы докажете свою правоту?

— Мечом, если вам будет угодно, — ответил граф. — Выберете любого, кто согласится защищать эту… благородную леди. Даже если за нее вступится великан с волшебным мечом — я уверен в своей победе.

— Вам все бы решать силой! — гневалась королева. — Я желаю знать правду. Леди Бланш! Встаньте! Я хочу, чтобы вы ответили, за что сбросили леди Милисент в пропасть.

Я поднялась медленно, чувствуя дурноту. Взгляды всех были устремлены на меня — любопытные, подозрительные, осуждающие. Но среди эти глаз были и добрые, любящие, и сочувствующие. Гюнебрет, Барбета, Пеле и остальные слуги, король и его рыцари, а самое главное — Ален, все они были на моей стороне. А взгляд графа я ощущала, как нежное, ласковое поглаживание.

— Расскажи всю правду, Бланш, — сказал он, подбадривая меня. — Расскажи все, не бойся.

Вздохнув, я начала свой рассказ. Сначала я думала, что дело обойдется последними событиями, но королева проявила дотошность, задавая вопросы, и постепенно мне пришлось рассказать о том, как был заключен брак на год, как мне стало известно о зелье, что распространял Сильвани, медном браслете и смерти леди Эстер, о похищении Гюнебрет и шоколадных конфетах, напитанных ядом, которые приказал мне сделать Реджинальд.

Один из вельмож что-то зашептал на ухо королю.

— Кстати, о Сильвани, — его величество оперся о колено, заглядывая в лицо жене. — Мне тут сказали, что он пойман по доносу корпорации королевских аптек за сбыт ядов. И стали понятны очень многие скоропостижные смерти, хотя не об этом сейчас речь. Так вот, среди тех, кто часто захаживал в дом к Сильвани, был сэр Оуэн. Интересное совпадение, верно?

— Не понимаю, как все это относится к леди Милисент? — произнесла королева высокомерно.

— Так именно ваша крестница посоветовала мне обратиться к Сильвани, — сказал граф. — Чтобы получить чудодейственное лекарство — избавление от всех болезней. Я знал, что происходит с теми, кто его употребляет, но был слишком слаб и измучен болью, чтобы противиться.

— Что ты говоришь, Ален? — вздохнула Милисент и укоризненно покачала головой. — Я мечтала найти лекарство, чтобы излечить тебя, но никогда не стала бы советовать что-то тебе во вред.

— То, что ты хорошо лжешь, я уже понял, — усмехнулся граф.

— Ведите себя прилично! — осадила его королева. — Пусть выйдет леди Гюнебрет, я хочу допросить и ее.

Мне позволено было сесть, и пока Гюнебрет рассказывала собранию, как Реджинальд Оуэн ее похитил, Милисент наклонилась, поправляя расстегнувшуюся пряжку на башмаке, и сказала мне еле слышно:

— Какая же вы упрямая, леди Бланш. На что вы надеетесь? Ален — мой, поэтому не пытайтесь удержать то, что никогда вам не принадлежало.

— А как же Реджи? — выпалила я. — Мне показалось, вы питали к нему более чем нежные чувства!

Красивое лицо Милисент на секунду исказилось, превратившись в уродливую маску.

— Я бы утопила тебя еще раз, соплячка. За то, что он сказал тебе тогда, в беседке в саду, — сказала она, а потом улыбнулась так печально, как мог бы улыбаться ангел, которого несправедливо обвинили.

— О чем это вы там говорите? — немедленно спросила королева. — Я запретила вам общаться.

— Простите, ваше величество, — Милисент в отчаянье заломила руки, губы ее задрожали. — Я не решаюсь повторить вам те ужасы, что услышала сейчас от леди Бланш! Она грозит мне смертью, говорит, что закончит то, что не довел до конца ее любовник — сэр Оуэн.

Королева схватилась за сердце, дамы из ее свиты испуганно заахали, а я вскочила, горя праведным гневом от такой чудовищной лжи:

— Это все неправда!

— Сядьте, леди Бланш! — приказала королева. — Вас я уже выслушала. Теперь хочу, чтобы все послушали мою крестницу.

Я медленно опустилась на лавку, стараясь успокоиться.

Сейчас гнев сыграет против меня, и чем больше я буду возмущаться и кричать, тем более убедительной будет печаль и кротость Милисент.

Мне стоило огромных трудов выдержать ее рассказ — лживый от первого, до последнего слова, если послушать ее, то выходило, что я со своим любовником — Реджи, замыслила получить все богатства Конморов, и с этой целью воспользовалась тем, что граф искал жену на год, а затем попыталась убить его, а когда бесстрашная леди Милисент застала меня за уничтожением бракоразводного документа, пригрозила ей смертью, а потом и вовсе попыталась убить.

— Небеса хранили меня, — закончила свой рассказ Милисент, — я зацепилась юбками за дерево и только поэтому не разбилась. Меня нашли егеря и сообщили о моей печальной участи вашему величеству, — она поклонилась королеве, и ее глаза, преисполненные признательности, наполнились слезами. Мой отец всегда был преданным вассалом короны, неужели я могу быть настолько неблагодарной дочерью, чтобы осмелиться лгать вашим величествам?

— Все это ложь на лжи… — начал граф, но королева приказала ему замолчать и вперила взгляд в меня.

— Теперь отвечайте вы, — потребовала она. — Какие отношения связывали вас с сэром Оуэном?

— Мы всего лишь жили по соседству в детстве, — торопливо принялась объяснять я. — Я не видела его много лет, пока не встретила на балу у милорда де Конмора, и нас связывали… связывали только приятельские чувства, до тех пор, пока он не открыл свою ядовитую сущность!

— Она говорит неправду, — кротко промолвила Милисент. — Как раз в тот день, когда меня пытались убить, я застала леди Бланш и сэра Оуэна в спальне, они предавались прелюбодейству. Потешаясь над милордом графом, который как раз был в отъезде. Они называли его рогоносцем, у которого рога такие ветвистые, что для них и сам замок Конмор покажется тесным, как лачуга дровосека.

— Подло врешь, змея! — крикнул Ален, бросаясь вперед, но королевские гвардейцы удержали его.

— Нет, милый, я говорю правду, — сказала Милисент, глядя на него с жалостью. — И еще они говорили, что отправят милорду отравленные конфеты, которые леди Бланш обещала изготовить самолично. Она сказала, что у милорда будет самая вкусная смерть на всем белом свете.

Слыша это, я потеряла дар речи от такого бесстыдства и закрыла пылающее лицо ладонями.

— Посмотрите! Ей стыдно! — крикнула Милисент звенящим голосом.

По залу прошел приглушенный ропот, а я испуганно опустила руки и замотала головой:

— Нет! Нет! Все не так! Сэр Оуэн просил меня стать его женой, просил дважды, но я отказала! Поверьте мне, ваше величество, я не смогла бы поступить так грешно и подло!

— Пустите меня! — граф оттолкнул гвардейцев и повернулся к королеве. — ваше величество, — сказал он страстно. — Я готов поклясться чем угодно, готов пройти любое испытание, чтобы доказать, что моя жена — самая чистая и добродетельная женщина на свете. Кроме меня ее не касался ни один мужчина, и выслушивать подобное от развратницы — вашей крестницы, для нее мучительно. Я никогда не женюсь на леди Милисент, даже если мне будут грозить казнью, а если заставите расстаться с Бланш… это будет хуже смерти.

— Уйдете в монастырь? — холодно осведомилась королева.

— Если это заставит вас поверить нам — Бланш и мне, то я готов принять постриг немедленно, — произнес Ален в звенящей тишине.

— Не слишком ли далеко ты зашла, Ригунта? — спросил король мрачно. — Мужчина сказал, кого он выбирает — законную жену, добродетельную женщину. Чего еще ты хочешь добиться?

— Значит, добродетельную? — переспросила королева, что-то обдумывая.

— Почти святую, — сказал Ален.

— Вы в этом уверены?

— Я верю ей больше чем самому себе, — ответил он просто.

Слезы подкатили к горлу, когда я это услышала. Наверное, никогда я не любила мужа так сильно, как сейчас.

Хорошо… — протянула королева. — Вы почти убедили меня. Раз желание графа — этого камня преткновения для двух женщин — быть мужем самой добродетельной, я предлагаю испытание…

— Что угодно, ваше величество, — Ален преклонил колено перед креслом королевы.

— Требуйте — и я исполню.

— …испытание не для вас, Конмор. Для ваших леди.

Граф вскинул голову, не понимая.

— Что вы так уставились на меня? — королева скупо улыбнулась. — Они пройдут испытание, мы выясним, кто из них — самая добродетельная, и вы получите жену. Согласны?

Ален медлил, и королева тут же высмеяла его колебания:

— Или вы сомневаетесь в добродетели леди Бланш? Которой верите больше чем себе?

— Вы неправильно поняли мое замешательство, — возразил Ален спокойно. — Я не могу согласиться на это, не зная, что предстоит пройти Бланш. Я не хочу ей рисковать.

— Ей ничего не грозит, де Конмор, — подперев подбородок, королева смотрела на него прямо и насмешливо. — Она останется жива, здорова и невредима. Даю вам в этом слово. Или вы настолько не доверяете своей королеве? Разве я хоть раз вела себя глупо и необдуманно, чтобы вы могли меня в этом упрекнуть?

— Нет, ваше величество, — ответил Ален. — Вы всегда проявляли недюжинную мудрость.

— Так будет и в этот раз. Вы согласны?

Ален медленно оглянулся, посмотрев на меня. Лицо его смягчилось, он еле заметно улыбнулся мне и кивнул, давая понять, чтобы я не боялась.

— Я согласен, — сказал он громко. — Я уверен, что моя жена — Бланш де Конмор, добродетельнейшая из женщин.

Сердце мое оборвалось куда-то в пятки, и я даже не могла дышать. Добродетельная? Я?! Та, которая из-за денег согласилась вступить в брак, который на самом деле не был браком? Которая желала чужого мужчину так, что готова была отдаться ему при первой же возможности? Которая обманывала мужа, обещая принять на себя проклятие, которого не существовало? Лоб мой покрылся испариной, и я отерла его рукавом, позабыв о платке. Наверное, я крикнула бы, что не желаю этого испытания, но взгляд Алена остановил меня. Его взгляд удерживал, успокаивал, безмолвно убеждал, что все будет хорошо. Может, и вправду — будет?

— Я тоже согласна, — подтвердила Милисент. — О моем позоре известно уже всем, но я готова поклясться, что ни один мужчина, кроме милорда Конмора не держал меня в объятиях.

— Леди Бланш тоже согласна? — поинтересовалась королева.

Мне пришлось приложить усилие, чтобы кивнуть.

Король заерзал в кресле и спросил:

— Вы что задумали, моя дорогая? Это будет уместно при таком скоплении народа?

— Думаю, вам предстоит забавное зрелище, — ответила королева загадочно и поманила одну из своих фрейлин.

Прошептав что-то ей на ухо, королева улыбнулась с таким торжеством, как мог бы улыбаться Господь Бог, свершив последний суд на этой грешной земле.

От страха ноги совсем не держали меня, и я села на лавку. Что касается Милисент, она, наоборот, выпрямилась — златокудрая, похожая на фею, ничем не выказывающая боязни.

— Солома прелая, порой. Казаться может розой…

Надтреснутый голос, прозвучавший под сводами Конмора, поразил меня точно так же, как если бы эту песенку пропела моя покойная бабушка, вдруг объявившись перед королевской четой.

Вильямина!

Нищенка, гадалка, сумасшедшая — именно такой ее все считали, но сейчас даже королева благосклонно приняла ее появление. Вильямина несла длинный ларец из черного дерева и с поклоном преподнесла его королеве. Она поставила ларец на колени, положила ладони на крышку и сказала:

— Когда я собиралась сюда, то знала, что установить истину будет непросто. Поэтому мне пришлось обратиться… к мудрой женщине. И она подсказала мне выход. Вот в этом ларце находится верное средство. Оно долгое время хранилось от всех втайне, но пора вить его миру.

Она сделала эффектную паузу, наслаждаясь общим изумлением.

— Не томи, что там? — не вытерпел король.

84

— Это нечто, поистине, драгоценное, удивительное, божественное, — королева медленно подняла крышку, и все мы подались вперед, ожидая увидеть нечто волшебное — средство из страны фей, или ангельский эликсир правды, или еще что-то столь же чудесное.

Но ее величество достала… простую полотняную рубашку.

Фрейлина убрала ларец с колен королевы, и та развернула тонкую ткань — рубашка была некрашеной, белой, слежавшейся от долгого хранения, с заломами на сгибах. Глядя, с каким благоговением королева разворачивала ее, я готова была поверить, что это не простая рубашка, но выглядела она совсем не по-волшебному.

— Каждая из вас наденет эту рубашку на голове тело, — сказала ее величество нам с Милисент. — И мы сразу увидим, кто из вас добродетельней.

— Как прикажете, крестная, — сказала Милисент, кланяясь, а я невольно обхватила себя за плечи.

Неужели мне придется обнажаться перед всеми?! Нет, нет, невозможно!

— Моя жена не станет раздеваться, — сказал Ален угрюмо.

— Но другого выхода нет, — королева сделала знак своим фрейлинам: — встаньте вокруг, чтобы поберечь стыдливость наших леди. Кто готов первым?

— Я готова, крестная, — Милисент опять поклонилась, а у меня язык присох к нёбу.

Фрейлины пестрым ручейком перетекли из-за кресла королевы к нам и встали вокруг леди Милисент, полностью скрыв ее от сторонних глаз. Королева передала главной фрейлине рубашку, и чудесное одеяние было отнесено Милисент осторожно и со всем почтением.

Раздевалась Милисент достаточно долго, и вот по рукам фрейлин поплыла белая рубашка.

— Готово? Теперь разойдитесь, — приказала королева.

Благородные дамы расступились, и Милисент предстала перед собранием в одной лишь тонкой рубашке, льющейся от плеч до самого пола. Милисент улыбалась, поворачиваясь из стороны в сторону, показывая, что чудесная рубашка не приносит ей вреда.

— И в чем тут секрет, дорогая Ригунта? — спросил король.

Королева положила руку ему на плечо, призывая к терпению.

Все смотрели на леди Милисент, и только я посмотрела на Алена, а он на меня. И опять его взгляд ободрил и согрел меня. Все будет хорошо, потому что небеса не могут быть так жестоки…

Истошный визг старшей фрейлины заставил меня отшатнуться, а следом за ним раздался всеобщий возглас удивления, а потом воцарилась тишина, которую нарушали лишь сдавленные смешки.

— Совушки-воробушки! Вы и вправду поразили всех, моя королева! — рассмеялся король и три раза хлопнул в ладоши. — Леди Милисент! Похоже, рубашечка-то не считает вас слишком добродетельной!

Я посмотрела на Милисент, и рот мой раскрылся сам собой — златокудрая фея стояла красная, и тщетно пыталась натянуть на оголившиеся груди рубашку, которая вдруг растянулась в вороте до пояса и никак не желала возвращаться обратно.

После нескольких безуспешных попыток, Милисент догадалась отвернуться, перебросив на грудь золотистые кудри, но в ту же секунду в зале раздался мужской хохот — рубашка разошлась по спинке, словно разрезанная бритвой, явив собранию спину и ягодицы благородной леди, клявшейся в своей добродетели.

— Дорогуша, вам лучше прикрыться и уйти, — сказал король, фыркая в кулак. — Зрелище, конечно, приятное для глаз, — тут он покосился на королеву, поймал ее гневный взгляд и приподнял брови с самым невиннейшим образом: — Но мы должны позаботиться о целомудрии своих подданных. Правда, Ригунта?

— Вы правы, ваше величество, — сказала она сквозь зубы. — Снимайте рубашку осторожнее, леди Милисент. Волшебная вещь не виновата, что вы предпочли ложь правде.

Едва натянув платье, Милисент растолкала фрейлин и помчалась к выходу. Ее провожали веселым улюлюканьем, а мужчины не стесняясь отпускали вслед посрамленной красавице сальные словечки. Особенно веселилась Вильямина — она принялась даже приплясывать возле королевского кресла, и никто не упрекнул ее за подобное неуважение.

— Теперь ваша очередь, леди Бланш, — промолвила королева.

Я поднялась с лавки, как будто была столетней старухой. В голове не было ни одной мысли, и меня трясло, как в лихорадке. Фрейлины окружили меня, и теперь даже взгляд Алена не был поддержкой. Провозившись со шнуровкой, я кое-как стащила с себя платье, а потом нижнюю рубашку и белье вместе с чулками. Боже, как стыдно! Хотя никто кроме старшей фрейлины не видел моей наготы, меня так и бросало в жар.

— Поднимите руки, — спокойно сказала старшая фрейлина. — Я надену на вас рубашку.

Я подчинилась, испытывая уже панический ужас, и прохладная ткань скользнула по мне, скрывая от плеч до пола, совсем, как леди Милисент до этого.

— Покажите нам ее, — раздался голос королевы, и фрейлины послушно расступились.

Я едва не юркнула за их юбки и заметалась из стороны в сторону, но Ален позвал: «Бланш!» — и я остановилась, тяжело дыша.

Последовала долгая тишина, показавшаяся мне бесконечно долгой.

— Рубашка не исчезает… — разочарованно сказал кто-то из свиты короля.

Только тогда я осмелилась посмотреть на себя.

Волшебное одеяние ничуть не изменилось и скрывало меня от чужих взглядов. Не веря такому чуду, я коснулась ее ладонями, вознося благодарственные молитвы, и вдруг подол пожух, словно сухие листья, брошенные в костер. Сначала обнажились мои ступни, потом щиколотки… а рубашка становилась все короче и короче…

— На свете бывают волшебные рубашки, но не бывает добродетельных женщин! — сострил королевский шут, и господа лорды захохотали.

Бежать! Немедленно бежать, пока никто не увидел моего позора!

В глазах поплыли темные пятна, и я рванула к двери, совсем как Милисент, но кто- то цепко схватил меня за локти. Я забилась в крепких руках, теряя остатки разума, но голос Алена разорвал черную пелену:

— Бланш! Кто целовал тебя до свадьбы?

Его слова слышались мне, как со дна морского, и Ален повторил еще раз:

— Кто целовал тебя до свадьбы? Ответь!

Зрение мое прояснилось, и я увидела совсем рядом лицо, которое было для меня самым дорогим и желанным зрелищем. Серые прозрачные глаза смотрели на меня с любовью, и я всей душой потянулась к тому, кто стал моим мужем по странной случайности, а потом воцарился в моем сердце.

— Вы, милорд, — прошептала я. — Вы поцеловали меня. Я разрешила это вам, хотя мы не были женаты, я грешница…

— Небеса святые! — завопил король. — Вы это видите?!

Я испуганно дернулась, но Ален снова удержал меня. Потом чуть отстранил, разглядывая с макушки до пят, а потом улыбнулся. Это была самая замечательная улыбка, которую я когда-либо видела — нежная, ласковая, гордая одновременно. И счастливая.

— Ну, господа, — сказал Ален, не отводя от меня глаз, — и дамы, разумеется. Теперь кто-нибудь сомневается в добродетели моей жены?

Невозможно было поверить, но рубашка, казавшаяся такой старой и неприглядной, сейчас сияла ослепительной белизной. Я коснулась ее кончиками пальцев, не совсем уверенная, что это мне не чудится. Но нет — сияние становилось все ярче и ярче, и ткань, не обжигая, испускала уже столько света, что лавка, на которой я недавно сидела, начала отбрасывать тень.

— Сомнений нет, — произнес король. — Эта женщина — сама добродетель! Ригунта? Что скажете?

— А что она может сказать? — проворчала Вильямина, и ее опять никто не одернул.

Я посмотрела на королеву умоляюще, и ее породистое, немного жестокое лицо постепенно смягчилось:

— Вы победили, маленькая леди, — сказала она. — Получите своего мужа и простите свою королеву за подозрительность. Но нам всегда трудно поверить, что близкие неискренны с нами. Мне больно, что моя крестница так поступила. Обещаю, она больше не побеспокоит вас.

Победила!..

В тот миг я была по-королевски великодушна и хотела уже объявить, что не держу зла на леди Милисент, но тут граф схватил меня на руки и понес к выходу под оглушительные аплодисменты лордов и слуг. Женщины вели себя сдержаннее, но кланялись, когда Ален проносил меня мимо.

— Верните рубашку!!! — перекрыл вдруг все голос королевы, и нам пришлось вернуться.

— Простите, ваше величество, — покаялся мой муж, — я совсем потерял голову.

— А я могла потерять бесценную вещь, если бы вы донесли госпожу графиню туда, куда намеревались, — ответила королева добродушно. — Вижу, что вы вряд ли проявили бы осторожность.

Фрейлины окружили меня, помогая снять волшебное одеяние, которое сразу же утратило сияние и стало обыкновенной на вид льняной тонкой рубашкой.

— На этот раз, Конмор, тебе никто не помешает, — сказал король, когда фрейлины выпустили меня уже одетую, красную от смущения, волнения и счастья. — Даю в том мое королевское слово.

— Очень на это надеюсь, — сказал мой муж, не сводя с меня глаз.

— Теперь вас точно никто не побеспокоит, когда уединитесь в спаленке! — завила Вильямина, деловито забирая рубашку и укладывая ее в ларец. — Идите и запритесь там смело, милорд графчик и госпожа графинечка! Вильямина никому не позволит вам помешать!

Мне до сей поры не известно, кто сдержал слово — король или старая прорицательница, но в этот раз и в самом деле никто не помешал нашей с Аленом любви.

А снег за окном падал легкими белыми хлопьями, как будто кто-то там, наверху, просеивал сахарную пудру, превращая реальный мир в самую настоящую волшебную зимнюю сказку.

Примечания

1

Бальи — звание судьи на бретонский манер

Content

Ната Лакомка
Карт-Бланш для Синей Бороды

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

Примечания