Александр Иванов

КАЙА. ИСТОРИЯ ПРО ОДОЛЖЕННУЮ ЖИЗНЬ

Глава 1

«Дамы и господа, наш самолет готов ко взлету. Просим Вас убедиться, что все электронные устройства переведены в авиарежим или выключены. Ремень безопасности застегнут. Стойка кресла в вертикальном положении. Столик убран. Желаем приятного полета.»

Пожелав пассажирам доброго пути, экипаж Boeing 737 поднял машину в воздух и заложив вираж, лег на курс на Женеву. Унося меня в последнюю поездку в этой жизни.

Расстегнув ремень безопасности, я потянулся в кресле, после чего употребил «по коньячку», с радостным мужиком, сидящим в кресле, рядом с моим.

— Павел! — сказал он, протянув мне руку.

— Дмитрий, — ответил я, пожав руку.

— За удачный перелет! — предложил сосед «по второй».

Употребив второй «стопарик», моего соседа потянуло на разговор.

— Еду, вот, семью навестить. Сын и дочка учатся «там» в школе. Жена одних не отпустила, поехала с ними. Так и живу, мотаюсь раз в месяц-полтора, на выходные.

Я покивал.

— Детям нужно дать лучшее образование, которое по силам потянуть.

Громко согласившись, он взглянул на мой костюм, поинтересовался:

— Командировка?

— Нет, нужно закончить кое-какие дела. Не связано с работой, — ответил я.

Ну не портить же человеку настроение тем, что я еду сводить счеты с жизнью в одну из клиник Женевы.

Не задавая больше вопросов, мой сосед погрузился в просмотр какого-то фильма, а я в свои воспоминания.

Зовут меня Мазовецким Дмитрием Николаевичем. Я был рожден пасмурным вечером 12-го числа весеннего месяца марта, в далеком 1980 году, в столице СССР городе-герое Москве.

В детстве был изрядным лентяем, впрочем в выпускном классе смог собраться, неплохо сдать выпускные экзамены и, со скрипом и помощью репетиторов, продолжить учебу в Московском государственном университете имени Ломоносова по специальности: «Прикладная математика и информатика».

По окончанию которого, трудоустроился на одно из бывших государственных, а ныне частное предприятие, связанное, в том числе с оборонкой.

Вскоре после этого случилось в моей жизни печальное событие, круто изменившее мою жизнь.

Умерла моя бабушка, которая с детства воспитывала меня и у которой я проживал.

Основной причиной дальнейших событий, толкнувших меня на довольно кривую дорожку, стало ее завещание. Согласно последней воли бабули, квартира ей принадлежавшая завещалась не мне, а моей старшей сестре. Дочери моего отца от его первой жены. Которая недолго думая, после вступления в наследство, через суд выставила меня с занимаемой площади.

В своем последнем письме, написанным для меня бабушкой в больнице, она просила меня не обижаться на ее решение, ибо я мужчина. А мужчина, по ее мнению, свой дом должен построить сам. В то время, как моя старшая сестра — слабая женщина, с трудной судьбой. Ее муж умер, осталась вдвоем с ребенком. Так что эта квартирка ей гораздо нужнее, чем мне, молодому и свободному.

Вот так вот я и стал, можно сказать, бомжом.

На некоторое время, до получки, с которой я смог бы снять себе какой-нибудь угол, завис у университетского приятеля, в мрачном расположении духа.

В один прекрасный день, после окончания рабочего времени, меня вызвало в кабинет начальство.

В кабинете, помимо самого «начальства», присутствовал еще один малоприметный человечек. Можно сказать совсем неприметный. Мимо такого пройдешь и не вспомнишь о нем.

— Дима, проходи, присаживайся, — махнуло мне рукой «начальство».

— Николай Петрович, — представило «начальство» неприметного человечка.

— Дмитрий, — начал разговор типчик, — есть работа, с которой по нашему, — он подчеркнул это слово, кивая на «начальство», — мнению, вы способны справится наилучшим образом. А учитывая ваше теперешнее положение, это можно назвать практически единственным социальным лифтом для вас. Так что, мы вам предлагаем повышение, в своем роде.

Глядя на эту парочку, я фигурально выражаясь «хлопал глазами», не совсем понимая что происходит.

— Дима, — взяло слово «начальство», — мы предлагаем тебе поработать в компании наших коллег по политическому процессу. В Соединенных Штатах. Учитывая тот факт, что у тебя очень хороший уровень языка (спасибо все той же бабушке, которая постоянно «грузила» меня «учи язык! Без него человеком не станешь!» на изучение английского, в чем, в итоге я и преуспел) и будучи студентом ты уже привлекал внимание их рекрутеров своим незаурядным талантом. Для нас не составит большого труда организовать тебе у них местечко. Что скажешь?

— Что-то я не пойму, — ответил я, — вы мне предлагаете работать на наших конкурентов?

— Нет, — ответило мне «начальство», — работать ты останешься на родное предприятие. Внештатно, само собой. Числясь при этом сотрудником американской компании.

— Выражение «промышленный шпионаж» Вам наверняка известно, — добавил Николай Петрович.

Слово «шпионаж» моментально проассоциировалось у меня со словом «тюрьма», от чего у меня по спине пробежал холодок. Для такого трусоватого, стыдно признаться, человека, как я, перспектива угодить за решетку напугала до чертиков.

— Благодарю за предложение, но мой ответ — нет, — ответил я категорично, — я не хочу оказаться в тюрьме.

— Не торопитесь с ответом, Дмитрий, — через несколько секунд произнес Николай Петрович, — подумайте вот о чем. Ваша заработная плата, на сегодняшний день, составляет 30 тысяч рублей. Своего жилья у вас нет. Что означает, что вы будете выплачивать минимум 2\3 ваших ежемесячных денег только лишь за жилье. Даже с учетом того, что спустя n-ное количество времени, ваша заработная плата вырастет, скажем, до 50 тысяч в месяц, каким образом вы планируете обзавестись семьей? В наше время, будьте уверены, женщине со своим милым в шалаше — отнюдь не рай. Бедным и без своей жилплощади, женщины совсем не рады. Такова правда жизни, — он пожал плечами.

— Конечно, — продолжил он далее, — сегодня молодые люди могут открыть свое дело и придти к успеху. Но для этого, во-первых, нужна коммерческая жилка. А, во-вторых, все те же деньги. Этой самой жилки, скажем прямо, у вас нет. И денег взять неоткуда. Так что этот путь для вас, увы, закрыт. Но открыт другой. Путь ко вполне достойной жизни. В обмен на умеренный риск. Я не буду обманывать вас, утверждая, будто вы совсем не будете рисковать. Учитывая то, «чем» занимается та компания, уровень ее службы безопасности высок, плюс их государственная безопасность также не спит, — риск безусловно имеет место быть. Но! Подходя к делу с умом, вы сведете этот риск к минимуму. Плюс, само собой, вы не поедете не подготовленным. Для вас будут организованы «подготовительные курсы».

— Американцы предлагают хорошие условия для своих сотрудников, — библейским змеем рекламирующий запретный плод, заговаривало зубы мне «начальство», — неплохая, по-американским меркам, зарплата, которая со временем значительно вырастет. Плюс работодатель оплачивает жилье. Бонусом к этому будет двойной оклад у нас, с молоком, за вредность. «Там» тратить эти деньги естественно нельзя, чтобы не вызвать никому не нужных вопросов. Но, к моменту возвращения на Родину вы будете вполне состоятельным человеком. С прекрасной должностью в нашей компании.

Короче говоря, в итоге, я сказал «ДА». Это «ДА» привело меня в последствии к жизни, в которой я ежедневно и ежеминутно испытывал страх. Страх перед тем, что в любой момент за мной могут придти. Страх перед тем, что меня могут заложить.

Как и обещал Николай Петрович, неподготовленным меня не послали.

После очередного трудового будня «начальство» усадило меня в наглухо тонированный микроавтобус, пассажирский отсек которого был отгорожен от водителя непрозрачной перегородкой. И который около 6 часов вез меня в «прекрасное далеко».

В итоге я оказался на территории бывшего, похоже, пионерского лагеря. Ныне функционирующего несколько иначе. И с немного другими «пионерами».

Не могу сказать, чем занимались другие «пионеры», ибо весь процесс был построен так, что никто из тех кто тут «отдыхал» друг с другом не пересекался. Наши лица видели только преподаватели. Моя «смена» продолжалась почти 3 месяца.

В программу моей подготовки входили такие предметы, как психология, актерское мастерство, очень специальная «компьютерная грамотность» и другие специальные дисциплины, которые я должен был освоить для успешной работы.

Меня тренировали оставаться спокойным внешне в самой неспокойной ситуации, противодействовать методам дознания. Обучали этикету и правилам принятым в американском обществе и как вести себя с представителями различных социальных кругов, от простых работяг, до глав корпораций. С целью втереться к ним в доверие. И само собой учили как добывать и как передавать «куда следует» необходимые сведения.

В общем, времени было мало, а багаж знаний и умений, которыми я должен был обладать на выходе — большой. Так что тренировался и усваивал материал днем и ночью.

Инвестировали в меня не малые средства для того, чтобы со временем моя задница заняла то кресло, из которого я бы мог получить необходимую моему начальству информацию.

Не прошло и недели после окончания «курса обучения», как со мной связался сотрудник рекрутингового агентства с предложением:

— Крупная американская компания ищет талантливых выпускников российских вузов. Для Вас есть очень хорошее предложение, вам сейчас удобно разговаривать?

И спустя непродолжительное время, в моем загранпаспорте сотрудница пограничного контроля поставила штамп и произнесла: «welcome to the United States».

Следующие 14 лет я прожил, трудясь на крупного подрядчика крупного оборонного концерна. В небольшом городке, население которого или работало на Компанию или обслуживало тех, кто на нее работает. Заняв в итоге место заместителя руководителя отдела перспективных разработок. Чем мое московское руководство было очень довольно.

Жизнь моя протекала спокойно и без происшествий, если не считать вечного страха, который уже давно стал частью меня. Американское начальство также меня ценило, считая отличным парнем, на которого всегда можно положиться (ну ведь они не знали, что у меня, фигурально выражаясь, две трудовые книжки). Со всеми коллегами у меня сложились ровные или дружеские отношения. Меня регулярно приглашали на частные семейные вечеринки.

Знакомства заводил, как и было предписано среди разных слоев общества.

Начиная от мелкого начальника из службы охраны моей компании, отставника ВМС США, списанного со службы и по знакомству устроенного к нам, в безопасность.

Данный субъект довольно скоро стал считать меня своим другом. Других друзей у него не было, в силу его неуравновешенного нрава, его просто-напросто боялись. Я же мог выносить его шуточки и злобное поведение с «покерфейсом» и не избегал его. Хобби он имел под стать своему характеру, дома он держал кучу разного огнестрельного оружия и по выходным ездил в пустошь — пострелять. И с некоторых пор, по субботам, я стал составлять ему компанию. Если честно, фанатом огнестрельного оружия я никогда не был и стрелять не умел. Но мой товарищ исправил этот мой недостаток, научив стрелять меня довольно сносно. Шутя при этом, что я первый русский, которого он учит стрелять из АК.

И заканчивая топ менеджментом Компании, которому я был представлен моим непосредственным начальником, как очень перспективный кадр, с которым я время от времени играл в гольф. И с чьей поддержкой, собственно, мой карьерный путь и дошел до столь солидной должности.

За все то время, что я работал на компанию меня никогда ни в чем не подозревали, хотя объем и ценность переданных мною данных были весьма значительными.

Это не значит, что не ловили никого. В Компании работал американец, китайского происхождения, и, как доказало следствие, сливавшего важные данные китайской разведке. За что ему местный суд и выписали путевочку на четверть века в американский ГУЛАГ.

После чего, как не сложно догадаться, мое чувство беспокойства обострилось еще сильнее.

Семьей мне обзавестись не удалось. Из местных, что были мне симпатичны, связываться с мигрантом из России, т. е. со мной, хоть я и был образованным человек, при хорошей работе — желающих не нашлось. А тащить соотечественницу в США — я не захотел, как показывает опыт, большинство подобных «наших» оказываются либо аферистками, либо теми кто ищет «разгонную ступень» в лучшую жизнь. С детьми у меня, также не сложилось. Так что по итогу, я мог сидеть в Москве, пусть и в непростом финансовом положении, но без постоянного страха, разъедающего мою душу.

Мои воспоминания были прерваны стюардессой, что предлагала обед.

— Большое спасибо, но я не голоден, — ответил ей, — будьте добры стакан воды, без газа.

Запив таблетку водой я вновь погрузился в воспоминания.

Все хорошее, как это часто бывает, закончилось в один «прекрасный (безусловно не для меня) день», когда мне внезапно стало исключительно хреново. В местном госпитале, проведя диагностику, меня не обрадовали, сказав, что все очень не хорошо.

Когда мне объявили диагноз, моя страховая компания, в которой я был застрахован и которая была нужна как раз на такой случай — умыла, что называется, руки. Используя какие-то юридические лазейки, объявили мой случай — не страховым. И когда мне озвучили сумму, которую я должен буду заплатить за лечение и все, что с ним связано, я совсем приуныл.

После этого, не долго думая, я оформил отпуск по болезни и отправился в родные пенаты. В Москву. Где к моему не малому удивлению, все расходы на мое лечение взяла моя Компания из «другой трудовой».

Что, впрочем, не сильно мне помогло. Пройдя курс лечения, мне становилось день ото дня хуже. «Хорошие дни» у меня случались все реже. И однажды мой лечащий врач, в частной беседе мне сообщил, что лечить они меня и дальше будут. Но толку от этого не будет. И что, будь он на моем месте, оставшиеся дни он доживал бы у себя дома. В окружении родных.

— У меня нет родных, — с мрачной улыбкой сказал я.

Врач глубоко вздохнул. И сказал.

— Я работаю довольно давно, но на моей памяти вы редкий пациент, столь спокойно реагирующий на…

Он не договорил.

Я мысленно улыбнулся, видимо, мои многолетние тренировки по самоконтролю не пропали даром. Потому, что внутри я был раздавлен и ощущал огромную панику и душивший меня страх.

— В Швейцарии, насколько я знаю, помогают безнадежным больным…

Произнес он и написал на листочке бумаги телефон и название фирмы. И протянул мне.

— Я врач, — произнес доктор, — и мое призвание исцелять болезни. Мне не хочется говорить вам то, что сейчас скажу…

— Современная медицина не в силах вам помочь. Я рекомендую позвонить по указанному номеру, там организуют поездки туда, где помогают таким пациентам…

— Я вас понял, доктор, спасибо вам большое — перебил я врача.

Следующую ночь, я провел без сна, трясясь, как осиновый лист. От страха и от уже не плохо переносимой боли, от которой даже мощное обезболивающее помогало лишь не на долго. И под утро я решился.

Фирма, телефон который дал мне мой врач, оказалась довольна известной в узких кругах. Они оперативно решили все вопросы, которых оказалось не мало для процедуры, ради которой я обратился и организовали поездку.

— На кого вы хотите оформить право наследования вашего имущества? — спросил нотариус, работающий с фирмой.

— На свою дальнюю родственницу, — ответил я, назвав ФИО и другие известные мне данные этой самой родственницы, которую я никогда в жизни не видел.

«Дамы и господа, наш самолет готов к посадке. Просим Вас убедиться, что все электронные устройства переведены в авиарежим или выключены. Ремень безопасности застегнут. Стойка кресла в вертикальном положении. Столик убран.»

— Цель Вашего визита в Швейцарскую Конфедерацию? — задала мне вопрос офицер пограничного контроля.

— Медицинский туризм, — ответил я.

— Могу я увидеть Ваш паспорт? — спросила она.

— Пожалуйста, — ответил я, протягивая паспорт.

— Добро пожаловать в Швейцарию, — сказала она, вернув мне документы.

В зале прилета меня уже ожидали представители фирмы, оказывающие определенного рода услуги.

— Здравствуйте, господин Мазовецкий, — поприветствовал меня довольно молодой человек по русски, но с сильным акцентом. И протянул мне руку.

— Здравствуйте, — ответил я, пожимая ее.

— Как ваше самочувствие? — спросил молодой человек.

— Если хотите, мы можем организовать для Вас обзорную экскурсию по достопримечательностям нашего города.

— Сегодня я чувствую себя неплохо, — ответил я, — но поездка выдалась довольно утомительной, по-этому, с сожалением, я откажусь от осмотра вашего замечательного города.

— Как пожелаете. Пойдемте, пожалуйста.

Мы дошли до автомобиля, который отвез меня в арендованный загородный домик, на берегу швейцарского озера.

Половину следующего дня заняла бумажная волокита. Мне пришла в голову довольно забавная мысль, что даже покинуть бренный мир, не заполнив тонну бумаг — проблематично.

Медицинский юрист фирмы ознакомилась с переведенными на английский язык и заверенными у нотариуса материалами, подтверждающими, что исцеление моей болезни не представляется возможным.

Сказав мне, что все бумаги оформлены как надо. После чего, я произнес на камеру под запись, что все то, что произойдет сегодня вечером будет исключительно по моей просьбе и с моего согласия. И в силу неизлечимости моей болезни.

Эти формальности нужны были для полиции.

Также я отправил два электронных письма, двум разным адресатам, с просьбой уволить меня по собственному желанию, в связи с тяжелой болезнью.

После чего, отправился на последнюю свою прогулку в этой жизни, по берегу, поглазеть на живописное озеро.

Вечером.

Компанию за ужином мне составили три барышни. Одна психолог, с которой мы приятно поболтали, юрист, и медик, которая готовит «лекарство» и констатирует очевидное.

Мне объяснили, что «лекарство» — это мощное снотворное, передозировка которого вызывает остановку дыхания во сне.

Врач предупредила в последний раз о том, что «лекарство» меня убьет. И сказала, что, если я хочу отказаться, то это как раз тот самый последний шанс. Услышав мой ответ, она поставила передо мной бокал с вином.

— Очень хорошее вино, — произнесла она.

— Не сомневаюсь, — ответил я спокойно.

— Если хотите, мы можем оставить вас одного, — сказала психолог.

— Будьте так добры, — сказал я.

И они удалились. Остались только я, бокал вина и камера, которая снимала все происходящее.

Собрав все мужество, что я имел, дрожащими руками потянулся к бокалу.

И тут в голове возникла сцена монолога Роя, из отличного старого фильма «Бегущий по лезвию»:

«Я видел такое, во что вы, люди, просто не поверите. Штурмовые корабли в огне на подступах к Ориону. Я смотрел, как Си-лучи мерцают во тьме близ врат Тангейзера. Все эти мгновения исчезнут во времени, как слёзы под дождём. Пора умирать.»

Очень в тему.

Ни о чем более не размышляя, быстро, пока меня не покинуло мужество, отнюдь мне не свойственное, и я не вылил на пол «лекарство», — выпил весь бокал, практически залпом и откинулся в кресле. Незаметно для себя, я погрузился в глубокий сон, как в бездонный колодец.

А после я сделал то, чего сделать никак не ожидал.

Я открыл глаза…

Глава 2

А как их было не открыть, когда поочередно, то в один глаз, то в другой, что-то ярко светит?

Сначала я не понял, что происходит. Ибо я не проснулся, а очнулся. Со мной такое уже случалось в моей юности, когда я с ребятами, на даче, напился до потери сознания. То пробуждение было очень похоже на мое теперешнее.

Однако затем я вспомнил домик, на берегу швейцарского озера. И бокал вина.

От чего сильно разозлился. Да и кто, на моем месте, не разозлился бы? Отдал такие бабки, а помереть спокойно не дают!

Несколько дней спустя.

Лежу на животе, на массажном столе, и, что называется, получаю удовольствие. Крепкая женщина делает мне интенсивный массаж спины и конечностей, разминая мышцы, которые, по-всей видимости, давненько не получали работы. Размышляю.

Недавно со мной случилось то, чего не могло быть. Потому что, не могло быть никогда. Но тем не менее случилось.

Я обрел новую жизнь. Реинкарнировал. Или как еще это называется. Потому, что моя душа, вырвавшись из своей старой тюрьмы из плоти, попала в новую.

И, к моему ужасу, тюрьма эта оказалась женского пола.

Когда я очнулся, у меня сразу возникло чувство какой-то неправильности. А я такой человек, который всегда прислушивается к своей интуиции. Повращав глазами, ибо ничто другое меня почти не слушалось, я сразу заметил на своей подушке длинные локоны рыжих волос. А мои волосы были темного цвета, и во время лечения они стали настолько плохими, что я очень коротко постригся.

А оглядев свое тело, что было несложно сделать, так как верхнее отделение кровати было под небольшим углом приподнято, я увидел довольно тощее девчачье тело, одетое во что-то очень похожее на ночнушку, с бугорками грудей и с небольшими стопами.

Я закрыл глаза, призывая свои чувства и эмоции к порядку. От того, чтобы не заорать благим матом, или не завизжать, так как теперь-то я, похоже, играю за женскую команду, меня остановил только годами тренированный самоконтроль, позволивший мне оставаться внешне спокойным даже перед смертью.

В своей прошлой жизни, я неоднократно читал и даже пару раз видел в живую тех, кто пытался поменять свой пол. Мне всегда было жаль тех людей, чье мироощущение никак не сочеталось со их полом.

Но я то никогда не желал изменить свой пол! Хотя признаться, проскакивали пару раз мыслишки на тему того, что родись я женщиной, моя жизнь была бы гораздо проще и спокойнее.

До болезни у меня было нормальное крепкое тело. Я никогда не был склонен к полноте, а в Штатах, чтобы хоть как-то бороться со страхом, манией преследования и тревожным синдромом, я записался в корпоративный спортзал, где с тренером тягал штангу и гантели, занимался на тренажерах и лупил руками и ногами по мешку. Что в общем и целом помогло мне не стать, в конце-концов, клиентом спецучреждения, где лечат душу.

Успокоив чувства, стал размышлять. Я жив? Жив! Тело здоровое? Ну в общем, руки-ноги есть, ничего не болит, только сильная слабость. Я остался человеком? Человеком! Пусть и не того пола, что в прошлой жизни. А ведь мог осознать себя в каким-нибудь земляном червяке! Чего мне еще надо?

По неизвестной мне причине, я получил шанс прожить еще одну жизнь, так что не печалится я должен, а прыгать и плясать от радости. Ибо мне не было известно ни одного подобного случая.

Вообще-то, по началу, я подумал, что все происходящее — это лишь последняя фантазия гибнущего мозга, так как всегда считал, что разум и личность — есть результат работы конкретного мозга и перенести себя из одного тела в другое — технически невозможно, но прикусив пару раз губу и ощутив сильную боль пришел к выводу, что вряд ли это фантазия.

Может атеистов не берут ни в рай, ни в ад?

— Перевернись на спину, пожалуйста, — услышал я массажистку.

Перевернувшись, я увидел свои голые, ничем не прикрытые, сиськи и мне стало очень неловко. Покраснев, я прикрыл грудь рукой.

Массажистка, увидев мое движение и мою покрасневшую физиономию, ущипнула меня за щеку, сказав:

— Тут все девочки, не стесняйся.

— Ага, — ответил я, — все девочки. Да.

Массаж продолжился и я вернулся к размышлениям о своей прошлой жизни.

Если подвести ее итог, то что можно рассказать обо мне?

Проживая в США, я, как и советовали, старался не выделяться. На работу приходил за 10 минут до начала рабочего дня, частенько, как и многие другие, задерживался сверхурочно. Вредных привычек не имел. Со всеми был неизменно вежлив и корректен. Женат не был. Детей не имел. Ни в чем криминальном замечен не был.

Дома своего построить не сумел. С деревом тоже не вышло. Сына не то что не вырастил, а даже не породил.

— Кажется был такой, — вот пожалуй и все, что люди, знакомые со мной, могли бы обо мне рассказать.

Отогнав от себя грустные воспоминания, я принялся размышлять о более насущном.

Во-первых, моя палата рассчитана на одного человека. А такие тут далеко не все. Когда меня возили на разные процедуры, на кресле-каталке, я видел палаты, в которых находилось по 4 и даже по 6 детей. Ясно, как божий день, что обходится она «в копеечку». А стало быть моя семья не из нуждающихся.

Во-вторых, кого ребенок увидит первыми или одними из первых, придя в себя в больнице? Ну само собой родителей или иных близких родственников. Меня же не навестил за те несколько дней, что я в сознании, никто из родных Кайи. Что очень странно.

В-третьих, почему Кайа вообще оказалась в столь бедственном положении? Ответ на этот вопрос давали забинтованные запястья. Сняв бинты, едва мои руки стали более-менее меня слушаться, я увидел свежие шрамы. Значит Кайа резала вены. Стало быть пыталась свести с жизнью счеты.

У Вселенной, похоже, весьма специфическое чувство юмора, раз одного самоубийцу она заменила на другого.

С чего бы тринадцатилетней девочке пытаться совершить суицид?

Плохие оценки в школе? — маловероятно, она же училась не в выпускном классе.

Неразделенная любовь? Тоже вряд ли. Слишком юна. Будь ей 15–17 лет, я бы легко поверил в подобный сценарий.

Сексуальное насилие? А вот это очень может быть. Тогда становится более-менее понятно, почему никто из родных ее не навещает. Я нередко встречал в новостных лентах истории о том, как отчим насилует свою малолетнюю падчерицу, а мать, узнав, винит в случившемся дочь.

Впрочем, мне неведомо есть ли у Кайи вообще отчим. И так как никаких половых дел с девственницами я никогда не имел, то не подтвердить и не опровергнуть версию насилия, без посещения соответствующего врача, для меня не представляется возможным.

Странно во всей этой ситуации и то, почему органы следствия и чиновники «опеки» меня еще не посетили. В любом случае, попытку суицида как-то объяснить же нужно?

Вдобавок, передо мной встал очень важный вопрос. Где я собственно вообще оказался? Вокруг меня все говорят по-русски. Но русский, на котором говорят местные, все-таки не совсем тот, к которому я привык.

Это касается не синтаксиса, а словаря. И письменного стиля, который, из того, что мне удалось увидеть, напомнил мне дореволюционный стиль, до того, как его упростили Большевики.

В услышанных мною разговорах, я не заметил ни одного слова заимствованного из английского языка. Ни одного американизма. Короче говоря, многие привычные вещи теперь называются иначе. Как говорится — не было печали.

— Так, — сказала мне массажистка, — мы закончили. Как ты себя чувствуешь?

— Так хорошо, как никогда раньше, — честно оценил ее мастерство я.

Улыбнувшись, она подозвала медперсонал, который помог мне одеться и сесть в кресло. После чего меня вернули обратно в мою палату.

В процессе тестирования врачи выяснили, что я страдаю некой редкой формой амнезии. Объяснить которую они не могли. Что, по-моему, привело некоторых из них в восторг. Кажется, что кое-кто из них решил сделать карьеру на моем случае. Флаг им в руки, как говорится. Пусть развлекаются, мешать им я не собираюсь. По-крайней мере до тех пор, пока они не захотят устроить мне сеанс гипноза или вскрыть мой череп. Для меня самое главное сейчас прояснить ситуацию с семьей и поскорее выбраться из этого славного местечка.

Я собрался было попросить, чтобы мне помогли принять ванну, но в этот момент в палату вошла доктор, мне незнакомая.

— Привет, Кайа — поприветствовала меня вошедшая.

— Здравствуйте, — ответил я.

— Как твое самочувствие? Можем мы немного поболтать? — спросила она, с располагающей улыбкой.

— Почему бы и нет? — я вернул ей улыбку, — помогите мне принять ванну.

На принятие банных процедур, меня всегда сопровождал медперсонал. Во-первых, потому что, самому мне еще трудно было дойти и залезть в ванну. А во-вторых, за мной пристально следили.

«Склонна к суициду» — наверное так, большими красными буквами, через всю первую страницу моей медицинской карты, гласило предупреждение. Такое же клеймо, как «склонен к побегу» — у заключенных.

Так что, меня контролировали днем и ночью. Камеры наблюдения я заметил даже в туалете. Для моей безопасности, само собой. Как в анекдоте.

Доктор уселась на край ванны, когда я, с ее помощью в нее забрался. После чего включила воду.

Я смотрел на нее, ожидая пока она начнет беседу, с обычным для меня выражением полного спокойствия.

Она также разглядывала меня, уделяя особое внимание моему лицу.

Я почувствовал сильное смущение от того, что посторонний человек разглядывает мое обнаженное тело. Чего раньше со мной не происходило, я бы и не подумал смущаться в подобной ситуации, в своей прошлой жизни.

Я добавил в струю воды пену для ванны и когда вода наполнила ванну, было видно лишь мою голову, торчавшую над белым полем пены.

— Меня зовут Ольгой Александровной, — представилась она, — но это слишком формально. Лучше зови меня Ольгой.

С ее лица не сходила располагающая улыбка.

— Меня зовут Кайей, — ответил я, — впрочем, вам это, естественно, известно.

— Ага, — ответила она, — с сегодняшнего дня ты моя пациентка. Надеюсь ты не против если я буду задавать тебе вопросы?

— Ольга, мы же договорились поболтать. Будет не честно, если задавать вопросы будете только вы. У меня тоже есть, о чем Вас спросить, — ответил ей я, расслабляясь в горячей воде.

— Ой-ой, ты меня удивляешь. Болтаешь со мной, как моя подруга. Обычно дети твоего возраста не так раскованы в общении со взрослыми. А учитывая некоторые трудности с твоей памятью, ты вообще умница.

— А я вовсе не против стать вашей подругой, Ольга, — ответил ей с улыбкой я.

Чем вызвал у нее веселый смех.

— О чем же ты меня хотела спросить? — поинтересовалась мой доктор.

— Не знаю, в курсе ли вы Ольга, но даже свое имя я узнала с помощью этого браслета, — подняв из воды руку, я показал эластичный браслет, на котором было написано:

Вторая городская детская больница.

Филатова Кайа Николаевна, 14.07.2005, 5688742

и какой-то штрих-код.

— Так вот Ольга, мне необходимо узнать, что же со мной случилось.

Задумавшись на некоторое время, крутя при этом кольцо на пальце, она мне сказала:

— Кайа, думаю пока тебе не время…

Я, с громким всплеском, приподнялся, облокотившись спиной на стенку ванны и свесив за ее край руку, перебивая ее, тем самым, на половине фразы и сказал:

— Ольга, мы же с Ваши друзья, а друзья не скрывают ничего друг от друга. Я знаю, что я пыталась совершить самоубийство. Я очень хочу знать, что меня на это сподвигло. Вы ведь знаете, что меня не посещают родные? Почему?

Косплеить манеру речи девочки-тинейджера у меня бы сейчас не вышло, так что я и не пытался это сделать, разговаривая с доктором, как один взрослый человек, с другим. Чем весьма удивил опытного детского психолога, никак не ожидавшего от ребенка, тем более в такой ситуации, разговора с ней, как с равной.

На этот раз она крепко задумалась, даже перестав улыбаться.

— Как это часто бывает, все дело в неразделенной любви, — после долгой паузы, наконец ответила она.

— Стало быть меня отвергли и я не смогла этого пережить? — я испытал чувство облегчения, похоже, что никто не совершал преступлений против половой неприкосновенности моего нового тела. Что не могло меня не радовать.

— Мне не известны подробности, — ответила та, глядя в потолок.

Врет!

Теперь я был полностью убежден, что существует еще что-то очень неприглядное, чего мне рассказывать не хотят, опасаясь за мое состояние, в истории со мной произошедшей.

Как я ни старался, ни в этот раз, ни в последующие наши встречи, ничего более того, что она мне сейчас сказала, узнать от нее не получилось.

С Ольгой мы поговорили еще около получаса, она задавала различные вопросы, а я на них отвечал. После чего, она помогла мне выбраться, вытереться и вернуться к кровати.

В этой больнице я провел еще около двух недель, за которые я чуть не сошел с ума от безделья.

Читать мне ничего не давали, как не давали смотреть ТВ. Никаких гаджетов при мне также не было.

И за которые не произошло ничего из того, о чем стоило бы рассказать. Обычные больничные будни. Мне даже лекарств никаких не назначали, так что я просто занимал свою палату, восстанавливая силы. Единственные процедуры, что я посещал — массаж, восстановительная физкультура, да на ночь мне на голову крепили датчики, считывающие биотоки. Плюс разговаривал ежедневно с психологом и психиатром.

Единственным доступным мне развлечением были прогулки по коридорам больницы. Наконец-то могу свободно передвигаться, без посторонней помощи. Гуляю, привыкая к балансировке своего нового тела. Стены расписаны веселыми картинками. Детская больница все-таки. Широкий коридор, у каждой палаты висит автомат с обеззараживающей жидкостью. На этаже имеется пост медсестры и комната ожидания со столом и диванчиками. Также я обнаружил автоматы продающие разные напитки и шоколадки.

Как и ранее, меня ни разу никто не навестил. Что наводило на неприятные мысли.

В конце-концов был созван представительный консилиум, где я выступил в роли неведомой зверушки. Доктора осматривали мои глаза, стучали молотком по коленке, обсуждали результаты многочисленных исследований, задавали вопросы. Некоторые, похоже, пришли к выводу, что я симулянт. И вообще, девочкой родился специально, чтобы избежать призыва в армию.

Не придя к какому-то единому выводу о природе моей амнезии, светилы медицины, однако, заявили, что сделали для меня все, что могли. И теперь могут с чистой совестью меня выписывать.

На следующий же день, с утра пораньше, у меня впервые появились посетители. Вернее, посетительница.

Войдя ко мне в палату и даже не потрудившись поздороваться со мной, она достала из сумки вещи, в которых я должен был покинуть эту богодельню.

Перед моим взором предстали: босоножки, легкое длинное платье… и бюстгальтер.

Осознав, что теперешняя ситуация уже не изменится и если мне не нравится житие-бытие в женской ипостаси, то единственным выходом для меня — попробовать еще раз крутануть «колесо Сансары» или как там индусы это называют, чего делать я бы не стал. После чего, я неожиданно для себя быстро примирился с новой реальностью, однако оставались еще вещи, которые заставляли мою мужскую сущность корежится, будто вампира при виде креста.

Лифчик — был из таких вещей. Хотя это была безусловно нужная Кайе вещь, ибо несмотря на очень юный возраст и общую худобу, грудь мое новое тело имело весьма приличного размера.

— Чего встала, как вкопанная? Переодевайся и пойдем, у нас не слишком много времени, — недовольно сказала мне посетительница.

— А вы, собственно, кто? — поинтересовался я у той.

Недовольно поджав губы, та ответила:

— Мне было велено сопроводить тебя.

— Кем велено? И куда сопроводить? — не выказав никаких эмоций, спросил я.

— Твоей бабушкой. Все остальное узнаешь по приезду. Замолчи и одевайся!

Не став более ничего спрашивать, так как было очевидно, что отвечать на мои вопросы она не собирается, ясно показывая свое отношение ко мне.

Впрочем, я не обиделся. Я вообще никогда ни на кого не обижаюсь. Давно, еще в «пионерском лагере», меня отучили от этой вредной привычки. Обида затуманивает разум, а это, в свою очередь, может привести к необдуманным поступкам и в итоге стать причиной большой беды.

— Я не знаю, как надеть это, — сказал я указывая на бюстгальтер.

Снимать данный аксессуар, что называется с третьих лиц, я научился еще в далекой юности. Но мне даже в самом страшном кошмаре не могло привидится то, что подобную вещь я бы стал надевать на себя. Так что необходимыми для этого техниками я не владел.

— Ты издеваешься надо мной? — спросила пришедшая и выражение на ее лице стало злым.

— Не знаю, известно ли Вам, но у меня есть некоторые проблемы с памятью. Доктора сказали, что я страдаю какой-то редкой формой амнезии.

Мои слова, сказанные «с покерфейсом» тоном, с которым взрослые люди разговаривают с неразумными детьми, еще сильнее разозлили пришедшую барышню.

Не говоря больше не слова, она взяла бюстгальтер и бесцеремонно одела его на меня, достаточно грубо поправив рукой мою грудь в чашке этого аксессуара.

— Остальное ты тоже не знаешь, как надеть?

Я хотел было сказать, что остальное одену сам, но как только я открыл было рот, мне пришла внезапная идея о том, что раз я теперь богатенькая избалованная девочка, то и вести себя с подобными личностями я должен соответствующим образом. Если вредная тетка начала меня одевать, то почему бы не дать ей доделать все до конца?

Сделав грустное лицо и характерный жест руками, я сказал:

— Увы, нет.

Вздохнув несколько раз и, видимо, досчитав до десяти, чтобы успокоится, моя вновь обретенная служанка помогла мне одеться.

Все мои документы были уже подготовлены, так что вскоре я в сопровождении женщины покинул больничный корпус, направляясь, по всей видимости, на автостоянку.

Идя по улице в платье, у меня каждый раз, когда мимо нас проходили люди, сердце уходило в пятки. Мне казалось, что сейчас на меня укажут пальцем и на «всю Ивановскую» заорут:

— Посмотрите, трансвестит идет! Мужик в платье, а-ха-ха!

Глава 3

Как я и думал, вскоре мы оказались на автостоянке. Завидев нас, водитель, куривший с коллегами в специально отведенном для этого месте, поспешил занять свое место.

Нашим автомобилем оказался приличных размеров минивен. Впрочем, таковыми на стоянке были большинство авто. Основное различие было только в размерах. Привычных моему глазу седанов и небольших хетчбеков, я не заметил.

На подходе к авто, сопровождающая меня женщина, достала брелок и нажав на кнопку, открыла дверь, скомандовав мне:

— Залезай!

После того, как мы заняли свои места, дверь закрылась, а сопровождающая нажала на консоли кнопку «интеркома», сказав водителю:

— Едем.

Вырвавшись, наконец-то, из опостылевший больницы и оказавшись внутри транспортного средства из иного мира, я немедленно начал развлекать себя тем, что разглядывал салон, дергал за разные ручки, открывал всякие ящички, нажимал на кнопки, исследуя мультимедийную систему. Короче, вел себя как типичный автообзорщик с Ютюба. И чем вызывал неодобрительные взгляды соседки, которые полностью проигнорировал.

Авто оказалось очень добротным и роскошным! Типичный «членовоз». С отделенной наглухо от водителя пассажирской капсулой, что создавало, вместе с великолепной шумоизоляцией, ощущение полной конфиденциальности. Мне он напомнил отличные немецкие машины 90-х годов, когда автопроизводители делали действительно качественный продукт и не экономили на всем, чем можно.

— Если захочешь пить или в туалет, скажи мне — напомнила о себе моя сопровождающая, с таким видом, будто была уверена, что если этого не сказать, то я надую прямо в кресло.

Я кивнул, давая понять, что все понял, после чего опустил спинку кресла, выдвинув «атаманку» и раздвинув шторки глазел на виды за окном и размышлял.

Если даже наемные служащие моей семьи позволяют себе столь пренебрежительно ко мне относится, то вряд ли Кайю дома ждет сколько-нибудь радушный прием.

Город мне понравился сразу. Выехав из района с высотными, похоже что офисными зданиями, мы проезжали район «спальный». Сразу бросилось в глаза отсутствие привычных двенадцатиэтажных, и выше, жилых домов. Все дома в три, максимум в пять этажей. При чем на одной улице у всех домов была одинаковая этажность. Все было построено в соответствии со строгим планом, все дворы были «зелеными», без нагромождений машин «везде и всюду». Все радовало глаз.

Спустя некоторое время, на выезде из города, я заметил табличку: «Здесь заканчивается город Москва».

Глазея в окно я, незаметно для себя, заснул.

— Мы приехали, — разбудил меня голос сопровождающей.

Протерев глаза и потянувшись в кресле, я вышел из авто.

Мы оказались на территории некоего огромного частного землевладения. Огражденного по периметру высоким сплошным забором.

Выйдя со стоянки, вошли на КПП, где моя сопровождающая показала некие документы, после чего нас пропустили на территорию.

Обведя взглядом то, что смог увидеть, я обнаружил три двухэтажный длинных белых строения, большой сад, спортивную площадку. А также несколько коттеджей, стоящих в отдалении. Всю территорию разрезали дорожки, по которым гуляли люди.

Что-то не похоже на бабушкин «домик в деревне», который я рассчитывал увидеть, больше напоминало какой-то дом отдыха или санаторий.

— Что это за место? — спросил я сопровождающую.

— Это Клиника пограничных состояний, — ответила одна из двух подошедших к нам женщин, — здравствуйте.

— Здравствуйте, — ответили мы с сопровождающей, которая хотела что-то сказать, но не успела, так как я спросил первым:

— Клиника пограничных состояний? Что это?

— Это место, где помогают людям, потерявшим душевное спокойствие, — ответила на мой вопрос вторая женщина.

Мое сердце внезапно стало весить тонну и упав, разбилось о землю, подступил к горлу ком и подкосились ноги.

Я попал в дурдом.

Встречающие нас говорили что-то еще, но я их уже не слышал. Я вообще ничего не замечал вокруг.

— Кайа, Кайа, — выдернул меня из оцепенения голос сопровождающей, — хватит в облаках витать, тебя зовет доктор.

Несколько раз глубоко вздохнув и вернув на лицо безмятежное выражения, сказал:

— Да, конечно, простите задумалась.

Доктор, хотя я не был уверен, что она действительно была доктором, так как никакой специальной формы или халата она не носила, а была одета в обычное легкое повседневное платье по погоде, вела меня, держа за руку, по аллее, в сторону центрального здания.

— Когда ты узнала, что это за место, ты побледнела, как мел. Что тебя напугало?

— Ничего. Просто в моем списке мест, в которых я бы ни за что не хотела оказаться — заведение, подобное вашему, занимает почетное второе место.

— Да? А какое же тогда на первом месте?

Я не ответил.

Ирина, так звали доктора, а она оказалась-таки доктором, которой доверили меня, отвела меня в корпус, в котором размещались лица женского пола.

Из трех больших строений, два было с номерным фондом. Один для мужчин, другой для женщин, причем между этими строениями был построен капитальный забор. Третье же здание было той самой клиникой, с медицинскими кабинетами и докторами, и к которое было соединено закрытыми галереями с жилыми строениями.

Расписание процедур было составлено так, чтобы мужчины и женщины не пересекались.

Показав мне мою комнату, одиночного размещения, куда уже доставили мои вещи, которых оказалось неожиданно много, мы с доктором отправились в общую гостиную на этаже.

Не могу не отметить, что ремонт в комнате и вообще в корпусе были такими, что номерной фонд большинства российский санаториев, из моей прошлой жизни, показался бы просто ночлежкой для малоимущих.

Из чего я сделал логичный вывод, что прибывание тут — удовольствие не для всех.

Заняв местечко в общей гостиной, Ирина рассказала мне об этом заведении.

Выяснилось, что это не «классический дурдом», где разный асоциальный элемент: «белогорячечных» алкашей, шизоидных психов на запущенной стадии, кровавых маньяков и так далее и тому подобное, лечат галоперидолом и электричеством.

Тут, в основном, лечатся те, у кого имеются в наличии разные фобии, страхи, проблемы со сном, памятью. И те, кто по разным причинам пытался покончить с собой.

Так что если успокоиться и подумать, а куда еще могли выписать из обычной больницы ребенка, который пытался совершить суицид. И который, не помнит никого из родных и близких. И вообще, много чего не помнит.

Мы разговаривали достаточно долго, на разные темы, которые, впрочем, вряд ли интересны третьим лицам.

Застегнув на моей руке браслет, с каким-то очень хитрым замком, Ирина мне сказала, что местоположение каждого пациента, на территории клиники, отслеживается с помощью этого браслета и камер. И что если мне, внезапно, потребуется помощь, то я могу просто сказать об этом, а микрофон, что находится с маячком в браслете, даст знать медперсоналу о моей проблеме. Также она попросила:

— Кайа, я работаю тут давно, но из твоих медицинских документов следует, что твой случай, во многом, уникальный. Большинство пациентов, которые страдают расстройствами памяти — малоконтакны, в отличии от тебя. Ты, как следует из материалов медицинского дела и по моим наблюдениям, умна, рациональна, логична, общительна и достаточно спокойна. Но! Многие другие наши пациенты очень пугливы и ранимы, по-этому, большая просьба не пугать их и не издеваться над ними.

Доктор еще что-то хотела сказать, но я аккуратно ее перебил, сказав:

— Я вас поняла, постараюсь или быть с ними крайне аккуратной в общении или вообще не общаться.

Одобрительно мне кивнув, Ирина сказала, что на сегодня никаких процедур у меня не назначено и, что я могу пойти прогуляться, для ознакомления с территорией, для чего была вызвана сотрудница, весьма молодая, думаю, что практикантка, в чьи обязанности входило мое сопровождение на местности. И, что «отбой» по корпусу в 22:00.

Брожу по окрестностям. Мария, так зовут практикантку, что мне дали в «услужение», — довольно молчаливая особа, вообще не умеющая и\или не желающая поддерживать разговор, плелась молча позади мне.

Впрочем, о ней я быстро забыл. У меня было, о чем подумать.

Во-первых, мне не понравилось то, как я потерял самообладание, когда узнал, где нахожусь. Окажись я, в прошлой жизни, в ситуации, где мне бы реально грозила тюрьма, я бы вполне мог угодить в неприятности, если бы повел себя так, как сейчас. Теория без реальной практики яйца выеденного не стоят.

Во-вторых, не смотря на то, что это очень комфортабельная, но все же тюрьма, из которой мне надо выбраться так быстро, как только возможно. А как я могу отсюда выбраться и попасть домой? Только убедив докторов, что я абсолютно адекватен и никакая психологическая помощь мне более не требуется. Пребывание тут стоит дорого, а стало быть, излишне долго меня тут держать вряд ли будут.

Незаметно настало время обеда и Мария отвела меня обратно в жилой корпус, в столовую, где мы с ней и распрощались.

Выбрав из меню нажористый мясной суп, а на второе куриную грудку с салатом, я, прихватив компота, сел за свободный столик у окна и стал с аппетитом есть.

После обеда и почти до самого «отбоя» я был занят тем, что рассматривал себя в зеркало. Тут, в отличии от больницы, имелось зеркало в полный рост. Так что, раздевшись донага, я рассматривал свое новое тело.

Как и в больнице, в моей комнате и в санузле, находились камеры, о которых мне сообщила Ирина, говоря о том, что в случае чего, ко мне тут же прибудет помощь, и наблюдал за мной, с ее слов, персонал исключительно женского пола.

Так что, рассматривал я себя везде «и так и этак» без всякого смущения. Пусть подсматривают, если это их работа. Мне мое новое тело понравилось. Довольное высокая, для своего возраста. Рыжеволосая и зеленоглазая. Худенькая, но это поправимо, во-первых, усиленным питанием, а во-вторых, физическими тренировками тела. Мне всегда нравились спортивные девчонки. И раз под мою «опеку» попало именно женское тело, то, вне всякого сомнения, со временем, в отражении я буду наблюдать вполне себе спортивную Кайю. А большие глаза и умеренное количество веснушек, делали лицо очень запоминающимся и выразительным.

Оглядев тело, я приступил в более важному занятию, оценке мимических возможностей своего нового лица. А именно, то как лучше состроить «покерфейс». Как стоит улыбаться, а как не стоит. Как хмурится. И прочее и прочее. От мимики, наставляла меня преподаватель актерского мастерства, во многом, зависит то, как нас и наши слова воспринимают окружающие люди. Так что мимика, особенно для женщины, «оружие» очень важное, которым пользоваться надо уметь в совершенстве.

Это занятие прервал звук из динамиков, что висят в коридоре, напоминающий, что осталось двадцать минут до «отбоя».

Вздохнув и отойдя от зеркала, я, взяв полотенце, отправился в душ, где с удовольствием постоял под горячей водой, смывая страхи сегодняшнего дня. После душа, одевшись в офигенную шелковую пижаму, лег спать.

На следующее утро, медсестра привела меня в небольшой кинозал, в центральном здании, где меня уже ждала Ирина.

— Доброе утро, Кайа. Как тебе сегодня ночью спалось?

— Доброе, — ответил я, — спала как убитая, спасибо.

После чего, мне на голову одели шапочку из проводов с датчиками и я часа 2, с перерывами, смотрел и слушал разные видео-аудио образы, которые, по-мнению местных врачей, должны были пробудить мою память. Чего, естественно, не произошло. Ощущал я себя при этом главным героем из романа Энтони Берджесса «Заводной апельсин». Ну там, где главного героя в тюрьме «исправляют» по новой методике, часами показывая сцены разнообразного старого-доброго ультранасилия.

Так как, со слов врачей, мой мозг, не смотря на перенесенную мою клиническую смерть, находился в прекрасном состоянии и врачам было решительно непонятно, какого черта я лишился огромной части своих воспоминаний, то медикаментозного лечения мне подобрать не смогли. Так что я посещал профильных врачей, этот кинозал, да решал математические, впрочем очень аккуратно, чтобы не дай Бог чем-то не выделится, и другие задачки, позволяющие оценить состояние моей логики.

Плюс к этому, местные психиатры считали, что труд и физические нагрузки наилучшим образом способствуют исцелению душевных болезней, по-этому, каждое утро я делал зарядку и посещал плавательный бассейн, который также имелся на территории клиники, и вкалывал в местном саду, на грядках и клумбах, пропалывая и окучивая всякое.

Спустя несколько дней я переехал.

Из большого здания меня переселили в небольшой коттедж, один из тех, что я увидел в первый день своего прибывания тут. Коттедж рассчитан на проживание двоих человек, впрочем, в моем, кроме меня никто не жил. С общей рекреационной зоной. И в котором несла дежурство медицинская сестра.

Так что, даже если родные меня и не посещают, то обо мне не забыли и заботятся о моем комфорте, — думал я, возвращаясь с медицинских процедурок, к себе в домик.

— Подождите, юная барышня, — окликнули меня.

Я остановился и оглянулся на зовущий голос. Ко мне спешила какая-то девушка.

— Простите, что отвлекаю, — сказала она, — но если у вас есть свободное время, то Мадам хотела бы пообщаться с вами.

Я понятия не имел, что это за мадам такая, но так как «до пятницы я был совершенно свободен», то сказал:

— Почему бы и нет.

Девушка привела меня на полянку, рядом с дорожкой, на которой стояла беседка. В беседке сидела женщина, чей возраст определить было решительно невозможно. Ей могло быть и 20 лет и 40. Выглядела она очень хорошо, ухоженно и утонченно. Одето на ней было какое-то очень дорогое дизайнерское платье, на голове была сложная прическа. Плюс, дополняло ее благородный образ небольшое количество, дорогих на вид, ювелирных украшений, бывших ей очень к лицу.

В голове мелькнула забавная мысль, что в дамских романах такие вот барышни, как эта, всю дорогу пьют чай и ничем другим не занимаются.

И Мадам, которая предстала передо мной, не стала ломать этот стереотипный образ. Сидя в беседке она пила чай, а перед ней лежала какая-то книга, которую она, при моем приближение положила на лавочку рядом с собой.

Зайдя в беседку, я подошел к женщине, первым поздоровавшись с ней, как младший со старшим, и усевшись за столик, напротив нее, ждал когда она начнет разговор.

Девушка, позвавшая меня, встала рядом со своей Мадам. Повадками своими она напоминала телохранителя.

— Выпьешь со мной чашечку чая? — вместо приветствия спросила она, отпив из своей чашки, после чего представилась:

— Меня зовут Маргаритой.

На отравительницу она не похожа, подумал я и кивнул:

— Почему бы и нет. Я Кайа, очень приятно.

Девушка-охранник, заварила мне чашку чая.

— Если мое внезапное приглашение отвлекло тебя от важного дела, то искренне прошу прощения, — сказала Маргарита, — но я не могла отказать себе в удовольствие поболтать с тобой, новые люди в наших домиках появляются очень редко. Тем более, такие знаменитые люди, как ты.

У меня внезапно зачесались ладони, а это происходило каждый раз, когда интуиция говорила мне, что будет что-то нехорошее.

— Простите, — начал я, — но не могли бы вы меня просветить, чем конкретно я знаменита? Все дело в том, что… — я показал ей свои запястья, — я мало что помню.

Вздохнув, она бросила взгляд на сидящую рядом девушку-охранника, и сказала:

— Мы обе пострадали от одного недуга… от любви.

Я вконец ощутил себя героиней какого-то дамского романа.

— Ты, на сколько мне известно, как многие юные девочки, влюбилась в популярного исполнителя музыки. Говорят, что ты слала ему по нескольку десятков виртуальных писем в день и из-за твоей настойчивости он, по слухам опять же, раз в несколько дней, менял номер своего видеофона. А когда он расставил все точки над Ё, в ваших отношениях, ты решила показать всему миру, как сильно ты любишь. И что без его любви тебе эта жизнь не нужна.

— А дальше, — продолжила она, глядя на слегка офигевшего меня, — ты решилась сделать нечто действительно запоминающееся.

— Обещай мне, — потребовала Маргарита, — что если я тебе расскажу, что было дальше, ты не предпримешь в отношении своей жизни чего-то неразумного!

— Торжественно клянусь не делать глупости, — с серьезным лицом пообещал я.

Охранница заварила новую чашку чая Маргарите и та продолжила:

— Ты устроила трансляцию во Всемирную Коммуникационную Сеть последнего доказательства своей любви.

Нифига не поняв, что это еще за «последнее доказательство своей любви», я спросил:

— Что я транслировала?

— Свое самоубийство. Ты, в своей ванной, выпила кучу каких-то таблеток и разрезала себе вены, сказав, что искренне надеешься на то, что в следующей жизни ты и он будете вместе. Но, так как ты сидишь передо мной живая, тебя успели спасти.

Я смотрел на Маргариту с раскрытым ртом, в чувство меня привел звук разбившейся посуды. Придя в себя, я увидел, что уронил чашку с чаем, которую держал в руках. И разбил ее вдребезги.

Когда я вновь обрел возможность говорить, все что я смог сказать:

— Простите за чашку.

— Ничего, это всего лишь чашка, — улыбнувшись мне, сказала она в ответ.

После этого, минут на пять, повисла тишина.

Сказать, что я офигел от услышанного — не сказать ничего. Похоже, что моя новая жизнь простой точно не будет.

И чтобы переключится с этого ада, на что-то другое, я сказал:

— Простите, если я невежлива Маргарита, но по вам не скажешь, что вам нужна какая-то помощь этого заведения.

Та громко рассмеялась, а затем горько улыбнулась. И ответила:

— Как я тебе уже сказала, мы обе пострадали от любви. Я родилась в семье богатых промышленников, будучи юной и глупой девчонкой в 15 лет я влюбилась без памяти в одного обедневшего аристократа. А в 16, когда позволил возраст, я заставила отца согласится на наш брак.

— Спустя год, — сказала она, глядя в одну точку, погрузившись в воспоминания, — у нас родилась дочь, Анна.

— Тебе сейчас 13 или 14 лет? — спросила Маргарита.

— 13, — ответил я.

— Значит ты ровесница моей Анны… Как бы там ни было, мой муж поправил свои финансовые дела, за счет средств моей семьи. Сейчас-то я понимаю, что нужна была ему была только для этого. И никогда, по-настоящему, он меня не любил, — она горько улыбнулась, продолжив:

— Все было бы ничего, многие пары живут без любви. Но у моего мужа, как и у многих других обедневших дворян была страсть или комплекс, если так можно назвать. Он любил все новое. Раз в полгода он, за счет моего отца, само собой, покупал новую машину и новую мебель в дом. У него все было новое. Все, кроме жены.

— И в один прекрасный день, он решил, — сказала она и злость вспыхнула на ее, до этого безмятежном, лице, — что я мешаю ему водить в наш дом его шлюх!

Очнувшись, она поняла, что ее слегка занесло, она начала было извинятся, за грубые слова, но я вежливо перебил ее и спросил, что же было потом?

— А потом он сделал так, — она улыбнулась, — чтобы я оказалась тут.

— Да разве ж это возможно, чтобы здоровый человек оказался тут? — спросил я и через секунду осознал, что сморозил глупость, что и подтвердила Маргарита своими дальнейшими словами, после того, как отсмеялась моей наивности:

— Милая, — сказала она, — если у тебя есть деньги, связи и родственники в нужных кругах, то даже черное можно назвать белым.

Сказав это, она покачала головой:

— Мой батюшка просто так бы этого не оставил, но… — сказала Маргарита и сжала кулаки, — если бы он что-то предпринял, то мой муж и его родня, просто напросто уничтожили бы и разорили всю мою семью. В нашем государстве все решают твои связи и твоя родословная!

— Он не даст мне развод, чтобы не потерять свое лицо и финансы моей семьи, так что вряд ли я в скором времени покину это место.

— Ты же, — сказала она с жалостью глядя на меня, — сильно запятнала честь своей семьи, по-этому и оказалась тут. А такие семьи, как твоя, такого не прощают. Честно говоря, я сильно удивлена, что ты жива. Обычно, в аристократических семьях, в подобных случаях, девушка просто «не может пережить позора».

— Ты же ведь не знаешь, — спросила она меня, — что означает проживание в этих комфортных домиках?

— Что же это означает? — не понял я, — разве это не просто более комфортное размещение?

— Это комфортный склеп! — сказала Маргарита и горько улыбнулась. — Для тех, чье существование хотят скрыть ото всех их семьи!

Глава 4

Весь следующий день, после посещения процедурок и врачей, я бесцельно слонялся по округе, ни о чем не размышляя и приводя свое душевное состояние к полному покою. А вечером, после ужина, перед зеркалом, снова «корчил рожи».

И уже на следующее утро, когда «остыла» голова, я, плавая в бассейне, принялся размышлять на тему того, что необходимо предпринять, дабы покинуть это гостеприимное местечко чуть раньше, нежели я скончаюсь от старости.

И спустя некоторое время, я знал, что должен делать.

— Ирина, — обратился я к своему доктору, после очередного «сеанса кино», — кто в этой больнице самая большая «шишка»?

— Самая большая шишка? — переспросила меня доктор, явно не понимая, что я имею ввиду.

— Ну да, кто самый главный? Кто управляет клиникой? — пояснил я.

— Аааа, — улыбнулась она, — какое забавное выражение ты придумала.

— Лев Моисеевич, — его семье эта клиника принадлежит уже несколько поколений, — продолжила Ирина, — и он уже 35 лет является главный врачом тут. В этом году, был большой праздник, по-этому случаю.

Я слушал своего доктора, которая с явным уважением говорила про свое начальство.

— То есть, этой клиникой управляли его отец, дед… ну и так далее, — вслух размышлял я, теребя нижнюю губу, — а стало быть, он очень ею гордится. Это дело всей его жизни.

Ирина, слушая мои слова, нахмурилась:

— Да, это так, но почему ты вдруг об этом спрашиваешь?

— Ну, во первых, — сказал я, глядя в потолок и накручивая прядь волос на палец, — я хотела выразить ему свою личную благодарность за то, что мне, за время пребывания тут, стало гораздо лучше.

Ирина кивнула, принимая довод.

— А во-вторых, есть кое-что, с чем, вероятно, только он мне сможет помочь, — и увидев сомнение на лице Ирины, я широко улыбнулся, продолжив:

— За мое поведение можете не переживать, я не собираюсь отколоть какой-нибудь дикий номер. Запишите, пожалуйста, меня к нему на прием.

Моя собеседница, немного подумав, ответила:

— Не знаю, что за дело у тебя может быть, но ладно, я попрошу секретариат, чтобы тебя записали на прием. Но, это точно будет не сегодня, у Льва Моисеевича очень насыщенный график.

— Большое Вам спасибо, доктор, — сказал я.

В тот же день, я снова получил приглашение от Маргариты. Меня вновь «выцепила» ее горничная-телохранитель или кем там еще является та девушка.

На сей раз, Маргарита приглашала меня посетить ее домик, этим вечером, чтобы вместе посмотреть какой-то сериал.

Между прочим, у меня, в моем домике, тоже был «ящик», смотреть который, мне не дозволялось. Так что я был удивлен тому, что после моего разговора с посланницей Маригариты, мне не запретили отправится «в гости», на сериальные посиделки. Все разговоры прослушивалась, с помощью браслета и все что не дозволялось режимом — немедленно пресекалось.

Сидя на шикарном диванчике, рядом с Маргаритой, смотрел какой-то исторически-приключенческий-романтический сериал, снятый, в основном, для женской аудитории. И который, высокое начальство этой клиники, разрешило к просмотру своим пациентам.

Снят сериал, надо сказать, очень качественно. Игра актеров, костюмы, декорации и прочее — все было на высшем уровне.

Видимо, или бюджет сериала был такой большой, что его хватало на то, чтобы его «распилить», а на оставшееся снять то, что сняли. Или за «распил» бюджетов, ответственные за съемки, сами могли бы стать героями, в какой-нибудь трагедии, отнюдь не постановочной. И, по-этому, деньги использовались по назначению.

— Это снято по реальным событиям? — спросил я Маргариту, — или полностью художественное произведение?

Та удивленно посмотрела на меня, однако, вспомнив то, что многие вещи я не помню, она ответила, поставив чашку с чаем на столик:

— Сериал снят на основе реальных исторических событий. Хотя, это, конечно, художественный, а не историографический сериал.

— Понятно, — ответил я, возвращаясь к просмотру.

Смотря за происходящим на экране, я не узнавал ни действующих лиц, ни событий, показанных в этой серии. История этого мира явно отличалась от того, что было в моем прошлом мире. Вообще, об окружающем меня мире, я знал очень мало. Знал, что нахожусь в России, в пригороде Москвы. И все. Надо будет попросить у Ирины книги по истории этого мира.

Во время нашего совместного просмотра, я украдкой бросал взгляды на Маргариту, рассматривая ее. Она обладала великолепной внешностью и грацией, так что, в своей прошлой жизни, я бы, безусловно, испытывал бы к ней сильнейшее сексуальное влечение. Что же за человек, этот ее муж, раз так легко избавился от подобной женщины? Тем более, как я убедился еще в нашу первую встречу, она была вовсе не истеричной и пустоголовой куклой.

В нашу первую с ней встречу, я был слишком поглощен тем, что она мне рассказывала, чтобы обращать внимание на остальное.

Теперь же, бросая на нее, украдкой, взгляд, я пытался понять, какие чувства теперь может вызвать у меня подобная женщина.

И ощутил странный дуализм чувств. Душевных и телесных.

Душа и разум мои тянулись к ней, желая немедленно ее заполучить. Но тело не выказывало никакого интереса. Не возникло никаких реакций, явно бы указывающих на романтический интерес к данной особое. Ни сердце быстрее не забилось, ни иные реакции явно себя не проявили.

Может все дело в том, что Кайа еще слишком юна? Но как же тогда та знаменитость, из-за которого, со слов Марины, Кайа решилась на суицид?

Скорее всего, сама Кайа строго гетеросексуальна. Что, собственно, нормальное явление. В прошлой жизни, при взгляде на другого мужчину, у меня бы тоже не возникло никаких романтических чувств. Очень надеюсь, что и теперь не возникнет. Не смотря на то, что нынче я «девочка», но в душе-то я «мальчик». Мне отвратительна сама мысль о «естественных половых отношениях», будучи в женском обличии. Слава Богу, в существование которого я не верю, что Кайа еще ребенок. И что, по этой причине, ничего подобного, в обозримой перспективе, произойти не должно. Я надеюсь.

Вернувшись к себе, я долго стоял под струями теплого душа, размышляя о всяком. Почему Вселенная столь несправедлива со мной? После прожитой мною жизни, полной одиночества и страхов и которая закончилась столь рано и печально, мне позволили прожить другую жизнь и, не спросив моего желания, подсунули тело девочки-самоубийцы, которую не ждало впереди ничего хорошего. Только борьба за то, чтобы не быть заживо погребенной и забытой всеми в комфортной клетке этого сумасшедшего дома.

Вздохнув и закрыв глаза, я внезапно ощутил, что что-то, что было всегда — теперь исчезло. Мой страх, душивший меня последние 14 лет и который давно уже стал неотделим от моей души — бесследно пропал.

Неожиданно «осиротев», я застыл, подставив лицо под струи воды, когда ощутил, что вместо исчезнувшего страха, меня заполняет новое чувство, ранее мне не свойственное — решимость!

Постояв еще какое-то время под душем, я закрыл кран и вышел из ванной комнаты, вытираясь на ходу.

Мое лицо теперь вновь напоминало утреннее озеро, и те, кто наблюдали за мной с помощью камер, видели на моем лице лишь только спокойствие и безмятежность. И впервые за очень долгие годы, это было не только внешнее спокойствие.

Как и было обещано, мой врач записала меня на прием ко Льву Моисеевичу, который принял меня неожиданно быстро.

В середине следующего дня, ко мне пришла мой доктор, Ирина, сообщив, что Лев Моисеевич ждет меня, в своем кабинете, через час.

Сижу в приемной вместе с Ириной, ожидаю, когда секретарь пригласит нас войти.

В качестве одежды, выбрал длинную, до щиколоток, стильную юбку, темного цвета и белую блузку, из той кучи шмоток, что приехала со мной. В чем-то, вроде юбки или платья, я уже научился ходить по улице, не обливаясь при этом потом со стыда, когда мимо меня проходят другие люди. Не даром же говорят, что человек — это такая скотина, которая может привыкнуть ко всему.

Эти шмотки сделали меня визуально старше, чем я есть. И для чего я их и надел. Самая большая проблема в задуманном мною, состоит в том, что я малолетка. И «вес» одних и тех же слов, что скажу я и тех, которые, сказал бы на моем месте взрослый человек — радикально отличается, при чем совсем не в мою пользу. А я и мои слова, должны быть восприняты всерьез, а то, что я собираюсь сказать, должно звучать убедительно. Ибо, если в этот раз я не добьюсь желаемого, то другой возможности может мне и не представиться.

— Лев Моисеевич вас ожидает, — вернула меня из моих мыслей секретарь, — после чего мы с Ириной, постучавшись, вошли в кабинет и поздоровались с его хозяином.

— Присаживайся, пожалуйста, — сказал мне хозяин кабинета, указав рукой на кресло.

Я сел, поблагодарив Льва Моисеевича.

— Ира, — сказал тот моему лечащему доктору, — ты можешь идти заниматься текущими делами, а мы с Кайей поговорим.

— Да, конечно, — сказала та, кинув на меня взгляд, явно говорящий: «веди себя прилично!» и покинула нас.

Я осмотрел кабинет. Обстановку, кроме персонального компьютера, или как там он называется в этом мире, можно было смело назвать антикварной. Но весь интерьер был в прекрасном состоянии, явно проходя, время от времени, реставрацию.

На стенах висели картины, изображающие, по всей видимости, предшественников Льва Моисеевича на этом посту.

Обстановка кабинета подтверждала мое предположение о том, что сидящий передо мной человек, ни за что не допустит, чтобы этому заведению был причинен ущерб.

В кабинете мы были не одни. У дальней стенки, на кожаном диванчике, сидела женщина. На вид, около 30 лет. Сидела она вальяжно, закинув ногу на ногу, опираясь локтем на спинку дивана. Сидела, как у себя дома.

— Это моя внучка — Марина, — сказал Лев Моисеевич, заметив то, как я смотрю на сидящую, — со временем, она займет мое место.

Он это сказал, с гордостью глядя на свою внучку.

Сама же эта «внучка» имела вид типичной «мажорки». Что впрочем не означало автоматически ее безмозглости. Мне она показалась довольно житрожопой особой, которая лениво рассматривала меня с едва заметным презрением и жалостью.

Ее наличие тут не входило в мои планы и могло им помешать.

Как говорится, все всегда идет не так, как было изначально задумано.

— Лев Моисеевич, — начал я разговор, обратившись к хозяину кабинета, нацепив самую лучшую свою улыбку, — находясь в вашей клинике мне стало гораздо лучше, несмотря на то, что моя память пока ко мне не вернулась. Примите, пожалуйста, мою благодарность.

Тот кивнул, откидываясь на спинку кресла и сказал:

— Я полагаю, Кайа, что ты мне хотела сказать еще что-то, помимо слов благодарности.

Перестав улыбаться, я вернул на лицо маску спокойствия, продолжив:

— Так и есть, позвольте мне заранее извинится, если мои слова покажутся вам дерзкими или оскорбительными. Я ни в коем случае не хочу обидеть вас. А также за то, что невольно могу втянуть вас и вашу клинику в свои семейные неурядицы.

Лев Моисеевич молча сидел, ни сказав ни слова, а вот его внучка, перестав улыбаться, сощурившись, очень внимательно следила за мной и моими словами.

— Как вам известно, — продолжил я, глядя чуть в сторону от него, — мною была сделана невероятная глупость, я совершила попытку суицида. Несмотря на то, что меня спасли, я побывала за гранью жизни.

— А вернувшись оттуда, — я уставился ему в глаза, закончив фразу, — я поняла, как хочу жить и не желаю умирать. Могу с полной уверенностью сказать, что в мире найдется мало людей, с такой жаждой жизни, как у меня.

— Но, — продолжил я, переведя взгляд на книжный шкаф, — после того, как меня выписали из больницы, я оказалась тут.

— Что весьма логично, — продолжил я свой монолог, — подобные мне люди, до того, как вернутся в общество, должны получить соответствующую помощь.

Лев Моисеевич просто кивнул, выражая согласие с моими словами.

— Но, мне также известно, что забирать меня, после курса лечения, моя родня не хочет, желая, чтобы я тут осталась на как можно более длительный срок. Желательно, чтобы я никогда не покинула этих стен. А ваша клиника, как я узнала недавно, за определенную мзду и, закрывая глаза на этичность и законность, оказывает определенным семьям услуги такого рода. Как говорится — деньги не пахнут.

Не успел я закончить фразу, как с диванчика, позади меня, вскочила взбешенная моими словами «внучка» и со злостью спросила:

— Как ты смеешь так разговаривать с Львом Моисеевичем?

Вот и подвернулся прекрасный шанс — подумал я про себя, с улыбкой, — избавиться от присутствия «дорогой внучки» в нашей, со Львом Моисеевичем, беседе.

Повернув в ее сторону голову, с выражением лица и тоном, скоторыми утомленные взрослые говорят расшалившимся неразумным детям, я сказал:

— Тебя, — я сделал акцент на этом слове, специально не использовав его уважительную форму, с которой ребенок должен обращаться ко взрослому, — родители не учили, что когда взрослые люди разговаривают, дети должны сидеть в уголке и молчать, не мешая.

«Внучка», как раз сидевшая «в уголке», сначала смертельно побледнела, а потом покраснела, как рак. От унижения. Будучи чрезвычайно гордой женщиной, с раздутым чувством собственной значимости, к которой большинство людей относилось с большим уважением, зная, что она унаследует семейную клинику, как она могла спокойно вынести такие слова, в свой адрес? Да еще кем сказанные? Малолетней идиоткой-суицидницей, родственники которой, сбагрили ее сюда, с глаз долой. Естественно никак.

И резко вскочив со своего места, она помчалась к моему креслу, попытавшись меня из него выдернуть, схватив за руку, гневно ругаясь:

— А ну пошла отсюда вон, в свой домик, идиотка! Мало того, что сумасшедшая, так еще и невоспитанная!

— Марина, — спросил не повышая голос, офигевший от происходящего, Лев Моисеевич, — что ты творишь??? Веди себя прилично.

Он сказал это, не повышая голоса, но присутствующим показалось, будто он заорал.

Отпустив меня, с пылающими от гнева и смущения щеками, она начала жаловаться:

— Но дедушка, ты же слышал, что она…

Она не договорила, ее дед поднял руку, останавливая поток ее слов.

— Сядь на место, — сказал Лев Моисеевич своей внучке.

Она поплелась назад, явно затаив обиду на меня, а я, поправив платье, заметил:

— Очень надеюсь, Лев Моисеевич, что у вас есть и другие родственники, потому что, я не представляю, как можно доверить руководство этим местом столь взбалмошной и несдержанной особе. Тут все определенно захиреет.

Эти мои слова, похоже, задевшие в ее душе какую-то неведомую струнку, полностью лишили эту дамочку какого-либо самообладания. Она, издав хрюкающий звук, вновь помчалась на меня.

Влепив мне звонкую и болезненную пощечину, она на сей раз, твердо вознамерилась выкинуть меня из кабинета.

Но в это момент раздался звук сильного удара рукой по столу, здорово нас напугавший. «Внучка» отпрыгнула от меня, а я вжался в кресло.

— Марина! Прекрати устраивать балаган! Выйди на улицу, подыши свежим воздухом и успокойся!

— Но дедушка…

— Иди, я сказал!

Не сказав более не слова и не взглянув на меня, она быстрым шагом покинула кабинет.

Определенно, я завел нового «друга».

— Так вот, Лев Моисеевич, — продолжил я, когда в кабинете восстановился порядок, — осознав свое положение, я стала размышлять, как мне выбраться от сюда, до моей смерти от старости.

— И я пришла к выводу, — чуть улыбнулся я, — что единственный способ покинуть это место — сделать так, чтобы издержки, материальные и репутационные, для вашей клиники перевешивали выгоду от моего нахождения тут.

— В конце-концов, — заметил я, — эта Клиника — коммерческая и она, помимо помощи людям, должна приносить деньги. И репутацию, что для такого места, это те же деньги. Плохая репутация — означает отсутствие пациентов, что в свою очередь приведет к банкротству и закрытию. А вы, если я правильно поняла ваш характер, ни за что не допустите того, чтобы что-то плохое случилось с этим местом. Вы постараетесь избавится от меня, тем или иным способом, — я пожал плечами.

— Чьи слова ты повторяешь? — наконец вступил в диалог хозяин кабинета.

— То, что ты сказала, никак не может быть собственными словами ребенка твоего возраста. Кто тебя научил? Маргарита?

Пожав плечами, я тем же спокойным и уверенным голосом ответил:

— Маргарита, конечно, мне кое-что рассказала о причине того, почему мои запястья оказались изрезаны. И о том, кого именно селят в эти ваши комфортабельные домики.

— Я уверена, — продолжил я, — что она ненавидит вас и это место, однако ее понять не трудно, ибо она, с ее слов, по злой воле ее мужа и с вашего молчаливого согласия, вот уже почти семь лет, заперта в этом месте. Однако, она не говорила мне ничего из того, что я сейчас сказала вам. Это легко проверить, тут же все прослушивается и просматривается.

— А что касается того, мои ли это слова или нет… мои. Просто я уникальный человек, — улыбнувшись сказал я, — уверена, что за долгие годы вашей практики здесь, вы видели не мало уникальных, в своем роде, людей.

Лев Моисеевич, задумчиво глядя на меня, кивнул.

— Я направляю режим больных к их выгоде сообразно моим силам и моим разумениям, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости, — прочел я по памяти, после чего, закинул ногу на ногу и глядя в глаза Льву Моисеевичу, со вздохом спросил:

— Вам ведь известны эти строки, не так ли?

— Должен ли врач превращать свою клинику в тюрьму для невинных, ради собственной наживы? — задал я риторический вопрос, пожав плечами.

Хозяин кабинета уставился на меня во все глаза, густо покраснев, от стыда и гнева. Строки эти он узнал, само-собой.

Я же продолжил, с выражением полнейшего безразличия на лице:

— Как я уже говорила, я благодарна вам и местному персоналу за ту помощь, что они мне оказывают. Но я не намерена более, чем следует, задерживаться тут! Я желаю жить полной жизнью, получать знания и стать, в итоге, достойной гражданкой! Также, у меня нет намерения вредить вам или вашей клинике. И я понимаю, что договорившись с моей семьей, по-поводу моего бессрочного нахождения тут, вы не можете просто взять сказать им, чтобы они меня забрали. В таком случае, непременно, вам заходят отомстить за «кидок».

Убедившись, что мой собеседник меня услышал и «переварил» сказанное, я продолжил:

— Все, чего я прошу, это организовать мне встречу с моими родными, которые видеть меня не желают. И сделать честное медицинское заключение о том, что в лечении в вашей клинике я более не нуждаюсь. И это все.

— В противном случае, если вы откажетесь, — сказал я, накручивая локон на палец, а мое лицо и голос стали злыми, — я нанесу этому месту такой ущерб, что боюсь, вам будет нечего передать вашим наследникам. Само собой, я не стану делать глупостей, вроде битья окон, посуды, объявления голодовки и прочего. Я уверенна, что это заведение множество раз видело подобное. И вас это не впечатлит. Так что бесполезными вещами я заниматься не стану. Я придумаю нечто особое, запоминающееся, — улыбнулся я ему, мерзкой злой улыбкой, продолжив:

— Если у меня не получится один раз, я предприму другую попытку. Не получится во-второй, я сделаю третий раз. Десятый. Двадцатый. Я буду пытаться до тех пор, пока от этого места не останутся одни головешки. Возможно даже, выражаясь совсем не фигурально.

— Вы конечно можете, — усмехнулся я, — прикрываясь медицинской необходимостью, превратить меня, с помощью лекарств, что называется в «овощ». Но у этого способа есть определенные и потенциально крайне опасные последствия, во-первых, для репутации этого заведения, которое, гордится своими счастливыми пациентами. Не говоря уже о том, что случится, если моей семье я внезапно потребуюсь живой и здоровой.

Сказав все, что хотел, я расслаблено сидел в кресле и смотрел на Льва Моисеевича. Крепкого на вид мужчину, за 70, явно знакомого с физическими упражнениями. Энтузиаста и профессионала своего дела. Который неподвижно сидел и смотрел на самую странную девочку и пациентку из тех, что он встречал за многие годы своей практики.

— Ты сказала все, что хотела? — спросил он.

— Да, Лев Моисеевич.

— Тогда ты можешь идти, у тебя еще, на сколько я знаю, есть процедуры, которые надо посетить.

— Спасибо за то, что уделили мне время. До свидания, — сказал я, встав из кресла и покидая кабинет.

Глава 5

После ухода Кайи, Главный врач несколько минут сидел неподвижно, сложив руки перед собой и о чем-то размышлял. Наконец, он вызвал секретаря и дал той поручение:

— Свяжись с мужем Маргариты и с семьей Кайи. Организуй мне с ними встречу, так скоро, как это будет возможно.

— Конечно, Лев Моисеевич, — ответила та и покинула кабинет начальника.

Поздним вечером, около полуночи, того же дня. В кабинет Главного врача вошла смущенная Марина и изумилась увиденному. Хозяин кабинета курил трубку. А ее дед, как было всем известно, ни разу не притрагивался к ней, вот уже почти десять лет, с момента похорон своей супруги.

Подняв голову, он взглянул на внучку, после чего спросил:

— Ну что, успокоилась? Теперь-то можешь здраво мыслить?

— Да дедушка, прости меня, пожалуйста. Не знаю, что на меня нашло… — она не договорила фразу, ее дед поднял руку, останавливая ее и показывая на кресло перед собой.

— Она тебя нарочно спровоцировала. А ты поступила ровно так, как она хотела, — сказал Лев Моисеевич.

Марина вытаращилась на деда.

— Пусть это будет тебе уроком, — сказал тот, — человек, занимающий мое кресло должен обладать многими умениями. Умение оставаться хладнокровным — одно из ключевых. Работай над собой, если хочешь, чтобы и твоя фотография висела тут, — он указал рукой на фотографии своих предшественников.

— Прости меня, я слишком возгордилась, — ответила деду Марина, — я не ожидала от этой девочки…

— Что она такая способная, — закончил фразу за внучку ее дед, — боюсь, что ты даже не представляешь, насколько она способная.

Повисла тишина и Главный врач забарабанил пальцами по столу. Снова жест ему не характерный, что еще больше удивило Марину.

— Я пришел к выводу, — наконец нарушил он тишину, — что наши сотрудники работают спустя рукава.

Марина помалкивала, ожидая, что дальше скажет ее дед.

— Ее врач, Ирина, в записях отмечает, что у Кайи не наблюдается поведенческих отклонений от нормы.

Сказав это, он громко выдохнул и недовольно сказал:

— Не наблюдала она! Даже не потрудилась собрать информацию о пациенте! Общедоступную!

Вздохнув и вернув спокойствие, продолжил:

— Кайа, ежедневно, вела виртуальный видеодневник.

Изящно подняв бровь Марина спросила:

— И что, разве не многие подростки так делают?

— Я не поленился и просмотрел те ее видеозаписи, а это, между прочим, должна была сделать Ирина, сразу после того, как ей доверили пациента и, могу тебе точно сказать, что эта девочка, Кайа, до происшествия и после — два разных человека. Я даже проверил, не было ли у Кайи сестры-близнеца, которую выдают за нее.

— Девочка перенесла длительную клиническую смерть и находилась более месяца в коме, — заметила на эта Марина, пожав плечами, — у таких пациентов практически всегда наблюдаются серьезные изменения личности. Это известный факт.

— Вот, полюбуйся, — ответил Главный врач, разворачивая монитор, так, чтобы его внучка могла видеть происходящее на нем, — это наш с Кайей, вчерашний разговор.

На просмотре момента, где она набрасывается на ребенка, чуть ли не с кулаками, Марине стало мучительно стыдно, она закрыла глаза, досчитав до 10, после чего продолжила просмотр видео. Закончив, она некоторое время задумчиво глядела в одну точку, размышляя над увиденным и услышанным.

После этого она встала из кресла и совершила небольшую экскурсию по кабинету, ненадолго остановившись у портрета ее предка — основателя этого места. Затем она вновь развернулась к деду и сказала:

— Межчеловеческое общение это и наука и искусство, требующие опыта и практики. Да, я верю, что у нее весьма обширный словарный запас, она начитанна и выдрессирована своими учителями, в конце концов, она же из благородной семьи, а люди эти очень трепетно относятся к образованию своих отпрысков. И по той же причине, она такая гордая и высокомерная. Но ей-то всего лишь 13 лет! Даже если предположить, что за ее демаршем стоит Маргарита, а я точно знаю, что ты уже просмотрел записи их общения, если таковое имело место быть, то это ничего не меняет. Ребенок ее возраста просто не потянет того, что я увидела в ее исполнении. Она действительно уникальная девочка.

— После разговора с ней, у меня была такая же реакция, как у тебя сейчас, — ответил Лев Моисеевич своей внучке, — но просмотрев ее видеодневник, я вообще перестал понимать этого ребенка.

Сказав это он замолчал, снова делая затяжку.

— И что там было? — нетерпеливо спросила Марина, разгоняя ладошкой облако табачного дыма перед собой.

— Там была девочка, стесняющаяся камеры, со скудным словарным запасом, косноязычная. Абсолютно примитивная. Это, если в двух словах.

— Не может быть, — не поверила Марина, — в таких семьях как у нее, детей гоняют и муштруют частные учителя. Как она может быть примитивной? Как, в таком случае, она устроила то, что устроила?

— Ее приняли в семью чуть менее года назад, я навел справки. Она внебрачный ребенок, жила со своей матерью-одиночкой. Отец не признал ее своей дочерью, так что ни на какую поддержку, с его стороны, она рассчитывать не могла. А стало быть и частные занятия для ее небогатой семьи были не по карману. Училась в обычной муниципальной школе, при чем плохо. Я видел ее табель успеваемости. После смерти ее матери, девочку хотели определить в приют, поскольку не нашли у нее иных родственников, но вмешалась Семья ее отца, для которых ребенок, пусть даже и внебрачный и непризнанный, в приюте — это потеря лица.

Увидев, что внучка молчит, глубоко задумавшись, он продолжил:

— На этом, странности не закончились. Просматривая ее тесты у психиатра, я случайно наткнулся на очень любопытную вещь. Психиатр, помимо прочего, давал ей задания в виде математических задачек, по ее возрасту.

Он отвлекся, для того, чтобы раскурить потухшую трубку.

— Что не так было с ее ответами, раз ты обратил на это внимание? — нетерпеливо спросила Марина.

— Просматривая их, я обнаружил, что одна из решенных ею задач, была слишком сложна для школьницы ее возраста. Тогда, мне стало интересно, и я поискал в Коммуникационной Сети, точно ли данная задача может входить курс для 7 класса. Выяснилось, что нет. Такие задачи для 10-х классов.

Марина потерла виски.

— И это еще не все. Она правильно решила чуть более половины предложенных задач. Но! Просмотрев несколько раз то, как она решала свои задачки, меня неотступно терзала мысль, а я своей интуиции доверяю, что она нарочно на некоторые задачи и вопросы отвечала не верно. Будто бы желала чтобы ее результаты не были ни отличными, ни ужасными.

— Дедушка, — Марина посмотрела на деда и улыбнулась, — мне кажется у тебя легкая паранойя по-поводу этой девчонки. И еще дедуль, скажи, пожалуйста, для чего мы устраиваем «спецразмещение» для некоторых лиц. Ведь, если подобное получит широкую огласку, то…

— Марина, — перебил ее дед, — деньги — это очень важно, для функционирования нашей Клиники, но у нас дела всегда шли хорошо, так что, из-за денег мы бы на это не пошли!

— Однажды, — продолжил он, — один из моих братьев попал в очень плохую историю. Очень плохую. Очень криминальную. Отец «обивал все пороги», до которых только мог добраться, чтобы спасти моего брата от пожизненной каторги. Все было безрезультатно. И вот, однажды, его пригласил на завтрак очень высокопоставленный чиновник. У него было очень простое предложение. Он помогает отцу сделать так, чтобы брат получил символическое наказание, а взамен, у нас будет «особый пациент». И твой прадед, чтобы спасти своего сына пошел на это. Но так, как шила в мешке не утаить, то некоторые люди были в курсе некоторых вещей. Так что, когда у определенных Семей возникают определенные проблемы, с их членами, то мы помогаем им в их решении. В обмен на поддержку. Все это случается крайне редко, конечно, но случается.

На некоторое время повисла тишина, каждый из присутствующих размышлял о своем.

— За время своей практики, я порой сталкивался с очень странными вещами. И людей я видел самых разных. Со временем, я перестал удивляться чему-либо. И ты перестанешь.

— Когда я только начинал свою практику, не тут, в государственной больнице, в качестве психиатра, то у меня был очень любопытный пациент. Доставила его полиция, которая решила, что он не в себе. Безобидный и очень любознательный тип. Он утверждал, что прилетел к нам, на Землю, в виде луча света. И не в первый раз уже. И что, его родной мир, находится очень-очень далеко отсюда. Впрочем, он утверждал, что может показать на звездной карте то место, откуда, по его словам, он был родом. У меня был друг, сейчас он уже умер, работавший в астрономическом институте. И вот, я устроил своему пациенту экскурсию, в этот самый институт. Я считал, что если удастся убедить больного в том, что он принимает за правду — лишь фантазия, то лечение пойдет быстрее.

Лев Моисеевич вытряхнул в пепельницу, из трубки, остатки табака и продолжил:

— По-итогу, выяснилось, что «прилетел» он из какой-то звездной системы, которую астрономы вот только-только открыли и с какой-то там хитрой двойной звездой, объяснить орбиту которой они не могли. А мой пациент смог…

— И что же с ним было потом? — заинтриговано спросила Марина.

— Он сказал мне, что назавтра улетает домой. И на следующее утро бесследно исчез.

— Так это, он что, действительно улетел? — у Марины глаза стали по «пять рублей».

— Нет, его нашли. Дело было зимой, бедолага умудрился ночью сбежать в одной пижаме. Замерз насмерть. Выяснилось, что был он астрономом-любителем, жил один, по-этому, никто не заявил о его пропаже.

Немного погодя, Главный врач сказал:

— Не смотря на то, что я не верю во всякую мистическую чушь, иногда, очень редко, попадаются такие люди, в которых живет Бог. И такие, в которых — Дьявол. Фигурально выражаясь, конечно. Кайа, я убежден, из таких людей. Мы должны избавится от нее! Любым способом! Заберет ее семья — прекрасно! Я дам ей такой шанс! В противном случае, я получу согласие ее Семьи и она, к моему сожалению, станет обитательницей «минус первого этажа».

Услышав про который, Марина слегка вздрогнула и ее прошиб озноб.

— Как и Маргарита! — добавил со злостью Хозяин кабинета, — эта лисица отравляет мне жизнь каждый раз, когда ей представляется такая возможность. И Кайю, исподтишка, натравила на меня тоже она.

— Мы не можем этого сделать, пока с ней ее Прислужница. Не можем же мы, еще и ее запереть! Хотя она из небогатой и незначительной семьи. Но все же, ее семья — военные. А с ними нам лучше не ссорится, — неуверенно сказала Марина, — и выгнать ее не получится, она дала клятву вечной верности, такие люди служат своей Мадам до самой смерти.

— Это уже не наша забота, пусть муж Маргариты решает этот вопрос. Уже поздно, возвращайся к себе.

— Хорошо. Спокойной ночи, дедушка.

На следующий день. Обеденное время. В ресторане, в отдельном «кабинете», заканчивали свой обед и беседу двое людей.

— Я позабочусь об этой проблеме, Лев Моисеевич, — сказал элегантно одетый молодой человек, вставая со своего места, — а вы, будьте любезны, окажите моей супруге всю необходимую помощь, которую сочтете нужной.

— Вы не хотите ее посетить? — спросил Главный врач.

— Нет надобности, не хочу ее тревожить. До свидания, — сказал он и вышел из помещения.

Несколько дней спустя, ранним утром, рядом с главным входом в частную Клинику пограничных состояний случилось дорожно-транспортное происшествие, в котором под колесами грузовика погибла молодая девушка, переходящая дорогу на разрешающий сигнал светофора.

Полиция обнаружила грузовик в кювете, примерно в десяти километрах от места происшествия. За рулем которого нашли мертвецки пьяного водителя, который позже, на допросе, не смог ничего объяснить.

Поздним вечером того же дня, домик Маргариты посетили три человека. Женщина и двое мужчин. Сотрудники этой Клиники.

— Добрый вечер, Мадам, — поздоровалась с Маргаритой Марина, — с сегодняшнего дня за ваше лечение отвечаю я. Было принято решение, в связи с лечебной необходимостью, перевести вас на иной режим…

Маргарита ее перебила.

— Где моя Прислужница? — спросила она. — Она давно уже должна была вернуться.

— Мне не хотелось Вам этого говорить, учитывая Ваше психическое состояние…

— Прекрати нести чушь! — вновь перебила ее Маргарита. — Мы обе знаем, что мое пребывание тут никак не связанно с моим психическим состоянием! Где она?

— Этим утром, Вашу Прислужницу сбил грузовик. Она погибла.

Несколько мгновений Маргарита молча смотрела на своего врача, после чего, у нее подкосились ноги и она упала на пол, зарыдав.

— Это вы ее убили, негодяи! — закричала она.

— Нет, — покачала головой Марина, — ее убили Вы.

После этого, она подала знак двум крепким мужчинам, с которыми она сюда пришла. И которые крепко схватили рыдающую женщину.

Марина достала шприц и сделала укол.

Несколько минут спустя, по направлению к главному зданию понесли носилки, на которых, укрытое простыней, лежало бессознательное тело.

Глава 6

За день до этого. Родовое Имение семьи Кайи под Москвой. Главный дом.

В обеденном зале, за ужином, собралось несколько поколений Семьи.

Когда обслуга убрала со столов и подала чай, самая старшая женщина, как бы невзначай сказала:

— Несколько дней назад звонили из клиники для душевнобольных. Просят о встрече.

Разговоры за столом сразу затихли, большинство присутствующих ожидали продолжения.

— Чего они хотят? — спросил ее муж, крепкий на вид пожилой патриарх семьи, — дочь Коли что-то учудила, даже находясь в таком месте?

Он посмотрел на своего сына, отца Кайи. Тот равнодушно пил чай, уткнувшись в планшет.

— Михаил Владимирович! Не называйте этого ублюдка, дочерью моего мужа, пожалуйста! — с неодобрением в голосе вступила в разговор утонченная женщина, сидящая рядом с отцом Кайи! У Коли есть одна единственная дочь — Настя! Будучи принятой в семью, первое, что она сделала — это опозорила нас на всю страну!

Старшая женщина хмыкнула и поинтересовалась у невестки:

— Ты, конечно же, к случившемуся непричастна? Особенно учитывая то, как ты, в последнее время, приблизила к себе падчерицу.

— Марья Александровна! — надев на себя маску оскорбленной женщины, ответила свекрови та, — когда мой муж мне изменял, я закрывала на это глаза! Когда его любовница родила этого ублюдка — я проглотила и это! Я смолчала и когда вы ее приняли в семью! Зная что она сирота, я усмирила свои эмоции! Но! Теперь Вы обвиняете меня в том, что я как-то замешана в том, что она натворила? Вы считаете, что у меня совсем нет гордости?

Сказав это, она с недовольством уставилась на своего мужа, который все также равнодушно пил чай и читал что-то на планшете. Она хотела еще что-то сказать, но свекор несильно ударил ладонью по столу и сказал:

— Лидия! Мне прекрасно известно, как нелегко тебе приходится с моим ветреным сыном. Но! Я хорошо знаю твой характер. Если бы тебя Николай не устраивал, ты бы не осталась с ним и потребовала бы развод. А раз этого не происходит, то его интрижки тебя мало заботят.

Она было хотела возразить, но свекор продолжил:

— Безгрешных людей тут нет, — он обвел зал глазами, — за исключением детей, разумеется. Или ты думаешь, я не в курсе того, как ты выбиваешь подряды для Компании своего брата, используя нашу Семью и на каких условиях?

Лидия взяла чашку и сделала глоток чая.

— Меня нельзя назвать добрым или хорошим человеком. И я крайне зол и возмущен поступком этого ребенка! Но! Если бы за каждый, пусть даже столь серьезный проступок, мы бы изгоняли из семьи, то кто бы тут остался? — он обвел рукой зал, — большинство из тут присутствующих допускали очень серьезные промахи. И совершали крайне неблаговидные поступки.

Многие из присутствующих тут же постарались стать как можно менее заметными.

— На мой взгляд, мы поступили слишком опрометчиво, пошли на поводу своих эмоций, — вступил в разговор один из сыновей старого Главы семьи, — скандал с попыткой суицида неразумной девчонки со временем забудется, как это всегда случается со скандалами. Ведь ежедневно кто-нибудь, что-нибудь, да отмочит. А тот факт, хотя и тщательно скрываемый, что одна из дочерей нашей Семьи, на веки вечные заперта в больнице для душевнобольных…

— Неужели ты предлагаешь ее вернуть обратно? — громко воскликнула Лидия, — она же сумасшедшая! Кто знает, что она устроит в следующий раз?

— Необязательно, — пожав плечами, ответил тот Лидии, — быть может ее состояние таково, что этот разговор не имеет смысла и она проведет все оставшиеся годы в Клинике! Но! Если ее состояние позволит, то почему бы ее не использовать на благо Семьи? В конце-концов, она скоро достигнет брачного возраста и ее можно и нужно использовать для политико-экономического брака. В нашей семье не так много дочерей на выданье. Если уж она навредила Семье в одном, то должна искупить вину в другом. И замужество — отличный шанс для этого.

Лидия громко фыркнула, сказав:

— Будто кто-то захочет принять это недоразумение в свою семью.

Супруга говорившего, аккуратно поставила чашку на стол и улыбнувшись заметила:

— Как будто у всех отпрысков Семей, в которые нам было бы выгодно пристроить Кайю, идеальная репутация, с которой они могли бы рассчитывать на брак с приличной дочерью из такой Семьи, как наша. Так же есть очень немолодые женихи, за которых молодых девушек отдавать жалко. А наша Кайа очень молода и недурна собой. И станет только лучше. Так что вариантов немало.

— А до этого, она будет отравлять своим присутствием жизнь всем в этом имении?

— Вовсе не обязательно, — ответил на это все тот же деверь, — ее можно будет определить в учебное заведение с полным пансионом. Например, Пансион воспитанниц Министерства Войны. Если она не полный «овощ» и хоть как-то способна к обучению, то я могу устроить для нее там местечко. Тем более, она там будет под надзором и дисциплину ей подтянут. В конце-концов, не может же девушка из нашей Семьи остаться необразованной. Но решать, конечно же, должен ее отец. И ты, Папа.

Отец Кайи оторвался, наконец, от созерцания экрана и нахмурившись ответил брату:

— Олег, у меня есть такое ощущение, что ты не в курсе того, какая складывается международная обстановка вокруг нашей Родины. И чего требуют от меня и нашей Компании Армия и Министерство Войны. Думаешь, у меня сейчас есть время заниматься непутевой дочерью? Если у вас так много свободного времени, то занимайтесь ее делами сами. Как вы решите, так и будет. Мне все равно.

— Так, ладно, — подвел итог дебатам старый Глава семьи, — я дам поручение секретарю связаться с руководством больницы и назначить встречу. Пусть Главный врач приедет и я решу, что делать…

— Дорогой, — прервала его супруга, — у тебя так много дел и так мало свободного времени. Лучше отдохни лишний час и побереги свое здоровье. А я разберусь сама с этим делом. В конце концов, это я настояла на том, чтобы ее приняли в Семью. Я навещу Главного врача и там на месте посмотрю, что и как.

— Не слишком ли много чести будет этому старому пню, если ты сама поедешь туда? — спросил Патриарх свою старую супругу.

— Ничего страшного, я давненько не выезжала из Имения. Да и посмотреть на внучку надо лично, прежде, чем принять какое-либо решение.

— Ладно, делай как хочешь, — ответил ей муж. — Но! Если ты решишь, что ее можно все-таки вернуть из того места, сделай так, чтобы она была очень благодарна подобной возможности. Пусть умоляет тебя. Я желаю видеть ее либо полностью покорной. Либо не видеть вообще.

Спустя несколько дней. Ранним утром.

«С восходом Солнца страна дураков пришла в движение». Первым звоночком, возвещающим о том, что мой демарш не прошел незамеченным, стало то, что у меня сменился доктор.

Делая зарядку, я заметил постороннего человека в моих «нумерах».

Марину.

Прекратив приседать, я приготовился к тому, что сейчас, возможно, начнется «кошачья драка». Но нет. Та, пожелав мне доброго утра, сообщила, что теперь она отвечает за мое лечение. Марина оказывается доктор, а не администратор, как я предположил в первую нашу встречу. После чего, она проинформировала меня о моем графике лечения, впрочем, не отличающегося от того, чтобы был при Иринке.

Странно, что обошлось без хинина, аспирина, промывания желудка и клистира.

Вела она себя так, словно между нами никакой ссоры не случалось вовсе. Улыбаясь, пыталась разговорить меня, что, впрочем, у нее не особенно вышло, так как я вернулся к упражнениям и отвечал ей односложно, безо всякого выражения на лице. Не очень вежливо, пожалуй, но это не имеет никакого значения. В любом случае шестеренки событий завертелись и я либо выберусь отсюда, либо меня ждет что-то очень нехорошее. Других вариантов развития событий я не видел.

Тем же днем. Несколькими часами позже.

В помещении для конфиденциальных встреч в Клинике разговаривали два человека, Главный врач Клиники, Лев Моисеевич и его гостья, которая не очень-то спешила с ним удивиться, что вызывало у Главного врача весьма ощутимое недовольство. Внутреннее, конечно, кому придет в голову выказывать недовольство этой пожилой Мадам? Помимо них, в помещении находились еще несколько человек: секретарь Мадам и ее охрана.

— Лев, — сказала Мадам, — если мне не изменяет память, Вы нам обещали, что моя внучка будет проходить лечение, сколько бы времени оно не заняло, в вашей Клинике в полном комфорте. Теперь же, вы ставите условие, что, либо вы ее, фигурально выражаясь, превращаете в гриб, — Главный врач поморщился от такого сравнения, — либо отказываете в дальнейшем лечении. Как вас понимать?

— Марья Александровна, — ее собеседник вздохнув, ответил, — когда мы говорили про размещение вашей внучки в этой Клинике, я был убежден, что речь идет просто о еще одном случае амнезии и некоторых других душевных расстройствах. Такие случаи не редки и у нас есть наработанные методики и соответствующие специалисты. Но! Как и в любом деле, в психиатрии бывают свои исключения из правил. Ваша внучка — как раз такое исключение.

Его собеседница, хмыкнув, спросила:

— Что в этой девчонке такого исключительного, что вы устроили такой переполох?

— Мозг человека — сложная и не до конца изученная вещь. Часто, когда один из его участков поврежден, другой начинает выполнять его функции…

Он замолчал, размышляя, как лучше выразится, чтобы непосвященный человек его понял.

— Я и мои коллеги, в том числе из городской больницы, — он указал рукой на внушительную стопку документов, лежащих на столике, — провели множество тестов и обследований, на основании которых, я могу сделать только один вывод. Личности вашей внучки, той, что вы знали до инцидента, более не существует. Я полагаю, что в период ее длительной клинической смерти, в силу физиологических причин, она была разрушена. А после реанимации, ее мозг воссоздал из осколков старой — новую личность. Склеил, как разбитое зеркало…

Гостья его перебила:

— Она стала полностью недееспособной?

— То-то и удивительно, что нет. То, что наблюдается у Кайи — это не типичный случай амнезии. Если заменить «не помню» на «не знаю» — многое встает на свои места.

У нее прекрасна развита логика. Хорошая память. Она абсолютно адекватно воспринимает окружающий мир. Все это не характерно людям, страдающим от амнезии.

— Я и ее врач сравнили, на основании имеющихся видеозаписей, поведение ДО и то, которое она демонстрирует сейчас. Впрочем, думаю вам самой будет интересно взглянуть.

Нажав на пульте кнопку, Лев Моисеевич включил на большом мониторе, висящим на стене, запись, которую уже многократно пересматривал. Все присутствующие уставились на экран.

После того, как видео кончилось, Главный врач сидел и ждал, что скажет его гостья.

— Неожиданно. Очень неожиданно, — только и сказала гостья.

После этого комната снова погрузилась в тишину. В этот момент секретарь директора заменила чайничек чая на новый, горячий.

— Вы испугались ее блефа? Разве она не скажет вам что угодно, лишь бы вырваться на свободу? И неужели, в вашем заведении пациенты никогда не бунтуют? — спросила та, отпив чая.

— Она не пыталась шантажировать меня, ради того, чтобы я ее выпустил отсюда. Ваша внучка, чтобы там с ней не произошло, весьма умна. Она, очень похоже, прекрасно понимает, что я, по собственному желанию, не могу прекратить ее прибывания здесь. Она желала встречи с родными, чтобы убедить Вас забрать ее домой. Я не считаю, что он блефует.

— Марья Александровна, Клиника, в моем лице не отказывается от взятых на себя обязательств. Но! Ситуация сейчас такова, что ее дальнейшее тут прибывание возможно только в… мы называем это «консервацией». А согласны вы на это либо нет — это Ваша свободная воля. Только учтите, что когда начнется «консервация», то обратного пути для нее уже не будет. Препарат безвозвратно подавляет личность и волю.

При слове «консервация», пожилая женщина представила свою внучку, плавающую в банке с огурцами и помидорами. Ее передернуло.

— Не желаете поговорить с ней, прежде чем принять окончательное решение?

— Дайте мне поговорить с ней, — сказала она каким-то странным тоном.

Послеобеденное время того же дня.

Брожу по дорожкам, тоска зеленая. Меня нагнала одна из сотрудниц Клиники и велела идти за ней. Что я и сделал, не задавая вопросов.

Мы подошли ко входу в женское крыло, где нас уже поджидала Марина.

— Кайа, тебя хотят видеть, пойдем, — сказала она.

— Кто? — спросил я.

— Твоя родственница.

Вот оно! Тот единственный шанс, ради которого я и устроил свой демарш.

Сердце бешено колотится.

Если честно, у меня не было никакого плана. Понятия не имел, что скажу, так как Бог его знает, с кем мне придется говорить. И вообще, что из себя представляют эти люди. Если бы это был отец Кайи, а это судя по всему не так, раз Марина сказала, что меня хочет видеть родственница, то в конце концов можно было бы надавить на жалость, наверное, какой отец останется равнодушным к слезам своей дочери?

Марина открыла дверь и мы вошли в помещение.

Помещение было обставлено довольно аскетично. Три небольших кожаных диванчика, расставленных буквой П, небольшой столик между ними, большой телевизор, или как он тут называется, и все.

На одном из диванчиков сидели две женщины, одна пожилая, другая — средних лет, которая выглядела как секретарь. А стало быть, моей родственницей, скорее всего, была именно пожилая Мадам. Так же присутствовали несколько крепких мужчин и женщин. Охрана.

Я поздоровался с сидящими женщинами и чтобы не стоять столбом, сел, не дожидаясь приглашения, на диванчик напротив.

Марина что-то сказала, я не расслышал что именно и покинула помещение.

Пожилая женщина сидела с достоинством английской Королевы и рассматривала меня. Для меня стало очевидным, что никакие мольбы ее не растрогают. Но! У меня возникло убеждение, а я верю своей интуиции, что раз она сюда пришла, чтобы лично со мной поговорить, то выбраться из этого замечательного места возможно! В противном случае, уверен, что эта женщина не стала бы тратить на меня свое время.

С безмятежно-безразличным выражением лица, перевел взгляд на чайничек и стал ждать, пока Мадам начнет беседу.

— Узнаешь меня? — после продолжительного молчания спросила та.

— Нет, — ответил ей я и отрицательно покачал головой, — но врач мне сказала, что вы моя родственница.

Снова повисла тишина.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Но если бы я покинула это замечательное место, то чувствовала бы себя вообще отлично, — без эмоций ответил я.

— Знаешь, что это за место?

— Да, — ответил я.

— Помнишь что ты натворила и почему тут оказалась?

— Нет, но мне рассказали, какую глупость я сотворила.

— И что ты думаешь, по-этому поводу? — пожилая Мадам налила себе чаю.

— Мне очень стыдно, что я совершила такую глупость… что я могу еще сказать? — не меняя выражения лица ответил я, пожав плечами, — но сделанного не воротишь, так что надо жить дальше.

— Во времена моей молодости, девица, которая бы устроила такой позор своей Семье, какой устроила ты, просто исчезла бы, из мира живых, и никто более не стал бы о ней спрашивать, всем было бы все понятно. Но сейчас времена поменялись. И нравы.

— В таком случае, — ответил я, — мне стоит порадоваться, что те прекрасные времена безвозвратно ушли.

Снова наступила тишина. Секретарь пожилой Мадам с недовольством глянула на меня. Я проигнорировал этот взгляд.

— Ты и впрямь изменилась, стала другой, как и говорил Лев. Совершенно на себя прежнюю не похожа. Как будто и не ребенок уже вовсе.

Я пожал плечами, ничего не ответив.

— Ты была очень убедительна, в разговоре со Львом. Тебе удалось его напугать. Знаешь, как он планирует с тобой поступить, если ты останешься в его заведении?

Я пожал плечами и ответил:

— Думаю, что пропишет мне процедурки, которые превратят меня в «овощ» и запрет в каком-нибудь чулане. На веки-вечные.

Пожилая мадам смотрела на ребенка, которая говорила такие вещи, с таким спокойствием, будто обсуждала только что съеденное мороженное, и у нее «засосало под ложечкой».

— Ладно, — наконец сказала пожилая Мадам, — что у тебя за план? Хочу посмотреть, что ты мне хочешь такого сказать, отчего у меня может появится желание тебя отсюда забрать.

Сказав это, Мадам закинула одну ногу на другую и откинувшись на спинку диванчика стала наблюдать за мной.

— А у меня нет никакого плана, — ответил я честно, впервые улыбнувшись собеседнице, — как вы знаете, я не помню никого из тех, кого знала раньше. А стало быть, как я могла что-то спланировать? Единственно, если бы вместо вас приехал бы мой отец, возможно, его могли бы тронуть мои слезы. Вас, я уверенна, это не растрогает. Так что, можно сказать, я пошла ва-банк. В любом случае, нет принципиальной разницы в том, как именно существовать в такой тюрьме. Единственное, что я могу сказать, это то, что если меня отсюда заберут, я сделаю все возможное для того, чтобы в дальнейшем Семья могла гордится мной.

— Не тронули бы. Будь уверенна, — ответила Мадам, после некоторого молчания, — и пока единственное, что ты сделала, это то, что при упоминании нашей Семьи — вспоминают то представление, что ты устроила. Так что, твое нахождение здесь — твердая гарантия того, что моя Семья более никак не пострадает от твоих выходок.

— Если посмотреть на это с Вашей точки зрения, то оставить меня тут — разумный выбор. Но! Мадам…

— Не называй меня Мадам, я твоя бабушка!

— Хорошо, бабушка, — согласился я, — но оставив меня тут вы не дадите мне возможности искупить свою вину перед Семьей. Да и когда выяснится, а про это рано или поздно обязательно узнают, что один из членов вашей Семьи заперт в сумасшедшем доме…

— Я совершила ошибку, — перебила меня бабуля, — приняв тебя в нашу Семью. Для всех, в том числе и для тебя, было бы лучше, если бы ты до совершеннолетия находилась в приюте.

После чего замолчала.

— Ты вполне адекватна, — наконец сказала она, — насколько сильно ты хочешь покинуть это место?

— Очень сильно, — честно признался я.

— Значит так, — сказала она и вперила в меня свой взгляд, — ты сможешь покинуть это место. На условии полнейшего послушания.

— Послушания кому? — уточнил я.

— Мне и твоему деду.

— Я согласна, если то, что мне будет сказано делать будет разумно, само собой, — ответил я.

Бабуля моя ухмыльнулась моим словам и ответила:

— Кайа, Главный врач этой больницы сказал мне, что планирует с тобой сделать, если я соглашусь на твое дальнейшее пребывание тут. Кажется он назвал это «консервацией».

Слово это мне очень не понравилось, как и то, что оно, скорее всего, означало. Но виду не подал.

— А ты я вижу, — продолжила бабуля, — не очень хочешь съехать отсюда. Раз планируешь сама определять, что разумно, а что нет, из того, что от тебя потребуют.

— Но бабушка, — заметил я, — не могу же я вредить другим членам Семьи или себе, даже если ты этого потребуешь…

Я не договорил, она перебила:

— Никто подобного не будет требовать. Так как в Имении тебя видеть не желают и раз ты все-таки способна к обучению, ты будешь жить и учиться в Пансионе воспитанниц Министерства Войны. Причем будешь делать это как мышка, чтобы о тебе ничего, во всяком случае нехорошего, не было слышно.

— Пансион, так пансион, всяко лучше, чем тут, — ответил я.

— А по достижению 16 лет ты выйдешь замуж…

— Замуж? — перебил я ее, — за мужчину?

— Ну не за женщину, же! — недовольно сказала она, — муж твой будет, скорее всего, намного старше тебя. Но тут ты сама виновата, на хорошего молодого жениха, ты можешь не рассчитывать, после того, что ты устроила.

Я выпал в некую прострацию, спокойствие сохранять было весьма трудно. В своей жизни я был готов столкнуться с разными бедами и неприятностями и много лет, собственно, ожидал их. Но «замужество» в их список совершенно точно не входило.

— Ты меня слушаешь? — вырвала меня из раздумий моя бабуля, — я тебя не заставляю. Можешь остаться тут.

Таким образом я попал в нехитрую вилку возможностей. Налево пойдешь — «законсервируют». Направо — Дерьмовочкой станешь. Слепого и богатого старого крота мне предоставят.

Но до замужества с «кротом» — еще минимум два года. А за это время, как говориться, или ишак или Падишах. Короче говоря, можно будет как-нибудь отвертеться.

А «консервировать» меня будут уже завтра. А может быть даже сегодня.

— Хорошо, — ответил я и сказал слова, которые я не планировал говорить никогда, — выйду замуж за того, за кого вы мне скажете.

— Очень хорошо, — ответила бабуля, — запомни хорошенько свои слова. Нарушь их и увидишь, что старые недобрые традиции порой могут вернутся.

— Я поняла, — ответил на угрозу я.

— Через месяц ты переезжаешь в Пансион, — сказала она и один из охранников позвал кого-то за дверью, после чего, в комнату вошла Марина и взяв мою руку, утащила из помещения.

Тем же вечером. На минус первом этаже. В помещение, обитое мягкой тканью и без какой-либо мебели, вошла Марина. В дальнем углу комнаты сидела женщина, обхватив свои колени. Она смотрела в одну точку и по ее щеке стекал небольшой ручеек слюны.

Марина подошла к ней и с улыбкой сказала, вытирая салфеткой ее щеку:

— Кайа скоро нас покинет. Так что, Маргарита, остались только ты и я.

После чего, сделала очередной укол и вышла из помещения.

Глава 7

«Праздник к нам приходит, праздник к нам приходит!!!» И грузовики мчатся, с Кока-Колой… Почему у меня в голове всплыла новогодняя реклама газировки, хотя до Нового Года еще шесть месяцев? Все потому, что на следующий день, утром, когда проснулся, я обнаружил страшное.

Труселя, бедра и простыня — в крови. Сказать, что я испугался — значит просто промолчать.

Снова болезнь? Я просто застыл от ужаса, не мог пошевелится. Хотелось выть.

Закрыв глаза и досчитав до 10, восстановил способность здраво мыслить.

Почему может кровить? Да потому что «те самые» дни у моего тела! Оно ж у меня теперь девчачье. Ужас меня слегка подотпустил, когда я понял, что ничего плохого с моим телом не происходит, скорее всего. А после этого взгрустнулось о том, что моя мужественность меня покидает. Насовсем, похоже.

Платья, юбки, лифчики… теперь вот ЭТО. Не говоря уже о том, с каким ужасом я ожидаю шестнадцатилетия.

Впрочем, странно то, что за все время моего пребывания в этом бренном теле, такое произошло впервые. А я тут уже, между прочим, больше месяца.

Из-за инцидента сбился цикл или впервые это, вообще, произошло, Кайе то скоро будет лишь 14 лет — не важно. Важно то, что надо ликвидировать «протечку».

— Помогите, пожалуйста, — жалобным голосом сказал я в браслет.

Не прошло и минуты, примчалась медсестра. Кратко обрисовав ситуацию, запросил у нее помощи.

После душа, медсестра научила меня пользоваться гигиеническими принадлежностями, которые используют в таких случаях.

Не успел я закончить с этим смущающим делом, как объявилась Марина.

С сочувствием взглянув на меня, та сказала:

— О! Ну теперь ты уже почти взрослая девица. Как себя чувствуешь?

А как я себя чувствовал? Хреновенько, собственно. О чем и сообщил моей гостье.

— Жаль. Времени у нас немного, меньше месяца, а нам еще тебя подготовить к «свободному плаванию» надо, с твоей амнезией… Отдыхать будешь или будем познавать окружающий мир?

— Познавать мир, — не задумываясь, ответил я.

— Хорошо. После завтрака придешь в 316 кабинет. Это на третьем этаже главного здания.

— Окей, — ответил я, слегка забыв про то, что американизмы тут не в ходу.

Марина приподняла бровь, не поняв, что я сказал.

— После завтрака буду в 316 кабинете, — продублировал «русским по белому» я.

После завтрака.

Просторный кабинет в светлых тонах. За длинным столом сидят трое человек, две взрослых женщины и девочка-подросток.

Сижу перед монитором, Марина мне на голову одевает шапочку из проводов. Нина Степановна, — так мне представила Марина свою коллегу — детского психолога, — настраивает на своем ноутбуке программу для снятия мозговой активности.

— Итак, Кайа, — сказала психолог, закончив возится с программой, — с сегодняшнего дня мы будем восполнять пробелы в твоей памяти и готовить тебя к жизни в социуме. Ты, насколько я знаю, будешь жить и учится в закрытой школе для девочек?

— Да, кажется, в Пансионе воспитанниц Министерства Войны.

Она кивнула.

— Начнем мы, пожалуй, с не очень хорошего, дабы хорошим закончить.

— Ничего не имею против, — ответил я и улыбнулся.

Мне стоит больше улыбаться людям. Я заметил, что Кайа, в моем исполнении, совершенно не похожа на девочку ее возраста. «Очень неприятный ребенок», — подумал я глядя в свое отражение.

— Хорошо. Покажи свои запястья, — попросила она, что я и сделал. — Какие мысли у тебя возникают, когда ты видишь свои шрамы?

— Я об этом стараюсь не думать. Но жизнь мою они сильно осложнят.

— Сами шрамы?

— Нет, то что вызвало их появление.

— А ты знаешь, как они у тебя появились?

— Не помню… но одна из пациенток Клиники рассказала мне… одну из версий, — сказал это я и взглянул на Марину, та отвела взгляд.

— И что ты думаешь по-поводу действий, которые привели к появлению у тебя шрамов?

— Каждый человек имеет право на глупость. Я свою совершила, оставшись при этом живой и расплатившись за нее частью своей памяти. Больше глупостей я делать не намерена. Как и вспоминать о ней. У меня есть более насущные темы для размышлений.

Женщины переглянулись.

— Например?

— Например, как мне изменить свою судьбу.

— Очень необычно для тринадцатилетней девушки размышлять о подобном.

— Мне через два дня будет четырнадцать, — улыбнулся я.

— Почему ты хочешь изменить судьбу? И откуда ты знаешь, что тебя ждет? Кто тебе об этом рассказал? Бог?

Я рассмеялся.

— Богиня. Моя бабушка.

Присутствующие улыбнулись моим словам.

— И что же она тебе сказала.

— А вот это уже секрет, — сказал я, — семейные дела. Извините, но я не могу «мести сор из избы».

— Ясно, — ответила психолог, — и какой же судьбы ты себе желаешь?

— Все просто, — ответил я, — я желаю быть счастливым человеком. И построить свой Дом.

— М-м-м, хорошее и понятное желание, — ответила она.

— Хорошо, поговорим о твоей жизни в школе. Как ты себе ее представляешь? — поинтересовалась у меня Нина Степановна.

— Никак не представляю. Чтобы я там себе не надумала, Вселенная найдет способ посмеяться надо мной. Уверенна лишь в том, что она будет веселой, а когда стану лучшей ученицей Пансиона, то все заиграет еще более яркими красками.

— А ты станешь? — спросила Марина.

— Вне всякого сомнения, — ответил ей я, улыбнувшись «до ушей», — у меня просто нет иного выхода.

Мы проговорили еще минут двадцать, психолог подводила меня к тому, чтобы я не сильно расстраивался, если прочие девочки из Пансиона будут избегать общения со мной. На что я ответил, что ожидаю подобного и меня это не расстроит, так как и без подружек мне будет, чем занять свое время.

Закончив на сегодня, меня отпустили и я отправился отдыхать. У себя в комнате, на кровати, свернувшись калачиком заснул. И проспал пол дня и всю ночь.

На следующее утро мне, вроде бы, полегчало, если не считать того, что я ощущал себя глубоко несчастным человеком и был подавлен. Гормоны-с.

«Поклевав» завтрак, я вновь отправился к Марине и психологу. Сегодня мне рассказывали о моей Семье. Общеизвестную информацию.

Семья большая. Дед и Бабушка Кайи — главная ветвь семьи. У отца Кайи шесть братьев и сестер. Детей у них вообще без счета и всех надо будет запомнить…

Потом наступил день Рождения Кайи. А стало быть и мой.

Из родни никто не явился, но приехала одна из служащих Имения. Привезла торт. Моя бабушка хотела знать, что мне хочется получить на свой День Рождения.

А что мне было нужно? Нужны были телефон, по местному — видеофон и ноутбук — вычислительная машина или по-простому вэм.

— Видеофон и вэм — ответил я на вопрос.

После чего посланница удалилась, а я взяв торт, почапал к Марине и психологу.

Месяц все тянулся и тянулся, не желая заканчиваться, хотелось выбраться как можно скорее. Ничего, что заслуживало бы внимания кого-либо, кроме, разве что, профильных специалистов, не происходило.

Я уделял свободное время спорту, «забив» на сад и грядки, возражений по-этому поводу не встретил.

Пропала Маргарита. Я заходил к ней несколько раз, но никого не застал. Ее горничная-телохранитель также более не приходила. Марина на вопрос о том, куда она делась — ответила кратко:

— Убыла на плановое лечение.

И все, дальше тему развивать не стала.

Прозвучало, как «убыла по приговору». У меня в голове всплыли слова бабушки Кайи: «Кажется он назвал это „консервацией“».

Уточнять, отправили ли Маргариту «на консервацию», я не стал. Хотя был уверен, что именно это с ней и произошло.

В конце-концов, я ничем ей помочь не могу, у каждого свои беды и печали, мне лишь остается надеяться, что с ней все будет хорошо. И сделать все от меня зависящее, дабы подобная история не случилась со мной.

Месяц, что я должен был провести в этом заведении, потихоньку, близился к своему завершению. За несколько дней, по моим расчетам, до того, как я должен был съехать отсюда, за мной приехали.

Та же самая женщина, что привезла меня сюда. На том же самом минивэне или, по-крайней мере, очень похожим на него. На сей раз она была гораздо более вежлива со мной. И не забыла поздороваться.

Попрощавшись с персоналом и передав привет Главному врачу, я покинул, наконец-то, это гостеприимное местечко.

Когда мы заехали на территорию Имения, сохранять невозмутимый вид стало непросто.

Живут же люди!

От ворот, по аллее, мы подъехали к главному зданию Имения. Здоровенному четырехэтажному дворцу. Нет, это не дом, это самый натуральный дворец, построенный, впрочем, со вкусом. Мне понравился.

Так же на территории, из того, что я увидел, имелся большой парк, сеть прудов и многочисленные постройки разной этажности. Сколько же людей и средств надо, чтобы все это обслуживать? Ответ — очень много.

Можно себе представить, что чувствовала Кайа, девочка из небогатой семьи, когда впервые сюда попала.

Небольшая гостиная в главном доме. Присутствуют семь человек, не считая меня с сопровождающей. Дед с бабушкой Кайи, ее отец и мачеха, а также дядя и две тетушки. Всех их я уже знал из видеофайлов, что показывала мне психолог.

— Здравствуйте, — поздоровался я с присутствующими и чтобы не стоять столбом посредине комнаты, сел на одиноко стоящий стул.

Все присутствующие разглядывали меня, как дивное диво.

— Вот ты и вернулась, — произнес дед Кайи.

— Да, — просто ответил я, кивнув.

— Что чувствуешь, снова оказавшись тут, дома? — спросил он.

— Удивление… пожалуй, — был мой ответами.

— Чему ты удивилась? — спросил мой дядя.

— Я думала, что сразу отправлюсь в Пансион, раз никто меня не желает видеть. А вместо этого меня привезли, — я обвел взглядом гостиную, — сюда.

— Говорят… говорят, что ты не помнишь людей, с которыми была знакома, это так? — снова спросил меня Дед.

— Да, это так.

— Стало быть и всех присутствующих ты не знаешь?

— Я видела фотографии членов Семьи, могу назвать всех по-именам… Но так и есть я никого не знаю.

Разговор прервался вторжением радостной девочки, на вид, примерно, одного с Кайей возраста.

— Дедушка, бабушка, я победила!

Я узнал ее, она была в видеофайле, зовут Ольга, кузина Кайи, 13 лет, на несколько месяцев младше моего нового тела, профессиональная спортсменка, занимается чем-то вроде спортивной гимнастики.

В гостиной наступило радостное оживление.

В какой-то момент девочка заметила меня, на ее личике моментально вспыхнула ярость.

— А эта что тут делает? Сумасшедшая приживалка!

Ну не пререкаться же с невоспитанным ребенком. Так что, не обратив на ту внимания, я налил себе чайку и захрустел печенюшкой.

— Ты говорить разучилась, гадина? Известно ли тебе, как всем из-за тебя было стыдно? А теперь ты просто сидишь тут и жрешь печенье?

— Не визжи, — ответил я злобной девице.

Так покраснела, как рак и раздулась, как шарик, готовясь обругать меня.

— Хватит, — сказал Дед, — веди себя прилично, за свой поступок она уже понесла наказание и будет нести его впредь.

— Но, дедушка…

— Забудь о ней, она свое будущее сгубила, расскажи лучше, про турнир, — сказала одна из тетушек, будто бы меня тут не было, взяв руку Оли в свою.

Кузина, моментально про меня забыв, начала болтать про то, что было на ее турнире. Ну, а я просто сидел пил чай, кушая печеньки и думал о своем.

Размышления прервал отец Кайи.

— Идем, — бросил он мне, через плечо и в сопровождении жены пошел к выходу из гостиной.

Я поплелся за ними.

Зимний сад, кажется так называется помещение, в котором я оказался.

Отец развернулся ко мне, я стоял ожидая, что он скажет. Но ничего сказано не было.

Зато была сильная пощечина, а потом еще одна.

Рука, дважды ударившая меня была тяжелой, в голове стоял звон.

Большим пальцем я стер струйку крови, что бежала из разбитых губ, мое лицо все так же не выражало ни гнева, ни страха. Никаких эмоций. Стоял, как стоял, ожидая продолжения.

Повисла тишина. Отец и мачеха смотрели на меня, я — мимо них.

— Мне стыдно, — сказал наконец он, — что среди всех детей этого дома, именно моя дочь — паршивая овца.

На эту тираду я не ответил ничего. Хотя очень хотелось, сегодня у меня было особенно паршивое настроение, наверное ПМС, чтоб его. Но! Моя гневная отповедь никоим образом моего положения не улучшит. А раз так, то молчание — золото.

— Ну? Что молчишь? — спросил «папаша».

— Мне нечего вам сказать, уважаемый отец, — ответил я.

У этого типа снова начала закипать злость. В этот момент вмешалась мачеха. Взяв его под руку она сказала:

— Дорогой, у тебя скоро виртуальное совещания.

Посмотрев еще несколько секунд на меня, «папаня» развернулся и пошел прочь. Его супруга семенила за ним.

Я остался в городом одиночестве.

Так как делать было абсолютно нечего и я не знал где моя комната и есть ли она тут вообще, я вышел на улицу и потопал по дорожкам с сторону пруда, где заметил скамейку-качели, куда и примостил свою задницу. Закрыв глаза качался, ни о чем не думая. Не знаю, как долго я проторчал у пруда, наверное долго, так как день успел сменится вечером.

Меня нашла бабушка Кайи, которая подошла ко мне и уселась рядом со мной. Около качелей встали две ее сопровождающие.

— Возвращение домой выдалось не очень радостным для тебя, да? — сказала она.

Я пожал плечами.

— Мне все равно, я этих людей не знаю, они и их злость меня не волнуют. Хотя мне не нравится когда меня бьют, — ответил я, — зачем меня сюда привезли? Вы мне говорили, что я буду жить в Пансионе.

— Твой Дед захотел тебя увидеть лично. И никому не говори, что Семья тебя не волнует. Особенно Деду.

— А что случится, — хмыкнул я, — забьют меня до смерти?

Бабуля тяжело вздохнула.

— Вот смотрю на тебя и совсем не узнаю, — сказала она мне, — еще пару месяцев назад ты бы рыдала от произошедшего. А теперь не слезинки… И злющая.

— Другой Кайи у меня для вас нет, — просто ответил я.

— Ладно, ничего с тобой не поделать, ступай к себе. Там тебя ждет ужин. А завтра, с Лидией, поедешь покупки делать, она изъявила желание взять тебя с собой. Я пришлю тебе платежную карту, с небольшой суммой, чтобы ты смогла себе что-нибудь купить.

— Настя! — сказала она одной из сопровождающих, — проводишь Кайю.

Местом моего обитания оказался маленький домик, похожий на гостевой, на островке, посреди пруда. Остров с берегом соединяла деревянная лесенка с перилами. Здорово! Мне очень понравилось подобное решение. Внутри, домик имел большую комнату, кухню, санузел и прихожую. Короче, все для комфортного проживания.

В комнате, помимо кровати, находился комод, платяной шкаф, большое зеркало, письменный стол, на котором я обнаружил ноутбук, на крышке которого лежала записка: «Подарки на День Рождения» и телефон.

Из кухни шел запах жаренного мяса. Обещанный ужин. Как раз в тему, поужинаю и примусь за ноутбук, как долго я этого ждал!

Но не тут-то было! Только поужинав и вознамерившись было заняться изучением компа, раздался сильный стук в дверь и вопль:

— Выходи, гадина!

Голос тут же узнал, младшая кузина орет. Это все я преспокойненько проигнорировал, хочется девочке вопить на улице — пусть вопит себе на здоровье. Мне не жалко.

Минут десять прошло, а она все не успокаивалась, мне это надоело и я пошел, чтобы прогнать ее. Как очень скоро выяснилось — зря.

— Чего тебе? — спросил я, выйдя из дома.

— Чего мне, спрашиваешь? Ты хоть представляешь, гадина, сколько насмешек я пережила из-за того, что ты моя родственница? — ее трясло от злости, — в светских новостях несколько дней только о твоей выходке и говорили! А ты не сдохла! Еще и посмела припереться в наш дом, ты дочь шлюхи!

— Тебе стоит уйти… — я не договорил, она перебила.

— Раз некому тебя проучить, как следует, никто о тебя мараться не хочет, то это сделаю я, — сказала она.

Не успел я ничего ответить, как дикая мелочь угостила меня в ухо ногой и это не смотря на то, что ниже меня более, чем на голову.

Удар сбил меня с ног и слегка оглушил. Ухо болело и стоял звон.

— Довольна? — спросил ее, поднявшись на ноги.

Ответом мне стал сильный пинок ногой в грудь. И я снова оказался на земле.

Таким макаром она покалечит меня. Не хочется, но надо принимать меры.

Помимо ударной техники, что я отрабатывал в спортивном зале, в прошлой жизни, я владел некоторыми приемами борьбы, которым меня научил мой приятель, когда я учился в университете, хотя на практике мне никогда, к счастью, не доводилось их применять.

Мне удалось перехватить ее ногу, когда эта мелочь вознамерилась пнуть меня еще раз, и завел свою ногу за ее опорную, после чего пихнул локтем в район груди. Девочек, конечно, пинать не хорошо… но теперь у меня у самого девчачье тело, так что мне можно!

Вот только в грудь ей я не попал. Она как-то извернулась, пытаясь высвободится, и мой локоть угодил ей прямо в лицо.

В нос.

Она падала на землю, как в «слоу мо», глаза были широко раскрыты, а из носа шла кровь. Придя в себя и сев на задницу, она ощупывала свой нос и смотрела на кровь, что осталась на ее пальцах. После чего, не говоря больше ни слова, пошатываясь ушла прочь.

Я сел на травку, сейчас снова начнется треш, в этом я был уверен.

Что и случилось, спустя некоторое, не очень продолжительное, время. Прибежала моя тетка, ее мать, и сходу начала рвать мои волосы, давать пощечины и оскорблять.

Мне за сегодня вся эта хрень порядком надоела и я вцепился сам в ее волосы. Спустя несколько секунд, мы упали в пруд. Прибежали какие-то люди, разняли нас.

Чуть позже. Гостиная. Собралась толпа родственников.

— Сломан нос, — доложил семейный врач.

— У той, — он показал рукой на меня, — гематома на груди и след от сильного удара в область уха.

Мать Ольги, плакала и орала. Я ее не слушал.

— Кто начал драку? — спросил Дед.

Мне все эти люди — никто, так что и брать на себя чью-то вину не стану. Рукой показал на «младшенькую кузину».

— Она пришла проучить меня. Оскорбляла и била меня ногами. Мне пришлось защищаться.

— Врешь! — заорала ее мать. — Оленька добрая и милая девочка, она и мухи не обидит. А ты, сумасшедший ублюдок…

Не став выслушивать очередное оскорбление, перебил мамашу:

— Может она милая и добрая, но точно не со мной. Если я вру, как вы говорите, то как я, по-вашему, получила удар ногой в ухо и пинок в грудь, после того, как сломала ей нос? Очевидно же, что я вынуждена была защищаться от рассвирепевшей кузины! Дедушка! Почему меня в этом доме, унижают, оскорбляют и избивают? Для этого меня сюда привезли?

— Не надо было забирать из сумасшедшего дома эту гадину, — шипела мать Ольги.

— Так! — сказал Дед, — достаточно! Ольге, как зачинщице драки — семь дней в ее комнате, пусть сидит и думает, что сделала не так. Вместе с матерью! Как бы вам не нравился ваш родственник, бить его или ее, никому, кроме меня, не позволено. Еще раз устройте подобный цирк и так легко не отделаетесь!

Глава 8

Меня разбудил звон колокольчика, возвещающий о посетителе. Продрав глаза, взглянул на часы. 6.30 утра! У меня по позвоночнику пробежал электрический заряд. Кто может придти с утра, если я никого не жду?! Полиция, больше некому! Похоже, что это конец моей «веревочке», которая, итак вилась слишком долго. Обхватив голову руками, я посмотрел вниз. Девичьи ножки!

Тьфу, е-мое, я уже больше не работаю на «двух работах».

Встав с кровати, прямо так, в пижаме, потащился к двери.

— Кто там? — спросил я.

— Это Настя. Ваша бабушка прислала меня за вами, — был ответ.

Открыл дверь, впустив гостью внутрь.

— Зачем я понадобилась бабушке в такую рань?

— Сегодня воскресение. Все собираются на утреннюю службу. Марья Александровна распорядилась напомнить вам, если вы не помните про это. И проводить в Церковь.

— Ладно, сейчас соберусь, — сказал я, зевнув и почесав затылок, пошел чистить зубы.

Если я скажу, что не религиозен и не пойду никуда, чем это мне обернется? Лучше не проверять.

В Имении была своя собственная Церковь, в которой батюшка проводил службу или литургию, не знаю точно, как это называется, по воскресным дням и праздникам.

Хоть я и атеист, но красивая церковь, а в Имении была именно такая, на фоне парка радует глаз. Даже настроение улучшилось.

Еще ничего не началось, но все, похоже, уже собрались. Народу — яблоку негде упасть.

— Кайа, иди сюда, — позвал меня мужской голос.

Отец Кайи, со всем семейством, с мачехой, двумя моими старшими сестрами и младшим братом, стоял у стены.

Ни слова не говоря, встал рядом с ними.

— После службы, останешься на исповедь, — тихо сказал он.

— Разве правильно исповедоваться, не чувствуя раскаяния? — так же тихо спросил я.

Отец нахмурился.

— А ты, значит, его не чувствуешь?

Я пожал плечами.

— Ничего, из того, что произошло, я не помню. О произошедшем я узнала со слов других людей… Для меня это… как ужасная история, рассказанная на ночь. Вот по-этому, я и спрашиваю, будет ли правильно идти мне на исповедь?

После минутного молчания он ответил:

— Ты во всем будешь мне перечить, да?

— Вовсе нет, просто я нахожу исповедь без раскаяния — предосудительным делом, — а также без наличия у меня веры в Господа, но об этом я умолчал, — но если это ваше требование, уважаемый отец, то мне ничего не остается, как подчиниться. После службы я останусь на исповедь.

Отец Кайи просто кивнул и наш разговор закончился.

Началась служба, длившаяся около часа. Натуральная пытка. Душно, всю службу приходится стоять. И скучно, но последнее я легко могу пережить.

По окончанию этого действа, я устал так, будто разгружал ж\д вагоны.

После литургии Дед позвал меня на выход. Снаружи были отец Кайи, отец Ольги и сама Ольга, недовольно зыркавшая по сторонам. Мы с дедом подошли к ним.

— Оля, — сказал дед, — ты хотела что-то сказать.

Та подошла ко мне и опустив глаза, произнесла:

— Я наговорила тебе гадостей и побила тебя, прости меня, я очень сожалею о том, что случилось.

Это, само собой, были просто слова, которые необходимо было сказать, никакого сожаления она не испытывала, наоборот, ее антипатия ко мне, как не сложно догадаться, из-за сломанного носа только возросла. Ее отец и мать также смотрели на меня весьма недобрым взглядом.

Я, безо всякого выражения на лице, ответил:

— И ты меня прости. Мне очень жаль, что ты пострадала.

— Ну вот, — сказал дед, — это происшествие забыто, но устройте что-то подобное еще раз и… Семья должна быть крепкой и единой, не смотря ни на что. Это понятно?

— Да, — ответили мы с Ольгой хором.

— Кайа, тебя ждет батюшка, — напомнил мне отец.

До этого раза, мне в церкви доводилось бывать ровно два раза. Когда меня крестили и когда отпевали бабушку. Ни разу в своей жизни я не исповедовался, так что, это будет новый опыт для меня. Я понятия не имею, что должен буду говорить, не могу же я сказать батюшке, что извините, мол, у меня для вас плохие новости. Был я, стало быть, в загробном мире, но ни Господа, ни Рая не видел. Такие дела.

— Проходи, дитя, не тушуйся, — вернул меня из моих мыслей батюшка.

— Да, простите батюшка, задумалась.

— Не знаешь, что сказать? — с улыбкой сказал он.

— Да, вы правы, никогда не приходилось бывать на исповеди, — сказал я с виноватой улыбкой.

— Это не так, ты уже приходила.

— Может быть, — почесал я затылок, — видите ли в чем дело, батюшка, у меня некоторые проблемы с памятью, врачи называют это амнезией, так что, я не помню людей, с кем ранее была знакома.

Сказал это и развел руками.

— Я слышал о несчастье, что приключилось с тобой. Но ты не должна впадать в отчаяние из-за своей болезни. Это испытание, которое ты должна преодолеть, а Господь и я, по мере сил, поможем тебе в этом.

— Батюшка, а то, что я скажу — это останется между нами?

— Само собой, — ответил он, — тайна исповеди известна только двоим и Господу, конечно, если ты не собираешься кого-нибудь убить. В этом случае, я буду вынужден не дать тебе совершить грех.

— Нет батюшка, — ответил я, — убивать я никого не собираюсь. Дело все в том, что я не совсем по своей воле пришла исповедоваться. Мне не ловко это говорить, но… я не верю в Господа…

Батюшка улыбнулся.

— Дитя, если бы в храм Божий приходили только истово верующие, — сказал он, — боюсь, что посетителей у нас было бы очень немного.

— Вера, — продолжил он далее, — это не слова: «верю» или «не верю», а то, к чему человек должен придти сам. Через испытания, что посланы нам на этой земле. Это может занять много времени, возможно даже целую жизнь.

— Наверное вы правы, — ответил я, — есть еще кое-что… Как я уже говорила своему отцу, исповедоваться без раскаяния — это, с моей точки зрения, неправильно. А я не раскаиваюсь, потому что не совершала того ужасного поступка, ибо Кайа — до… того события и после — можно сказать разные люди, как бы странно это не прозвучало. Той «меня» больше нет, раз нет «той» моей памяти.

— Взрослые слова и разумное суждение. Ты права, исповедоваться стоит лишь тогда, когда ты осознаешь свой грех и искренне в нем раскаешься. Что же до того, кто ты есть — то со временем и с Божьей помощью, ты сможешь себя найти. Это будет непростой путь, но ты его пройдешь, я уверен.

Мы поговорили еще немного, батюшка сказал много ободрительных слов и отпустил меня восвояси. Впечатление произвел он на меня сугубо положительное, после разговора с ним, на душе стало явно легче.

Вернувшись к себе, позавтракал тем, что принесли с кухни, после чего принял душ и хотел было засесть за ноут.

И тут позвонил мой телефон, видеофон — по местному.

Звонила мачеха.

— Кайа, ты готова к поездке? — спросила она.

— А разве меня не наказали, за то, что случилось вчера?

— Нет, ты же не зачинщица драки. Собирайся скорее, через двадцать минут мы выезжаем.

— Хорошо, — ответил ей.

Перед самым отъездом меня нашла запыхавшаяся Настя, которая вручила мне конверт, со словами:

— Марья Александровна передала для Вас.

— Спасибо.

В конверте лежала карта, несколько иного дизайна, чем те, которыми я привык пользоваться, но понять ее назначение не составляло большого труда. Также, из конверта я вытряхнул записку, от бабули, с указанием суммы, и наказом потратить эту, с ее слов невеликую сумму, с умом. Честно говоря, не уверен, что сумма такая уж невеликая, особенно, если учесть, что живут эти люди не просто «на широкую ногу», но! С учетом того, что здешних цен я не знаю, будем считать, что так оно и есть.

Снова микроавтобус. Похоже, что это самый популярный вид автомобильного транспорта. Не тот, на котором возили меня, другой, запредельно роскошный. Если сравнивать с теми машинами, что производились в мире моей прошлой жизни, то единственным его конкурентом, по-моему, может быть только Rolls-Royce.

Ну да, само собой, у этих людей будет только лучшее, из того, что можно купить за деньги.

Ехали втроем, не считая машины сопровождения, с охраной. Я, мачеха Кайи и ее старшая дочь, Наталья, девица 17 лет отроду, которая всю дорогу делала изо всех сил вид, будто никакой Кайи в авто нет.

С мачехой я тоже был не шибко разговорчив. На ее нечастые вопросы, отвечал: «да-да, нет-нет».

Так что, болтали только мать и дочь. А я размышлял, зачем эти двое взяли меня на свой шоппинг.

То, что я тут не из приязни мачехи ко мне — это точно. Не смотря на то, что в лицо мне она улыбается, но мимика ее, выдает глубокую, если и не ненависть, то отвращение — это совершенно точно, ко мне.

Понять ее не сложно. Кому бы понравилось если бы у мужа (жены) в законном браке появился бы ребенок от любовницы (любовника)? Я лично таких людей не знаю. А мачехе приходится не только знать о моем существовании, но и жить со мной, что называется, под одной крышей.

Но! Ее печали — это ее печали, а мои — это мои. Ничем не могу ей помочь.

Мы, наконец-то, подъехали к цели нашей поездки.

Торговый комплекс, он и в другом мире — торговый комплекс.

Рядом с нашим, остановился еще один микроавтобус, из которого вышли женщина средних лет, с девушкой, на вид, приблизительно ровесницей Наташи. Видать, тоже мама с дочкой.

Заспешили к нам. Видимо — это подруга мачехи, с которой та договорилась вместе провести время. А то, что они приехали синхронно с нами… точность — вежливость королей.

После довольно бурного приветствия, мачеха представила меня своей подруге и ее дочери, которые были прекрасно осведомлены о том, кто я и чем славен, рассматривая меня, как некую забавную дивность.

На входе в торговый комплекс, нас встретила, с широкой улыбкой, то ли хозяйка этого места, то ли управляющая, я так и не понял.

А когда мы заглянули в первый бутик, где я увидел местные цены, то мне стало вполне ясно, зачем меня с собой взяли.

В голове всплыл невольно подслушанный разговор двух женщин, произошедший много лет назад, в прошлом мире, когда я только-только устроился на работу в Компанию, после Универа. Барышня рассказывала своей подружке-коллеге, как она любит измываться над ребенком своего мужа, от бывшей жены, когда того привозят к ним на выходные, прививая ему разные комплексы, снижая самооценку и прочее.

Мачеха моя, очень похоже, действует в том же ключе, только изощренней. Что будет чувствовать девочка, возраста Кайи, когда ее берут в подобное место, где она с раскрытым ртом и горящими глазами смотрит на все те брендовые шмотки, что тут продаются по запредельным ценам? При том, что ее денег, что дала ей бабушка, хватит на то, чтобы купить, максимум, заколку тут, а ее старшей сестре купят все, что та захочет? Очевидно же, что черную зависть и вселенскую несправедливость.

А если подобным образом «работать» с ребенком продолжительное время?

Хотя, быть может, я просто параноик, а мачеха взяла Кайю, чтобы той скучно одной не было. Может такое быть? Как говорится, не исключено.

Когда мы шли, от бутика к бутику, мачеха то и дело кидала на меня взгляд, видимо ожидая того, что простушка будет с восторгом глазеть по сторонам. Вопреки ее ожиданиям, падчерица не проявляла должного, по ее мнению, интереса к выставленному шмотью. И это ее удивило. Так, по крайней мере, я «прочитал» выражение ее лица.

Мы подзадержались в одном обувном магазинчике, где сестрица мерила приглянувшуюся ей пару туфелек.

— Кайа, тебе разве тут ничего не нравится? — спросила меня Лидия, обведя бутик рукой.

Я потеребил пальцем губу, рассматривая полки с товаром и улыбнувшись, ответил:

— Мне нравится почти все. Но! Разве вы не знаете, что я весьма ограничена в финансах? Боюсь, что моих денег хватит, разве что на заколку. Так что, как говорится, по одежке — протягивай ножки. Я тут, как музее. Хожу, смотрю, но не трогаю.

Лидия слегка растерялась, правда всего лишь на мгновение.

— Ничего страшного, выбирай, что приглянется, — она сделала характерный жест рукой, — я куплю.

— Только не набирай слишком много, все-таки тут не дешево, — встряла старшая сестра и хихикнула.

Улыбнувшись «до ушей», ответил:

— Большое спасибо, Лидия, но мне больше нравится смотреть на столь красивые вещи, на других людях, например на Наташе, чем носить их самой. Да и принять столь дорогой подарок я не могу.

Подруга Лидии явно поняла, в чем дело и покачала головой. Персонал бутика и дамочка, сопровождающая нас, сделали вид, что ничего не слышали.

Мачеха взглянула на меня долгим и недобрым взглядом, но быстро взяла себя в руки, сказав:

— Вот как? Тогда хорошо. Наташа, ты выбрала, что тебе по душе?

Мы еще некоторое время побродили по бутикам. Лидия не была дурой и все поняла как надо, так что более ничего купить мне она не предлагала. Так же прекратились и фальшивые улыбки в мой адрес, общение со мной, стало вежливо-высокомерным. Как со всеми остальными, кто не входил в ее «ближний круг».

Не обращая более на меня внимания, веселая компания слушала, что говорит их сопровождающая, разговор, само собой шел о новых тряпках, аксессуарах и прочих подобных вещах, которые состоятельные дамочки покупают в подобных местах.

Я отстал от них на несколько шагов, когда мой взгляд привлек магазинчик мужской одежды. Я заглянул туда. Мужской костюм, сорочки и аксессуары — ассортимент магазинчика. Мужская мода, впрочем, и женская тоже, довольно сильно отличались от той, к которой я привык. Но костюм, хоть и другого стиля — это, все-равно, костюм.

На меня напала ностальгия. «Шмотником» я никогда не слыл, но в моей «загранке» — у меня всегда была парочка превосходных костюмов — на каждый день и «на выход». «Опрятный человек при хорошем костюме, умеющий правильно его носить, — вызывает доверие у окружающих, а сам костюм — дает чувство уверенности своему хозяину. Встречают всегда по одежке» — говаривала моя инструктор по этикету в «пионерском лагере», когда учила меня правильно носить костюм. И была абсолютно права.

— Вас что-то заинтересовало? — выдернула меня из раздумий сотрудница магазина, — хотите что-нибудь посмотреть?

— Да, — ответил я, показывая рукой на «прищепку» для галстука, — вот это, пожалуйста.

Консультант дала мне коробочку с аксессуаром, на вид нарочито простой, матовый металл, без каких-либо украшательств, выглядит очень круто, чего нельзя сказать о местных галстуках — безвкусная дрянь, на мой взгляд.

— Вы выбираете подарок для отца или…? — вежливо спросила меня барышня.

— Не совсем, — ответил я, — сколько это стоит?

Она назвала цену. Ровно половина средств, что выдала мне бабуля. Зачем я покупаю эту «прищепку»? Потому, что мое внутреннее я сказало «берем!». Быть может для кого-то и странная причина, но я к интуиции прислушиваюсь, она меня неоднократно спасала. А стало быть, эта штука мне, без сомнения, где-нибудь да пригодится.

Процесс покупки «прищепки» был записан на видеофон барышней, скучавшей в коридоре торгового центра, на диванчике:

— Забавненько, кажется, эта малолетняя сучка все никак не угомонится — сказала она негромко, убирая гаджет обратно в сумочку.

Спустя некоторое время нашел «своих», которые то ли сделали вид, что не заметили моего отсутствия, то ли в самом деле не заметили, так как им до меня, особенно, дела не было.

Чуть позже. Кафе торгового комплекса. Для нас сдвинули пару столиков.

— Тебе, похоже, скучно гулять с нами по магазинам? — обратилась ко мне подруга Лидии.

Я не успел ответить, как встряла Наташа:

— Она безумно влюблена, а влюбленные, как известно, ничего вокруг не замечают, — хихикнула она.

— Сестра все верно говорит, я до безумия люблю одного человека, — с милой улыбочкой ответил я.

— И что же это за человек, если не секрет? — делано удивилась подруга Лидии.

— Этот человек… — я сделал театральную паузу, после чего с серьезным выражением лица сказал, довольно громко, — этот человек Я.

Вокруг повисла тишина, все, Лидия и ее подруга с дочерьми уставились на меня.

После чего эта самая подруга и ее дочка, натурально, заржали до слез.

— Ну ты даешь, — утирая слезы, сказала старшая женщина, — сказать такое, с таким серьезным лицо… пффф, — у нее снова случился приступ смеха, — ты просто нечто.

Лидия смотрела на меня неодобрительно, ее дочь — открыв рот.

— А как же Овсянников? — спросила Наташа.

— А кто это такой? — в ответ спросил я.

Подруга мачехи готова была снова зайтись смехом, но увидев выражение лица Лидии, нашла в себе силы сдержаться.

— А что ты купила? — спросила меня «дочь подруги», глядя на бумажный пакет, что был рядом со мной.

Я показал «прищепку».

— Так это же для мужчин! — сказала Наташа, — все-таки…

— Нет, — я ее перебил, — эта штука мне понравилась. Я для нее найду применение. Не то, о котором ты подумала.

Вдоволь наболтавшись, дамочки решили закругляться. Сопровождающая принесла платежный терминал, через который мачеха и ее подружка расплатились за свои покупки, а сотрудники торгового комплекса отнесли их к нашим машинам.

Так и закончился наш шоппинг. Домой ехали в почти полном молчании, что меня устраивало.

Дома обнаружилось, что в мое отсутствие мой чемодан был собран, я завтра отбываю в Пансион, в основном там были: нижнее белье, пижама, тапочки, гражданское платье для выхода в город и тому подобные вещи. Формой, повседневной и спортивной, и всем необходимым для учебы — обеспечивал Пансион. Во-всяком случае, я это так понял, раз ничего подобного в своих вещах я не нашел.

За несколько часов до этого.

Перед отъездом из Имения, батюшка позвал на «два слова» отца Кайи.

— Батюшка?

— Коля, — начал тот без предисловий, — знаю, что зол ты на дочь свою, на Кайю. Даже отказаться от нее готов. Но ты должен найти в себе силы и простить ее. Бог простил и ты прости! Она твое настоящее сокровище, к ее душе прикоснулась Длань Господа! Я знаю это! Не простишь ее — жалеть потом будешь.

Глава 9

Утро следующего дня. Приблизительно 8 утра.

Беседка на лужайке перед главным домом. Бабуля пьет чай и отчитывает меня, между нами, чуть в сторонке, стоит горничная-охранник бабули.

— Ты, похоже, совсем безнадежная! — не повышая голоса, ругала меня бабуля.

— Бабушка, — ответил я, — в чем я провинилась на сей раз?

— Ну да, ну да, — ты же не знаешь, съязвила бабуля, — всех забыла, а кое-кого, похоже, что нет! На вот посмотри!

И она развернула в мою сторону экран своего ноутбука, что бы я мог увидеть происходящее на нем. На экране показывали меня, в тот момент, когда я покупал проклятущую «прищепку».

Видео было названо: «Скандально известная поклонница, оправившись от попытки самоубийства, покупает подарок своему кумиру».

— Было опубликовано вчера, а сегодня… полюбуйся.

Она открыла сайт какой-то сетевой газеты, под названием: «Светские хроники». На первой же «полосе» представитель знаменитости, по которому сохла «прошлая» Кайа, громко возмущался. Если «высушить» его стенания и возмущения до одного предложения, то выйдет что-то вроде: Господин Овсяннников только-только начал оправляться от пережитого им ужаса, преследований и шантажа, со стороны юной благородной поклонницы, но теперь кошмар, похоже, возвращается!

— Знаешь, сколько денег пришлось потратить на этого твоего красавца, чтобы он, наконец, прекратил вопить на каждом углу, что из-за нашей Семьи, которую он тут же приплел к этому делу, ввиду того, что ты одна из нас, его жизнь полностью уничтожена? И вот, ты даешь новый повод для его воплей… Ты что, так скоро соскучилась по сумасшедшему дому? Хочешь вернуться обратно?

— Думаю, что не мало, — ответил я со спокойствием, проигнорировав «заманчивое предложение» относительно дурдома.

Спокойствия этого я и в помине не чувствовал. Экран показывал портрет этой «знаменитости», прилизанная и напудренная смазливая физиономия, метросексуальной наружности. Мало того, что потешил свое чувство собственной важности тем, что его поклонницы из-за него счеты с жизнью сводят, так еще и деньги у их родственников вымогает, скуля и воя в Сети, о своей, якобы, загубленной жизни, потирая при этом, от удовольствия, потные ладошки. Я человек спокойный и не агрессивный, но у меня появилось настойчивое и несвойственное мне желание — разбить эту нахальную морду.

— Очень не мало, — вернув меня из кровожадных мыслей, сказала бабуля.

— Бабушка, во-первых, прекрати, пожалуйста, называть это — «моим красавцем», ибо я, должно быть, сошла с ума, раз у меня появились чувства к подобному типу. Но теперь я излечилась от подобного прискорбного недуга, будь уверенна. А, во-вторых, «прищепку» я купила для себя…

— Женский галстук не носят с этим аксессуаром, — перебила меня бабушка.

— Такая богатая благородная и избалованная девица как я, разве не может позволить себе некоторых безобидных чудачеств? — спросил с ехидной улыбкой бабулю.

Та только хмыкнула.

— Очень надеюсь, что ты действительно так думаешь. Ладно, если кто тебя спросит, по поводу, твоей покупки, так и скажешь — купила для себя. И ничего больше! Вообще не упоминай про этого. Надеюсь теперь тебе понятно, почему я требую от тебя вести неприметную жизнь. Пройдет еще немало времени, прежде чем скандал, что ты устроила, окончательно позабудется, а до тех пор, люди, подобные тем, что подловили тебя за покупкой этого мужского аксессуара, будут внимательно за тобой следить. Твой скандал — их деньги!

Я ожидал, что у меня отберут «мою прелесть», но нет, бабуля оставила злополучную «прищепку» в покое и при мне, перейдя на другую тему.

— Твой отец возложил всю заботу о тебе на меня, так что, если вдруг что, немедленно звони мне! Никакой самодеятельности! Что касается одежды, которая может тебе потребоваться, в списке абонентов, в твоем видеофоне, есть абонент «служба снабжение». Все то, что может тебе вдруг понадобиться — сошьют. Или закупят. И доставят тебе в пансион. И вот еще, — она взяла со стола конверт и протянула мне.

Заглянул туда — наличные.

— Спасибо, — сказал я, бабуля лишь рукой махнула.

— Будут заканчиваться — сообщишь! Запомни, чтобы ничего плохого о тебе слышно не было! И постарайся, по возможности, преуспеть в учебе! Все, иди с Богом.

Пансион располагался с самой Москве, так что из пригорода, где находилось Имение, дорога заняла чуть больше часа. Так как на улице было жарко, все-таки только-только начался последний летний месяц, оделся я в легкое длинное светлое платье. Никакого макияжа и украшений на мне не было — Пансион запрещал подобное.

Водитель, выгрузив меня, и проводив внутрь КПП Пансиона, пожелал мне всяческих успехов и убыл восвояси.

Предъявив охране документ о зачислении в данное заведение, меня пропустили на территорию, велев ждать тут же, на скамеечке, ответственную за новичков.

Минут семь спустя ко мне подошла девушка, похоже, ученица старших классов, в школьной форме, псевдовоенного фасона.

Длинная темная юбка, ниже колен, рубашка бежевого цвета, зеленый пиджачок, высокие ботинки — на шнуровке. Головным убором служил крупный берет, также зеленого цвета — в цвет пиджачка, а завершал образ — галстук-бант.

— Привет! — поздоровалась она со мной, — меня Катериной зовут, сегодня я ответственная за вновь прибывших.

— И тебе привет, — ответил я, улыбнувшись ей, — я Кайа, вновь прибывшая.

— Могу я посмотреть твой документ о поступлении?

— Пожалуйста, — ответил ей я, протягивая требуемое.

Она взяла у меня документы и, прочитав их, сказала:

— Ага. Восьмиклассница, да… «особый класс»? — воскликнула она удивлено, после чего с опаской покосилась на меня.

— Я не кусаюсь… честно! — сказал я и улыбнулся своей лучшей улыбкой.

— Ага, да, — был мне ответ, — тебя надо отвести к воспитателю. Пойдем.

И мы пошли.

— Что еще за «особый класс»? — спросил я, таща за собой свой чемодан на колесиках.

— Ну, это… — она почесала лоб, — в школе есть разделение классов в параллели. Основные классы — где учится большинство воспитанниц. Классы для одаренных в учебе или спорте. Воспитанниц, что учатся там легко узнать по цвету формы — голубая юбка, белый пиджак и голубой берет. И есть «особые классы» — там учатся, как бы это сказать… — она задумалась.

— Трудные подростки?

— Да, да! Именно!

После секундной паузы она опасливо меня спросила:

— А ты не из тюрьмы для несовершеннолетних правонарушителей?

— Нет, — ответил ей, — я из сумасшедшего дома.

— Шутка, — сказал я, увидев размер ее глаз, — в этих «особых классах» что, есть те, кто отбывал наказание в местах для несовершеннолетних правонарушителей?

— Я слышала, что есть такие, но точно не знаю.

Кажется, мне посчастливилось попасть в здешний Штрафбат.

— Для того, чтобы попасть в обычные классы, — продолжила она, — надо сдать сложный экзамен и конкурс на место очень велик. Ученицы, которые особо отличились в учебе и спорте и которые представляют наш Пансион, за пределами его стен, — отбираются в классы для одаренных. Для поступления в «особые классы» вступительные испытания не требуются. Я слышала, что там больше уделяют внимания дисциплине, чем учебе… нам сюда.

Я заметил явно «неуставную» кокарду, в виде мордочки черного котенка, на ее берете.

— На форме можно носить разные аксессуары? — спросил я.

— Если немножко и не сильно выделяющиеся — то не запрещают, — ответила та, — но «особых классов» это не касается, я слышала там все строго.

Мы пришли к одному из трех длинных двухэтажных строений, служивших, по ее словам, общежитием для учениц.

Катерина привела меня к какому-то кабинету, постучалась и мы вошли:

— Здравствуйте, я привела к вам новую ученицу. Вот ее документ.

Я тоже поздоровался с сидящей за столом, и разбирающей какие-то бумаги, женщиной.

— Спасибо, можешь идти, — сказала Катерине та.

— До свидания, — попрощалась она с женщиной и помахала мне рукой, сказав: — Пока!

— Пока, — попрощался я.

Сел на стул перед ее столом и стал ждать, что мне скажут.

— Филатова Кайа, — сказала она, читая вслух документы, что передали вместе со мной, — осталась на второй год, восьмой класс, больница, амнезия, склонна к суициду, особое отношение, — на этом месте она хмыкнула… — кажется, у нас появилась своя принцесса, да?

— Вам виднее, — ответил я.

— Меня зовут Ольгой Павловной, я старший воспитатель. Сейчас я тебе расскажу основные правила жизни и учебы здесь. Не смотря на то, что мы занимаем одну территорию, под эгидой Пансиона два учебных заведения. Собственного названия у нашей школы нет, так что называемся мы просто «особыми классами».

Она сделала глоток воды из стакана и продолжила:

— Воспитанницы обычных классов и классов для одаренных после окончания основных занятий имеют абсолютный приоритет перед «особыми классами». Это, в основном, касается занятий спортом и прочей внеклассной деятельностью, если им нужны инвентарь или помещение, то воспитанницы «особых классов» должны сразу уступить их им. Участие воспитанниц «особых классов» в командах и коллективах иных классов — запрещено. Так что командных видов спорта у наших классов считай, что нет. Дополнительные занятия по учебным дисциплинам — по расписанию. Воспитанницы «особых классов» за все: за еду, форму, школьные принадлежности, а также за увольнительные — платят очками. Или деньгами, кроме увольнительных — их купить можно только за очки. Нет очков или денег — ходи голодной и оборванной. Очки зарабатываются прилежной учебой и хозяйственными работами, хотя ты от них официально освобождена, принцесса, но, в принципе, тебе никто не запрещает в них участвовать. По желанию. Это понятно?

— Да, — ответил я.

С деньгами у меня проблем нет, так что могу, что называется, «забить» на хозяйственные работы, особенно, если они будут мешать мне в достижении моих целей. Но с другой стороны, если стану «белой вороной» и буду сорить деньгами, направо и налево, то вызову лишь злость и зависть у прочих учениц этих самых «особых классов» и мне могут начать гадить, мелко или не очень, все-таки, коллектив подростков, причем трудных. Что, в свою очередь, может привести к непредсказуемым последствиям. Так что, в этом плане я должен быть как все, придется, иногда, поработать на хозяйстве.

— Хорошо, также воспитанницы штрафуются за плохую успеваемость, плохое поведение, халтурную хоздеятельность, уклонение от хоздеятельности. А также, если это произойдет по вине воспитанницы, само собой, за конфликты. Особенно большие штрафы за конфликты с воспитанницами не из «особых классов». Уйдешь в определенный минус по очкам — выгонят. Со всеми необходимо быть вежливой! Это понятно?

— Да.

— Какой иностранный язык ты хотела бы изучать? Если вообще хочешь, конечно.

— Английский язык, — ответил я.

— Принцесса… все учат французский или немецкий, а она особенная, английский ей подавай, — хмыкнула воспитатель, — постой, в твоем табеле успеваемости нет записи о том, что ты учила английский язык!

— Я самоучка, английский мне нравится, хочу учить его в школе, — ответил я.

Воспитатель взяла планшет и что-то долго искала.

— У нас, оказывается, никто не выбрал английский для изучения. Ладно, я что-нибудь придумаю.

Она набрала чей-то номер на видеофоне и сказала:

— Зайди ко мне.

— Сейчас, — обратилась она уже ко мне, — придет воспитатель, ее зовут Анной Петровной, она покажет тебе твою комнату и отведет тебя на склад, где ты получишь форму и учебные принадлежности.

Она положила передо мной на стол какую-то карточку.

— Карточка Воспитанницы Пансиона. Для удостоверения личности, а также она работает как платежная карта, для оплаты очками. Все ценные вещи клади в свой шкафчик и запирай его на ключ. За сохранность своих вещей отвечаешь только ты сама.

В кабинет, постучавшись, вошла женщина, та самая воспитатель, что должна была отвести меня в мою опочивальню и на местный склад.

— Вроде все, что пока нужно тебе знать, я рассказала. Будут вопросы — задашь любому воспитателю, на этаже всегда есть дежурный воспитатель.

— Я поняла, спасибо, — ответил ей.

Комната, в которой мне предстояло жить неопределенное количество времени, возможно до самого выпуска отсюда, представляла собой помещение, покрашенное в светлые тона, и рассчитанное на проживания четырех человек. То есть имелись четыре кровати, четыре простых письменных стола и стула, рядом с которыми стояли запираемые на ключ тумбочки, в которых предполагалось хранить свои ценные вещи. Также, в комнате имелся большой шкаф, с большим зеркалом на раздвижной двери, для хранения вещей тутошних обитательниц. Удобства на этаже. Представил себе толпу девчонок, ломящихся утром в единственную уборную. Будет забавно, да.

— Спать будешь тут, — сказала воспитатель, указывая на ближайшую ко входу кровать и указала рукой на письменный столик, — это твой. Оставляй вещи и пошли.

Наличку и ноут я убрал в тумбочку и запер, а чемодан просто закинул в шкаф, после чего мы покинули комнату и отправились на склад.

Склад представлял из себя довольно большое квадратное здание, где помимо самого склада располагались многие иные службы, отвечающие за функционирование Пансиона.

В самом складе стояла веселая суматоха, небольшая толпа девчонок, местных учениц, стояли в очереди на получение новой формы и необходимых для учебы принадлежностей.

Стою, жду своей очереди. Девчонки, что рядом со мной — шушукаются, оценивают мои шмотки. Ну да, такое платье, что на мне — это то, что, по всей видимости, может позволить себе далеко не каждая учащаяся здесь.

Особый диссонанс с моим прикидом у них вызывал тот факт, что я пришел с воспитателем «особых классов». У тех тоже была своя, особая, форма, так что их легко можно было узнать.

— Я узнала ее, она… — тихим шепотом говорила одна из девочек, косясь на меня, после чего договорила фразу уже совсем тихо, на ухо, своей подруге.

Кажется, что в Пансионе каждая собака завтра будет знать, кто я и чем знаменит. Тяжело быть популярным, да.

Подошла моя очередь. Выдали комплект повседневной формы, спортивную форму, обувь от которой я брать не стал, у меня были свои кеды, всевозможные письменные принадлежности и форменную сумку. За все это богатство я расплатился очками со своей карты. Отдельно, под подпись, мне выдали что-то вроде электронной книги, содержавшей все школьные учебники, школьные правила, расписание занятий и прочее.

Очень удобно, не придется, как в прошлой своей жизни, таскать на горбу тонну макулатуры.

И в довесок нагрузили униформой для хоздеятельности, бесплатно, само собой.

Вернувшись в свою комнату, бросил все это барахло на кровать.

У дальней кровати, рядом с окном, заметил еще одну обитательницу нашей богадельни, делившую со мной жилплощадь.

Барышня была побитого жизнью вида и неопределенного возраста, ей можно было дать как 16 лет, так и 30. Была она худой и бледной, с синяками, то ли от недосыпа, то ли Бог его знает от чего еще, под глазами. Одета она была, хоть местных горожанок я особенно и не видал, так что сравнить мне не с чем, довольно бедно. Платье ее выглядело так, а она еще не успела переодеться ни во что, вероятно, тоже только пришла, будто она его носила уже не первых год. И возможно не только она.

— Привет, красотуля! — выдернула она меня из созерцания и размышления, широко мне улыбаясь.

— И тебе привет, — ответил я.

— Клевый у тебя наряд, слушай… — она смотрела на меня, на шмотки, в основном, оценивающим взглядом, — у тебя, случайно, нет немного деньжат взаймы?… я отдам!

— Нету, — без раздумий ответил я, — откуда у бедной девушки, такой как я, деньги?

Сказав это, я кисло улыбнулся.

— Ага, ага, бедная девушка, — расхохоталась та.

— Это все не мое, что дали, то и одела, — ответил с улыбкой я.

— Ладно, проехали, — ответила она, после чего подошла и села на мою кровать, обняв меня рукой за плечи, — меня Яной зовут! Будем подругами?

— Меня Кайей, почему бы и нет.

Она слегка «подвисла», после чего уселась передо мной на корточки, взяв мои плечи в свои руки и пристально уставилась в мое лицо.

— Слушай, — наконец сказала она, — кажется, я знаю тебя. Это не ты…

Она не закончила фразу, я ее перебил, убирая ее руки со своих плеч:

— Я. И если, как ты говоришь, хочешь быть со мной подругами, то об этом более не вспоминай.

— Заметано, — ответила она, и улыбнулась, — у каждого из нас, похоже, своего дерьма хватит на троих. Незачем в чужом копаться.

— Это так, — ответил ей я, — а ты в каком классе учишься?

— В восьмом, — ответила она мне. — Я пару раз оставалась на второй круг, — она невесело улыбнулась, — а ты?

— И я в восьмом.

— Ладненько, пора идти вкалывать, — сказала Яна.

Она вернулась к своей кровати, на которой лежала спецформа для хоздеятельности и сняла свое платье, переодеваясь…

На ее худом теле я увидел немало отметин, разнообразного, похоже, происхождения. Если спросить ее о том, как она провела лето, то уверен, что у нее найдется немало разных историй.

Судя по всему, контингент здесь тот еще.

Переодевшись, она убежала по своим делам, а я принялся разбирать чемодан и достал вешалку из шкафа, дабы повесить свою новую форму.

Школьная форма, что мне выдали, кардинально отличалась от таковой для остальных классов. Во-первых, вместо юбки имели место быть брюки, не с привычной молнией на «скворечнике», а с пуговицами, что меня устраивало чуть более, чем полностью. Не смотря на то, что я более не смущаюсь, когда ношу разные платья и юбки, но! Брюки — это брюки, в них я чувствую себя гораздо увереннее.

Эти брюки положено было заправлять в высокие сапоги, явно пришедшие в Пансион из старой-доброй кавалерии. Обувь — еще одно различие в форме, так как у остальных классов — высокие ботиночки, на шнуровке.

Головной убор — это что-то с чем-то. Вместо вполне себе стильного берета, мне выдали кепку, точь-в-точь, как у имперских офицеров на «Звезде Смерти», из старых серий «Звездных войн».

Я нацепил ее на голову и посмотрел на себя в большое зеркале, что было приклеено на сдвижную дверь шкафа.

Ну что сказать, выглядело не так уж плохо, впрочем, на Кайе все выглядело хорошо и мило.

Форма вся, за исключением рубашки, она была бежевой, и сапог — была кирпичного цвета.

Довершал образ — идиотский темно-синий галстук-бант. Надо будет узнать, есть ли возможность избавить себя от столь мерзкого аксессуара.

Что же касается спортивной формы, то она была вполне стандартной: спортивные штаны, футболка и ветровка. Как и повседневная форма, спортивная — кирпичного цвета.

Разобравшись и разложив на место все свои вещи, я скинул с себя уличную одежду, переодевшись в домашнее — длинные шортики, футболки и тапочки. После чего, принялся изучать выданную электронную книгу-планшет.

Девайс имел графический, дружелюбный к пользователю, хоть и слегка подтормаживающий, интерфейс, в котором я разобрался очень быстро.

Девайс был постоянно подключен к местной сети и помимо учебных пособий, которые в данный момент меня не слишком волновали, сообщал внутришкольные новости, расписание занятий, мероприятий и прочем и прочее.

Я нажал на иконку «мероприятия нового учебного года» и раскрылся список этих самых мероприятий, пробежавшись пальцем по которым я сказал:

— Ага!

Буквально через неделю, после начала учебного года, в следующий вторник, будет проводиться внутришкольная олимпиада по математике, среди 7–9 классов. А завтра — будет последний день, когда можно будет записаться для участия в ней.

А неделю спустя будет такая же олимпиада по Физике.

Само собой, я приму участие в обоих мероприятиях!

Глава 10

Закончив изучать книгу-планшет и отложив ее в сторону, принялся изучать свой ноутбук.

Вычислительная машина была добротной на вид моделью, явно предназначенной для подростка женского пола, выполнена была в алюминиевом корпусе матово-розового цвета.

Производитель был, судя по всему, отечественный. Все надписи на компонентах были на русском.

Запустив машинку, а я это сделал впервые, хотя с момента, когда мне ее подарили — прошло несколько дней, я с удовольствием принялся изучать иномирскую технологию.

Как и в планшете-книге, операционная система ноутбука была интуитивно понятной, так что, более-менее освоился я быстро.

Инструкцию, как подключить внешнее устройство к Сети Пансиона я нашел во все той же книге-планшете, и это не вызвало у меня затруднений.

Я оставил исследование аппаратных и программных решений на потом, сейчас меня больше интересовал мир, в котором я, волею судьбы, очутился.

Эта Земля, судя по карте мира, что я нашел в сети, была ровно такой же, как и в моем прошлом мире. А вот политически — другой.

Из того, что мне удалось выяснить, получалось, что этот мир и мой прошлый, до, примерно, середины 18 века — имел общую историю, а вот после — кардинально отличался.

Во-первых, в этом мире не было тех крупных военных конфликтов, что были известны мне и, во-многом, определили развитие цивилизации. Вернее, правильнее будет сказать, что Россию они не затронули.

По нашей Родине, в этой реальности, не проходили полки Наполеона. Англо-французо-турецкие войска не штурмовали Крым. Российский Флот не погиб, бесславно, в Цусимском сражении, так как натравить японцев на Россию у англичан, похоже, что не вышло.

Царь не послал армии на помощь французам в Первую Мировую или, как она тут называется, в Большую Европейскую войну, что, в свою очередь, привело к образованию Германо-Франкской Империи, куда помимо указанных двух стран, вошли Австрия и все карликовые государства Европы.

«Старушку Англию» от разгрома спас союз с Соединенными Государствами Америки, а это, почитай, вся Серверная Америка теперь и Японской Империи.

Этот самый Тройственный союз вынудил молодое Германо-Франкское государство искать дружбы с Россией, что на целый век, до этого самого момента, определило ход мировой истории.

Гремано-франко-российский союз был не по зубам их коллегам по политическому процессу из противоположного лагеря, так что никаких прямых столкновений армий этих стран, на их территориях не происходило. Соответственно, мир обошелся и без Второй Мировой.

Впрочем, это не означало, что, вдруг, наступил мир во всем мире.

Два этих альянса и примкнувшие к ним державы, проецировали свои силы и вели «войны по доверенности» в таких местах, как Китай, Корея, почти вся Юго-Восточная Азия и Южная Америка. В последней, у Российской Империи был свой собственной кусок, называемый «Заморские территории», так что, в России, даже бананы были свои.

Российская Империя — крупнейшее государство на планете и одно из самых крупных по количеству живущих в нем людей. Почти половина миллиарда подданных Государя населяло нашу землю.

Что неудивительно, в тутошней реальности, это самое население не косили миллионами Мировые войны, не менее мировые Революции, гражданские войны и «эффективные менеджеры и реформаторы» девяностых и нулевых годов. Вот и расплодились. Так что отечественный «рынок» стал почти «бездонной» бочкой для собственных и иностранных производителей чего угодно.

Государственной валютой является российский Рубль. Обменивается он на международный швейцарский Франк, мировую резервную валюту, которой «в моем» мире был доллар США, 1 к 1. Именно обменивается, а не торгуется, по курсу, установленному имперским Казначейством, что делает невозможным его обрушение различным валютным спекулянтам.

Я пришел было в уныние, когда услышал от главного воспитателя, что никто из Воспитанниц «особых классов» не выбрал английский язык — в качестве иностранного. Неужто, в этом мире язык Шекспира — мало актуален? Выяснилось, что паниковать рано, французский и немецкий — языки союзника и крупнейшего торгового партнера Российского государства — а стало быть, самые практичные и необходимые в карьере, раз такого понятия, как «язык международного общения» тут нету.

Английский же, на пару с немецким — языки научного мира, да и вообще знание языка коллег по политическому процессу — крайне полезно.

По статистике доходов населения получалось, что, в среднем, подданный Империи зарабатывал существенно больше, чем гражданин Федерации. Сравнивал относительно стоимости хлеба и килограмма говядины, «там» и здесь.

Выходило, что большинство населения составлял так называемый «средний класс», что неудивительно для такой промышленно развитой страны, каковой является нынешняя РИ, с ее огромными промышленными зонами, не уничтоженными в войнах и не разграбленными «прихватизаторами».

Тем больше контрастировала прослойка бедняков, коих в Империи, согласно официальным данным, было около 6 %. Шесть процентов от, почти, полумиллиарда человек. Немало. Да и официальная статистика имеет свойства занижать подобные цифры. Как ни крути, а в матушке России, с ее огромными территориями, искоренить бедность, похоже, не получится ни у кого.

Мои поиски перешли от общего, к более частному. К моей Семье.

Выяснилось, что Семейка моя является давним поставщиком всего, чего угодно, от тушенки до дальних бомбардировщиков, в Армию, Флот и Авиацию. Более 70 % всего «авиакосмоса» страны, гражданского и военного, прямо или косвенно, принадлежит Семье.

Так что, выходит, я часть Семьи, владеющей одной из самых больших «бизнес Империй» не только в стране, но и, пожалуй, что и в мире.

У меня зачесались ладони. Быть ребенком в богатой Семье — прекрасно! В очень богатой — тоже. Но вот принадлежать к Семье, у которой такая вот «Бизнес-империя» — очень чревато. Особенно, когда и если, она начнет рушится. Из под ее «обломков» выбраться смогут «не только лишь все, мало кто сможет» из тех, кто причастен. И если, сие знаменательное событие произойдет при моей жизни — смогу ли я? И все это усугубляется тем, что мое место в семье сейчас — место приживалки. Такие вот дела.

Что же до Пансиона, в котором я оказался, то это ведомственное учебное заведение, для дочерей, чьи родители, так или иначе связаны с Министерством Войны. Их несколько по стране и они считаются если не лучшими, то одними из, учебными заведениями для девочек. Это касается основных классов и классов для одаренных.

В «особые классы» также набирались дети только из среды военных.

Попасть в любой из классов для тех, чьи родители не состояли на военной службе — было великим блатом, рассчитывать на который могли единицы.

Меня похлопали по плечу. Яна.

— Чего ты там такого интересного нашла, в своем вэме, что «забила» на обед и ужин? — спросила, улыбаясь, она.

Я глянул в окно и правда, ночь уже на дворе.

— «Отбой» сейчас уже будет, ты, конечно, можешь и дальше сидеть, но завтра в 6.15 утреннее построение… Кстати! С остальными уже познакомилась? — спросила она.

В комнате уже находились все местные обитательницы.

— Нет, — ответил я и, почесав затылок, добавил, — что-то я засиделась за ноут… вэмом.

— Вот эта, — она указала рукой на темноволосую пухленькую девчонку, которая лежа на своей кровати и что-то читала в своей книге-планшете, при свете настенного светильника — Оксана, моя ровесница, ей 15, и наша с тобой одноклассница.

Указанная Оксана оторвала взор от чтения и слегка помахала мне рукой.

— Меня Кайей зовут, — представился я.

Та, кивнув, вернулась к чтению.

— А это, — Яна указала на ближайшую ко мне кровать, на которой сидела болезненного вида девочка и смотрела «в никуда», — Мари.

Мари эта имела «на лице», что называется, все признаки психического расстройства. Совершенно точно «инвалид детства» по «голове». Бабуля моя, из прошлой жизни, про таких говорила, со вздохом: «поздний ребенок».

— Самая старшая из нас, ей 16, и, не смотря на свой видок, — она ухмыльнулась, — ни разу не осталась на второй круг. Учится в 10 классе. И хорошо, блин, учится! — последнее она сказала с какой-то обидой и завистью.

Перед сном я отправился в коридор, попить водички из местного кулера. Вернувшись, переоделся в свою шелковую пижаму, и только было лег в кровать, как раздался возглас:

— Ух ты! — ко мне подлетела Яна, с горящими глазами, и принялась лапать мою пижаму.

— Офигеть, какая круть! Оксан, глянь, какая у нашей красотули пижама!

Та, в ответ, что-то угукнула.

— Дашь завтра поносить? — спросила Яна, заглядывая ко мне в глаза.

Оксана, оторвалась от чтения и посмотрела на нас, на лице отразилось явное отвращение к Яне и она сказала:

— Ставлю рубль на то, что и трусики у нее первоклассные! Попроси, может она и их даст тебе поносить.

Яна в ответ рассмеялась и показала какой-то, явно неприличный, жест. Оксана добавила:

— Раз уж в этом году с нами живет такая «раихис мидхин (богатая девушка, нем.)», то надеюсь, что теперь ты будешь клянчить прокладки, зубную пасту и шампунь — у нее, а не у меня.

Атмосфера слегка накалилась, но в этот момент, к нам в комнату вошла воспитатель:

— Чего расшумелись? — спросила она, — ложитесь спать и чтобы я вас больше не слышала сегодня. Или пеняйте на себя — оштрафую.

— Да, мадам! — сказали трое.

Минут пятнадцать спустя. Пытаюсь уснуть. Рядом, из кровати Мари, начал доносится какой-то шум. Я сел на кровати и хотел было узнать, все ли с ней в порядке? Мало ли, случилось что с человеком. И когда я уже встал из кровати, она издала сладострастный стон.

Я сел обратно в кровать. А потом лег.

У нее точно все хорошо. И как воспитанный и вежливый человек, я перестал обращать на происходящее внимание, сделав вид, что ничего не слышу.

Еще около пятнадцати минут спустя. Тишина все не наступала, наоборот, «накал страстей», в кровати рядом, только возрастал, к стонам соседки добавился еще и скрип ее кровати.

У каждого человека, рано или поздно, наступает предел терпению. Мой настал. Я и раньше, в прошлой жизни, сложно засыпал, а теперь и вовсе не могу заснуть, когда что-либо мне мешает.

Я встал, подошел к ней и слегка сдернул с нее одеяло.

Она тут же села на кровати, облокотившись на ее спинку. По ее раскрасневшемуся лицу сбегали капли пота, отчетливо видимые в свете луны, она вырвала из моих рук конец одеяла и, тяжело дыша, со злостью спросила:

— Тебе чего?

— Мари, ты мешаешь спать, — сказал той я, — чем бы ты там не занималась, пожалуйста, делай это или беззвучно или иди в туалет.

— Ничего я не делаю! Отстань! — шёпотом взвизгнула та, укрылась одеялом с головой и, более не обращая уже на меня внимания, продолжила свою кипучую деятельность.

Я слегка обалдел. Со мной редко бывает так, что я не знаю, что сказать. Сейчас был как раз такой случай.

На соседних кроватях начался ржач.

— У нашей Мари руки — не для скуки! — со смехом сказала Яна.

— Ты мне 50 копеек должна! — отсмеявшись, ответила той Оксана.

— Завтра, у меня сегодня нет, — был ответ.

— Попробуй только завтра не отдать, — с угрозой в голосе сказала Оксана.

Яна включила ночник и посмотрела на офигевшего меня, так и оставшегося стоять у кровати Мари.

Трудные подростки-девочки во всей своей красе!

— Мы поспорили на то, как скоро тебе надоест слушать Мари. Я проиграла, — сказала она со вздохом.

Предмету нашего разговора было, как медоеду, на все пофигу, она продолжала самозабвенно заминаться тем, чем занималась. Со всеми спецэффектами.

— Мари у нас большая любительница по ночам запустить руки в свои трусики, — сообщила мне Оксана, — ты привыкнешь к этому. Со временем. Ян, выключи свет, мешаешь спать.

— И не только в свои, — со смехом добавила Яна, — девчонки за это уже из нескольких комнат ее выгоняли.

— Наша — последняя, откуда Мари еще не выгнали, — буркнула Оксана и заметив мой взгляд, покраснела, поспешно добавив, — не потому, о чем ты подумала!

— И что, ее до сих пор не «попросили» за это из Пансиона? — поинтересовался я, садясь на свою кровать. — В правилах же ясно написано, что за подобные вещи — с вещами на выход.

— Она дочь Михайлы Потапа, — объяснила мне Оксана, — кто же ее выгонит-то?

— Аааа, тогда ясно, — глубокомысленно ответил я.

Надо будет узнать, что это еще за Михайло Потап.

— Ты сама же видишь по ее лицу, — продолжила Оксана, — что на заводе ей не все гайки в голове закрутили. А так, она добрая и безобидная, хоть и чудная.

— Говорят, — продолжила тему Яна, — что она пару раз «это» делала прямо на занятиях. Во представление, наверное, было!

Она засмеялась.

— Ты это видела? — со злостью спросила Оксана, — тебе только дай позлословить!

Та пропустила гневную реплику мимо ушей и сказала:

— Привыкай Красотуля, у нас тут, в «особых классах», все «особые». Оксана, вон, например, зарезала хахаля своей матушки, когда тот, с ее слов, решил устроить старый-добрый «сунь-вынь» ее младшей сестренке. Сколько раз там ты его ударила ножом? Писали, вроде, 70. А после, ее год держали в психушке…

Оксана ее перебила:

— Слушай, ты! Хочешь о ком-то рассказать, шалава, расскажи о себе! Остались еще в нашей стране мужчины, с которыми ты не переспала?

Ссора набирала обороты.

Яна захихикала.

— Ну да, я люблю мужчин. Люблю деньги. Что в этом плохого…

— Тебе же даже шестнадцати нет! — снова перебила Оксана, — как ты можешь матери в глаза смотреть, когда ведешь такую жизнь? Не стыдно?

— Ты не переживай за мою мать. Это, во-первых, не твое дело, а во-вторых, ей пофигу на меня! И на то, чем и с кем я занимаюсь! Ты о себе подумай лучше! Значит, когда мамкин хахаль устраивал тебе «сунь-вынь», ты вся такая, святая, была не против, а когда с твоей сестренкой захотел, то с ума сошла от ревности, да?

Оксана включила свой ночник. Ее лицо было бледным и перекошенным от злости. Она вскочила с кровати, схватила со своего письменного стола какой-то карандаш и в два прыжка оказалась у изголовья кровати Яны.

Стыдно сказать, но я просто сидел и с широко раскрытыми глазами смотрел на едва не разыгравшуюся передо мной трагедию, ничего не предприняв.

Оксана схватив одной рукой Яну за горло, замахнулась на ее острым карандашом и прошипела:

— Извинись! Или…

Яна бледная от ужаса, выставила перед собой ладошки и прохрипела:

— Прости меня, пожалуйста…

Злоба в глазах Оксаны потухла и она убрала руку от шеи Яны.

В этот момент в комнату вошла воспитатель и, глядя на этих двоих, спросила:

— Что тут происходит?

Молчание прервал я.

— Оксана хотела узнать и записать рецепт у Яны, — сказал я первую попавшеюся чушь, что пришла мне в голову.

— Что за рецепт? — не поняла воспитатель.

— Кулинарный, — ответил я.

Та поняла, что ей на уши вешают лапшу и раздраженно сказала:

— Всем присутствующим тут кулинарам штраф в десять очков, за нарушение порядка и шум после отбоя!

10 очков — это два полных обеда, с компотом и десертом. Все моментально приуныли, особенно, оправившаяся от нападения Яна.

— И что у вас тут за запах? Мари, ты опять взялась за старое?! Тебе дополнительный штраф в пять очков!

— За что? — взвизгнула та.

— За бездуховность!

— И проветрите помещение! — сказала она прежде, чем выйти.

После того, как воспитатель ушла, Яна, потирая шею, сказала мне, с благодарностью в голосе:

— Пиздеть, ты оказывается большая мастерица! За драку бы с нас пятьдесят очков сняли!

Когда страсти улеглись, я обнаружил, что не только про еду забыл и поплелся в туалет. Тут их, кстати, оказалось два на этаж. В каждом по пять умывальников, туалетных и душевых кабинок и одна ванна.

Справив нужду, вышел из кабинки и заметил стоящую, прислонившись к двери, со скрещенными на груди руками, Оксану. Чего ей надо? Я ей что, чем-то не понравился?

— «Раихис мидхин», скажу, как старшая — младшей, а не из дружеских чувств, держись от Яны как можно дальше. Она пытается втереться к тебе в доверие, корысти ради! Она всей своей жалкой душонкой ненавидит таких как ты, богатеньких «плюшевых» принцессок. Так, что ее, якобы дружба, — это просто туфта! Пустишь — эту змею за пазуху, она обязательно укусит. И деньги свои прячь, как следует, и не давай ей в долг — не вернет! Найдет для этого тысячу причин. Не знаю уж, где ты жила до этого, раз можешь позволить себе такие шмотки, вэм и видеофон, но это не то место, где стоит демонстрировать свой достаток. Большинство, хотя не все, конечно, в «особых классах» — прожжённые оторвы, которые, несмотря на свой юный возраст, пережили в своей жизни больше невзгод, чем многие взрослые за всю свою жизнь. И твои шикарные шмотки для них, что красная тряпка для быка. Тебя обязательно попытаются «нагреть» на деньги или шмотки, а не получится — будут чувствовать себя обманутыми и затаят на тебя злобу. Открыто гадить тебе, скорее всего не станут, страшась сурового наказания, но все-равно, кровушки твоей попьют прилично.

— А Мари, — добавила она, — ничего плохого не делай, сама видишь, какая она, таких обижать — грех. Я все сказала, спокойной ночи.

Она развернулась и ушла.

Вот таким вот был мой первый день в Пансионе.

Глава 11

Ранним утром следующего дня.

«Под деревней Крюково погибает взвод». А точнее, «особые классы», которые совершают пробежку, в рамках ежеутреннего «часа спорта», длившегося почти два.

Бежим мы по асфальтированной дорожке, рядом со стеной, ограждающий этот мир «непорочных девиц» от страстей мира внешнего.

Пока бежал, радуясь про себя, что бегать начал еще в Клинике пограничных состояний, иначе умирал бы вместе с теми из «новеньких», кто уже тяжело идет, держась рукой за бок, осматривал окрестности. Пансион отхватил себе приличный кусок недешевой московской землицы, включая часть, если я не ошибаюсь, парка «Покровское-Стрешнево».

Три общежития, большое пятиэтажное главное здание школы, с большим плацем перед ним, столовая, лазарет, стадион, где в данный момент делали физические упражнения воспитанницы остальных, нормальных, классов. Ну и рекреационная зона для воспитанниц в самом парке. Это из того, что я успел увидеть.

Неплохо.

Девчонки из обычных и «одаренных» классов заканчивают тренировку на стадионе и отправляются бегать, а «особые классы», наоборот, — подбегают, подходят, подползают воспитанницы, огромной, «человеческой многоножкой», кирпичного цвета, к стадиону, это все в рамках отделения «мух от котлет», то есть, «особых классов» от всех прочих, и те из них, кто не уложился в норматив, получают свои «минус пять» очков.

Упор лежа, отжимание, резкий прыжок. И еще три повторения этого упражнения, после чего, 15 секунд на «перевести дух», а дальше снова четыре подхода того же самого упражнения. И так, в течение, примерно, получаса.

По окончанию «часа спорта» мы все ломанулись обратно в общежитие, где вдвоем, под одним душем, воспитанницы смывали с себя пот и слезы.

Тут вам не там, это заведение принадлежит Армии, а стало быть, и местные воспитанницы должны быть сильны не только духом, но и телом. Ну, или что-то вроде того, решило командование в Министерстве Войны.

Я ожидал от женской бани, хоть это и не баня, в прямом смысле, а душевая, гораздо более оживленной и веселой обстановки. С криками, болтовнёй, брызгами и прочим. Вместо этого, все были сосредоточенны на том, чтобы как можно скорее вымыться, высушить волосы, одеть повседневную форму, спустится на улицу и занять свое место в строю класса. Тем, кто не уложится в срок — как всегда штраф. Плюс к этому, воспитатель, как цербер, стояла над душой, следя за порядком.

Тут за любой «чих» штрафуют и если ты человек весьма средних способностей, ограниченный в деньгах, то «сидение на диете», а то и вообще полуголодный образ жизни — вполне реальная перспектива.

Подошла моя очередь занять душевую кабинку, а вместе со мной, как угорь, втиснулась, появившись «из ниоткуда» Яна.

— Е-мое! — воскликнула она, — у тебя даже шампунь из Парижу…

— Можешь вымыть им волосы, — перебил ее я, зная, что она скажет далее.

— Круть! — сказала она, намыливая голову.

Я уже собрался было выходить, когда внезапно Яна взяла меня за руку и начала шептать на ухо:

— Красотуля, я в курсе, что такие как ты — ходят как хотят, но это место — не твой замок, если не хочешь стать жертвой насмешек, то будь как все, — сказала она, — сбрей волосы подмышками!

Я осмотрел свои подмышки и, правда, для девушки такое — не эстетично, а в среде подростков и высмеять могут. Не было, как говорится, печали, ранее, будучи в мужском обличии, я на подобное внимания не обращал. Из этого следует ровно один вывод, к подобным мелочам надо быть гораздо внимательнее, иначе не избежать мне неловких ситуаций.

Не став ожидать своей очереди к сушке для головы, а их также было пять штук, что означало, что зимой, когда со влажной головой выйти на улицу нельзя, кто-то обязательно будет оштрафован за опоздание на построение, я отправился «в нумера», надевать свою форму.

Посмотрев на себя в зеркало — я остался доволен своим внешним видом. Раздражало только две вещи, первое, как я уже говорил — галстук-бант. А второе, качество материала, из которого форма была пошита. Ткань была похожа на таковую у старой милицейской формы, из моей прошлой жизни, что расстраивало.

Одевшись, вышел из общежития и встал в колонну своего класса, которую нашел без труда, воспитательница, бывшая во главе колонны, держала в руках табличку с цифрой 8.

Плац перед зданием школы. Все классы выстроены в шеренгу по двое. Сначала идут классы «одарённых», за ними — обычные, а дальше, на довольно значительном удалении, «особые классы».

Не все обладательницы голубых беретов были выделены в отдельные классы, что было привилегией тех умниц, которые были исключительно сильны в таких дисциплинах, как химия, математика, физика, информатика А всякие талантливые спортсменки, певички, художницы и стихоплетки, чьи способности в обычных дисциплинах не отличались, в лучшую сторону, по-крайней мере, от прочих воспитанниц, — были встроены «в порядки» обычных классов. Само собой, за ними закреплялись все привилегии «одаренных».

Посреди плаца, перед воспитанницами, на постаменте стоит мужчина, лет около 40, в армейском мундире, созданный с помощью голографического оборудования, и с суровостью отца родного взирает на воспитанниц Пансиона, что собрались перед ним. Государь-Император.

Те, в ответ, с настоящим, не наигранным, благоговением смотрят на него.

Голографическая аппаратура делала свою работу столь хитро, что с какого бы места не смотрели на Государя, тот смотрел точно на тебя.

Началась вступительная речь, государственная агитация и пропаганда, разносившаяся по плацу из динамиков.

И вел ее не абы кто, а сам Государь, в записи, само собой, обращаясь ко всем воспитанницам, в общем, и к каждой из них, в частности. И, несмотря на то, к какому ведомству принадлежал Пансион, ни единого слова не было сказано, о том, что «повсюду враги»; «война», хотя из сетевых новостей вполне можно было сделать вывод, что война-то, как раз, вполне реальна, причем не «где-то там», а прямо вот тут; «с нами Бог», который у нас едва ли не начальник Генерального штаба и вообще, «советские ракеты всех буржуев в пыль сотрут».

Государь говорил о том, каких успехов уже добилась Родина в увеличении благосостояния ее граждан и в различных отраслях хозяйства, в немалой, само собой, степени благодаря вот таким вот как вы, Воспитанницам этого пансиона, что учились тут до вас. И что главной ценностью и опорой Государства — являются его граждане, а особую надежду, лично он, Государь, возлагает на нас. И каких успехов, только предстоит достичь упорным трудом нашего поколения.

Да-да, это ты, пятая с краю, во втором ряду! Это от тебя, от того, как ты будешь учиться сегодня, зависит «завтра» нашей Родины!

Император говорил с каждой.

Я искренне восхитился тем, как грамотно, используя и юношеский максимализм подростков, их надежды и мечты, их безусловный патриотизм и сам факт того, что они девочки и будущие матери и прочее, была выстроена государственная пропаганда в этой богадельне. Она была такой — какой и должна была быть, люди, что писали эту речь — едят свой хлеб не зря.

После Государя, речь взяла Директрисса, которая ходила между выстроенных в колонны классов и, говоря в микрофон, подбадривала всех присутствующих и настраивала нас на прилежную учебу, успехи в спортивных и иных мероприятиях.

Закончив свою речь, Директрисса подала знак и воспитатели, ответственные за свои классы, начали заводить их в здание школы. Начиная с самых младших, пятых классов, и заканчивая двенадцатыми.

После чего, стали заводить и «особые классы», но тех было меньше, всего шесть, с седьмого по двенадцатый, в каждом по десять человек. А в «обычных», я насчитал, по 26. У «одаренных» в каждом классе было случайное число учениц, не превышавшее, в прочем, девяти человек.

Школа, как я понял, была оборудована по последнему слову здешней техники. Во всех классах были установлены кондиционеры и батареи, так что ученицы не изнывали от жары — летом и от холода — зимой.

Никакого мела — есть «электронные доски». В классе, с трех сторон, установлены колонки, так что, не надо напрягать слух, чтобы расслышать учителя.

И так далее и тому подобное. Для воспитанниц созданы все условия, чтобы ничто не отвлекало от получения знаний.

Первыми двумя уроками была История. Сначала История Отечества, где мы изучали Русь, в период ее становления. Слава Богу, что большая часть истории обоих моих миров была идентичной, так что, не смотря на то, что я всегда путался в Рюриковичах, в том, кто из них, где «сидел», я все-таки умудрился не получить ни единого штрафа.

Затем, нас мучили историей Мировой.

«Особые классы», в отличие от всех остальных, в учебное время, а также на обед и ужин, передвигались исключительно строем, куда бы они не шли, под предводительством воспитателя.

Нас привели в столовую, на завтрак, которого я уже давно и с большим нетерпением ожидал, так как вчера, увлекшись, я забыл пообедать и поужинать, отчего теперь меня потрясывало от голода.

В дальнем углу столовой были шесть столов, по числу классов, каждый из них был рассчитан на одиннадцать человек. На воспитанниц и их воспитателя. Меню на выбор, на раздаче, для нас не предлагалось — ешь, что дают. Единственное, что можно изменить — количество, как в большую, так и в меньшую сторону, ввиду того, что за все надо было платить — очками или деньгами. Отсутствие выбора меня не расстроило, завтрак был хорош. Тем более, что я не слабо проголодался и взял себе лишнюю булочку с сыром, на которые мои соседки кидали взгляды, полные вожделение. Большинство из них взяли только чай и кашу.

Плотно позавтракав, отчего пришел в благостное расположение духа, стал осматриваться. В отличие от нас, «нормальные» воспитанницы сидели за столиками «на двоих» и «на четверых», как в кафе и ресторанах, весело болтая и смеясь. Нам бы за подобное поведение уже выписали штраф, так что, за нашими столами действовало правило: «когда я ем — я глух и нем или в следующий раз, мне будет не на что купить еды».

Я заметил, что общение между «особыми» и остальными сведено почти «на нет». Обычные, смотрят на «особых» — с высокомерием и толикой презрения, что вполне объяснимо тем, что общество Империи — классовое и сословное, а они «классом» явно выше. И побаиваются их, из-за слухов о том, что большинство «особых классов» составляют разные преступницы и хулиганки, которых Министерство Войны взялось перевоспитывать.

Воспитанницы же «особых классов», отвечают тем полнейшей взаимностью, так что «две школы» ходят мимо друг друга, демонстративно отвернув головы и задрав носы.

Следующими двумя уроками — были Русский язык и Литература.

На первом уроке был «приветственный диктант», на котором я «порадовал» учителя своим стилем письма, ибо в азбуке, что знал я, было 33 буквы, а в местной 35. Ну и «тутошняя» орфография отличалась от «тамошней».

Учитель, которая явно была в курсе того, что у меня «амнезия», только покачала головой и не стала даже начислять штраф, оставив меня в покое, вроде «есть она и уже слава Богу».

На уроке Литературы ситуация была примерно такая же, только на вопрос учителя, знаю ли я какое-нибудь из стихотворений классиков, я покачал головой и ответил, что нет, но я могу прочесть по памяти свое, хоть я и не классик, стихотворение. Та согласилась.

Со стихами у меня было плохо, если честно, знал я всего парочку из тех, что доставили мне особенно много страданий, в бытность мою школьником, в прошлой жизни. Все они были за авторством Пушкина. Я покопался в памяти, вспоминая, когда же жил Александр Сергеевич, не хотелось бы оконфузится, выдав стихи Гения — за свои. Вроде бы он умер в 19 веке, а стало быть, этот мир не узнал его Гения и значит, можно зачитать его стих.

Я встал и зачитал стих про «Цветок», собрав при этом порядочное количество аплодисментов.

— Очень неплохо, Кайа, у тебя определенно есть талант, садись, — сказала мне учитель.

Что я и сделал. Более ничего интересного не происходило.

А вот два следующих урока, были вполне себе веселыми. Иностранный Язык.

— Кайа, пойдем, — сказала мне воспитатель, а когда мы покидали класс, обернулась, обращаясь к остальным. — Всем сидеть тихо и ждать меня.

Мы шли по коридору, а воспитатель давала мне ценные указания:

— Кайа, Пансион пошел тебе на встречу и организовал для тебя уроки английского языка. Но! Так как других желающих, кроме тебя, из «особых классов», изучать этот язык не нашлось, то нам пришлось сделать для тебя исключение из правил Пансиона. Ты будешь заниматься английским в составе других классов. Не «особых». Так как этот язык не очень популярен у воспитанниц, то был собран сводный класс из нескольких «обычных» и класса «одаренных». Заруби себе на носу, что если ты создашь хотя бы одну конфликтную ситуацию, с другими воспитанницами, то никакого английского тебе не будет! Ясно?

— Я не создам никому проблем, — заверил я воспитателя.

Мы подошли к одному из классов, воспитатель велела мне ждать ее тут, а сама вошла внутрь, после чего, спустя минуту, вышла с другой женщиной, которую представила, как учителя английского языка:

— А! Так это та самая девочка, про которую мне говорила, старший воспитатель! — сказала та, разглядывая меня. — Пойдем в класс.

И мы пошли, а воспитатель погрозила мне, напоследок, пальцем.

В классе, в котором, до моего появления, стоял легкий гул, повисла тишина. Все уставились на меня, я смотрел на класс с улыбкой «до ушей».

— Это ваша новая подруга по изучению иностранного языка, — торжественно представила меня учитель. — Зовут ее Филатовой Кайей.

— Всем привет, — бодро ответил я и «помахал ручкой» глазеющим на меня ученицам. — Я Кайа.

— Кайа, можешь выбрать себе любое не занятое место, какое захочется, — продолжила учительница.

Я обвел взглядом класс, выбирая, где бы разместится, а класс внимательно наблюдал за «подругой Кайей». На лице каждой из присутствующих учениц, явственно читалось желание, чтобы я выбрал себе местечко как можно дальше от них.

Всего было три ряда парт, за каждой из которых сидело по две воспитанницы. Первая же парта, в среднем ряду, имела свободное место. Другое было занято ученицей из «одаренных».

— Привет! — обратился я к ней, — у тебя свободно? Могу я сюда сесть?

— Пприввет, — ответила неуверенно та и, растерявшись, продолжила, — ээээ, нет, да… ой… тут не занято, ээээ…

— Ну тогда я сяду тут, спасибо, — с ласковой улыбкой сказал ей я.

Вид она имела совершенно ангельский, была блондиночкой, со слегка вьющимися волосами и с глазами цвета василька и пухлыми губками. Личико ее было еще почти детским, она, само собой, на второй год не оставалась, и, стало быть, ей было 13.

Все остальные кидали на нее сочувственные взгляды, в тайне радуясь, что такая соседка досталась не им. У моей вновь обретенной соседки был такой вид, будто она вот-вот расплачется от неудачи, постигшей ее.

С нашей парочки можно было писать картину: «Ангел и Демон».

— Так, — разрушила учитель тишину, — раз со вступлением мы закончили, то продолжим урок. На последнем занятии, в прошлом учебном году, мы закончили тему: «Зима». А стало быть, несмотря на летнюю жару, нашей темой станет иное время года: «Весна», перейдите, пожалуйста, на страницу… — она замолчала, читая оглавление, — 196, вашего учебника. Начнем со стихотворения.

Все взялись за свои книги-планшеты.

— Итак, — продолжила она, убедившись, что все открыли перешли на требуемую страницу, — поскольку единственной из тех, с кем нам вместе еще не довелось поработать, является Кайа, по этому, дабы мы все смогли оценить ее уровень, начнет чтение она.

В классе, особенно на дальних партах, тихонечко засмеялись, ожидая, феерической демонстрации моего «уровня». С «эканьем» и «беканьем».

Беру электронную книгу в руки. И с чувством, с толком, с расстановкой читаю на отличном английском:

Здравствуй, весенняя первая травка!

Как распустилась? Ты рада теплу?

Знаю, y вас там веселье и давка,

Дружно работают в каждом углу.

Высунуть листик иль синий цветочек

Каждый спешит молодой корешок

Раньше, чем ива из ласковых почек

Первый покажет зеленый листок.

— Я закончила, — ответил я, с улыбочкой, и повернув голову вбок, разглядывал выражения лиц, находящихся в классе воспитанниц. И пришел к выводу, что мне оно очень нравится.

— Очень! Очень хорошо! Просто великолепно! — удивленно сказала учитель и даже зааплодировала немного мне, — ты жила в англоговорящей стране?

— Нет, насколько я знаю, не жила, — пространно ответил я, добавив, — я самоучка, английский язык мне нравится.

— Ясно, ты молодец, — подбодрила меня учитель.

Моя соседка смотрела на меня во все глаза, со слегка открытым ртом.

Я, улыбнувшись, подмигнул ей.

Класс, убедившись в том, что ничего «этакого» я откалывать не собираюсь и я вполне обычная воспитанница, с отличным уровнем языка, довольно быстро прекратил обращать на меня внимание, сосредоточившись на уроке.

На переменке, вокруг меня собралась даже небольшая толпа. Все хотели знать, как «подруга Кайа» оказалась в «особом классе». Они про меня еще, похоже, еще не слышали.

— Никакого секрета нет, — ответил им я и, сделав печальное лицо, продолжил, — некоторое время назад со мной приключился несчастный случай, в результате которого, я долгое время провела в больнице…

Девчонки «загудели», явно сочувствуя мне, а я продолжил:

— В результате происшествия, я потеряла часть своих воспоминаний, — я не стал скрывать свою «амнезию», все равно они скоро все сами узнают, так пусть лучше от меня, — так что поступить сюда, в обычные классы, для меня стало невозможным…

Их сочувствие усилилось, кто-то, похоже, даже слезу пустил, от моей грустной истории.

— Так что, для моих родителей, которые очень хотели, чтобы я училась в Пансионе, остался ровно один выход — отдать меня в «особые классы».

— А правда что, — спросили меня вновь, — в «особых классах» много преступниц?

— Не знаю, — ответил я, — живу я среди них только со вчерашнего дня, но думаю, что это неправда. Хотя и такие, среди нас тоже есть, но большинство — девочки со сложной и часто трагичной судьбой.

Следующий урок прошел без происшествий, я перевел с английского на русский кусок текста, чем снова заслужил похвалу учителя и более ничего достойного упоминания не произошло. Единственное, после звонка, когда все собирались уходить, а я ждал воспитателя, которая должна была отвести меня назад, к «своим», я поймал парочку очень недовольных, выскочкой из «особых классов», взглядов. Что было мной вполне ожидаемо. Еще в «пионерском лагере», в прошлой жизни, в мою голову вдалбливали, не хочешь погореть — ни в чем не выделяйся! Но тогда — это было тогда, а теперь — это теперь. Не выделяться — не получится.

Пришла воспитатель и, поговорив в минутку с учителем, увела меня из класса.

— Со слов учителя английского — ты молодец, и очков прилично набрала, так держать! У тебя сейчас должен быть урок «домоводство», но так как в твоем деле написано, что тебе не рекомендуется посещать более шести уроков в день, то после обеда, на который мы сейчас пойдем, вернешься к себе в комнату, понятно?

— Да, — ответил я, — у меня вопрос.

— Какой?

— Я хочу принять участие в математической олимпиаде Пансиона и я слышала, что сегодня последний день, когда на нее можно записаться. Где я могу это сделать?

Она задумалась и почесала висок.

— Ты точно хочешь? Там будут девочки из «одаренных», тебе точно не занять первые пять мест, а если не наберешь трети из возможных баллов, тебе грозит штраф.

— Да все нормально, — ответил я, — это весело, а займу я или нет, какое-то из призовых мест — не узнаю, пока не попробую. Да и потом, главное участие, — сказал бодро я.

— Ну ладно. Записаться можно в кабинете Учебной Части, у кого-нибудь из девочек «Совета Старшеклассниц», которые там работают. Это на первом этаже. 107 кабинет. Зайдешь туда, как пообедаешь.

На обеде проявилась и неприглядная сторона «системы очков». В то время, когда я наворачивал борщец со сметанкой, к своим местам за столами брели девочки, которые, ушли в минус по очкам и у которых не было денег, так что государство, в лице работников столовой Пансиона, выделило им «щедрой рукой» тарелку жидкого лукового супа, пару кусочков черного хлеба и стакан воды, на чай они не заработали. Работницы на раздаче ворчали при этом, что им приходится кормить бесплатно дармоедок, в то время, как достойные воспитанницы трудятся в поте лица своего на кусок хлеба. Таких «безочковых» были единицы, конечно, но, все равно аппетит они портили своим видом прилично. Как раз одна из таких, по пути к своему месту, остановилась рядом со мной и, чуть ли не капая слюной, уставилась на мой рис с курочкой, дожидавшихся своей очереди быть съеденными. Я хотел было пойти и взять ей «второе», лишь бы только она ушла куда-нибудь. Мое намерение заметила, сидящая напротив меня, Оксана, которая помахав рукой на страдалицу, сказала:

— Кыш, кыш отсюда, тут не подают на бедность.

После чего, уставилась на меня и, глотнув компоту, сказала уже мне:

— Твоя доброта пойдет им только во вред. Они новенькие и это урок жизни для них тут. Практический урок. Нет очков и денег — будут голодными попрошайками. Это быстро сподвигнет их прилежнее учится, а также больше и лучше работать после занятий. И да, ты что же решила кормить всех страждущих тут?

Она обвела взглядом зал.

— Учти, — продолжила она, — если возьмешь обед одной и откажешь другой, — то для этой другой и ее подруг станешь врагом. Будут гадить исподтишка. Так что твоя доброта тебе же боком и выйдет… кушай «второе», а то остынет.

— Ясно, — ответил я, — спасибо за наставление.

Та лишь пожала плечами и принялась за курочку.

После обеда, когда наш строй пришел в здание школы, я с разрешения воспитателя, его покинул.

Подойдя к 107 кабинету и постучавшись, вошел.

Там, за рабочими столами сидели две девчонки, в форме «обычных классов» и о чем-то болтали. Когда я вошел, разговор тут же оборвался, они удивленно посмотрели на меня.

— Привет! — сказал я и улыбнулся им, — я хотела записаться на олимпиаду по математике, что будет на следующей неделе и на олимпиаду по физике, которая через неделю, к кому мне обратиться?

— А, это ко мне, — сказала одна из них, — дай пожалуйста свою Карточку Воспитанницы.

Я протянул требуемое, после чего она засунула ее во что-то напоминающее сканер и уткнулась в свой ВЭМ.

— Мариш, а что, девчата из «особых» в олимпиадах участвуют? Ни разу такого не видала.

Та лишь пожала плечами и ответила:

— Не часто. На эту математическую, для седьмых-девятых, записаны двое, включая Кайю, — она указала на меня подбородком.

Меня записали на олимпиаду и я уже покидал кабинет, когда в него вошла женщина — сотрудник школы.

— О! — сказала она, глядя на меня, — ты вовремя! Отнеси, пожалуйста, это, — она передала мне пачку конвертов, — «математикам», в 416.

— Хорошо, — ответил я.

Дойдя до нужного кабинета, постучался, после чего вошел. В кабинете шел урок.

— Здравствуйте, — сказал я, отвлекшейся на меня учительнице, и потряс пачкой конвертов — в Учебной части попросили принести их вам.

— Спасибо, — ответила та, — положи на стол, пожалуйста.

После чего продолжила свои объяснения классу, внимание которого переключилось на меня.

— Итак, кто решит эту задачку? — спросила учитель.

Одна из присутствующих учениц подняла руку и весело сказала:

— Не с проста же к нам заглянула «особая», именно в этот момент, уверенна, что ее послал нам Бог и она с легкостью решит эту простенькую задачку.

Класс заржал. Даже учитель улыбнулась.

Я тоже улыбнулся, посмотрев на ближайшую ко мне девочку, на лацкане пиджачка которой была приколота позолоченная цифра семь. Что означало, что она учится в седьмом классе. А стало быть, если я слегка «щелкну по носу» зловредному ребенку — слишком много вопросов ко мне не появится.

Я посмотрел на доску и сказал, пожав плечами:

— И правда задачка элементарная, любой справится.

После чего сделал шаг в сторону выхода, а класс загоготал.

— А ну стой, — с ухмылкой сказала мне учитель, которую я, похоже, раззадорил, — элементарная говоришь? Любой справится, да? Ладно! Попробуй решить, не получится, я сообщу твоему воспитателю и ты получишь серьезный штраф. За пустую похвальбу.

— Ладно, — ответил я, — беря девайс, с помощью которого пишут на «электронной доске».

Повертел его в руках, ища, кнопку включения, чем вызвал новую порцию смешков из класса. Сладив, наконец, с девайсом — приступил к решению задачи.

Не смотря на то, что задача была для седьмого класса, простой она не была. А была вполне себе «с хитрецой». Так что не всякой местной ученице эта задача была «по зубам».

Ну я то — не всякая, по этому, быстро разделавшись с ней, сказал учителю, кладя «девайс» на его место:

— Кажется так.

В классе наступила такая тишина, что стало слышно летящую муху.

— Верно решила, — сказала та и, добавила, с улыбочкой, — своему воспитателю скажешь, что Елена Николаевна, учитель математики, штрафует тебя на пять очков. За то, что без разрешения прервала урок. Иди.

Класс, за моей спиной, злорадно загудел. Ну да, все верно, выскочек никто не любит.

Глава 12

Вечером того же дня.

Сижу, никого не трогаю, изучаю аппаратно-программную среду. Девчонки, которые были в комнате, также занимались своими делами — Оксана делала уроки, Мари — раскачиваясь взад и вперед, глядела куда-то там, одной ей ведомо куда.

Внезапно наша уютная и спокойная обстановка была разрушена вторжением Яны, которая как-то, уж слишком радостно, сказала, слегка отдышавшись:

— Девчата! Быстро! Всех в общем зале собирают! Сейчас жирную драть будут!

Общая зала — это большое рекреационное помещение в нашем общежитии. Куда мы все и отправились без лишних слов.

В Пансионе было в ходу телесное наказание. Если за большинство проступков, в «особых классах», просто накладывали штраф, то за некоторые из них — пороли розгами. В своем кругу, так сказать, в общежитии. Это касалось вообще всех воспитанниц. Министерство Войны, видимо, считало, что через «знакомство розги с задницей» — проблем с дисциплиной станет гораздо меньше, да и успеваемость повысится.

В правилах также был пунктик про то, что «особо отличившихся», вместо изгнания из Пансиона, могут выпороть прилюдно, на утреннем построении, перед общим строем. Но, как я понял, эта мера сейчас не очень популярна у администрации, из-за парочки скандалов, когда какая-то из воспитанниц сняла экзекуцию на свой видеофон и выложила в сеть. Сейчас на счет видеофонов правила ужесточили и если кто-то попадется на выкладывании в Сеть чего-либо, несогласованного с администрацией, то этого талантливого «оператора» саму ожидает порка, в лучшем случае, или исключение.

В зале собрались уже практически все из 60 воспитанниц «особых классов», плюс два воспитателя.

Мы посторонились, так как две воспитанницы тащили, из подсобки, мимо нас, что-то вроде «козла», на котором пилят дрова и прочее разное. Только предназначение данного устройства было несколько иным, можно сказать, почти пыточным. На нем «раскладывали», закрепив руки, тех воспитанниц, что должны были подвергнуться порке.

А вот и еще один воспитатель, ведет «злодейку» и «потерпевшую».

Сама «драма» разыгралась еще днем, но наказание назначили на вечерний час, перед «отбоем», когда все вернутся в общежитие, дабы устрашить сразу всех воспитанниц «особых классов».

«Ужасное преступление» — было абсолютно «бытовым» и вполне обычным в среде детей.

Одна из «младшеньких» воспитанниц, притащила из дома кулек конфет и намеревалась растянуть лакомство на как можно дольше, но уходя по своим делам, забыла, что «в большой семье клювом не щелкают». И вместо того, чтобы убрать сладости в запираемую тумбочку, она, по неопытности, положила кулек на тумбочку.

А у «преступницы» не выдержала душа, при виде сладенького. Так что, вернувшись, хозяйка конфет увидела страшное — гору фантиков и «преступницу», доедающую «последнюю из кулька».

Далее, по всему этажу разносились вой и вопли ребенка, у которого «отобрали конфетку». Обычно у нас, как я понял, случаи воровства не расследуют. Заминают и все тут. Ибо, как любил говаривать мой, служивший в армии, университетский приятель — «не украли, а проебал».

Еще когда только въезжал в общежитие, старший воспитатель предупреждала: за сохранность своих вещей отвечаешь только ты сама!

Но в данном случае было сделано исключение, так как «преступница» сама попалась «на горячем» и было принято «педагогическое» решение — розги.

В самом центре Зала, в окружении воспитанниц, а зал был заполнен битком, одна из воспитателей — начала свою речь. Говорила она о том, что все воспитанницы — являются «сестрами» друг другу и что воровать, чтобы то ни было, у сестер — деяние крайне постыдное и должно быть сурово наказано.

И чтобы мы, воспитанницы, запомнили навсегда сегодняшний день, дабы им, воспитателям, не приходилось по этому поводу браться за розги вновь. И краснеть за то, что среди их подопечных есть та, что ворует у своих сестер.

— Снимай штаны, — сказала воспитатель воровке.

— Я больше не буду, простите! — насупившись, ответила та.

Здоровенная девица, выше 180 сантиметров и очень «широкая в кости», хотя и не «жирная», каковой обозвала ее Яна, вид она имела — абсолютно простецкий и была явно из какого-то забытого Богом отдаленного гарнизона, где ее отец «тянул лямку» на военной службе.

— А больше и не надо! Ты сожрала все, до последней! Я не одной не попробовала! — разъярилась «потерпевшая» и, задрав голову, ибо доставала той, разве что, «до пупка», ругала ее на чем свет стоит.

Воспитатель прокашлялась, чем моментально призвала «потерпевшую» к порядку.

— Я последний раз тебе говорю, — вновь сказала она любительнице чужого сладенького, — снимай штаны! Не подчинишься, наказание будет суровее.

Та, начав всхлипывать, спустила, как и было приказано, штаны. На ее трусах, в районе правой ягодицы, была большая дырка, что немедленно вызвало злорадный смех и веселое шушуканье воспитанниц, из числа тех, кто стоял позади нее. Воровка ярко покраснела, со стыда.

— Трусы тоже долой! — приказала воспитатель и та, под злорадные ухмылки зрительниц, сняла и трусы, после чего попыталась прикрыть «срам» рукой.

— Руки в петли!

После того, как «злодейку» разложили на «козле», выставив ее задницу на всеобщее обозрение и, закрепив ее руки ремнями, Катя — так звали «злодейку», начала рыдать в голос. В основном, от унижения, слыша негромкое, но весьма колкое, обсуждение ее «пятой точки» и всего того остального, что открылось для взора наблюдателей.

— Я хочу, — сказала воспитатель, беря в руки розги, — чтобы вы запомнили то, что сейчас произойдет и чтобы больше подобного в этих стенах не происходило.

После чего, сильно ударила розгами по заднице, чем вызвала дикий вопль наказуемой. Второй удар, третий, десятый. Воспитатель и не думала прекращать наказание. Катя уже истошно орала, не переставая. Ее глаза повылезли «из орбит».

Воспитатель лупила по заднице безо всякой жалости, сильно, но не изо всех сил, явно имея солидный опыт обращения с розгами.

Девчонки из «особых классов», поначалу, смотрели на экзекуцию, кто со злорадством, кто с жалостью. Теперь же, по истечению солидного уже числа ударов, диких криков и красных полос на заднице — на происходящее смотрели с ужасом и отвращением.

— Глянь на новенькую, на Принцесску из 15 комнаты, — сказала одна из воспитанниц, на ухо своей подруге, показывая подбородком на Кайю, — как можно быть такой спокойной, когда так бьют человека? Что она за чудовище? Ни один мускул на ее лице не дрогнул! И стоит, и смотрит, как будто перед ней чашку с чаем ставят, а не человека порют!

Она сделала жест, будто сплевывала. Ее подруга ответила на это:

— Ты же знаешь, чья она. В ихнем Имении, небось, прислугу ежедневно порют, может даже и она сама, лично. Так что она привычная. Она нас за людей даже не считает. Забудь о ней, обычная богатая барская гадина.

— Ненавижу таких, как она, — прошипела та, довольно громко, в ответ, — все соки из народа тянут…

— Тихо ты! — шикнула, на слишком уж разошедшуюся, подруга, — не дай Бог услышат!

Наконец, удары прекратились. Воспитатели стащили с «козла» рыдавшую воспитанницу, всю в слезах и соплях. Помогли ей надеть штаны и увели к себе, на продолжение воспитательной беседы и, вероятно, для обработки пострадавшей задницы каким-нибудь антисептиком.

Последняя из оставшихся в зале воспитателей, скомандовала затихшим девчонкам:

— Отбой! — она похлопала рукой по «козлу», после чего сказала тем, кто эту штуку принес, — унесите «это» обратно.

После подобной экзекуции, настроение у всех было на нуле и мы, без разговоров, просто легли спать.

Последующие дни протекали без каких-либо происшествий и были весьма однообразны, в виду царившей в «особых классах» уставщины.

Я все также продолжал «радовать» учителя русского языка, своим собственным стилем письма, а учителя физики и математики обнаружили во мне несомненный талант.

Изначально, я не хотел выделяться из толпы своим отсутствием на хозяйственных работах. Но! Во-первых, я обнаружил, что мне и без них не хватает времени на изучение местной «информатики», а также истории и правописания. А во-вторых, мне оказалось «не по статусу» заниматься подобными вещами.

Я очень скоро выяснил, что в этом обществе поговорка: «лучше быть, чем казаться» — не работает. Тут все наоборот, кем кажешься — той, или в моем случае тем, ты и являешься. Этот мир, во всяком случае, в Пансионе, — мир каких-то иллюзий. Как и говорила Маргарита, тут все решает твоя родословная, плюс, конечно, богатство и влияние Семьи. А у меня в этом конкурентов, по крайней мере, в «особых классах», не было. Были, конечно, тут девчонки из богатых и влиятельных Семейств, но это все не то. По сравнению с моей Семьей, все они были нищими плебеями.

Так что, хоздеятельностью я не занимался, хоть меня и ставили «в график». Вместо меня эти работы выполняла какая-то иная девочка, которая, впрочем, была абсолютно не в обиде на меня за то, что ей приходится вкалывать вместо меня. Ибо, помимо очков, что она, само собой, получала за выполненную работу, я вознаграждал ее лично от себя. Кому-то покупал в местном буфете пресловутых конфет; кому-то «обед-ужин»; а кому-то, просто давал небольшую сумму денег.

А ведь мог просто отказаться от работы, благо на это бы закрыли глаза и свалить все на кого-нибудь еще, без какой-либо компенсации, с моей стороны.

Яна, например, за долю малую, выполняла уборку в комнате и по этажу за меня, когда подходила моя очередь по графику.

В общем, менял семейные денежки на репутацию.

Слухи среди воспитанниц расходились, как лесной пожар. Так что, буквально через день, после моего появления тут, обо мне все уже знали все. Из того, что можно было узнать в сети, плюс, само собой, разные слухи и небылицы.

Что же касается слухов о моей попытке самоубийства и феерического видео, которое, само собой, постарались изъять ото всюду, но как говорится, что попало в Сеть, то… я, если честно, ожидал худшего. Но, так как девочки, по натуре своей, любят подобные любовные истории, то большинство из них, в основном, сочувствовали мне.

А еще, я внезапно превратился из просто «Кайи», в «Кайю и ее шайку».

Но тут ларчик открывается просто. Раз от меня можно получить различных «ништяков», то вокруг меня, моментально, начали виться самые разнообразные личности. Во главе с Яной, само собой.

За право поработать вместо меня порой случались настоящие стычки. И дело тут не только в «ништяках», что я за это давал, но и в том, как я выяснил, что для подавляющего большинства девушек из низких, а порой и не очень низких, сословий, пределом карьерных мечтаний было, стать Компаньонкой или, как это тут называется — Прислужницей, у такой барышни, как я.

Благо для меня — они не знали моего истинного положения в Семье и того, что вместе со мной, у них, в качестве моей Прислужницы, вполне себе мог появиться шанс быть «законсервированными» или вообще, оказаться на кладбище.

Ставить об этом их в известность я не стал. Пускай себе крутятся вокруг меня, пока это мне не мешает — я не против.

Воскресение. Единственный выходной день в Пансионе. Ранним утром все воспитанницы пошли в храм, который находился в паре километров от Пансиона, на утреннюю службу.

Так как это считалось «выходом в Свет» или что-то вроде, то воспитанницы были одеты «по гражданке» и с платками на головах. В церковь «простоволосых» девиц не пускают.

Мои и еще нескольких девиц шмотки, стали предметами разглядывания, обсуждения и легкой зависти для прочих учениц.

Вообще-то, большинство девочек, за крайне редким исключением, были одеты очень хорошо и весьма, на мой взгляд, стильно. Даже Яна, «лучшие годы» шмоток которой, остались в прошлом.

Так что лично я, причин для какой-то шмотницкой зависти не усмотрел. Но, я-то барышня «не по рождению», все-таки. Да и этот мир мне знаком мало, так что в нюансах я не разбираюсь.

Так как литургию служил не кто-то, похожий на фельдкурата Отто Каца, из «бравого солдата Швейка», то она, как и все прочие посещенные мною подобные мероприятия — была невыносимо скучна и единственное, что о ней можно сказать — она, литургия эта, была моим первым «выездным мероприятием» в составе «особых классов» Пансиона.

После того, как богослужение закончилось и мы вернулись обратно, в Пансион, я собрался было взяться за ноутбук, когда услыхал Яну, которая, потягиваясь, мечтательно сказала:

— Эх, сейчас девчонки из обычных классов и наши, кто при деньгах, пойдут на барбекю! Вот бы тоже пойти!

— Барбекю? — спросил я.

— По воскресениям, для воспитанниц устраивают мясной пир в парковой зоне Пансиона, — пояснила Оксана.

— А почему вы не идете? — спросил я.

— Денег нет, — кисло сказала Яна, добавив, — для «особых» мясо — или за деньги или за очки. Очков очень много надо, так что тоже — не вариант. А просто идти, чтобы посмотреть, как девки жрут и веселятся — это такое.

Вообще-то, я всякие шашлыки люблю, так что, зачем сидеть в такую прекрасную погоду, в душной комнате?

— Девчата, — сказал я, — ай-да, на это ваше барбекю! Я угощаю!

Мое предложение было встречено всеобщим воодушевлением. Даже Оксана, которая большую часть времени — мрачна, как тучка, заулыбалась.

Поставив в известность воспитателя, мы, вчетвером, отправились на кухню, где по воскресениям выдавали, а «особым классам» — продавали, маринованную говядину, для жарки в специально отведенном месте.

Также, в буфете, купили сока и сладкой газировки. На все про все, у меня ушло примерно шесть рублей, из имевшихся, на данный момент, в наличии, 180.

«Особые классы», по традиции, размещались в отдалении от остальных, на краю полянки. Вместе с нами, я насчитал девять человек, т. е. позволить себе подобное воскресное развлечение, могли очень немногие «особые».

Зато остальные классы присутствовали в почти полном составе.

Заботу о приготовлении мяса взяли на себя Яна и Оксана, весело при этом болтая, забыв о том, что буквально несколько дней назад между ними случилась размолвка, которая едва не привела к смертоубийству.

Готовку можно было доверить поварам, тут присутствующим, а можно было, как сделали мы — зажарить мясо самим.

Мясо получилось, что надо! Девчонки молодцы.

Пока ели мясо, мои соседки весело болтали. Я больше кушал и слушал. Девочки-подростки — контингент очень специфический, общение с которым у меня, пока по крайней мере, проходит «ни шатко, ни валко». Так, что я без особой на то нужды, рот стараюсь лишний не открывать. А то, я уже нарывался на круглые глаза и вопросы, типа:

— А ты точно девушка?

К нашему столику, иногда, подходили воспитанницы из нормальных классов, со мной поздороваться.

Я заметил, что моего общества, не смотря на то, что я числюсь в «особых классах», добиваются и девочки из нормальных классов. Весьма аккуратно, конечно, слегка опасаясь порицания со стороны своих одноклассниц. Все-таки общественное мнение тут — играет весьма важную роль. Так что мне, чаще всего, приходят виртуальные сообщения, от тех, с кем я вообще не был знаком. И которые, незнамо где, добыли мои контакты.

Желают доброго утра, спокойной ночи, приятного аппетита и прочее.

Короче говоря, проводили мы этот воскресный день хорошо и весело.

Но всегда найдется тот, а в данном, конкретном, случае та, которая постарается испортить настроение.

К нашему столику подошла одна из учениц обычных классов. Довольно взрослая на вид девушка, лет семнадцати. Не ребенок уже.

Не обращая на моих соседок внимания, она подошла прямо ко мне, лицо ее было злым, и, склонившись к моей голове, на ухо, сказала:

— Ты думаешь, у тебя есть право находится в нашем Пансионе? — спросила меня она.

— А это ты, стало быть, определяешь, у кого такое право есть, а у кого нет? — спокойно ответил той я.

— Тебе чего от Кайи надо? — набычившись, спросила Оксана.

— Это места для «особых классов». Милашка, наверное, потерялась, — хихикнула Яна.

Девица, с откровенным презрением, окинула взглядом моих соседок и, вновь склонившись к моему уху, продолжила:

— Предупреждаю тебя ровно один раз, — сказала мне та, не обращая более на моих соседок никакого внимание, — для тебя будет лучше собрать свои вещи и покинуть этот Пансион. Хотя, конечно, не знаю, где тебя, с такой-то репутацией готовы будут принять. Это место для тех, чьи отцы служат в государевых армии и флоте и, многие из них, отдали за Государя и Страну жизнь или здоровье. А не для барчат, которые «тихой сапой» занимают места, что должны были достаться Дочерям солдата или моряка.

Сказав это, она выпрямилась и вперила в меня свой взгляд.

Я доел кусочек мяса, вытерев салфеткой рот, поглядел на нее. Типичная фанатичка, на чей разум государственная пропаганда сильнее всего влияет. Любые разговоры, что идут вразрез ее убеждениям — бессмысленны, а стало быть — бесполезны. Так что, я не стал тратить много времени на пререкание с этой особой, а потому спокойно и с абсолютной безмятежностью на лице, ответил:

— Моя Семья имеет прямое отношение к строительству Армии и Флота, а стало быть, нахожусь я тут по праву. И никуда отсюда не уйду. Что до моей репутации, то это только мое дело, никак к тебе не относящееся. И если хочешь и можешь что-то мне сделать — сделай, как я могу это тебе запретить? Но учти, что последствия, у любого твоего деяния, что будут направлены против меня — расхлебывать тоже придется тебе. Если тебе более нечего мне сказать, то, пожалуйста, не мешай моей трапезе. Вернись к своим.

— Что ж, я тебя предупредила, — сказала та и, развернувшись, ушла восвояси.

— Е-мое, что это было? — спросила Яна.

— Ничего, забудь о ней, — ответил я.

— Блин, — язык-то у тебя здорово подвешен! Ловко ты ее отбрила! Как пожилая мадам говоришь, а не как девчонка-малолетка. Все-таки дочь благородной Семьи, куда нам до тебя, — сказала Яна с уважением и как-то грустно.

После чего засмеялась.

Еще, с часик, посидев на природе и доев все наше мясо, мы вернулись обратно в общежитие.

Вторник. Утро. Скоро начинается математическая олимпиада для восьмых классов, на которую меня и еще одну ученицу «особых классов» сопровождает воспитатель.

Народу — тьма! «Одаренные» и «обычные». Из «особых классов» ровно две воспитанницы, так что нас усадили вдвоем, за одну парту, в самый «зад» класса. Мы, в своей форме, кирпичного цвета, не хило так выделялись среди остальных учениц, которые, похихикивая, делая ставки, кто из нас двоих займет последнее место.

Ладно-ладно, хорошо смеется, как известно, тот, кто смеется последним.

Воспитатель, пожелав нам обеим удачи на олимпиаде и погрозив пальцем тем ученицам, что хихикали над нами — убыла по своим делам.

Перед нами лежали разлинованные в клетку листы бумаги, карандаш, ручка, ластик и линейка. Так же стояла бутылка с водой.

Ничем, кроме того, что есть на парте пользоваться нельзя. Чуть что — выгонят. Исключение только для Карточки Воспитанницы, ибо без ее предъявления, не дадут вариант задания.

В комиссии, что сидит перед нами — пять человек. Местные учителя и чиновники Министерства образования, следящие за тем, что бы все прошло — согласно регламента.

— Уважаемые воспитанницы, — сказала председательствующая чиновница, — подходите, пожалуйста, за своими вариантами. По пять человек, начиная с этого ряда.

Она указала рукой на ряд, у окна, воспитанницы, в нем сидящие, должны подойти первыми. Наш ряд оказался третьим и последним. Как и наша парта. А стало быть, двое представителей «особых классов» свои варианты получали самыми последними.

Когда все получили свои конверты с заданиями и расселись по своим местам, главная чиновница вновь взяла слово и повторила правила:

— Воспитанницы! Перед вами лежат бумага и принадлежности, которыми вы вправе пользоваться во время Олимпиады. За использование любых посторонних вещей — немедленное удаление из класса. За разговоры — тоже самое. Олимпиада длится два часа, тридцать минут! Вскройте ваши конверты! Олимпиада началась!

Глава 13

Десять задач. Два часа, тридцать минут времени. Часы на стене отсчитывают время от начала олимпиады. Наконец-то! Наконец-то можно не заморачиваться всяким, а просто и без затей делать то, что делать у меня получается очень хорошо — решать математические задачи.

Не знаю, получали кто-либо из присутствующих здесь воспитанниц столько же удовольствия от перевода условного икс в условный игрек, сколько получал я, но это не важно.

Наверное, кто-то может возмутиться тем, что я, в какой-то мере жульничаю, по факту используя для достижения победы свои опыт и знания иного мира. Я согласен — не очень-то честно мне соревноваться с этими девочками. Но этот Глобус — не место для поиска справедливости, как я успел заметить. Хочешь жить? Крутись-вертись.

Кстати о победе. Победителями считаются пять учениц, набравших максимальное количество баллов. За каждую решенную задачу можно набрать до четырех баллов, то есть, максимум, за все задачи, можно набрать до сорока баллов.

Помимо того, что эти пять воспитанниц, при желании, конечно, имеют право, во-первых, представлять школу на городской олимпиаде. Во-вторых, получают различные «ништяки», например «особые» получают кучу очков, от Пансиона. В-третьих, имеют шанс попасть в класс для «одаренных». И, скорее всего, последняя причина — основная, почему в аудитории, сейчас, так много воспитанниц из обычных классов.

Одна задача решена. Вторая. Третья.

Как же это здорово, когда у тебя все получается. Хотя взрослому мужчине, пусть и оказавшемуся, по нелепой прихоти злой судьбы, в теле девочки-подростка, для которого математика — в общем-то профессия, радоваться решению задачек для восьмиклассников, пусть и сложных задачек, для умных восьмиклассников — довольно странно.

Ну и пусть. Но когда рядом маячит победа, пускай и в не столь уж значительном, в общем, мероприятии, как данная олимпиада, все-равно, это сильно воодушевляет. А хорошее настроение — это как раз то, чего мне, в последнее время, сильно недоставало.

И я искренне пожалел, что в бытность мою школьником — столь много времени тратил на видеоигры и столь мало — на учебу.

Все задачи решены. Решения проверены по два раза, чтобы «кабы чего не вышло».

Часы показывают два часа, а стало быть, до конца мероприятия осталось ровно тридцать минут.

Взглянул на соседку по парте. У той от напряжения выступили капли пота. Торопится. Остальные ученицы также погружены в вычисления. Слегка потянулся, зевая, чем привлек внимание ходящей между рядами и следящей за тем, чтобы не нарушался регламент, учителя математики. Одной из присутствующих тут.

Вообще, все происходящее контролируется камерами, так что если кто-то начнет жульничать, то специально обученный человек, сидящий где-то там за мониторами, немедленно даст знать об этом «уважаемой комиссии». Так что учитель, ходящий между рядами парт — скорее дань традиции и плюс, конечно, добавляет атмосферности мероприятию.

Короче говоря, учитель ко мне подошла и спросила шепотом, склонившись к моему уху:

— Что стряслось?

— Я закончила, — ответил ей.

— Что, все десять заданий?

— Да.

— Сиди, проверяй, не закралась ли где ошибка.

— Уже. Дважды.

— Хорошо. Сложи листы с решениями и убери их, вместе с задачами, в конверт.

Что я и сделал. Моя возня отвлекла на меня немало внимания присутствующих здесь учениц и членов комиссии, видимо досрочная сдача работы — не особенно часто практикуется на подобных мероприятиях. Кто-то фыркнул, кто-то, особенно из состава комиссии, покачал головой. Как и ожидалось, ученица из «особых классов» быстро сдалась. Такое, как я понял, было общее мнение.

— Сиди тихо, жди окончания олимпиады, — прошептала мне на ухо учитель, взяла мой конверт и передала в цепкие лапы «уважаемой комиссии».

Сижу, положив голову на ладони, жду окончания мероприятия. Мою работу принялись проверять.

Чиновница, что проверяла ее, что-то шепнула своей соседке, сидящей рядом учительнице, — я от скуки следил за ее действиями, — и дала ей мои листочки с решениями. Та с минуту просматривала решения, после чего, на ушко, ответила чиновнице. После этого они обе уставились на меня, а я, с веселой улыбочкой, помахал им ладошкой. Улыбаемся и машем!

После чего, за комиссионным столом началась общая дискуссия — шепотом.

Ну да, это сорок баллов. Такие вот дела.

Часы показывают два часа и тридцать минут.

— Олимпиада закончена! Всем отложить ручки и сложить решения с задачами в конверт! — громким голосом объявила председательствующая чиновница, — с результатами вы все сможете ознакомиться сегодня вечером, в 20:00, в разделе «мероприятия нового учебного года».

Моя соседка громко вздохнула и положила голову на руки, улегшись на парте, после чего повернула ее ко мне и сказала расстроено:

— Только пять задач успела решить.

Задачи реально непростые, так что, если она их решила правильно, то для человека, не учащегося в специализированном математическом классе, решить пять штук за два с половиной часа — это несомненный успех.

— Очень здорово! — ответил я, — в пятерку лучших, конечно, вряд ли попасть, но все-равно здорово!

— Ага, — ответила он, — а сколько ты решила?

— Все, — пожал я плечами, но увидев ее круглые глаза, добавил, — правда не знаю, сколько из них верно.

— Ну да, — сказала она, все еще глазея на меня.

За нами пришла воспитатель, покидал я аудиторию в отличном настроении, еще не зная, каким кошмаром для очень многих людей обернется эта моя «олимпиадная деятельность».

После обеда сославшись на то, что «устала и болит голова» — слинял с занятий и так как олимпиадное воодушевление уже прошло, а погода стояла пасмурная — меня срубило и я проспал пару часов, а проснувшись — принялся изучать и практиковать местное программирование.

«Местные» остановились на старой-доброй двоичной системе. Синтаксис большинства языков программирования — мультиязычный, поддерживающий, в том числе, и английское написание, что логично для этого мира, в котором английский язык — не доминирующий, а всего лишь, «один из».

Так что, осваивал я среду программирования, используя документацию на английском языке, который в этом плане давно стал для меня привычнее и роднее русского. И предпочтительно, так как английский, для подобных целей, во всяком случае для меня, намного удобнее русского, особенно в его «теперешнем» варианте.

Время пролетело незаметно, Оксана окликнула меня, чтобы я собирался на ужин. И когда мы уже шли на построение, дабы отправится на ужин, нас догнала, с диким выражением на лице, Яна. Неужели снова пороть кого-то будут?

— Девчонки из восьмого «обычного» и для «одаренных» взбунтовались! — закричала она и с каким-то восхищением в глазах посмотрела на меня, — а другие классы решили их поддержать в борьбе за справедливость и против того, чтобы, — она вновь на меня посмотрела и аккуратно продолжила, — барчата, которые незаконно тут находятся, используя влияние и богатства своих семей, не покупали себе победные места на внутришкольных мероприятиях, к которым все прочие ученицы долго и усердно готовились. И на которые возлагали большие надежды!

— Девчонки молодцы! — ответил я, — нам, наверное, бунтовать не разрешат, но я их всем сердцем поддерживаю, результаты покупать — не честно!

Яна пришла в полнейший восторг.

— Так это они против тебя бунтуют! — воскликнула она, когда мы подошли к строю нашего класса.

— Правда что ли? — удивился я.

— Кайа поздравляю! Ты молодец! — донеслись поздравления из строя и от воспитателя, — победила всех и набрала 40 баллов! Ты просто лучшая! Утерла нос задавакам из «одаренных»!

А вот оно что, когда выходили из комнаты было 20:30, то есть уже прошло минимум полчаса, как стали известны результаты олимпиады. Засиделся и забыл посмотреть, кто же там победил.

Перед столовкой собралась неслабая такая гудящая толпа возмущенных девочек, которые со злыми лицами стояли и, по-видимому, ждали кого-то. Воспитатели пытались их угомонить и увести отсюда, но у них это как-то не особенно получалось. Все и правда было похоже на настоящий бунт. Им только факелов в руках не доставало. Как все-таки быстро, не прошло и часа с момента объявления результатов, эти девочки смогли организоваться и устроить такую бучу.

Когда наш класс подошел к толпе, одна из бунтующих истошно закричала:

— Вот эта мошенница!

После этого толпа загудела еще сильнее и наш строй окружили.

— Мошенница! — кричали из толпы сначала по одному.

— Мошенница! — начала скандировать толпа в унисон.

Ко мне пробилась какая-то девочка, с заплаканным лицом, и, рыдая, бросила мне, как перчатку:

— Я должна была быть на пятом месте. Ты барчонок украла у меня мою победу!

— Не надо так убиваться, — утешил я безутешную, — в следующий раз обязательно победишь!

— Вот гадина, издевается еще — начали ругаться «рядом с той стоящие», — скотина сибаритская!

Воспитатели явно растерялись и не знали, как угомонить осатаневших от, как им показалось, вселенской несправедливости, девочек.

В начале строя кто-то кому-то вцепился в патлы и раздался истошный визг:

— Еж твой клещ! Убери свои лапы от моих волос! Иначе я все твои вырву!

Кажется, что пора строится «свиньей» и пробиваться в столовую.

— А ну прекратить беспорядок! — раздался суровый мужской рев.

Девочки моментально затихли. Охрана, которая у заведения весьма серьезная и суровая, подтянулась, дабы навести в этом бедламе порядок.

— Воспитатели, уведите тех воспитанниц, что не идут на ужин, в общежитие, — снова раздался громкий мужской голос.

В столовой. Стою, жду своей очереди на раздаче. Сзади меня Яна мне шепчет на ухо:

— Блин! Сколько здесь торчу, впервые вижу такой ахтунг! Ну ты Красотуля и устроила переполох! Я в восхищении! К «восьмеркам» еще и старшие подтянулись! Чую завтра будет немало наказанных!

Взяв еду и расплатившись очками, я только было пошёл к своему месту, как позади раздался возмущенный возглас Яны:

— Как это у меня очков нет? Должно было остаться ровно на ужин!

— Ничего не знаю, — ответила ей работник кухни, — нет очков — бери черный хлеб и воду! И не задерживай очередь.

— Я заплачу за нее, — сказал я, представляя, какими глазами будет смотреть на меня Яна, жующая свой кусочек черного хлеба. Это определенно испортит мой ужин.

— Красотуля, ты лучшая! — громко крикнула та, беря свое рагу и чай, после чего смачно чмокнула меня в щеку и, повернувшись к работнице, показала той язык.

Пока мы ужинали, до меня доносилось:

— Мошенница!

А когда мы уже заканчивали нашу трапезу, ко мне подбежала какой-то «пятачок», я заметил приколотую на лацкане ее пиджачка цифру 5, и, пробубнив что-то там невнятно, вылила мне на голову и форму — тарелку рагу и добавив к этому чашку чая, достаточно, блин, горячего!

После чего, пустилась на утек, но кто-то выставил ногу и та растянулась по полу.

Девчонки из моего «особого» были готовы учинить над дерзкой малолеткой, которую на эту акцию наверняка подбила какая-то старшеклассница, самосуд.

От которого «пятачка» спасла подлетевшая к ней и поднявшая ее на ноги за ухо, воспитатель. И утащила ее куда-то, под громкие стоны:

— Ай-ай-ай, больно! Отпустите!

— Это еще не больно! Больно будет потом, — пообещала той воспитатель.

Я снял с волос и формы, мясо и картошку, которой столь «любезно» меня угостили и тяжело вздохнул, под взглядами, которыми на меня смотрели присутствующие за столом.

Вернувшись в себе, скинул испачканную форму и хотел было отправится в душ, когда Яна меня спросила:

— В ванну идешь?

— В душ, — ответил я, — сегодня не моя очередь принимать ванну.

Ванн на этаже всего две, так что воспитанницы пользуются ими по графику.

— Погоди, я сейчас все улажу! — сказала она и куда-то улетела, а через минуту вернулась с какой-то застенчивой на вид девочкой, как я понял, одной из тех, нормальных, которые недостаточно хорошо учились, для поступления в «обычные» классы, но чьи родители очень хотели, чтобы их чадо окончило именно это учебное заведение.

— Я тебе говорю, что это — для нашей Кайи! — сказала Яна, похлопывая ту по плечу, — ей нужна сегодня ванна!

— Ну ладно, я не против, — не смогла сказать «нет» та, после чего, Яна выпроводила ее из комнаты.

— Красотуля, — уселась радом со мной Яна, — ты меня угостила сегодня ужином, а я человек благодарный, давай я тебе потру спинку в ванной.

— Делай, что хочешь, — просто ответил я, у меня сильно разболелась голова, из-за погоды и всего того треша, что произошел за последнее время.

Оксана отсутствовала в комнате, иначе, будь она тут, у нее нашлась бы парочка-другая ехидных фраз о нашей совместной помывке.

В ванной. Лежу, расслабившись в воде, слушая, как струя наполняет ванну. В другом углу сидит Яна.

Рассматриваю ее. Я, само собой, и раньше видел обнаженных воспитанниц, когда был в душе или переодевался, но все мельком, торопясь на построение.

Теперь же могу неторопливо рассматривать то, что для меня, в прошлой жизни, было совершеннейшим табу. Голая несовершеннолетняя девочка.

Ничего особенного, с точки зрения «прекрасного» я не увидел. Худая, можно сказать тощая, не особо симпатичная, с маленькой грудью. Совсем не в моем вкусе, хотя к девочкам меня теперь не тянет, но уверен, что мимо Яны, в прошлой жизни, я бы прошел, даже не обернувшись.

Единственное, что притягивало взгляд и завораживало — это само чувство того, что смотрю на запретное ранее.

Ванна набралась и Яна выключила воду.

— Вынь пробку и включи снова воду, — сказал я.

— Зачем? — не поняла она.

— Я люблю звук льющейся воды, — ответил я.

Она заметила мой взгляд, которым я осматривал ее обнаженное тело.

— Я знаю, что симпатичная, даже девчонки на меня засматриваются! — со смехом сказала она, — а парни так вообще, не могут взгляда отвести!

Я хмыкнул.

— Хотя, конечно, тебе Красотуля, я не ровня, — кисло сказала она, — у тебя и грудь с задницей больше, хотя ты и моложе меня. И красивее. И выше. И милее меня. И еще из такой Семьи! Эх! Если бы мне нравились не исключительно парни, то я бы в тебя, совершенно точно, влюбилась бы!

Она широко улыбнулась и хотела было схватить мою грудь руками, но осеклась, вспомнив, что такая как она, просто так, без разрешения, хватать такую как я — не может. И снова оперлась спиной на стенку ванной. И от чего-то совсем повесила нос.

— Можно мне вымыть тебе волосы? — спросила она.

— Если хочешь, — ответил я, после чего развернулся и примостил свою задницу между ее ног.

Яна достаточно долго, минут десять мыла и массировала мою голову, в процессе чего, «закинула удочку».

— У тебя же, Красотуля, еще нет Прислужницы, верно?

— Нет, — ответил я.

— Ну вот, у каждой благородной Дамы, такой как ты, обязательно должна быть Прислужница! Возьми меня, а? Лучше меня никого не найдешь! Точно тебе говорю!

— Яна, сейчас у меня ситуация такова, что мне никакая Прислужница не положена. А когда и если будет нужна — тогда будет видно, а сейчас я не стану давать тебе никаких обещаний.

— Понятно, — ответила она, моя прядь моих волос.

— От меня отказались мать и отец, — продолжила она, начав рассказывать свою грустную историю.

Она сказала мне фразу, уже слышанную мной из уст Маргариты.

— Мы с тобой обе пострадали от любви! Когда мне было двенадцать, в полк, в котором служил мой папа, перевели офицера-аристократа, такого красавчика, от которого взгляд было не оторвать! Мы с ним начали тайно встречаться. Он мне обещал замужество через четыре года, а я, как наивная дура, уши и развесила. Мы переспали, после чего он «помахал мне ручкой» и был таков. Говорят, что ему нравилось быть «первым мужчиной» у девчонок, во всяком случае, я была у него не единственной, как выяснилось. Потом, о нашей связи стало, каким-то образом, известно всему полку. Другим девочкам, из семей военных, запретили со мной общаться их родители. От всего этого, папа мой озверел. Он хотел было, поначалу, избить моего бывшего любовника, но тот был, во-первых офицером. А во-вторых, аристократом. Так что, если бы папа поднял на него руку, то угодил бы под трибунал. И, скорее всего, его выгнали бы со службы и сослали на каторгу. Так что, по итогу, всю злость он сорвал на мне, сильно меня избив. Сломав мне ребро и нос. После чего, я плюнула на все, раз уж сгорел сарай — гори и хата и начала зажигать с различными мужчинами, за всякое. Мне уже было все равно, после тех слухов, что обо мне гуляли по всему городу, в котором стоял полк, мне терять уже было нечего. Для всех я была просто малолетней шлюхой, а так хоть весело было. И подарки дарили. Папа больше руку на меня не поднимал. Он вообще больше со мной не разговаривал. И еще начал пить. А потом, тяжело заболел и испустил дух мой младший брат. Папа после похорон собрал вещи и ушел из нашей семьи, сказав мне, напоследок, что дочери у него нет. Мать же, после всего произошедшего, просто осатанела и недолго думая, отправила меня сюда, благо для нее, такая возможность имелась. Она военный фельдшер.

Вымыв, как следует, мою голову и смыв шампунь, Яна начала тереть мочалкой мою спину. Я слышал у себя за спиной ее тихие всхлипы.

«Не верь клятве наркомана, слезам шлюхи и улыбке прокурора» — всплыли у меня слова, которые я слышал незнамо где.

Хотя называть этого ребенка шлюхой, хотя по факту, она таковой и являлась, у меня язык не поворачивался. Ребенок же. Девочка еще.

А потом я вспомнил другие слова. Слова Оксаны.

— Она пытается втереться к тебе в доверие, корысти ради! Она всей своей жалкой душонкой ненавидит таких как ты, богатеньких «плюшевых» принцессок. Так, что ее, якобы дружба, — это просто туфта! Пустишь — эту змею за пазуху, она обязательно укусит.

И правда, каждый раз, когда я ловил на себе ее взгляд, он каждый раз, хотя она и скрывала это за широкой улыбкой, был враждебен.

Я очень неплохо разбираюсь в поведении людей, особенно в том, когда это поведение носит отрицательный ко мне характер. Я параноик с многолетним стажем.

Яна — человек явно мне враждебный. Ничего личного, скорее всего классовая ненависть, из-за человека, что был ее первой любовью.

— Яна, это не спина, — сказал я, когда она начала мылить мою грудь.

— Прости-прости, я задумалась, — со смехом ответила та.

На следующее утро. После утреннего построения меня отвели не в класс, на занятия, а в учебную часть, где творилось настоящее столпотворение. Пансион продолжает, со вчера, гудеть как растревоженный улей.

Оксана говорила, что в «виртуальной болталке» всю ночь обсуждали случившееся. И что многие из тех, кто участвовал во вчерашней акции протеста, понесли весьма суровое дисциплинарное взыскание. А «пяточка», угостившую меня рагу с чаем, саму угостили. Розгами. Эта экзекуция «невинной жертвы», выступавшей «за справедливость», еще сильнее разозлила и настроила против меня добропорядочных Воспитанниц.

— Я видела ее табель успеваемости, — негодовала одна из «одаренных» старшеклассниц, — как такое возможно, что человек, у которого по математики одни тройки, набрал на олимпиаде очков больше, чем отличницы? Это явный обман и подкуп! Я, от лица Совета Старшеклассниц, требую признать ее результат недействительным!

— Может это от того, — вставил в этот яростный монолог свои «пять копеек» я и с улыбочкой договорил фразу, — что их оценки слегка завышены? Как вы, уважаемая публика, считаете?

Все взглянули на меня.

— Почему ты в спортивном костюме? — спросила присутствующая тут Директрисса.

— Это от того, что вчера, за ужином, одна из несогласных с результатами, — с безмятежностью на лице ответил я, — угостила меня рагу и чаем. Так что, моя повседневная форма — в чистке.

— Так, — сказала Директрисса, — все те, кто не являются сотрудниками учебной части и не состоят в Совете Старшеклассниц, покиньте помещение.

Многие из присутствующих, недовольно гудя, вышли.

— Кайа, — когда все посторонние, наконец, вышли и в помещении воцарилась тишина, Директрисса обратилась ко мне, — мне неприятно тебе это говорить, но в связи с ээээ… слишком высокими баллами, что ты набрала — возникли, как ты успела, наверное, заметить, серьезные подозрения в том, что результаты, показанные тобой, были достигнуты нечестным образом, что привело к … ээээ… массовым протестам, со стороны других учениц, начавшимся вчера вечером и продолжившимися, с новой силой, утром… и ээээ, чиновники из министерства образования, — она указала на женщину, безмолвно сидевшую в дальнем углу помещения, — приняли решение аннулировать твои результаты.

— Минуточку, — ответил я, — есть же данные объективного контроля! Помещение, в котором проходила Олимпиада, контролировалось техническими средствами! Просмотрите записи! Все, что я сделала — я сделала честно и сама!

— Да, мы просмотрели записи и ничего нарушающего правила мы в твоих действиях не обнаружили, — ответила вышеозначенная чиновница, — но мы пришли к выводу, что тебе попалось задание — не случайным образом. И что решения ты знала с самого начала. Во-первых, это выходит потому, как быстро ты закончила работу. А во-вторых, оценки, тобою полученные за прошлые учебные года, показывают невозможность достижения тобою тех результатов, что ты показала.

Директрисса добавила:

— Но, само собой, наше учебное заведение справедливо абсолютно ко всем воспитанницам и мы не можем не дать тебе шанс доказать всем, что все это — лишь большая ошибка и ты свои задания решила честно, используя свои знания.

На этом месте представительница Совета Старшеклассниц громко хмыкнула.

— Тебе, — продолжила Директрисса, кинув на ту недовольный взгляд, — будет выдан новый вариант задания, составленный сегодня же. И результат, которого ты сможешь достигнуть — будет окончательным. Не подлежащим сомнению.

Я спросил, с сарказмом в голосе:

— Когда я решу этот новый вариант, и количество баллов набранных мною, вновь не понравится кому-то там, меня снова обвинят в том, что я все нечестно решила и всех подкупила?

— Нет, — твердо ответила мне Директрисса, — это будет совершенно новые задания, составленные для тебя несколькими людьми. Так что никто не заподозрит тебя в жульничестве.

— Ладно, — ответил я, — раз, судя по всему, по другому не получится, да будет так. Но! Если я достигну того же результата, то будет очевидно, что отменив мой результат, со мной поступили несправедливо, так?

— К чему ты клонишь? — нахмурившись спросила Директрисса.

— Как и любой человек, с которым обходятся несправедливо, я хочу компенсацию.

— Какую компенсацию ты хочешь? — насторожилась Директрисса, которая с одной стороны была практически уверенна в том, что я не жульничал, а с другой — у меня и правда в табеле одни тройки по математике.

А чего собственно мне просить? У меня все есть и «режим» меня устраивает. И тут я, случайно, кинул взгляд на свой галстук.

Почему бы мне не «кастомизировать» свою форму? Заодно избавлюсь от этого мерзкого галстука-банта.

— Я хочу, — ответил я, — чтобы мне позволили заменить мой галстук! И разрешение на ношение моей собственной кокарды!

Мне всегда очень нравилась советская кокарда. Та, что с большой красной звездой и серпом и молотом. Было бы здорово прицепить подобную на свою кепку. Видок будет не такой пафосный, как был бы, будь у меня берет ученицы «обычных» или «одаренных» классов, но тоже очень оригинальный и запоминающийся.

Серп и Молот, конечно, придется заменить, например, на двуглавого орла, так как никто не поймет того, что те означают. А если объясню, то рискую стать первой воспитанницей, которую расстреляют в этих стенах.

— Что за галстук и кокарда? Какого фасона? — спросила Директрисса.

— Моего собственного, — ответил я, — вполне пристойного.

— Ладно. Когда и если победишь, покажешь мне эти твои галстук и кокарду. Если они не будут какими-то несуразными — я позволю тебе их носить.

Глава 14

Позже.

Последний урок перед обедом, после которого буду «по второму кругу» штурмовать «олимпийские высоты». Или олимпиадные. Неважно.

— Кайа, — остановилась рядом с моим мольбертом учитель рисования, — ты помнишь, тему нашего сегодняшнего урока?

— Конечно, Николь Александровна, — отвечаю той я, вернувшись из своих мыслей, — тема сегодняшнего урока — летний натюрморт.

— Очень хорошо. Я рада, что ты запомнила. А теперь, будь столь любезна, скажи мне, что нарисовала ты?

Я посмотрел на свой шедевр, после чего перевел взгляд на учителя и с располагающей улыбкой ответил ей:

— Это, можно сказать, шедевр русского авангардизма — Черный квадрат!

Так как, со вчерашнего вечера, я стал человеком, на которого окружающие обращают повышенное внимание, то за происходящим с интересом наблюдали множество воспитанниц, сидящих за своими мольбертами и у большинства из которых, по вине моего «шедевра», появилась на лицах улыбка, а кто-то тихонечко хихикал.

— Я не уверенна, — ответила учитель, — что знаю, что такое, этот твой «русский авангардизм», но почему ты нарисовала вместо натюрморта этот квадрат?

— Николь Александровна, скажу вам, как художник художнику — я не умею рисовать. От слова совсем. И без какой-либо надежды научиться. Это, во-первых.

Девчата, что еще не отошли после «Квадрата» снова захихикали. Учитель тоже улыбнулась неизвестной в этом мире фразе Ильфа и Петрова, в моем вольном пересказе.

— А во-вторых, у меня все мысли сейчас заняты математической олимпиадой, так что вышло вот то, что вышло. Простите меня, пожалуйста. Вы же наверняка в курсе последних событий?

Та покивала.

— Да, я слышала. Но, увы и ах, ты не выполнила мое задание, так что не обессудь, но это минус пять очков.

— Я поняла, — ответил я, сделав грустное лицо.

После окончания урока, около моего мольберта возникла небольшая давка. Девочки фоткались на фоне моего «шедевра». Кажется, что мне удалось-таки, ценой пяти очков, создать локальный школьный мем.

За обедом.

— Я слышала, — шепнула мне сидящая напротив Оксана, — что в Пансион приехала глава городского департамента образования и учителя шепчутся, что если ты не подтвердишь свои результаты, то Директриссу могут снять с ее поста, в связи с утратой доверия, из-за подозрения в получении взятки.

Вот оно что! Так вот почему Директрисса так запросто согласилась с моей просьбой о компенсации, в виде частичного изменения повседневной формы. Я, когда просил об этом, ожидал, если честно, что откажут. Но Директриссе, похоже, не до того было, у нее сейчас, не без моей скромной помощи, «черный день» настал в карьере, так что, вполне допускаю, она вообще разрешила то, что разрешила — на автомате, даже не поразмыслив над моей просьбой, как следует. Но слово, как говорится, не воробей.

— Ясно, — ответил я, отставив пустую тарелку в сторону и, принимаясь за «второе», — но ее не снимут. По крайней мере — сегодня.

После обеда, выслушав пожелание удачи чуть ли не ото всех «особых классов», я, в сопровождении воспитателя, отправился защищать свой результат.

Меня привели во все ту же большую классную аудиторию, в которой проходила Олимпиада, только на сей раз, все приготовления были сделаны лишь для меня одного. В аудитории было полно народу. Тут были и представители школьной администрации, во главе с Директриссой, а также учителя. Здесь же присутствовали Глава Совета Старшеклассниц и ведущая внутришкольного сетевого радио. Плюс, небольшая толпа представителей департамента образования. Кое-кого из них я уже видел на Олимпиаде, но были и новые лица.

Поздоровавшись со всеми, сел на подготовленное для меня место.

— Кайа, — обратилась ко мне Директрисса, явно нервничающая, но всеми силами стараясь не подать вида, — это Ольга Васильевна, она отвечает за все образование в Москве и она изъявила желание лично контролировать решение тобою математических задач.

— Здравствуйте, — поздоровался я.

— Здравствуй, — ответила мне та и уселась за парту рядом со мной.

Ольге Васильевне было около семидесяти лет, роста она была невысокого и имела нездоровую худобу. Эта пожилая женщина мне сразу категорически не понравилась, возможно, из-за выражения ее лица, типично чиновничьего, с каким она привыкла разговаривать, через губу, с людьми, стоящими ниже ее по карьерной и социальной лестнице. Хотя, ко мне это не относилось, со мной она держалось нарочито вежливо.

Таких чиновников, к сожалению, можно найти повсюду.

— Ты не против, — задала она мне, ровным голосом, риторический вопрос, — если я посижу тут и посмотрю, как ты будешь решать задачи?

— Пожалуйста, — ответил я.

Если подумать, то для чего главному чину Москвы от Образования присутствовать лично на подобном мероприятии?

Не иначе, как Директриссу хотят «подсидеть», используя мою ситуацию, как предлог. Иных вариантов, объясняющих присутствие здесь этой дамы, мне в голову не пришло.

Не знаю уж, зачем это ей надо, личная ли тому неприязнь или кому-то очень захотелось занять директорское местечко в этом Пансионе.

Как бы там ни было, этой старой Птице не удастся сегодня провернуть задуманное.

Между тем, все наблюдатели и члены вновь собранной комиссии — расселись по своим местам.

— Подойди, и достань из мешочка, — сказала, обращаясь ко мне, Директрисса, указывая рукой на мешочек, что стоял на «комиссионном» столе, — один из лежащих в нем футляров, в котором найдешь номер своего варианта.

Что я и сделал. Это действо напомнило мне старое-доброе телевизионное шоу «Форт Боярд».

Я подошел к холщевому мешочку, очень похожему на тот, в котором хранят бочонки «Русского Лото», засунул туда руку и достал пластиковый футляр, открыв который, громко, что все услышали, сказал:

— Номер семь!

И помахал этой бумажкой, показывая ее его членам комиссии.

Девочка со школьного радио вела, как я понял, видеотрансляцию во внутришкольную сеть, судя по тому, что она все происходящее она снимала на камеру видеофона.

Мне выдали номерной конверт с цифрой семь и прежде, чем вернуться на свое место, мой взгляд зацепился за двух людей. За Директриссу, которая с надеждой во взгляде смотрела на меня. И на Главу Совета Старшеклассниц, взгляд которой был полон сложной гаммы чувств. Без особой симпатии, впрочем.

На ее лацкане, я увидел значок, изображающий сидящую с достоинством лисицу, ярко-рыжего цвета, с хвостом, обернувшим ее лапы.

Где-то я подобный уже значок видел! — Мелькнуло в голове, — только не могу вспомнить где.

Сев на место и в последний раз окинул взглядом аудиторию, я вдруг почувствовал себя так, будто был зрителем интерактивного фильма.

Сделаешь так — сюжет пойдет по этому пути, сяк — по-иному.

Вскрыл конверт. Задачи, что были изложены в этом варианте, были однотипны тем, что я решал. Но они были заметно сложнее предыдущих!

— Задачи более сложные, — сказал я достаточно громко, — чем были в прошлый раз. Так и должно быть?

— Задачи типовые, — ответила мне Ольга Васильевна, — отказываешься решать?

— Само собой нет, — ответил я, после чего приступил к решению.

Лично для меня никакого драматизма в этой ситуации не было. Так как ни те задачи не составляли никаких проблем, ни эти. Я просто сидел и решал то, что нужно было решить.

А вот представители школьной администрации сидели, будто на иголках. Уверен, что сейчас люди, что согласились помочь моей Семье с моим пребыванием тут, само собой не безвозмездно, очень жалели об этом.

Сначала, я хотел было «промариновать» всех присутствующих все два с половиной часа, но решил не тратить свое время понапрасну и за два часа решил все задачи, некоторые из них разными способами и, дважды все проверив и сложив задачи с моими решениями в номерной конверт, сказал:

— Я закончила.

Комиссия тут же приступила к проверке. Школьная журналистка встала напротив комиссии и шепотом сказала для тех, кто смотрел ее репортаж:

— Сейчас все решится!

Само собой никаких сюрпризов не случилось, 40 баллов.

— Кайа, молодчина! — сказала мне, после проверки, учитель математики, та самая, что оштрафовала меня ранее на пять баллов.

За тем я принял поздравления от многих других присутствующих здесь людей. А как же! Я ведь единственный из Пансиона набрал 40 баллов. Ближайшие три участницы набрали лишь по 36.

Я подошел к Директриссе, на лицо которой вернулся нормальный цвет, и сказал:

— Если я более тут не нужна, то я, с вашего разрешения, пойду. Мне еще нужно готовиться к олимпиаде по физике.

— Да-да, иди, — отпустила меня она, а через секунду, вспомнив о том, что есть кое-что еще, позвала меня:

— Кайа, подожди секунду, у Татьяны, — она кивнула на Главу Совета Старшеклассниц, — есть что-то, что она хочет тебе сказать.

Я сделал несколько шагов и встал напротив этой Татьяны.

Судя по выражению ее лица, я был, примерно, предпоследним на свете человеком, с которым бы ей, сейчас, хотелось поговорить, но взяв себя в руки, она бесстрастно сказала:

— Извини, что сомневалась в тебе и твоих знаниях, была неправа, но моя должность обязывает меня прикладывать все силы к тому, чтобы в школе все было согласно правилам и не творилась всякая несправедливость.

— Я принимаю твои извинения — ответил той я.

Эта Татьяна испытывала ко мне личную неприязнь — совершенно точно. И вряд ли она вообще хоть как-то связана с результатами этой Олимпиады.

Солнечный луч упал на ее значок, и лисица сверкнула на меня своими зелеными глазками — полудрагоценными камушками.

У меня зачесались ладошки.

Выходя из аудитории, я услышал голос главной чиновницы, которая обращалась, по всей видимости, к Директриссе:

— Кажется, что программа математической подготовки детей в ваших классах для «одаренных», оставляет желать лучшего, раз…

Я вышел из аудитории, не услышав фразу до конца. Но, очень похоже, что битва чиновницы и Директриссы, была далека от завершения. Впрочем, мне все равно — это не мое дело.

Победа на мероприятии стала катализатором целой серии различных событий, проявившихся, как почти сразу, так и со временем.

Проверив свой баланс, обнаружил, что вместо положенной мне за победу тысячи очков, мне «капнуло» две тысячи, хотя с Директриссой мы об удвоении призовых не договаривались, но та, видимо на радостях от того, что ее не «выкинут на мороз», расщедрилась и распорядилась накинуть мне «икс два» очков. Хотя, с другой стороны, я же дважды олимпиаду «прошел», так что все логично.

И раз уж у меня столько свободных очков, почему бы мне не сделать широкий жест, еще сильнее закрепив за собой репутацию богатой и щедрой принцесски? В чатике своего «особого класса», где и без того стоял веселый гомон из-за того, что их одноклассница оказалась лучше «одаренных», я оставил сообщение:

Филатова Кайа: Девчата! В воскресение угощаю всех барбекю!

После чего, чат потонул в сообщениях радости и всеобщего одобрения от тех, кто сейчас не был на дополнительных занятиях и хоздеятельности.

Тем же вечером. Сижу за ноутбуком, пытаюсь изобразить галстук в графическом редакторе. Все размеры и то, как и что надо было шить — мне было прекрасно известны. Но! Изобразить это «на бумаге», у меня никак не выходило. Внезапно выяснилось, что для такой несложной, казалось бы, работы — требуется немалое умение и опыт.

— Блин! Легче сказать было, чем сделать! — сказала Кайа, потянувшись в кресле.

В этот момент подошла Оксана.

— Кайа, — сказала она, — можно тебя побеспокоить?

— Да, — ответил ей, — ты что-то хотела?

Она, со смущенным видом присела на мою кровать. Она выглядела очень милой, в своем «домашнем». Чуть-чуть пухленькая и смущающаяся. Видимо, у нее ко мне была какая-то просьба, а я ни разу, за то время, что тут нахожусь, не слышал, чтобы она кого-то о чем-то просила.

— У меня к тебе есть просьба, — подтвердила мои догадки она, потупив взгляд, — помоги мне, пожалуйста, с математикой! Она мне плохо дается, хотя я и очень стараюсь! Очень хочется закончить Пансион с хорошими отметками или в дальнейшем на хорошую работу и приличную заработную плату я могу не рассчитывать!

Сказала она и «повесила нос».

— Не хочу, как моя матушка, жить потом с каким-нибудь гадом, только потому, что тот, в отличии от меня, прилично зарабатывает!

Какой у этого ребенка прагматичный взгляд на вещи. Впрочем, не удивительно, с учетом того, что жизнь ее была не сахар.

Она и впрямь тратила почти все свое свободное, от хоздеятельности время, на уроки. Целеустремленная девочка, да. Но у меня у самого времени мало, а то, что я должен был освоить — того было много. По этому, я ответил так:

— Оксан, не обещаю, что буду помогать тебе с математикой ежедневно, у меня, в конце-концов, тоже немало занятий, которым я должна посвящать свое время. Но, свободную минутку я, пожалуй, уделю тебе. Хорошо?

Она быстро закивала.

— Большое тебе спасибо. Я, честно говоря, думала, что откажешь, — «просияв», ответила та.

Она заглянула в мой ноутбук и спросила с интересом:

— А чем ты занята?

— А, — махнул рукой я, — хочу сменить галстук, но нарисовать, для того, чтобы его пошили — не получается никак.

— А разве тебе позволят изменить уставную форму? — с сомнением спросила Оксана.

— Директрисса обещала.

— Подожди секунду, — сказала она, — я знаю, кто тебе может помочь.

После этого, она взяла свой видеофон и кому-то позвонила. И спустя минут семь-восемь, в нашу комнату вошла, одетая в шикарный пеньюар бежевого цвета, довольно взрослая девушка, похоже, что из выпускного класса, если не второгодница, конечно. С очень запоминающейся, модной прической.

Оксана быстро подошла к ней, после чего они о чем-то зашептались, а затем обе подошли ко мне.

— Это Света, — представила Оксану пришедшую, — она из двенадцатого класса, лучшая среди всех «особых» в кройке, шитье и моделировании одежды.

— Здравствуйте, Кайа Николаевна, — очень вежливо поздоровалась со мной та.

— И тебе привет, — ответил я, — давай без формальностей, просто по имени, тем более, ты меня старше.

— Ладно, — уже более уверенно ответила та и улыбнулась, — Оксана говорила, что тебе требуется моя помощь… чем я могу тебе помочь?

— Видишь ли, в чем дело, — начал я, окинув взглядом ее фигуру, отдельные, весьма выдающиеся, части которой, ее пеньюар подчеркивал ну просто прекрасно, — я придумала свою собственную модель галстука и хочу, чтобы мне его пошили. Но у меня не получается нарисовать виртуальную модель для закройщиков, то есть, все формы и размеры, — я постучал по голове, — у меня тут, а вот визуализировать модель … увы и ах!

Я развел руками.

— Ну если ты знаешь, формы и размеры, то для меня не составит большого труда помочь тебя с этим, но… — она выразительно посмотрела на меня.

Я понимающе улыбнулся и ответил:

— Любая работа должна быть отплачена!

Чем вызвал ее ответную улыбку.

— Тебе нужна модель на бумаге или виртуальная?

— Виртуальная, — ответил я.

— Хорошо, минутку подожди, я сбегаю за своим планшетом.

Когда она вернулась и подключала, в беспроводном режиме, свой планшет к моему ноуту, то дела с галстуком резко пошли на лад.

Света очень споро, слушая мои указания и пожелания, сделала виртуальную модель галстука, со всем тем, что могло потребоваться для закройщика, после чего спросила:

— Хочешь, чтобы я его для тебя сшила?

— У тебя есть синий шелк? — спросил ее я.

Она отрицательно покачала головой.

— Жаль, — честно ответил я, — тогда будет быстрее мне обратиться в компанию, что обслуживает мою Семью.

Я не удержался и спросил:

— А ты сама сшила свой пеньюар?

— Да! — с гордостью ответила та, — нравится?

— Шикарно! И ты в нем выглядишь шикарно! — честно сказал я.

— Спасибо, — смутившись, ответила она.

— Есть еще кое-что, с чем ты мне, возможно, сможешь помочь, — сказал я, — нужна виртуальная модель кокарды.

— У тебя есть идея, как она должна выглядеть? — поинтересовалась Света.

— Само собой, — ответил я.

После чего, около часа, почти до отбоя, она рисовала советскую кокарду. Я решил обойтись простой красной звездой, с двуглавым орлом посредине, без обрамления в виде колосьев пшеницы.

После того, как все было завершено, и я получил два файла с моделями, — поблагодарил мастерицу словом и десятирублевой банкнотой, которая вызвала выражение полного довольства на ее симпатичной мордашке.

А после того, как та убыла восвояси, Оксана начала что-то бубнить на тему того, что я переплатил, по ее мнению более, чем вдвое. На что я только махнул рукой, мол, я остался очень доволен ее работой, пусть и мастерица останется очень довольной размером оплаты за свою работу.

Интересно, не поздно ли звонить в «службу снабжения»? — подумал я, посмотрев на часы, после чего набрал номер.

— Добрый вечер, Барышня, — ответил мне женский голос, — есть что-то, чем мы вам можем помочь?

— Да ответил я… — после чего изложил суть своих пожеланий и переслал два файла.

Галстуки, а их я заказал для себя две штуки, мне обещали прислать с курьером завтра же вечером. А вот с кокардой — придется еще день обождать.

В любом случае — работают они оперативно, хотя и неудивительно, что заказы от моей Семьи выполняются столь быстро.

Поблагодарив тетеньку из «службы снабжения» и попрощавшись, я разорвал соединение.

Потянулся в кресле. Мой взор привлекла Мари, вернувшаяся из душа. И я вспомнил, что хотел узнать, чем же так знаменит ее батюшка, раз уж Оксана сказала, что вряд ли найдется кто-то, кто выгонит Мари из Пансиона.

Так, посмотрим, Михайло Потап… В результате выяснилось:

Михайло Потап — жандарм. Это местная военная полиция. Сорвал попытку покушения на убийство членов Царской Семьи, получив при этом смертельное ранение. Награжден орденом «За заслуги» — высшей наградой, которой может удостоиться человек, находящийся на императорской службе. Единственный ребенок — дочь, Михайло Мари.

Теперь понятно, почему Мари отсюда никто не «попросит».

Разобравшись с этим вопросом, развернулся в кресле и спросил Оксану:

— Оксан, я заметила на лацкане пиджачка Главы Совета Старшеклассниц значок, изображающий лису. Это что-то значит или просто украшение?

Мне ответила Яна, опередив Оксану:

— Этот значок, означает, что носящая его — член ордена «Огненной Лисицы». Тайное общество Пансиона, о котором всем известно.

— Постарайся не связываться с ними, — сказала Оксана, недовольно взглянув на Яну, — от них добра не жди.

— Могут доставить печали и неприятности? — спросил я.

— Там много оголтелых, — ответила Оксана, — в основном, офицерские дочки. Своя каста, которая связывает членов «Огненной Лисицы» и после выпуска из Пансиона. Помнишь ту, что в воскресение, на барбекю, угрожала тебе. Вот она одна из них.

Точно! Вот почему мне этот значок показался знакомым! У той милашки, что так яро была против моего нахождения в Пансионе, был такой же значок!

Кайа против ордена «Огненной Лисицы» — звучит как-то по «гаррипотеровски», смешно.

Однако реальность оказалась очень не смешной, в чем я лично убедился буквально на следующий же день, когда вернувшись в свою комнату, после занятий, работал за ноутбуком.

В комнату внезапно ворвалась толпа народа, во главе с Директриссой, а воспитанница «особых», которая была с ними, «тыкнула» в меня пальцем и возбужденно пробубнила:

— Я эту брошюру своими глазами видела вот у нее!

У меня зачесались ладошки.

Глава 15

— Я эту брошюру своими глазами видела вот у нее! — пробубнила девочка в форме «особых», ткнув в меня пальцем, очень юная на вид, в «особые классы» набирали с двенадцати лет, так что, скорее всего, ей и было двенадцать.

От возбуждения она тряслась, как осиновый лист.

— Кайа! — грозно посмотрела на меня Директриса, цвет лица которой стал опасно лиловым, что неудивительно, мимо нее, фигурально выражаясь, только-только «просвистела пуля», а теперь снова треш какой-то, — признавайся! Она правду говорит? Хранишь запрещенную литературу? Если признаешься сама — наказание будет мягче, даю слово!

Ага, чистосердечное признание облегчает совесть, но увеличивает срок. Сейчас! Даже, если бы хранил «запрещенку» — ни за что бы не сознался.

— Вера Степановна, — обратился я к Директрисе, оставаясь внешне полностью спокойным, — ничего запрещенного у меня нет и никогда не было! Так что «сестре», — я указал подбородком на мелкую негодницу, от чего у той подкосились ножки, — или показалось.

— Или, — сделал я театральную паузу, надменно посмотрев на негодницу, — она злонамеренно клевещет на меня. Или одно или другое.

— Не правда! Не правда! Не правда! — запричитала, хныкая та, — я видела «это» своими глазами! У нее в руках!

— Так ладно, — сказала Директриса, — раз одна говорит одно, а другая — другое, придется провести обыск. Кайа, у тебя, я надеюсь, нет возражений? — задала она риторический вопрос.

— Ради Бога, делайте что хотите, — пожал плечами я.

— Приступайте! — приказала Директриса.

Я встал со своего кресла и отошел в сторонку, включив камеру видеофона — снимая все происходящее, а два воспитателя, что молча стояли позади нее — принялись за дело.

— Где твоя сумка? — спросила одна из них.

Я рукой указал на сумку, что лежала под моим рабочим столом.

Воспитатель подняла ее, положив на стол, после чего аккуратно вытащила из нее все вещи, сложив их также на столе.

Осмотрев все вещи, что были вынуты и саму сумку, проверяющая, убедившись в отсутствии чего-либо запрещенного, повернула голову к Директрисе и сказала:

— Тут ничего.

В то же время, ее напарница, осматривала мои полки в шкафу, так же достав с них все вещи и сложив их на моей кровати.

— Тут тоже ничего.

— Какой из чемоданов твой? — задала воспитатель мне риторический вопрос, ибо было совершенно очевидно, что чемодан из крокодиловой кожи или какого-то иного, подобного ему гада, здесь мог принадлежать только мне.

Я указал на него, после чего та приступила к его аккуратному потрошению.

— Открой, пожалуйста, свою тумбочку, — обратилась ко мне другая.

Вместо требуемого действия, я просто передал ей ключ.

Поскольку из ценных вещей у меня были только видеофон, который я всегда держал при себе, вэм — стоящий в данным момент на столе, да конверт с деньгами, то открыв мою тумбочку, на нее были выложены лишь «зарядка» от видеофона, да конверт. В который, естественно, также сунули свой нос, на всякий случай.

— Тут нигде ничего нет, — констатировала факт одна из проверяющих воспитателей.

— Проверьте ее кровать, — приказала Директриса.

— Кайа, ты можешь убрать на место свои вещи, — сказала мне воспитатель.

— Это ваше требование или просьба? — уточнил я.

— Просьба, конечно, — за нее ответила Директриса.

— В таком случае, я отказываю вам в вашей просьбе, — был мой ответ воспитателю, — я вам не Прислужница и даже не домработница. Раз вы все вытащили — будьте так любезны, уберите все на место. Аккуратно, само собой! Как говорится, любишь кататься — люби и саночки возить!

Мой ответ сильно возмутил представителей администрации и воспитателей, последние с явным негодованием посмотрели на меня. Что меня совсем не тронуло. Я, как стоял с безмятежным выражением лица, так и продолжил стоять. Роль необходимо отыграть до конца.

После того, как мои вещи были аккуратно сложены на место, с кровати сначала сняли покрывало. Затем взялись за подушку, сняв с нее наволочку и ощупав. После чего, тоже самое проделали с одеялом.

Не найдя ничего криминального и там — подняли матрац, и вот на этом моменте, я, про себя, само собой, выругался:

— Бляха-муха! Кажется, они искали вот это вот!

На деревянном основании кровати лежал какой-то журнальчик, на обложке которого стояли, держась за руки, мужчина и женщина. Как, блин, «рабочий и колхозница»!

Назывался журнальчик: «Маякъ».

Я отдал должное своему самоконтролю, не побледнев и не изменившись в лице, а все так же бесстрастно взирал на происходящее и записывал все на камеру видеофона.

Взглянул на Директрису. Лицо той, сменив несколько оттенков, стало мертвенно бледным, я услышал, как кто-то испуганно прошептал:

— Диссидентская литература.

— Боже мой… — начала было причитать Директриса.

— Вера Степановна, — не очень-то вежливо перебил я ее, — это не мое!

Одна из воспитателей хотела было взять журнал, но отдернула руку, услышав мой приказной тон:

— Стойте! На журнале должны были остаться отпечатки пальцев его хозяйки!

Я взглянул на негодницу, та не обратила никакого внимание на мои слова, про отпечатки пальцев, на ее лице было выражение триумфа.

Директриса, держась за лоб, присела на соседнюю кровать.

— Что я вам говорила! — радостно сказала негодница. — Я видела ее с этой брошюрой!

Я свирепо на нее посмотрел, поинтересовавшись:

— И где же ты меня, позволь спросить, видела с этим журнальчиком?

Та, чуть запнувшись, ответила:

— Я видела тебя с «этим» в туалете!

Пфф! — фыркнул я.

— По твоему выходит, что я, стало быть, решила почитать, сидя в туалете. И когда выбирала чтиво, то подумала, дай-ка возьму с собой, вместо надоевшего любовного романа, что-нибудь этакое! Из «запрещенки». За что можно «в легкую» отправиться на каторгу. Ну, а что? Все же такое читают сидя на унитазе, да?! Мне слегка досадно от того, что ты «сестра» считаешь, будто я законченная дура!

Некоторые из присутствующих, несмотря на неприятность всей этой ситуации, хмыкнули, представив подобное.

— Это уже не говоря о том, откуда такой ребенок как ты, могла знать, как называется и выглядит запрещенная законом литература?

Вот лично я, к примеру, из всей «запрещенки» узнаю, наверное, только Майн Кампф. Если она запрещена, конечно. И то, лишь потому, что это сильно «распиаренная» книга. А аудитория всей остальной «запрещенки» — экстремисты, террористы, да различные сектанты.

Короче говоря, обычный рядовой обыватель, о подобной литературе знать не знает. И это при той степени «либерализации» информационного поля, что была в мире моей прошлой жизни.

А Российская Империя здешнего образца в этом плане отличается кардинально. Местное начальство, похоже, взяло курс на построение «счастливого общества». Так что в местных новостях, никаких «прекрасных историй» про грабежи, убийства, изнасилования и прочее, вы не найдете.

Как и про различные стачки и забастовки. При довольно высокой «либерализации» «рынка» в Империи, политика — это табу для рядового поданного Государя-Императора, так что, тутошний «Гуголь» ничего про запрещенную политическую литературу вам не расскажет.

Да и возраст негодницы — не тот, чтобы интересоваться данной тематикой.

А раз так, то она могла узнать про этот журнальчик, только от того, кто ей его дал. А тот, кто его дал — очень хорошо знал, что делает. Топили меня практически гарантированно. Да и как-то не похоже это на типичную школьную подставу. Раз это школа для девочек, то я бы не удивился, если бы мне, к примеру, подкинули «фалоимитатор». Или журнальчик какой, с голыми мальчиками. Или с девочками.

Ладно, размышлять, в данный момент об этом бессмысленно.

Негодница хотела что-то ответить, но я ее перебил, не дав сказать.

— Это был риторический вопрос. Это не важно. Важно другое, кто является хозяином журнала и кто хотел меня подставить?

— Я уверенна, — продолжил я, не дав никому рта открыть, — что эта вещь не принадлежит никому из моих соседок по комнате, а раз так…

Я улыбнулся и посмотрел на негодницу, сказав:

— То эту вещь подкинули мне сегодня, скорее всего. А раз у нас все коридоры просматриваются камерами, — я сделал небольшую паузу, — то тот, из посторонних, кто входил в нашу комнату — и есть владелец журнала.

Негодница от моих слов смертельно побледнела.

— Очень разумная мысль, — сказала Директриса, после чего набрала чей-то номер на своем видеофоне:

— Да, это я, — сказала она своему собеседнику на том конце «провода», — мне нужны записи с камер. Из третьего корпуса, на которых видно пятнадцатую комнату.

— Да, прямо сейчас. Принеси их в пятнадцатую.

Минут двадцать спустя. Директор сидит в моем кресле, за моим столом и на моем вэме смотрит записи с камеры наблюдения, которые, только что, были принесены.

С самого утра и до окончания занятий, обстановка около моей комнаты оставалась спокойной. Затем, вернулись обитательницы комнаты. Сначала мы, ученицы 8 класса, а чуть позже явилась и Мари. Затем девочки ушли на хозработы.

И тут камера показала, как выхожу из комнаты я и направляюсь в сторону туалета.

А после, дождавшись, когда я скроюсь из вида, перед дверью в комнату возникла еще одна, посторонняя, воспитанница.

Мелкая негодница!

Я кинул на нее взгляд, она следила за происходящим на экране, сильно прикусив губу.

Негодница постучала в дверь, после чего открыла ее и, убедившись в том, что никого в комнате нет, торопливо достала что-то, что она прятала под одеждой, к сожалению, ракурс не позволял увидеть, что именно. А затем, юркнула внутрь, и спустя секунд 15–20, вышла и торопливо ушла.

— Так, — сказала, откинувшись на спинку моего кресла Директриса, — так!

В комнате воцарилась полнейшая тишина, негодница смотрела в пол, вцепившись в свои брюки.

— Ольга, — сказала она Главному Воспитателю. — Кайа и ты.

Она «пригвоздила» взглядом негодницу.

— Остальные, пожалуйста, покиньте помещение. И никому ни слова о происходящем, ясно?!

— Да, — хором ответили тут присутствующие воспитатели и представители администрации Пансиона, после чего вышли.

Далее между Директрисой и негодницей случился напряженный диалог, если сократить его до пары предложений, то было так:

— Скажи мне, — спросила Директриса, — кто надоумил тебя подложить эту вещь в кровать Кайи?

— Никто! — отвечала она.

Негодница упорно молчала, у нее даже выражение лица стало весьма решительным. Если ничего не предпринять, то она не сознается.

— Вера Степановна, — прервал я ее, — скажите, пожалуйста, что ей грозит за подобную выходку?

— Что-что, — недовольно ответила та, — порка перед строем и исключение, с черной меткой, из Пансиона.

— Всего-то? — удивленно спросил я, после чего сел рядышком с негодницей и улыбнулся ей, от чего та сглотнула, попытавшись отсесть от меня, чего я не позволил, приобняв ее за плечи, — как тебя зовут?

Та исподлобья посмотрела на меня, но ответила:

— Аня.

— Так вот Аня, ты думаешь, что если будешь молчать и не расскажешь об организаторах этой «диверсии», то отделаешься лишь поркой с исключением?

Та ничего не ответила, она, похоже, очень боялась, что если проговорится, то последствия для нее будут гораздо хуже, чем вышеозвученные. Скорее всего, прежде чем отправить «на дело» ее припугнули.

— Нет, — покачал я головой, — все будет гораздо, гораздо хуже для тебя. И для твоих родных и близких.

Негодница от моих слов аж подпрыгнула.

Директриса смотрела, но не вмешивалась, она была очень зла.

— Скажи мне, — продолжил я, — ты знаешь, кто я такая и из какой я Семьи?

— Да, — шепотом ответила та.

— Очень хорошо, потому, что если мы сейчас не узнаем от тебя, кто стоит за этим преступлением, то… Ты любишь своих папу, с мамой?

— Они тут совершенно не при чем! — встрепенулась, как испуганная птичка, та.

— Правда? — улыбнулся я и погладил ее по голове, — это твои родители передали тебе этот журнал и попросили тебя подставить меня!

— Нет! — вскрикнула она, — это не правда.

Я пожал плечами и продолжил.

— Когда я расскажу о произошедшем своей Семье, то будь уверенна, твоих родителей бросят в тюрьму. А затем отправят на каторгу.

Мелкая негодница более не смогла сдерживаться и начала реветь.

— Возможно, — продолжил я усиливать накал страстей, — перед этим, их даже будут пытать…

— Кайа! Что ты такое говоришь? — с ужасом прервала меня Директриса, — какие еще пытки???

— Вера Степановна, — повернул свою голову к ней я и с деланным безразличием спросил, — знаете ли вы, сколько всякого-разного предприятия моей семьи поставляют в Армию? Вы думаете, что моя Семья будет просто сидеть в сторонке, сложа руки, когда одного из ее членов обвиняют чуть ли не в мятеже против действующей власти? Конечно нет! Подобное может запросто обрушить все дела Семьи! Готовы ли вы что-то серьезное поставить на то, что ее родители смогут выйти сухими из воды?

— Ну… — ответила она.

— Вот именно! — ответил я.

Негодница уже рыдала.

— Но для тебя есть и другой путь, — я улыбнулся ей и снова слегка приобнял, она не вырывалась, — простое исключение «по собственному желанию» из Пансиона. Никакой публичной порки! Я попрошу за тебя Веру Степановну. Никакой черной метки, которая перечеркнет все твое будущее. И самое главное! Никакой каторги и пыток для твоих папы и мамы!

Та с надеждой взглянула на меня.

— Тебе-то всего надо рассказать, кто тебя попросил совершить этот гнусный поступок.

Когда она это услышала, надежда которая появилась было в ее глазах — исчезла. Она снова опустила взор в пол, ничего не ответив.

Да чем же таким испугали или что пообещали такого, что она, даже в такой ситуации не хочет сказать имя организатора?

Ладно, попробуем пойти другим путем.

— Скажи, что тебе пообещали за это дело? — спросил я.

Помолчав, она ответила.

— Мне пообещали, что если я все сделаю, то меня переведут в обычные классы и… — на этом моменте она прекратила «колоться» и замолчала.

— Кто мог тебе такое пообещать? — удивленно спросила Директриса.

— Тебя обманули, — сказал я, — никто, даже мадам Директриса, не сможет просто так перевести тебя из «особых», в обычные классы. Мы фактически учимся в другой школе, а для поступления в обычные классы тебе нужно сдать экзамены. Другого пути нет. Даже я, победив на школьной математической олимпиаде, не могу, не сдав соответствующие экзамены, попасть в те классы.

Я пожал плечами.

— Тебя обманули, воспользовавшись твоей наивностью, — продолжил я, — тебе сказали положить журнал под мой матрац?

Она задумалась, а потом, отрицательно помотала головой.

— Мне сказали, чтобы я положила брошюру в твою сумку, когда ты будешь в туалете. И чтобы я трогала ее платочком, не оставляя своих отпечатков пальцев. Но у меня этого не получилось, ты нигде не оставляла свою сумку без присмотра…

Она замолчала, уставившись на пол.

У меня по позвоночнику пробежал электрический заряд. Если бы негодница следовала инструкциям, то моя песенка была бы спета. Хрен бы я отмазался! Не хочу даже думать, чтобы было бы, когда моя Семейка узнала, что у меня нашли подобное.

Я мысленно возблагодарил свою паранойю, из-за которой я вне дома никогда не оставлял свой дипломат без присмотра, я всегда опасался того, что у меня постараются либо что-нибудь в нем найти, либо что-нибудь в него подкинуть. Кто же знал, что эта привычка так сильно поможет мне в следующей жизни?

Мне крайне повезло, что у негодницы свербило в заднице от желания попасть в обычные классы и когда ей надоело пытаться подловить момент для того, чтобы подложить журнальчик в сумку, она решила пойти более простым путем. Просто положить эту хреновину под мой матрас, не подумав о том, что из-за этого ее тут же вычислят.

Борис, только не нанимай на это дело идиотов! — вспомнилась мне цитата из фильма «Большой куш».

Хороший по задумке план был испорчен глупым и недалеким исполнителем. Хотя, использовать в подобном деле двенадцатилетнего ребенка — это тоже не от большого ума, как мне кажется.

Как говорится, если хочешь, чтобы все было сделано хорошо — сделай это сам.

Ну а тут, решили загрести жар чужими руками и вышло, так как вышло.

Я посмотрел на Директрису, та просто сидела, о чем-то размышляя, а затем на негодницу.

— Ладно, — сказал ей я, — я сейчас сообщу обо всем произошедшем своей Семье, а ты, раз не хочешь признаваться в том, кто тебя подослал, «набери» папу с мамой. Попрощайся с ними, а то еще неизвестно, когда тебе придется их увидеть.

И тут ее «прорвало». Она, зарыдав, вцепилась в мою руку, в которой я держал видеофон и запричитала:

— Не надо, пожалуйста! Я все расскажу! Оставь в покое маму с папой!

— Я слушаю, — ответил ей.

Она все рассказала. С ее слов выходило, что журнал ей передала одна из Воспитанниц обычных классов, ее имя мне было незнакомо, но Главный Воспитатель сказала, что это одна из учениц одиннадцатого «обычного» класса. Скорее всего, это тоже просто одно «из звеньев».

— Когда тебе дали этот журнал?

— В этот понедельник, — ответила негодница, выпирая слезы.

В понедельник, значит. На следующий день после единственного выходного, на который можно взять увольнительную.

А стало быть, этот журнал, вероятнее всего, именно в воскресение и попал в Пансион.

То есть получается, что Олимпиада и ее результаты не причем.

«Огненная Лисица»? Главный подозреваемый, но за всем этим, скорее всего, стоит кто-то, гораздо взрослее Воспитанниц, так что и этот «орден» также просто инструмент в чьих-то руках. Но в чьих именно, я сейчас не узнаю, конечно, — недостаточно информации. А стало быть, оставим это на потом. Сейчас самое время заняться той, другой воспитанницей, ответственной за это.

— Вера Степановна, — сказал я Директрисе, — раз теперь мы знаем имя виновника…

Я не договорил, Директрис меня перебила.

— Ольга, — обратилась она к Старшему Воспитателю и показала рукой на негодницу, — отведи воспитанницу, в ее комнату. С этого дня она отстраняется от занятий. Свяжись с ее родными, пускай приедут забрать ее.

Когда они ушли, Директриса, тяжело вздохнув, ответила уже мне:

— Нет никакого виновника, Кайа. Потому, что ничего не было. Доказать ничего не выйдет, эта воспитанница будет все отрицать. Нет никаких существенных доказательств против нее. Только слово одной воспитанницы против слова другой. Это позиция Администрации в моем лице. Если тебя мое решение не устраивает, что ж, ты вольна так же покинуть наше заведение.

— Вера Степановна! — с возмущением ответил я. — Если оставить это безнаказанным, то у меня раз в неделю будут находить «запрещенку». Быть может вам и не известно, но из-за этого происшествия оказалась под угрозой моя жизнь! Меня, можно сказать, едва не убили! А вы предлагаете просто «забыть»?

— Кайа, — ответила та, — я прекрасно осведомлена о твоей ситуации. И знаю, в какой ты опасности оказалась. И по этому, я тебе говорю — не надо раздувать дело, которое еще Бог знает чем может закончится. В том числе для тебя. А я, практически гарантированно лишусь своего поста. Ты же сообщишь обо всем произошедшем своей Семье, а они уже, как ты абсолютно верно говорила, позаботятся о том, чтобы все причастные к этой истории искренне пожалели о том, что связали с вами. На этом все!

Она ушла. А я сел в кресле, откинувшись на спинку, после чего посмотрел на экран видеофона и вызвал контакт: «Бабушка».

— Привет, Бабуль! — поздоровался я, — как твои дела? Ты мне говорила, чтобы я сразу сообщала, если вдруг что-то произойдет. Так вот, кое-что произошло…

Мы разговаривали около двадцати минут, в конце разговора бабушка сказала:

— Забудь об этом, тебя более это не касается, Директриса тебе правильно сказала, не надо поднимать волну.

— Хорошо, — ответил той я и, попрощавшись, «положил трубку».

Про олимпиаду я пока рассказывать не стал. Хорошего — понемножку.

А потом пришли девчонки, которым уже доложили, что в нашей комнате творилось что-то подозрительное и что сюда приходила Директриса. Само собой, меня замучили вопросами, на которые я отвечал одинаково:

— Ничего не было, если не верите — обратитесь к Директрисе!

А вечером мне позвонили с КПП и сообщили, что меня ждет курьер.

Курьером этим оказалась женщина лет 25. Одна из сотрудниц ателье, что обшивает нашу Семью.

Вежливо со мной поздоровавшись, она передала мне симпатичный небольшой пакетик, в который был упакован мой заказ.

— Большое спасибо, — сказал ей я, принимая от нее пакетик, еле сдерживаясь, чтобы не распотрошить его прямо тут же, при ней. Но нельзя, не солидно!

— Хозяйка просила, если это, конечно, возможно, получить виртуальные изображения этого аксессуара, завязанного по вашей мысли, — она мне улыбнулась, озвучив просьбу хозяйки ателье.

— Без проблем, куда их отослать? — поинтересовался я.

— На тот же контакт, где вы делаете заказ, с пометкой «для ателье»… если возможно.

— Пришлю, — пообещал я и, попрощавшись, вернулся обратно «в нумера».

— Что это? Что это? — коршуном налетела на меня любопытная Яна, увидев в моих руках пакетик.

— Галстуки, — ответил я.

— Те самые, что ты вчера со Светкой рисовала? — спросила Оксана, развернувшись в своем кресле.

— Да!

Я вытащил галстуки на свет божий. Два великолепных темно-синих шелковых галстука! Все как я хотел. Даже не верится, что получилось так здорово! Точная копия моей любимой модели.

Я быстро, ибо мастерство не пропьешь, завязал галстук, после чего, надел рубашку, модель которой, из-за воротника-стойки, не самым лучшим образом подходила к моему галстуку. Но это мелочи.

После этого я подошел к зеркалу и начал себя разглядывать, какое при этом я ощутил блаженство — словами не передать! Сегодняшние невзгоды отошли на второй план.

Я попросил Оксану сфоткать меня на камеру моего видеофона, после чего, диковинку примерили все, включая Мари, девчонки.

Всем «моя» модель галстука пришлась по вкусу. Ну да, этакая диковинка. Я сфоткал всех, кто мерил галстук и с их разрешение отправил, снабдив сообщением: «для ателье», виртуальные файлы абоненту «служба снабжения».

Тем же вечером кто-то во внутришкольной сети пустил слух о том, что одна из учениц обычных классов, с именем и фамилией, подбила одну из «особых» подложить мне запрещенный предмет, какой именно распустившая этот слух не уточнила, отметив, что это было что-то «ну очень серьезное».

Не смотря на общую нелюбовь «обычных» к «особым» вообще и ко мне в частности, этот инцидент решительно осудило подавляющее количество учениц.

Зачинщице был объявлен бойкот, а также появилась петиция к администрации школы, с просьбой исключить из Пансиона эту особу.

А мелкую негодницу, выставили из комнаты, с вещами, ее соседки, с молчаливого одобрения, в виде бездействия, воспитателей. Так что родителей, которые должны были ее забрать отсюда, она тихонечко дожидалась «проживая» в общем холле.

Так вот и закончился этот день.

Глава 16

Первую половину следующего дня я имел вид совы, с картинки: «с добрым утром!», из-за того, что полночи просидел за учебниками по программированию. Удивительный факт, но учился я как-то уж очень легко и быстро, что странно, ибо в своей прошлой жизни я испытал не мало боли, осваивая C++, Delphi и прочее. Сейчас же, мой мозг впитывал знания, как сухая губка, а трудностей с усвоением того или иного материала, не было вообще никаких.

Не знаю, способствовало ли этому то, что у меня тело и мозг — подростка или на это положительно повлиял мой прежний опыт обучения. Или и то и другое. Не важно. Важно то, что обучался я с какой-то, прямо скажем, пугающей скоростью.

Что касается учебы в Пансионе, то методисты, отвечающие за учебную программу, посчитали углубленный курс «Информатики», включающий в себя что-то более, чем просто основы программирования, для «обычных» и «особых» классов — излишним, по всей видимости, решив, что те, кому эта тематика будет близка и интересна, будут изучать ее в специализированном высшем учебном заведении.

Вследствие чего, на уроках посвященных информатике, нас учили быть, в основном, простыми пользователями. Так что в практическом плане для меня они были бесполезны.

Что касается «одаренных» классов, то там, вероятнее всего, ситуация была иной, но меня это не касалось.

Хотя соответствующая школьная олимпиада по этой теме имелась, но на нее, по ряду причин, я записываться не стал. Во-первых, я все-таки только начинающих «тутошний погромист», а во-вторых, мне не захотелось, на интуитивном уровне, раскрывать, в данный момент, свой интерес к этой тематике, для посторонних мне людей.

После школы, перед хозработами, Яна поинтересовалась у меня, в каком платье я пойду на бал.

— Что за бал? — спросил я.

— Летний бал, — удивленно ответила та, — только не говори мне, что не слышала про него.

Пожав плечами, ответил:

— Нет, не слышала. А когда он будет?

— Через неделю, в воскресение! К нам приедут парни из авиационного училища! Так что будет отличная возможность подцепить какого-нибудь красавчика! Тем более, что в авиации и платят отлично, так что вариант очень даже…

— Я не заинтересована в романтических отношениях, — ответил я.

— Ты решила вообще не ходить? — удивленно спросила та.

Я подумал и ответил:

— Пойду, — хоть и не в той роли, в которой мне бы туда пойти хотелось, но на балах мне еще бывать не доводилось, а раз так, то почему бы и не сходить?

— Так в каком платье ты пойдешь? В том, что за очки можно взять в Пансионе? — поинтересовалась Яна.

— Нет, — ответил я, подумав немного, зачем мне Кайю обряжать на подобное мероприятие во что-то, в чем будет минимум половина всех учащихся Пансиона, для той роли, что я отыгрываю в Пансионе, такое не пойдет, — мне привезут что-нибудь из модных готовых моделей.

— Как это «привезут что-нибудь»? Ты что, сама выбирать не будешь?

— Неа, — ответил я, — что бы мне ни привезли, оно в любом случае будет модным и подходящим мне по размерам.

— Блинский блин! — негромко воскликнула Яна, — если бы я тебя не видела голой своими собственными глазами, то решила бы, что ты парень, маскирующийся под девчонку!

— Учиться надо, Яна, учиться! — ответил той я, с улыбкой, — а не тратить время на шмотки. Ученье свет!

Пфф — фыркнула та и умчалась на хозработы.

Я откинулся на спинку кресла, смотря той вслед, и слегка покрутился на нем.

Кажется, я все больше погружаюсь в пучину школьной жизни. Сегодня на уроке английского, меня назначили встречать английскую делегацию, что приедет в будущем году из тамошней школы для девочек, перенимать опыт нашего Пансиона и делится своими наработками в области педагогического процесса.

По этой причине, в добровольно-принудительном порядке, из личного состава «английского» класса нашего Пансиона, был сформирован «взвод», в составе десяти человек, для встречи «уважаемой делегации», в который из «восьмерок» были отобраны две девочки.

Я и милаха-соседка моя по парте.

Внезапно выяснилось, что с английским у нее как минимум не хуже, чем у меня, ибо до десяти лет включительно, почитай с самого рождения, она проживала в Соединенном Королевстве, будучи дочкой военного атташе нашей Империи.

Она же, кстати, на той же математической олимпиаде попала в пятерку лучших. Так что за милым личиком скрывается вполне себе незаурядный ум и крайне высокая работоспособность.

Кстати, о птичках. Об олимпиаде. Меня ожидает следующий этап — городская олимпиада, право на участие в которой, мне дала победа на олимпиаде школьной.

Для участия в городской Олимпиаде, собирается команда, которую специально готовят к участию, во вне учебное время.

Для попадания в эту команду, кандидат, то есть я, должна в нее записаться.

Что ж, пора идти записываться, не хватает только «пролететь» из-за того, что опоздал.

Чуть позже. Учебная часть. В помещении находилось несколько человек, из которых мне были знакомы пара учителей и одна ученица «обычных» классов, работающая тут, та самая, что записывала меня на школьные Олимпиады.

— Здравствуйте, — поздоровался я с присутствующими взрослыми, после чего, с воспитанницей. — Привет!

Та, одев очки, взглянула на меня и, узнав, помахала рукой:

— Привет! — ответила она мне, с улыбкой, — у тебя ко мне какое-то дело?

— Угадала, — сказал ей я, вернув улыбку, — я хотела бы записаться на городскую олимпиаду по математики.

Сообщив причину своего визита, я протянул ей свою Карточку Воспитанницы, та взяла ее, но затем вернула мне ее обратно, сказав:

— На мероприятия, которые проводятся за пределами Пансиона тебя может включить лишь Глава Совета Старшеклассниц, так что тебе надо зайти к ней.

— Кажется, ее зовут Татьяной, да? — уточнил я, — где ее найти?

— Ага, Таней ее зовут. Совет обитает в 112 комнате, это дальше по коридору.

— Поняла, спасибо, — поблагодарил ее и, попрощавшись, вышел из кабинета.

Комната Совета Старшеклассниц. Войдя — огляделся. Обстановку в комнате, похоже, пытались сделать «домашней» и приятной. Помимо рабочих парт с вэмами и шкафчика с какими-то документами, тут был диванчик, небольшой столик и пара кресел. На подоконнике, помимо большого количество горшков с растениями, стояла клетка с какой-то канарейкой, которая без перерыва что-то там себе щебетала.

— Всем привет, — поздоровался я с четырьмя девочками, что были в комнате.

— И тебе привет, — ответили мне безо всякой радости в голосе.

У двух из них на лацканах пиджачков красовалась гордая лисичка. Главы этой шайки, в комнате не оказалось.

— Ты к нам по какому-то делу? — спросила одна «с лисичкой».

— Угадала, — ответил я, — я хотела записаться на городскую олимпиаду. В учебной части мне сказали, что только Татьяна может мне с этим помочь.

— Ага, но она вышла, — ответила мне другая и указав мне на диванчик около стены, сказала, — она будет минут через десять, если хочешь, можешь тут подождать.

Что я и сделал. Я вежливо отказался от предложенного чая. Минут десять спустя пришла Глава. Увидев меня, она на секунду застыла, затем очнувшись, поздоровалась со мной и села за свой стол.

— Тань, — сказала одна из Совета, которая, по всей видимости, не состояла в «ордене», раз значка у нее не было. — Кайа пришла записаться на городскую математическую олимпиаду.

— Об этом не может быть и речи! — практически без раздумий ответила Глава.

В комнате повисла тишина.

— Не может быть и речи о моем участии в городской олимпиаде? — уточнил я.

— Именно.

— Почему это, позволь спросить? — откинулся на спинку я, закинув ногу на ногу, а мое лицо стало похоже на безмятежное утреннее озеро.

Та, потеребив указательным пальцем нижнюю губу, рассматривала меня. После чего спокойно ответила:

— Из-за твоей репутации, конечно. И из-за того, что ты поступила в Пансион, не имея на то оснований.

— Вам не надоело? — спросил я.

Та вопросительно подняла бровь. Глава Совета была весьма привлекательной и умеющей с достоинством держаться девушкой, которая, я уверен, разобьет в будущем не мало мужских сердец.

И все мои планы, похоже, прямо вот сейчас.

— Вчерашнее представление — это же ваших было, — я указал взглядом на «лисичку», — шаловливых рук дело?

— Нет, — ответила та, чуть склонив голову на бок, — это было твоих рук дело. Это устроили твои недоброжелатели, которых ты завела самолично. Но это, в то же время, одна из причин, почему я не позволю тебе представлять наш Пансион вне его стен. Из-за тебя, так или иначе, пострадали уже две воспитанницы напрямую и это, не говоря уже о тех, кто пострадал, участвуя в акции протестов против «нечестных результатов».

— Ты умная и целеустремленная, — продолжила она, — я признаю это. И раз, так или иначе, тебе удалось, пусть и не самым честным образом, оказаться одной из нас — спокойно и тихо, не доставляя никому проблем, учись. В Пансионе для этого созданы все условия.

И вновь повисла тишина. Остальные девочки сидели и слушали наш диалог, не вмешиваясь.

— Татьяна, — я попробовал «зайти» иначе, — для меня участие в государственных Олимпиадах и победа на них, вопрос, можно сказать, жизни и смерти. Ты так запросто готова, из-за своих убеждений поставить жизнь другого человека, в данном случае мою, под угрозу?

— Я так понимаю, что ты имеешь свою внутрисемейную ситуацию, из-за того инцидента в ванной? — она пожала плечами и на ее лице проявилось легкое презрение по отношению ко мне, — но это также дело твоих рук. Ваши внутрисемейные дрязги меня и никого другого в Пансионе, не касаются. А вот репутация остальных воспитанниц и Пансиона — это мое дело. И я сделаю все, что в моих силах и даже чуть больше, чтобы не допустить, дабы она пострадала. Для нас, воспитанниц, репутация в обществе — все. Потеряв ее, нам прямая дорога «в петлю», ибо никакого «светлого будущего», в таком случае, нам не видать. Думаешь, я стану ею рисковать из-за одного человека, из-за тебя? Нет! Не стану! Даже, если гипотетически, мое решение станет причиной твоей гибели, хотя я понятия не имею, как связанна твоя жизнь и городская Олимпиада по математике, то я возьму на душу такой грех, но защищу Пансион и будущее остальных его воспитанниц!

Молчание.

— Ясно, — ответил я.

— Не знаю, с чего ты решила, что победы на Олимпиадах как-то смогут тебе помочь, по-моему, это мягко говоря не так, но рекомендую тебе заняться чем-нибудь иным. В конце-концов, в твоих силах стать одной из лучших внутри школы, что само по себе великолепный результат, открывающий для тебя широкие возможности после выпуска из Пансиона. Если у тебя ко мне больше нет никаких дел, то… — она выразительно посмотрела на дверь.

Чуть позже. Гуляю по парковой зоне. «Вот тебе бабушка и Юрьев день!». «Лисички», ожидаемо, гадят в меру своих сил. Хотя, похоже, Глава сама свято верила в истинность своих слов, а не в то, что это, с ее стороны, просто мелкая пакость той, кто ей не нравится. Таких фанатичек переубедить очень непросто. То, что «орден», в целом, не имеет прямого отношения ко вчерашней подставе — скорее всего правда, судя по тому, как и с каким выражением лица она мне это сказала.

Ладненько, зайдем к ней «на днях», время пока еще есть, а сегодня… ну может «те дни» у нее сейчас, а в следующий раз она будет сговорчивее.

Раздался сигнал вызова на видеофоне, звонила одна из дежуривших на КПП учениц, сообщила, что ко мне курьер.

На КПП. Курьер, молодой парень, передал мне простую маленькую картонную коробочку, без каких-либо надписей или рисунков. Открыв которую — увидел звезду. За доставку — расписался, поблагодарив курьера, а коробочку сунул с сумку.

У себя в комнате. Сижу, держу в руках открытую коробочку. Вынув кокарду и небрежно бросив упаковку на стол, верчу Звезду в руках.

Получилось великолепно! Мне этот вариант понравился даже больше, чем оригинал. Хотя качество материалов и исполнения, само собой, у этого изделия было на порядок выше, чем у советского.

Повертев Звезду в руках, я прицепил ее на кепку, а так же надел галстук. Очень оригинально! Мне нравится!

А стало быть, пора навестить Директрису и получить от нее обещанное разрешение на ношение этих аксессуаров, хотя она оговорилась, что разрешит только в том случае, если они «не будут несуразными», а это можно трактовать и так и этак. Субъективно, в общем. С другой стороны, не может же мне не повезти дважды за день?

А заодно, может быть удастся получить разрешение на участие в городской Олимпиаде от самой Директрисы, минуя Главу Совета Старшеклассниц.

Сижу в кабинете Директрисы.

— Я тебя слушаю Кайа, у тебя ко мне какое-то дело?

— Да, Вера Степановна. Я пришла показать вам мои галстук с кокардой, дабы вы убедились, что они не «несуразны».

— Какие еще галстук с кокардой? — не поняла та.

— Мадам, — осторожно ответил я, — помните, вы мне обещали, что, если я отстою свои олимпиадные результаты, то вы мне разрешите носить собственного фасона галстук с кокардой?

— Правда? — удивилась та и задумалась, — ах да, действительно, было такое.

Она взяла в руки мой галстук, осмотрела его и так и этак. Затем, повертела в руках Звезду, после чего вздохнула тяжко и сказала:

— Звезда, конечно, интересная вышла у тебя, хотя я не понимаю, чем тебе не угодил галстук-бант? Но раз я тебе обещала — носи.

— Спасибо, — ответил я, — у меня к вам есть еще кое-то.

— Что? — сразу насторожилась Директриса.

После чего, я в двух словах пересказал ей наш разговор с Главой Совета Старшеклассниц и спросил:

— Нет ли другого способа попасть в состав участников?

Директриса откинулась на спинку своего кресла и ответила:

— Она упрямая. Ты, само собой, заслужила участие на городском этапе…

Она слегка постучала ладонью по столу и, цокнув, продолжила:

— Ты же знаешь, что у нас развито ученическое самоуправление?

Я кивнул.

— Это очень хорошая система, она позволяет привить Воспитанницам чувство ответственности и дает реальный опыт управления некоторыми процессами и коллективом. Но у этой системы, как и у любой другой, есть и свои недостатки. Например, как в данном случае. Я могу самолично разрешить тебе участвовать в олимпиадной команде, но делать этого не стану. Если я так сделаю, то, что называется, сломаю «о колено» устоявшуюся систему самоуправления, а этого я делать, не смотря на всю симпатию, что я к тебе испытываю, — не стану. Так что тебе придется самой постараться найти подход к Татьяне, если, конечно, ты так сильно заинтересована в участии.

— Я вас поняла, — ответил я, — спасибо за уделенное мне время. До свидания.

Вернувшись к себе в комнату, переоделся в спортивную форму и, взяв купальник, фен и полотенце, отправился в бассейн.

Я решил вплотную заняться физической формой моего нового тела, благо, что в Пансионе для этого были прекрасные условия.

Натягивая на себя в раздевалке женский купальник, я ощутил всю непередаваемо-неприятную гамму чувств и ощущений.

Никакими стилями плавания я не владею, так что мне пришлось обратится за помощью к инструктору, под чутким руководством которой, я устроил себе часок изнурительного заплыва, что крайне положительно сказалось на моем настроении. Приятное утомление от физических нагрузок развеяло мое плохое настроение.

Вечер того же дня.

Сижу в столовой, чаевничаю за ноутом. Посторонний шум, который создают иные воспитанницы, также присутствующие здесь — не мешает моей концентрации, даже наоборот, процесс учебы становится даже приятнее.

Внезапно что-то привлекло мое внимание. Оторвав взор от экрана, я осмотрел зал и заметил Главу Совета Старшеклассниц.

Та была не одна, с ней рядом, за столиком, сидела еще одна воспитанница, судя по форме — из «одаренных». На вид — взрослая девица, приятной внешности. Скорее всего из выпускного или одиннадцатого класса.

Немного поглядев на них, я перевел взгляд обратно на экран, а после, снова на этих двоих.

Эти двое не просто друзья! — к такому вот выводу я пришел практически подсознательно, наблюдая за тем, как те смотрят друг на друга и на их мимику.

Я часто наблюдал за влюбленными людьми. Мне вообще нравится наблюдать за людьми. Видеть их реакции на то или иное. Их эмоции.

Можно даже сказать, что это стало очередной моей манией, ну в легкой форме.

Это занятие меня изрядно успокаивало и когда на меня накатывала очередная волна неконтролируемого страха, до зубного стука — я ездил в местный торговый центр или мотался почти за сотню километров, в ближайший аэропорт и часами наблюдал за людьми. За самыми разными людьми.

Бонусом от этого занятия стало то, что я бессознательно практически полностью стал повторять привычки, жесты и манеры местных так, что спустя некоторое время, если не брать в расчет мой русский акцент, меня очень непросто было бы отличить от любого здешнего жителя.

Я готов поставить немало рублей на то, что Главу и эту «одаренную» связывает «крепкая женская дружба».

Никаких предубеждений против подобных женских шалостей я не испытывал, тем более, что это, можно сказать, женский монастырь, а девчонки тут в таком возрасте, когда люто бушуют гормоны, так что в отсутствии представителей мужского пола, местные воспитанницы могут «играть в любовь» с другими воспитанницами. Я полагаю, что подобные ситуации тут отнюдь не редкость.

Я «свернул» учебник и зашел на внутренний сайт Пансиона, в раздел «наши воспитанницы». Пролистав список, с фото, «одаренных» одиннадцатых и двенадцатых классов, подругу Главы я в них не обнаружил, а нашел ее в списке классов «обычных».

Выпускной класс. Ее интересом была живопись. Я посмотрел некоторые из ее работ и пришел к выводу, что эта девушка — художник исключительного таланта и что, со временем, она вполне сможет стать всемирно известной.

Когда я снова посмотрел на них, те уже встали из-за столика и отнеся подносы, покидали столовую.

А у меня родилась идея того, каким именно образом я могу получить согласие Главы на мое участие в городской олимпиаде.

Подленькая такая идея. И крайне неприятная.

И когда я уже практически отринул ее, решив поискать другой подход к Главе, у меня в голове возник фрагмент нашего с ней диалога:

«Даже, если гипотетически, мое решение станет причиной твоей гибели, то я возьму на душу такой грех».

А собственно, если ей настолько безразлична моя жизнь, то почему я должен испытывать муки совести от того, что легонько пошантажирую ее тем, что придам огласке ее «нестандартные» отношения? Само собой, если это мне не померещилось и у них такие отношения и в самом деле имеют место быть.

Кто же знал, что у нашей, столь сильно заботящейся о репутации, Танечки, есть такой интересный секрет? Как там в анекдот говорится? «и эти люди запрещают мне ковыряться в носу!»

На следующий день.

Собираясь на занятия, я нацепил свой новый галстук и кокарду, чем моментально привлек внимание к своей персоне со стороны остальных «особых», которым довелось меня лицезреть.

— Девчонки делают ставки, — шепнула мне на ухо Яна, — как скоро тебя заставят переодеть галстук и снять Звезду.

— Можешь ставить на то, что не заставят, — улыбнулся той я, — у меня есть разрешение от Директрисы.

Позже. В здании школы. Как и ожидалось, только наш дружный строй оказался в школе, ко мне тут же подлетела одна из дежуривших девочек из «дисциплинарного комитета» и обратила внимание нашего воспитателя на то, что одна из подшефных той воспитанниц, а именно я, одета «не по уставу».

И что она требует от меня немедленно привести свой внешний вид «к уставному».

— Ничего не знаю, — ответил я той, — мне эти изменения разрешила лично мадам Директриса. Так что если тебе что-то не нравится, то ты можешь, если хочешь, пойти и обжаловать ее решение.

Дежурная молча уставилась на воспитателя, та ответила:

— Это правда, Директриса ей лично разрешила.

— Раз так… — ответила та и с недовольным видом отошла от нашего строя.

Глава 17

Воскресение, раннее утро, около 6 часов. Одна из комнат в главном доме Имения Семьи Кайи.

Потянувшись в кровати, довольно молодая еще женщина, лежавшая «в чем мать родила», села, засунув ступни ног в забавные тапочки, в виде мышей.

Выглядела она, как и любая другая женщина спросонья, очень милой. Хотя милой «по жизни» она была с очень ограниченным числом людей, и с этим ничего нельзя было поделать, служба у нее была такая.

Впрочем, о ее «милой» стороне рассказать могло большее количество людей, из ныне живущих и здравствующих. Вот такой вот парадокс. А все оттого, что те, кто близко познакомился с ее «немилой» стороной, гнили, в данный момент, либо в спецтюрьме, либо в земле.

И один из тех, для кого она была «милой», прямо сейчас, спрыгнув с турника, на котором подтянулся двадцать пять раз подряд, шел из соседней комнаты, негромко шаркая, где располагались спортивные тренажеры, обратно в спальню.

Прислушавшись к приближающимся шагам супруга, женщина кинула взгляд на свой живот и по ее лицу скользнули тени разнообразных эмоций и чувств.

Тех эмоций и чувств, которые могут быть доступны лишь женщине, да и то — не любой, а той, например, у которой случилось подряд шесть выкидышей.

— Шестой, — сказала она очень тихо, а затем все тени уши с ее лица и оно вновь стало безмятежно спокойным.

Ее супруг, усевшись рядом на кровать, по-собственнически сгреб ее в объятья, затем легонько поцеловав в губы, сказал:

— С добрым утром, Вишенка. Кажется, я разбудил тебя, прости.

— Ты тут вовсе не причем, — ответила ему та, вывернувшись из любящих рук и встала с кровати, грациозно потянувшись, затем подошла к креслу, и взяла свой халат, на котором тот валялся, — пора на службу.

Ее супруг, замужем за которым она была вот уже восемнадцать лет, с большим удовольствием рассматривал ее обнаженное тело.

А там, надо сказать, было на что посмотреть, ибо, не смотря на то, что женщине, в этом году, «стукнуло» 35, она, благодаря постоянным физическим тренировкам, не растеряла своей привлекательности ни на грамм.

Плюс, конечно, ей в этом помогли хорошая генетика и различные процедурки, доступные состоятельным женщинам.

Среднего роста, коренастая, не красавица, но с приятной «на лицо» внешностью, с упругой небольшой грудью и крепкой задницей.

Завершали ее привлекательный образ — густые темные волосы, до плеч.

Как на нее было не засмотреться?

— Возьми еще неделю отпуска, ты только-только пережила «это», — сказал ей супруг.

— Не могу, — ответила та, направляясь в душ, — работа сама себя не сделает. А ее много. И одному, тут присутствующему бездельнику, тоже стоит заняться делами.

Она показала мужу язык и скрылась в ванной комнате. Тот, посмотрев на дверь ванной, рухнул на подушку, на которой спала его супруга и глубоко вдохнул ее аромат.

Чуть позже. Завтрак, который эти двое едят, сидя в легких халатах, за столиком на балконе, несмотря на довольно прохладную погоду.

— Твой отец продолжает настаивать на нашем разводе? — спросила женщина, как бы «между прочим», нарушив молчание за столом.

Мужчина прекратил есть и пристально посмотрел на свою супругу, затем положив вилку на тарелку, ответил:

— Отец может сколь угодно долго требовать нашего развода. Этого не случится. Никогда. Мы обещали друг другу, если ты не забыла, быть вместе «и в счастье и в горести» до самого конца. И я намерен сдержать свою клятву. А дети… мы попробуем снова, и все получится… А если нет, ну что ж, на все воля Божья.

За столом вновь повисла тишина.

— Я тебя недостойна, — тихо сказала женщина.

— Ну это само собой, — самодовольно ответил ее муж, — меня никто не достоин!

Пфф, — фыркнула женщина и ухмыльнулась.

— Но, если не будет детей… в таком случае, ты не сможешь претендовать на наследие. Тебе же известны правила твоей семьи… По-моему, ты единственный из братьев, у которого нет многочисленных любовниц… и детей от них.

Последнюю фразу она произнесла особенно довольно.

— Вот такой вот я классный парень, — засмеялся тот, прихлебывая чаёк, это, во-первых.

— А, во-вторых, — продолжил он, беря с подноса выпечку, — ни один из них не любит свою супругу столь же сильно, как люблю тебя я.

Услышав это, женщина пригубила чашку с чаем, скрывая свои эмоции.

— Ну а, в-третьих, ни у одного из моих братьев, супруга не является высоким чином «инквизиции», а, как всем известно, вашу братию раздражать и злить могут лишь те, кто не любит жить, а я люблю!

Сказав это, он улыбнулся и подмигнул жене.

Та в ответ лишь сварливо ответила, что не надо, мол, сравнивать ее ведомство и средневековое «мракобесие».

Дальше завтрак проходил в молчании, каждый из супругов думал о своем.

После завтрака.

Мужчина расслабленно сидел в кресле, наблюдая за тем, как супруга облачается в свою форму.

В форму штабного офицера сухопутных войск, без каких-либо погон.

Единственным знаком различия на ее форме был платиновый «глаз Гора», украшавший ее воротничок, означающий, что его обладательница служит в ведомстве «внутренней разведки». «Ведомство в ведомстве». «Закрытая» часть Министерства Внутренней Безопасности.

Единственной целью существования которого — было устранение критических угроз существованию государства российского — в общем, и императорской власти — в частности. Борьба со внутренним врагом, в любом его проявлении.

Полностью облачившись в свою форму, женщина внимательно осмотрела себя в зеркале, после чего спросила супруга:

— Как ты думаешь, может «это» мне в наказание от высших сил за…

— Нет, — резко ответил ее муж, быстро встав со своего кресла и подойдя к супруге, крепко обнял ее, — нет! Все твои действия направлены на защиту Государства и Государя, а стало быть, и на защиту всех живущих в Государстве! А тот, кто страдает излишним «человеколюбием» — для твоей работы попросту не годится. Произошедшее никак не связано с твоей службой, так что либо выкинь это из головы, либо уходи со службы и будь, как почти любая нормальная женщина этой семьи — богатой бездельницей.

— Есть способ, — продолжил мужчина, — обойти семейное правило о наследовании, но мне нужно твое согласие на это.

— Хочешь усыновить или удочерить кого-то из внебрачных детей твоих братьев? — спросила женщина, накладывая на лицо легкий макияж.

— Именно.

— Уже присмотрел кого?

— Да, одна из дочерей Коли, Кайа. Олег попросил меня устроить ей местечко в Пансионе, при Министерстве Войны. С тех пор я приглядываю за ней, одним глазом.

— Как ты ее удочеришь? Ее же признал своей дочерью твой брат. Тем более, что все твои братья заинтересованы в том, чтобы ты как можно дольше, а лучше вообще никогда, не участвовал в «гонке» за семейное наследие. И почему именно она, с ее-то репутацией?

— Вот именно потому, что сейчас у нее настолько отвратительная репутация, Коля мне уступит опеку над ней без особого сопротивления.

— Но почему? — удивилась его супруга.

— У него передо мной есть большой неоплаченный долг, так что он без колебания обменяет его на ненужную ему дочь.

— Что за долг? — спросила та, подняв бровь.

— Да старая, скучная история, не забивай голову, — ответил ей муж.

— Ладно…

— Но это ее не все, — продолжил он.

— А что еще?

— Он легко уступит мне права на эту свою дочь еще по одной причине… чтобы «умыть руки». На малом семейном совете, была решена ее участь, — бесстрастно сказал мужчина.

Его супруга, ухмыльнувшись, ответила:

— «Была решена ее участь», ты это так сказал, будто они решили принести ее в жертву злому богу.

— Примерно это они и задумали, а братец хочет выбраться из этой ситуации «чистеньким»…

Женщина ждала продолжения.

— Ты же знаешь, что сейчас идет, фигурально выражаясь, бойня за военный бюджет 2020–2025 годов…

— Знаю, — ответила его супруга, — все заинтересованные стороны пытаются урвать все, что можно.

— Так вот, — продолжил он, — «светлые головы» нашей Семьи сделали Кайю частью «отката» за получение «твердых» контрактов.

— И кому же она должна достаться?

Ее муж наклонился к ее уху и прошептал имя.

Ее маска «бесстрастности» разбилась и бессердечная женщина ответила:

— Бессовестные и бессердечные люди! Она же их родственница!

Ее муж лишь пожал плечами, сказав:

— Если выпало в Империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря. У них много детей… а когда их много, наверное, перестаешь осознавать ценность каждого. Особенно, если это дочь любовницы мужа.

Повисла тишина.

— Ей же лет 13, так? — спросила женщина.

— 14.

— Ну ладно, 14… но ведь судьба военного бюджета решится гораздо раньше ее шестнадцатилетия…

— Ну и что? — слегка перебил женщину ее муж, — ей выпишут новые документы, где укажут нужный возраст, ты же знаешь, как это делается, и закон не будет нарушен.

Женщина задумалась на минуту, после чего сказала:

— Он же вроде бы женат, если я ничего не путаю.

— Женат, — подтвердил супруг. — Кайа будет зарегистрированной любовницей…

— Любовницей? Дочь этой Семьи? — искренне удивилась та.

— Да, именно так… но, я уверен, это долго не продлится, я наводил справки, любовницы у этого типа более, чем на год, никогда не задерживались… он как ребенок с игрушками, проиграется немного, а затем сломает и выбросит. Как взрослый ребенок-дебил. А девочка будет проходить реабилитацию половину оставшейся жизни. Мать, по этому поводу, ужасно рассвирепела, обругала невесток на чем свет стоит, поссорилась с отцом и с братом. Уже пару дней не разговаривает с ними. Чем-то ей Кайа пришлась по душе.

У обоих супругов испортилось настроение.

— А как ты намерен использовать «сломанную» девочку? Она станет бесполезной в «гонке» за наследие.

Мужчина начертил указательным пальцем, в воздухе, воображаемый круг и ответил:

— Ну, для начала, я попробую помочь ей избежать этого сценария. А если не выйдет… что ж, кто-то же из этой Семьи должен будет позаботиться о девочке… когда она вернется обратно.

Его супруга посмотрела на него долгим взглядом, после чего немного расслабившись, ответила:

— Ты у меня слишком добрый и хороший.

— Ну, кто-то же еще, в нашей Семье, помимо тебя, моя любовь, должен же быть добрым и хорошим, — философски заметил он, погладив жену по волосам.

Та закатил глаза.

— Льстец! Это я-то «добрая и хорошая»?

— Ты-ты, но признаю, что не со всеми, — улыбнувшись жене, ответил он, — у меня есть просьба.

— Какая? — спросила она.

— К Кайе, когда она будет вне Пансиона, нужно приставить надежного человека. Профессионала. И хорошо, чтобы этот человек был женского пола. Не связанный с нашей Семьей, само собой. Такого человека, которому мы с тобой могли бы доверять. И которому, могла бы доверять Кайа, а она, судя по всему, весьма недоверчивая особа.

Женщина с удивлением уставилась на мужа и ответила:

— Ты сбрендил? Считаешь, что структура, в которой я служу — это частная охранная лавочка?

На что тот лишь пожал плечами, ответив:

— Я и не говорил, что этот человек обязательно должен быть из этой твоей «структуры». Хотя было бы неплохо, конечно. Уверен, что у тебя нужные «подвязки» имеются.

— Когда? — спросила она.

— Она договорилась с матушкой, что та распорядится прислать за ней сегодня машину, к двум часам дня, Кайа, вроде как, решила съездить за платьем или что-то вроде того.

Женщина с сарказмом улыбнулась, ответив:

— А звезду с неба тебе не надо? Времени подобрать нужного человека — практически нет!

— Нет, у меня «звезда с неба» уже есть. А на счет нужного человека… я на тебя рассчитываю.

Тем же воскресным утром, в Пансионе.

Настроение у всех отличное, у меня — потому, что закончилась нудная и утомительная церковная служба, а у девчонок, моих одноклассниц, еще и потому, что их ожидает обещанное мною барбекю, на дармовщинку.

Помимо всех девочек из моего класса, я попросил Оксану вызвонить Свету, ту самую, из кружка кройки и шитья, что помогала мне с галстуком и кокардой.

Так что есть мясо и пить газировку, мы отправились в составе одиннадцати человек.

После того, как мясо было приготовлено и девочки меня за угощение искренне поблагодарили, я взял свою порцию и уселся под деревом, на травку, чуть в сторонке от остальных.

Девочки из нашего класса представляли довольно разные возрастные группы, были и те, кто ни разу не оставался на «второй год» и которым, соответственно, было 13 лет, были и такие, которым было по 17. А для подростков, разница между тринадцатью и семнадцатью годами — колоссальна, так что кучковались они сообразно возрастным категориям, в основном.

И все вместе избегали меня. Нет, со мной все они были предельно вежливы и любезны, любили сделать совместное селфи, но… большинству из них, в моем обществе было явно не комфортно. Тутошних жителей Великая Октябрьская Социалистическая Революция не уровняла в «классе», а Кайа была не «ихнево класса», такие дела.

Исключение составляли лишь мои соседки по комнате, да Света, которая, по всей видимости, водила дружбу с Оксаной, эта «веселая четверка» составила мне компанию и мы кушали вместе.

Потом, в отличии от прошлой воскресной посиделки, когда мы просто поели мяса и разошлись, были какие-то настольные игры, типа лото и мы неплохо так провели время.

Было и другое отличие от прошлого воскресения, мне сегодня никто не угрожал.

Время незаметно подошло к без двадцати двум часам дня, а стало быть, я, пожелав девочкам хорошо повеселиться, пошел в свою комнату переодеваться.

Бабуля Кайи обещала, что сегодня «к двум», за мной заедет машина и отвезет меня в ателье, где я должен буду выбрать понравившееся платье и местные швеи либо подгонят по моей фигуре имеющееся, либо сошьют «с нуля». У них были мои мерки, как, впрочем, и мерки всех остальных женщин Семьи, так что я, изначально, попросил привезти мне «просто любое подходящее платье», но подобный мой подход понимания не нашел и тётенька — хозяйка ателье, настоятельно просила прибыть лично, чтобы по итогу все вышло по «первому разряду».

Ладно, сделаю, как принято, тем более, что мне захотелось посмотреть мир за стенами Пансиона.

14.20, сижу на проходной КПП, в «полной готовности». Машина почему-то задерживается, чего обычно, как я понял, не происходит.

14.30, когда мне уже поднадоело ждать, позвонил шофер и сообщил, что они заезжают на стоянку Пансиона.

Я выглянул в окно, и правда, подъехали два авто. Их опоздание мне сильно не понравилось, тут все очень пунктуальны, так что я «набрал» начальника службы охраны Имения, номер которого у меня был в видеофоне, и поинтересовался, действительно ли машины, — я сообщил ему номера, — принадлежат Семье.

Тот мне ответил, что волноваться не о чем, и что задержка произошла из-за того, что у меня сменилась главная сопровождающая.

Поблагодарив этого типа, я «отключился».

Мне «подали» тот же самый «членовоз», что возил меня «в и из» дурдома.

А вот сопровождающая была другая, не та вредная тетка, прихвостень Бабули.

Тётенька, которую выдали мне сегодня, была довольно молодой особой, скорее всего, ей было что-то около 25–28 лет. Она была высокой, ростом с Кайю.

Я уже упоминал, что тушка, которую мне выдали без спроса, была «довольно высокой», но это не совсем корректное определение. Вернее было бы сказать, что Кайа была «дылдой». 179 сантиметров «в макушке», и это в 14 лет! И, скорее всего, на «пару-тройку» сантиметров она еще подрастет, пока не прекратится рост.

Она была не особо симпатичной внешне, но вид имела волевой и внушала доверие.

Одета она была по «последнему писку» местной моды.

Под модным пиджачком угадывалось что-то, что могло быть только оружием.

Представилась она Ириной, была крайне вежливой, но, когда она впервые меня увидела, по ее лицу, буквально мгновение-другое, промелькнуло выражение какой-то досады, видимо «возня» со мной в ее списке «как бы я хотела провести день сегодняшний», была где-то сильно ближе к концу.

Но это выражение тут же исчезло, сменившись на бесстрастное.

У меня возникло ощущение, что она или сотрудница полиции или какого-то другого силового ведомства. Женщин из силовых структур я научился определять практически безошибочно. Подобная служба оставляет на них своеобразную «печать».

Как бы то ни было, мы ехали к Центру города.

Пока ехали, пару раз замечал рабочие бригады, меняющие небольшие участки асфальта на дороге, хотя тот, на мой взгляд, мог еще послужить. За дорогами тут следили внимательно, так что они были в превосходном состоянии.

Но привлекло мое внимание ни это, а то, что среди рабочих я заметил исключительно «рязанские рожи». Никаких тебе рабочих с Кавказа или из Средней Азии, что мне, «бывшему гражданину РФ» видеть было очень необычно.

Я вспомнил, что когда собирал информацию об Империи, мелькали такие определения населения, как «сверхоседлое» и «внутренняя миграция практически отсутствует».

Логично, раз экономическая ситуация в Империи хорошая и стабильная, и с работой, в основном, нет проблем, то зачем человеку, например, из солнечного Ташкента ехать в холодную и мрачную Москву, если он или она может прекрасно и за те же деньги работать в родном городе?

Но, хоть и не в такой степени, как Москва Федеральная, все же Москва Имперская, была городом многонациональным, так как она являлась крупнейшем экономическим центром европейской части Империи.

Так что в этом городе можно было увидеть деловых людей как со всех концов Страны, так и со всего Света.

Но трудовые мигранты все-таки были. Трудились они, исключительно в индустриальных и сельско-хозяйственных зонах страны, где наблюдалась постоянная нехватка кадров.

Все мигранты были беженцами из Китая, Кореи и прочих азиатских территорий, где вот уже много десятилетий подряд идут боевые действия различной интенсивности, из-за того, что разные военные блоки, да и просто отдельные страны, ведут вооруженную борьбу, в основном руками «местных», за свои экономические и геополитические интересы. Добавьте к этому и прямые «зоны оккупации» великими державами — картинка станет совсем веселой.

Так что, чего же удивительного в том, что нормальные люди стараются уехать из этих «прекрасных» мест сами и увезти с собой свои семьи?

У Российской Империи, в отношении беженцев с подобных территорий, политика была весьма своеобразной. Во-первых, беженцев — взрослых мужчин, пускали в Россию по очень небольшой квоте, которую Правительство выделяло нуждающимся в рабочей силе структурам.

Женщин и детей, мальчиков строго до определенного возраста, принимали практически без ограничений. Но! Женщина-беженец, что рассчитывала на российское подданство, обязана была проработать на вышеуказанных предприятиях лет десять, прежде, чем ей выдадут паспорт.

А вот программы по работе с детьми беженцев были куда менее гуманны. Этих детей, если их матери хотели жить в России, изымали и передавали в приемные семьи, таким образом, как я понял, надеялись воспитать вполне стандартного подданного Императора.

О подобных экспериментах я слышал и в прошлой жизни, в Канаде подобным образом поступали с детьми индейцев. Но там, вроде бы, все закончилось огромным скандалом и полным фиаско, а в этом мире, вроде как подобные методы вполне себе работают.

Мы, наконец, приехали в Центр. Дальше начиналась пешеходная зона, так что я со своей «боевой горничной» и троими парнями из охраны, что ехали в отдельном авто потопали в сторону торговых улочек.

Архитектура в центре была… чуть не сказал: «дореволюционная»… с виду, конечно, я ни разу не спец в местной архитектуре, постройки самого начала XX века. Старые на вид дома, на первых этажах которых располагались магазины. Целые торговые улицы, принадлежавшие многие поколения — семьям «бизнесменов», по старинке называемых «купцами», состоявшими в купеческих гильдиях.

Куда ни глянь, везде был ужасно-прекрасный «сплав» старины с ультрасовременностью.

Как и в моей «прошлой Москве», в «Москве нынешней», по ее Центру, шастали огромные толпы народу.

Дорогущие бутики, магазины и магазинчики. По-моему, торговали здесь всем на свете, я даже видел скобяную лавку, так что, если вы вдруг Понтий Пилат и вам внезапно потребуется «кого-то» «куда-то» приколотить, то гвозди вы тут сможете приобрести.

Мой взгляд упал на магазин с вывеской: «Музей алкоголя». Выпивохой я не был, но время от времени, в прошлой жизни, конечно, был «не дурак тяпнуть» стопарик-другой крепкого алкоголя. Так что завидев сей чудный «музей», я немедленно захотел «походить по музеям» и мои ноги сами потянули меня ко входу.

В тот же миг я был остановлен «боевой горничной» — крайне вежливо, но решительно. Она негромко прошептала мне на ухо:

— Юная барышня, в этот магазин мы не зайдем!

Ну да, собственно она была права, детям в магазине, специализирующимся на продаже алкоголя, делать нечего.

Я посмотрел на Ирину, та всем видом показывала, что она тут главная, и что одному присутствующему здесь ребенку, то есть мне, для моего же блага, не стоит ей перечить.

Так дело не пойдет.

Я попросил охранников отойти на два метра назад, мотивировав это тем, что мне надо сказать Ирине «кое-что». Те отошли. «Боевая горничная» удивилась, но тут же вернула на лицо прежнее выражение.

— В вопросах безопасности я полностью слушаюсь тебя, Ирина, — прошептал я той на ушко, так чтобы никто иной не услышал, сохраняя абсолютно нейтральное выражение лица — но что касается того, куда именно мы идем — решаю я. И только я. Более я не желаю слышать, как ты мне указываешь, куда я могу идти, а куда нет! Это ясно? Если тебе это не нравится, ты можешь всегда пожаловаться моей бабушке?

Эта Ирина не была похожа на других женщин, служивших в Имении. Даже женщины-охранники Бабушки и других женщин Семьи были менее… не уверен, как правильно назвать это.

По повадкам Ирины было заметно, что, в отличие от тех женщин, она привыкла не исполнять распоряжения, а сама их отдавать.

С ее стороны возникло замешательство, было очевидно, что она не ожидала от меня подобного демарша и растерялась.

Правда «вернулась в себя», как и требуется от профессионала, она очень быстро.

Мои слова, очевидно абсолютно, ее сильно возмутили, но она не стала спорить с «охраняемым лицом», а по этому, невозмутимо ответила:

— Как вам будет угодно, юная барышня.

— Вот и чудненько, — сказал я, улыбнувшись, — потопали в ателье.

Жаль, но она, как ни крути, была права, в «Музей Алкоголя» мне стоит зайти «как-нибудь в другой раз».

В ателье.

Выяснилось, что это нифига не «ателье», вернее не так, они оказывали услуги по индивидуальному пошиву, для очень уважаемых и состоятельных граждан, но это не было основным родом деятельности этого предприятия.

Это был модный и очень популярный в России и за ее пределами «женский бренд», производящий вообще все, что только может надеть на себя женщина, от нижнего белья до свадебного платья. Любые шмотки, что только может пожелать «женская душа». Вот только у меня-то душа «женской» не была и я, от всего этого великолепия, взгрустнул.

Само «ателье» было внушительных размеров, с многочисленными залами.

Нас встретила служащая этого места, она была мне знакома, ибо заказанные галстуки доставила мне именно она.

Вежливо поздоровавшись, она попросила меня следовать за ней, что я и сделал.

Привела она меня в отдел «готового платья», где выбор был такой большой, что мне захотелось забиться в угол и зарыдать от отчаяния.

Служащая спросила, нужны ли прямо сейчас мне ее услуги или мне хочется самой выбрать то, что по душе.

Я посмотрел на ту глазами «кота из Шрека» и доверительно сообщил, что не разбираюсь в женской моде, и что мне «просто нужно платье» на школьное мероприятие, так что я буду очень счастлив, если она мне поможет с выбором.

Она как-то странно на меня взглянула и сказала:

— Ой, а галстук, ту модель, что вы предложили, вышел превосходным. Я думала, что вы будущий модельер…

— Нет, — замахал я руками, — просто так вышло.

Короче говоря, она подобрала мне с десяток моделей, которые, опять же с ее помощью, я мерил в специальной комнате, а после возвращался обратно в главный зал «отдела», где ходил «туда-сюда» и крутился перед зеркалом, а служащая высказывала свое мнение.

— Это платье тебе не идет, — раздался мужской голос, на который я обернулся, на уютном диванчике, удобно развалился тип, лет тридцати, мажористой наружности.

Он мне сразу не понравился и не потому, что был каким-то неприятным типом или, что со скуки решил немного «потроллить» школьницу, выбирающую себе платье — меня, и дать ей «парочку ценных указаний».

А потому, что, «черт возьми!» — это я должен был бы сидеть на его месте и лениво наблюдать, поглядывая иногда в телефон, как моя подружка выбирает себе обновку!

А вместо этого, я тут, как дурак, скачу в платье перед зеркалом!

— Оно для взрослой женщины, а тебе нужно платье, что подчеркнет прелесть твоей юности, — с видом знатока, продолжил он.

Я сделал вид, будто проигнорировал его. И отправился мерить другое платье.

А тип этот видимо решил, что ему очень забавно комментировать меня в различных нарядах, и когда я вновь вышел из примерочной, он со смехом сказал, что я «в этом платье я выгляжу прекрасной вешалкой для этого платья».

Этот тип, похоже, охренел!

Если бы у меня было «мое» тело, то все было бы как в сценке из художественного фильма «Терминатор»:

«Выбор варианта ответа: — Пошел нахрен!»

Но с другой стороны, будь у меня «старое тело», этой ситуации не возникло бы вовсе, да.

А отвечать этому типу, в подобным ключе, будучи «счастливым обладателем» сего тела, моя интуиция мне крайне не рекомендовала.

Вообще-то, я ожидал, что моя охрана вмешается. Но внезапно выяснилось, что он был знаком моим охранникам, когда они его поприветствовали, а тип им кивнул.

И не посчитали нужным вмешиваться в наше с ним общение.

А моя «боевая горничная» даже, как мне показалось, мысленно позлорадствовала по поводу данной ситуации.

Куда ни плюнь, попадешь тут в какую-то «важную» личность.

— Я что-то интересное пропустила? — внезапно раздался вопрос.

Я обернулся, к нам подходила, похоже, что в обновке, молодая барышня, азиатской внешности. И как-то совсем не добро она на меня посмотрела.

— Да ничего особенного, Касуми, — махнул рукой тип, — я просто пытаюсь не дать школьнице совершить роковую ошибку при выборе платья.

— Правда? — спросила та и осмотрев меня «с ног до головы» и видимо придя к выводу, что Кайа слишком юная для того, чтобы быть ей соперницей, перестала обращать на меня внимание, обратившись к своему мужчине или кем он там ей приходился, — а почему это мне ты «не даешь совершить роковую ошибку при выборе платья»?

Он пожал плечами, ответив:

— У тебя идеальный вкус, так что мне остается сидеть тут и скучать, ожидая когда ты сделаешь свой выбор.

Касуми, Касуми — это японское имя, — подумал я, — а жители Страны Восходящего Солнца не частые гости в России. Или нет? Я напряг память, вспоминая то, что я успел уже прочесть об истории «тутошней» Российской Империи.

Кажется, что-то такое я читал. Вроде бы в начале XX века, из-за какого-то политического катаклизма в Японии, оттуда хлынули орды политических эмигрантов, в разные страны, в том числе в РИ, которая принимала их по политическим же мотивам. Какая-то там распря разразилась между Сегуном, Японским Императором и прочими ниндзями.

Я особо никогда не интересовался историей азиатских стран, так что имею мало представления о них.

Так что, похоже, эта Касуми — потомок тех самых «политических эмигрантов». Но, она не чистокровная японка, коих видал я в свое время не мало, в Штатах, и да простят они меня, в массе своей, из тех, коих мне довелось лицезреть лично, были они маленькие ростом и страшненькие.

А про эту красотку такое сказать было решительно невозможно. Скорее всего, ее «самурайские» гены были щедро разбавлены генами «белого человека».

— И если юной барышне будет интересно мнение этого немолодого мужчины, — он показал на себя большим пальце и задорно мне ухмыльнулся, подмигнув, — то вот это платье будет вам к лицу.

Он указал на одно из висящих в сторонке платьев, которые служащая этого магазина отобрала для меня.

Мне показалось, что он устроил этот «спектакль» лишь для того, не знаю уж зачем, чтобы слегка позлить свою спутницу.

Вообще-то, наверное, мне стоило просто промолчать, одев маску обиженной на хама барышни, но мне очень захотелось, что мне не особо свойственно, если я не извлекаю из подобных действий какой-то выгоды для себя, подколоть этого типа в ответ.

Я обернулся к служащей магазина и сказал:

— У вас великолепный магазин и первоклассные консультанты, — я показал взглядом на «наглого супчика», — по женскому платью. Я в восторге!

«Первоклассный консультант» даже растерялся на секунду.

— Так тебе и надо, — заявила его подружка.

— Первоклассная нахалка! — делано разозлился тип.

Он явно ожидал того, что юная школьница начнет краснеть и смущаться, когда взрослый респектабельный на вид мужчина, слегка «подденет ее когтем». А, вопреки его ожиданиям, его самого «слегка поддели», так что он даже чуток расстроился, похоже, от того, что не добился от Кайи ожидаемой реакции.

И хотел было, я заметил в его глазах подобное намерение, в отместку, шлепнуть меня по заднице.

Но, во-первых, Кайа была очевидно несовершеннолетней, а подобное в обществе сильно порицалось, но, я уверен, что не будь, во-вторых, и, в-третьих, он бы таки шлепнул ладонью по Кайиному заду.

Во-вторых, здесь присутствовала моя охрана. И его охрана. Таким образом, не смотря на то, что этот тип знаком моей охране — уверен, что возникла бы потасовка, которая никому не была нужна.

Ну, а в-третьих, Касуми бы обиделась, наверняка.

Так что типчик, бурчащий себе под нос о том, что «школьницы нынче наглые и дерзкие», расплатился за покупки своей спутницы и они покидали этот зал.

Касуми, напоследок кинула на меня взгляд.

Вот только не хватало мне ссорится с какими-то девками, из-за мужика!

Платье на «летний бал» я выбрал все-таки то, на которое мне указал этот тип. Фиг знает почему, но оно и впрямь было отличным. Его мне обещали подогнать точно по моим размерам и доставить в пансион.

Мне пришлось выбрать еще кое-какие аксессуары, но это уже было просто скучно, так что я не стану на этом останавливаться.

Когда меня везли обратно в Пансион, из моей головы никак не шел этот тип. Совершенно определенно, Кайе он пришелся по душе.

Кажется, я влюбился. В мужика. Убейте меня кто-нибудь.

Глава 18

После уроков.

У меня возникла необходимость прояснить «парочку вопросов» у Главного Воспитателя, по этому, отправился к ней в кабинет. Не застав которую «у себя», потопал на поиски по тем местам, на которые мне указала одна из ее помощниц.

Мне удалось перехватить ее на выходе из «актового зала», где она решала какие-то организационные вопросы и поговорить с ней, что называется, «в кулуарах».

— Да, Кайа, я тебя слушаю, чего ты хотела? — спросила она, когда мы сел на диванчик в коридоре.

— Ольга Павловна, — начал я, — со мной приключилась небольшая неприятность.

Та вопросительно подняла бровь и я продолжил.

— Как вам, наверное, известно, победители различных школьных олимпиад имеют право на участие в олимпиаде городской.

Воспитатель кивнула, показывая, что да, знает.

— Так вот, вчера мне это запретила Глава Совета Старшеклассниц…

— Я знаю об этой ситуации, — слегка перебила меня та.

— Ольга Павловна, я не совсем понимаю, почему так произошло? Разве не вы говорили, что мы — другая школа и что ученицам «особых классов» возбраняется участие в коллективах классов иных? А тут внезапно выяснилось, что мне мало того, что нужно было участвовать в общей команде «той» школы, да плюс к этому, некий «Совет Старшеклассниц», в лице его Главы, воспретил мне это! Почему все вышло именно так? Какое, вообще, имеет отношение к «особым классам» этот Совет? В школьной сети, почему-то, про него как-то внезапно мало информации.

Главный Воспитатель терпеливо выслушала мой монолог, после чего ответила:

— Кайа, несмотря на то, что «де-юре» — Пансион включает в себя две разные школы, но «де-факто», особенно для посторонних людей, мы единая школа. Все выпускницы получают единый стандартный диплом, за исключением выпускниц «одаренных» классов, у тех в дипломе дополнительный вкладыш, и на все мероприятия, будь-то сольные или командные, наши воспитанницы идут от имени Пансиона, а не от имени одной из школ. Что же до запрета на совместную деятельность — это одно из негласные правил внутри Пансиона, а подобные выполняются гораздо строже официальных, которое установили сами Воспитанницы «обычных» и «одаренных» классов и, которое, со временем, стало вполне себе официальным. Но касается этот запрет, исключительно внутренних мероприятий Пансиона. Не секрет, что воспитанницы «тех» классов считают себя более «статусными», нежели воспитанницы, учащиеся в «особых». Обычно… обычно, успехов в учебе они добиваются существенно больших, нежели ученицы нашей школы, по разным причинам. Хотя и у нас бывают очень талантливые девочки, но касается это, в основном, спорта. Конечно, у двух школ Пансиона разные задачи и перед нашей школой стоит задача воспитать из «трудной» — «достойную» барышню. А какие-то серьезные успехи в учебе — это просто приятное дополнение, а не основная наша цель.

Она замолчала, посмотрела на меня, затем продолжила.

— Также я в курсе того, что Глава Совета Старшеклассниц, Таня, испытывает к тебе сильную личную неприязнь. Но это не единственная и даже не главная причина ее отказа допустить тебя в математическую команду Пансиона. С их точки зрения, я имею ввиду учениц всех иных, не «особых», классов, своим успехом на внутришкольной олимпиаде, где ты набрала очков более, чем все остальные участницы, ты нарушила «статус-кво», в котором первенство в учебе принадлежало им. Ты сильно задела их самолюбие. Добавь к этому тот факт, что они считают твое нахождение в Пансионе — нарушением корпоративных правил, ибо ты, в отличие от них, не являешься дочерью военнослужащего. Все это вместе, вызывает их коллективный протест против тебя. По этому, позиция Тани — это позиция всей «той» школы в отношении тебя. Так что, если ты задумала делать что-то большее, чем просто тихо и незаметно проводить тут свои школьные годы, то легко и просто тебе точно не будет. Но, со своей стороны, я и весь остальной коллектив «особых» классов, постараемся тебя поддержать во всех твоих позитивных начинаниях.

Она улыбнулась мне и потрепала по плечу.

— Что же до Совета Старшеклассниц, то это выборный орган ученического самоуправления нашего Пансиона. Его решения касаются всех, без исключения, воспитанниц.

— Если его решения касаются всех, — уточнил я, — то и стать его членом может любая воспитанница, вне зависимости от того, из какого именно она класса?

— Теоретически, да. В последнюю неделю учебного года, в Пансионе проходит голосование, с помощью которого — избирают членов и главу «Совета Старшеклассниц» будущего года. Но есть нюанс. Для того, чтобы воспитанница могла выдвинуть свою кандидатуру на тот или иной пост в «Совете», ей необходимо для этого получить согласие действующего «Совета Старшеклассниц»…

— Которое, в случае воспитанниц «особых классов», попросту не дадут, — закончил фразу я.

— Именно так, — ответила она.

— Какая «честная» и «справедливая» система выборов, — восхитился я идеальным бюрократическим решением ограждения коллектива от «неправильных» кандидатов, впрочем, чего еще ждать от общества, в котором классы и сословия — не просто для «галочки»?

Главный Воспитатель ничего на это не ответила, лишь пожала плечами, мол, жизнь такая.

Позже.

Небольшая беседка, где-то на парковой территории Пансиона. Сижу, откинувшись на спинку лавочки. Жду, когда «Совет Старшеклассниц» закончит свою работу, а они заканчивают в 18–00, дабы убедится в кое-каких своих подозрениях, на счет Татьяны и ее подруги.

Можно было бы, конечно, поработать за ВЭМом, благо дел — невпроворот, но сейчас нет настроя на работу. Зато был настрой на «самокопание».

Кто я? Что я? — в моей голове возникали вопросы, как после хороший пьянки, — какой у меня был смысл в жизни прошлой? А в нынешней? Чем я был занят тогда? И что же должен делать теперь?

Ну само собой, во-первых, любой ценой избежать «консервации» и уготованного мне семьей замужества с каким-то там «старпером» или просто «некондиционным» типом из «нужной» семьи.

Ну а что потом? Кем я должен стать в жизни этой? Не просто же так мне дозволили прожить еще раз. Или никакой причины для этого нет, и все произошло по нелепой случайности?

Самые обычные для человека вопросы. Кто же не задумывался о смысле своей жизни?

Я и не задумывался. По-крайней мере, после того, как перестал быть просто Мазовецким Димой, сначала — учеником школы, затем — студентом МГУ, а после — работником одного из отечественных предприятий. Простым российским парнем, коих огромное множество на просторах нашей Родины. Который, хоть и не был никогда «душой компании», но у которого было немало друзей и подруг. Были и цели в жизни. Были и большие планы, с надеждами.

После того, как я перестал быть тем человеком, а стал Мазовецким Дмитрием, сотрудником одной крупной и уважаемой в Соединенных Штатах компании и, заодно, человеком «с двумя трудовыми». Довольно респектабельным и улыбчивым мужчиной. Как с картинки про американскую мечту. Человеком, у которого не было ни единого друга. Или просто близкого человека. Человеком, который никому не верил, и у которого различных фобий появилось, как фантиков у дурака. Человеком, который так запросто дал себя обмануть, сделавшись марионеткой спецслужб и отечественного оборонно-промышленного комплекса.

Ждало ли меня, как это обещало «начальство», «счастливое будущие» на Родине, по завершению моей «миссии»?

Не смешите мои тапочки, такой ценный кадр, которым стал я для руководства, должен был добывать нужные сведения до самой своей смерти, что я, собственно, и делал. Хотя смерть эта, конечно, наступила сильно раньше, нежели желало бы мое «руководство». Кому бы я был нужен, вернувшись обратно?

Вот когда я стал этим человеком, я не просто перестал задумываться о смысле жизни. Из моей жизни просто исчез ее смысл, для меня.

Наверное, у меня просто не осталось силы воли, чтобы вновь обрести эту цель. Я стал просто одушевленной вещью, которая выполняла переданные мне инструкции.

Ну ты загнул! — уверен, что так бы ответило мне на это большинство соотечественников, продолжив, — я так живу всю жизнь! Делаю то, что мне скажут родители, жена (муж), родители жены (мужа), ненавистное (любимое) начальство! И ничего живу как-то!

Вот и я тоже жил «как-то». В голове всплыла фраза, не помню, из фильма ли или из книги, — не важно, — «с этой работой мы перестали смотреть на звезды».

Вот так и я, с этой работой, фигурально выражаясь, «перестал смотреть на звезды».

До чего же быстро и кардинально я изменился. Говорят, что люди не меняются — какая глупость! Моментально меняются, для этого нужны лишь минимальные условия. Самый банальный способ убедится в этом — дать «небольшому» человеку незначительную власть. Или дать ему слегка разбогатеть.

И вы просто не узнаете бывшего «просто Сашу, Пашу, Васю» и так далее и тому подобное.

Вот и с моей личностью произошли кардинальные, хоть и иного рода, изменения.

Как же мне повезло с внуком! — любила говаривать моя «прошлая» бабушка, когда была жива. — Какой же мой внук хороший человек! Будет «большим человеком»!

Хороший человек, я! Ну да! Конечно!

Уверен, что почти каждому из живущих, его родные и близкие говорили примерно тоже самое, почти теми же словами.

И что забавнее всего, так это то, что большинство на полном серьезе считает себя «хорошими» людьми. В любого ткни пальцем, попадешь в «хорошего» человека.

Хороший человек. Да не хороший я человек! И никогда таковым не был! Трус и приспособленец!

И большинство, почти все, ровно такие же!

Чуть копни, чуть соскреби ногтем «позолоту» «хорошего человека», так тут же, на свет божий, столько дерьма выльется, что замучаешься убирать!

Большой человек! Это я что ли? Простой исполнитель чужой воли. Марионетка, без собственных целей.

На это, многие бы, вероятно, с негодованием ответили мне:

— Я всю жизнь у себя на «заводе», за копейки, «гайки кручу» и не скулю! Плачу ипотеку, кредит за машину и еще семью содержу! А ты, работал на благо всей страны, сидя в Штатах на не пыльной работенке, за не хилые такие бабки. И жил исключительно в свое удовольствие! И весь изнылся после этого! А теперь, получив на халяву новую жизнь, развлекаешься в девчачьей школе на всем готовом! И от безделья в твою голову, Дима, лезут разные идиотские мысли на тему смысла жизни! Совсем «обабился» ты, тьфу!

Так кем мне быть и что мне делать в жизни этой, чтобы стать «кем-то»?

Покинуть Империю, мне вероятнее всего, не дадут. Просто банально, без согласия семьи, не выдадут «выездную» визу, без которой нашу прекрасную Россию не покинуть.

А если даже и покину, кто и что меня там ждет?

Помимо того, что «ничего хорошего», меня там, уверен, будут ждать местные спецслужбы, которые так или иначе попробуют мной воспользоваться для достижения собственных целей. А это мы уже проходили. Не надо мне этого. Не согласен на это ни за какие коврижки.

Так что альтернатив у меня особенно нет. А в родной для Кайи стране, мне не стать «кем-либо», ну кроме, конечно, «добронравной женушки», какого-нибудь скота, без поддержки Семьи.

Таким человеком, который мог бы из окна своего кабинета, на последнем этаже «фирменной» высотки, наблюдать за всеми этими забавными человечками, что копошатся и суетятся где-то там, далеко внизу.

Именно таким человеком я должен стать в этой жизни. Человеком «в кабинете на последнем этаже». Не Государем-Императором, в смысле не Государыней-Императрицей, конечно, но одним из самых уважаемых членов своей, безусловно, крайне могущественной, Семьи.

А это сделать будет ох как не просто. Даже без учета испорченной репутации, у Кайи имеются мачеха, считающая одно лишь ее существование на свете — почти смертельным для себя оскорблением. Безразличный отец — для которого Кайя всего лишь нежелательное последствие одной из интрижек. Дед, который вообще неизвестно как, хотя я думаю, что тоже, без большой симпатии, относится ко мне. И остальные родственники, которые за исключением, возможно, лишь Бабули, относятся ко мне столь же негативно, как и мачеха.

Мне любой ценой и любыми средствами, во что бы то ни стало, необходимо наладить свои взаимоотношения с отцом Кайи и ее мачехой. И их детьми, конечно же.

И сделать это нужно до того, как старый Патриарх, дед Кайи, покинет этот мир. До того, как начнется внутрисемейная грызня, за немыслимое наследство и за статус Патриарха, а то, что она начнется и, скорее всего, крайне грязная — у меня сомнений нет никаких. Из того, что мне удалось увидеть, я могу сделать ровно один вывод, единственным, что на данный момент удерживает эту семью более-менее монолитной — авторитет старого Патриарха.

Мои мысли прервал видеофон. Будильник. Время. Стало быть, пора идти.

Подруга Татьяны, в отличие от нее, жила в корпусе для «одаренных» классов, а стало быть соседками по комнате они быть не могли, а это, в свою очередь означало, что у них должно было быть местечко, где они могли бы уединится, если я, конечно, правильно понял их отношения.

Вот это самое местечко я обнаружить и хотел.

И когда я шел к главному зданию Пансиона, в котором и обитал «Совет», дабы попытаться проследить за его Главой, мне повезло. Мой путь пролегал мимо столовки, куда в тот момент, когда я проходил мимо, входила подруга Татьяны, что существенно облегчило мою задачу.

Я просто зашел в столовку вслед за той и сел, взяв чайку с булочкой, за столик в дальнем уголке, так что я стал не особенно заметен для иных посетительниц, этого, весьма популярного у воспитанниц, места и мог спокойно наблюдать за своей «целью».

Минут двадцать спустя, пришла «наша Таня», которая тоже взяв чего-то там перекусить, уселась за столик к своей подруге.

Где-то полчаса они проторчали в столовке, чаёвничая и что-то весело обсуждая, частенько к ним подходили другие воспитанницы, видимо поздороваться и немножко поболтать.

Там же. В то же время.

Девчонки, что закончили свой перекус, складывали, на подносах, грязную посуду в специально отведенное место, откуда ее забирали работницы кухни. В данный конкретный момент этим занималась одна из «особых». Яна. Та самая соседка Кайи.

Красотуля! — про себя воскликнула та, заметив сидящую в углу Кайю, которая попивала чаёк, сидя за столиком.

Проследив за направлением ее взгляда, Яна заметила Главу с подружкой.

Пфф, — фыркнула она. — Красотуля, небось представляет, как «метелит» эту стерву руками и ногами.

Отнеся поднос с грязной посудой на мойку, Яне захотелось немного поболтать с соседкой, но вернувшись с кухни, она застала ее, уходящую вслед за теми двумя, на которых она постоянно кидала взгляд.

Красотуля, за ними следит что ли? — удивилась она про себя, — кажется, намечается что-то очень любопытное!

— Замени меня на полчасика, Саш! — крикнула она другой, тут же вкалывающей на хозработах «особой», — а я за тебя завтра в два раза дольше поработаю!

И была такова.

— Совсем обнаглела! — недовольно проворчала девочка, на которую внезапно свалилась дополнительная работа.

Я шел, на некотором удалении, за «парочкой», которая в свою очередь, неспешно направлялась к зданию бассейна, в котором, кроме самого бассейна, располагались помещения для разнообразных спортивных командных игр и просто для занятия спортом.

В самом здании за «парочкой» следить, так, чтобы не «спалили», было совсем не просто. К этому еще добавлялось то, что меня в Пансионе «каждая собака» знала и, завидев, почти все подходили поздороваться, всем позарез надо было узнать, как у меня дела. Сообщить, что у меня «клевый галстук!» и «классная звездочка!»

Кстати говоря, я особенно не замечал какой-то неприязни ко мне, о которой говорила Главный Воспитатель, со стороны большинства воспитанниц. Скорее наоборот, подавляющее большинство из них, хотело бы наладить со мной дружеские отношения, с целью получения гешефта от этой дружбы. Были, конечно, отдельные непримиримые недоброжелательницы, но они не составляли большинства.

Как бы там ни было, но каким-то чудом я остался незамеченным «парочкой», проводив их до чего-то вроде подсобки в одном из малых спортивных залов.

Некоторые из которых, уже пустовали в это время. «Голубки», видимо знали, когда тут заканчивают играть те, кто во что-то тут играют, так что спокойно зашли в спортивный зал и проследовали в подсобку, зайдя в которую, закрыли дверь за собой на ключ.

Спустя полчаса они все еще были там, так что, найдя логово этой парочки, я убыл восвояси. Дверь в спортивный зал была прозрачной, но открывалась она с характерным звуком, так что дабы не выдать своего присутствия, я не стал заходить в него и подслушивать происходящее в подсобке.

Глава Совета Старшеклассниц и ее подруга покинули свой укромный уголок, спустя еще минут сорок.

Проследив, как они уходят, с лавочки, что стояла чуть в отдалении от входа в здание, встала Яна и под нос себе тихо промурлыкала:

— Чую, быть чему-то презабавному!

После чего потопала обратно на кухню, вздыхая от того, что там ее ждет одна крайне недовольная ее долгим отсутствием особа.

Тот же день. Вечер. В нашей общаге легкий сумбур. Моей соседке, Оксане, стало хреново. Приехавшая «скорая» забирала ее с собой, предварительный диагноз «острый аппендицит». Некоторые девочки уже плакали, видимо заранее «похоронив» бедолагу.

Та, естественно, была еще мрачнее, чем обычно.

— У тебя деньги есть? — спросил я Оксану.

— Немного есть, — ответила та.

Я хотел накинуть ей еще рублей пятнадцать, но она категорически отказалась.

— Ты родителям уже позвонила?

— Нет еще, — ответила она.

— По пути в больницу позвони обязательно, они же не в Москве живут?

— Нет, им ехать несколько часов, они в Орле живут.

— Не бойся, если это и вправду аппендицит — то это не страшно, легкая операция, быстро поправишься.

Она зашмыгала носом. Было очевидно, что ей до чертиков страшно.

— Но скорее всего, у тебя просто запор и после клизмы все наладится.

При словах «клизма» и «запор», девочки, что стояли в дверях захихикали, но увидав, как Оксана машет им кулаком, убежали в коридор. Дети.

Бедолагу унесли в «скорую» на носилках, а мы с Яной отнесли ее вещи.

Часа полтора после отбоя я не мог заснуть, размышлял, как осуществить задуманное. Сначала, я хотел воспользоваться помощью Оксаны, но ту, во-первых, увезли в больницу. А, во-вторых, если что-то нужно сделать — делай сам. Вовлекать в это дело других детей — очень опасно. История с маленькой негодницей и журнальчиком лучшее тому подтверждение.

На следующий день, после занятий, сидел на скамейке, в том самом малом спортивном зале, наблюдая за игрой в «руко-ного мяч», как эта местная игра называется — понятия не имею, дожидаясь, пока девочки закончат тренировку, убудут восвояси и вернут на место ключ от подсобки с инвентарем.

Чуть позже. В здании склада. Помещение «завхоза».

— Как ты умудрилась сломать ключ? — недовольно спросила меня «завхоз».

— Случайно вышло, — ответил той я, сделав печальное лицо.

— В замке сломала? — продолжила спрашивать она.

— Нет, не в замке, — ответил я.

— А где сломанный ключ? — подозрительно спросила она.

— Как где? — удивился я, — выкинула, конечно! Что с ним еще делать?

— Оштрафовать тебя нужно, за порчу школьного имущества!

— Простите, — печально ответил я, — я больше не буду!

— Не будет она, — буркнула «завхоз», после чего покопавшись в одном из ящиков, положила передо мной новенький ключ.

Который я тут же сгреб и повесил на специальный брелок, с номером спортивного зала и подсобки.

— Спасибо, — сказал я.

— Иди, — ответила та, — и не ломай больше ничего!

Выйдя из ее помещения, я быстрым шагом направился в туалет, где, зайдя в отдельную кабинку, заменил на брелоке новый ключ на старый. А новый — положил в карман.

После чего, отправился на рекогносцировку.

Глава 19

В подсобке.

Помещение, в котором я оказался, представляло собой склад различного спортивного инвентаря и было весьма приличного размера.

В правом дальнем от двери углу была сложена небольшая стопка матов. Я подошел и сел на них. Если здесь и происходит то, о чем я думаю, то это, совершенно точно, происходит прямо тут, на этих матах..

В противоположном углу были сложены остальные маты, но та стопка была выше человеческого роста, а стало быть, на роль «сексодрома» она не годилась.

У той же, противоположной, стены — стояли две большие металлические корзины, набитые мячами и четыре каких-то конструкции, накрытые чем-то, напоминающим брезент.

Вот это мне подфартило!

Брезент я поднимал очень аккуратно, так как на нем лежал небольшой слой пыли и чтобы оставить все «как было», действовать пришлось крайне осторожно.

Под брезентом обнаружились спортивные снаряды, старые. Я залез под них и расположился между их «лап». Это место оказалось превосходным, с точки зрения скрытности и позиции для съемки.

Но, Господи! Каким же оно было неудобным для «лежки», особенно, если ты дылда. «Разложиться» тут пришлось «зигзагом», пару часиков полежишь в такой позе и неделю не разогнешься. Но! Это было просто идеальное место.

Так же, можно было вытряхнуть мячики, из какой-нибудь корзины, и, сложив их куда-нибудь в другое место, накрыть корзину брезентом со «снаряда», оставив щелочку для съемки. Так было бы гораздо комфортнее.

Но! Девочки здесь, скорее всего, «постоянные посетители» и изменения в «интерьере» тут же бросятся им в глаза. Высок риск того, что им захочется посмотреть, хотя бы из чистого любопытства, что это еще за «обновка» в их «гнездышке».

А стало быть, корзина не подходит.

Единственным проблемным местом — было освещение.

Так как потолок в спортзале, был очень высоким, то для освещения подсобки решили повесить лампы на стены. Разумное решение, в плане удобства замены перегоревших ламп.

На трех стенах висело по плафону и одна из ламп, прекрасно освещала мое укрытие. А стало быть, с этим надо было что-то сделать.

Можно было бы воспользоваться стопкой матов, чтобы добраться до плафона, но мне хотелось оставить после себя как можно меньше изменений, за которые мог бы зацепиться глаз.

Когда я шел сюда, то видел девчонок, из числа «особых», убирающихся в коридоре. При них была стремянка, с помощью которой они мыли окна.

Лучше всего будет позаимствовать ее.

— Привет девчат! — весело поздоровался я с убирающимися девочками. Всего их было тут две, и одна из них — моя одноклассница.

— Привет, — поздоровались они со мной.

Кажется, окна они вымыли и теперь принялись за пол, так что стремянка была абсолютно свободна.

— У меня мячик застрял, лестница нужна. Можно ее у вас на пять минут позаимствовать? — широко улыбаясь, спросил я.

— Да, конечно, — ответила моя одноклассница, — бери. Тебе помочь его достать?

— Нет, сама справлюсь, — ответил я.

— Только принеси ее обратно, пожалуйста, — попросила ее напарница, — а то она нам еще будет нужна.

— Само собой, — сказал я и утащил стремянку.

После чего, мне потребовалось как раз пять минут, чтобы вернутся в подсобку, снять плафон и вынуть лампу.

В результате этих действий, мое убежище стало гораздо менее заметно для наблюдателя с матов.

— Возвращаю лестницу, — сказал я девочкам.

— Достала мячик? — спросила меня одноклассница.

— Ага.

18-00. Занял свою позицию, убавил яркость дисплея видеофона и запретил прием входящих вызовов и сообщений.

Лежу, жду, видеоохота началась.

Минут пятнадцать спустя в подсобку зашла девочка. Одна. Прошла внутрь и покатила корзину с мячиками в зал.

Не одна из тех, кого я ожидал, спортсменка.

Меня прошиб холодный пот, ведь именно эту корзину я рассматривал, как одно из мест, где мне спрятаться.

Представляю, что бы мне пришлось говорить девочкам, чтобы объяснить свое нахождение в закрытой подсобке, в клетке для мячиков.

Уверен, что это была бы лучшая сплетня Пансиона этой недели, а те, кого я тут ожидаю, услышав ее, поняли бы все как надо.

Как бы там ни было, спортсменки, потренировавшись где-то с часик, вернули инвентарь обратно и ушли.

В 20:45 я выполз из своего укрытия, через пятнадцать минут это здание закрывается. Сегодня те, кого я ждал, не пришли.

Что ж, попробуем завтра.

— Так, гуляла, приводила мысли в порядок — ответил я, вернувшись в комнату, Яне, которая интересовалась, где это я пропадал весь день и почему не отвечал на ее сообщения.

Следующим утром.

Воспитатель ведет двух воспитанниц «особых» классов на олимпиаду по физике. Меня и ту же девочку, что вместе со мной, в прошлый раз, была на олимпиаде математической.

Тот же класс-аудитория. Те же места. Те же предметы на столах и правила, которым необходимо следовать.

Мое присутствие, учитывая мое прошлое «выступление», привлекло внимание практически всех участниц, и я, с улыбочкой, помахал всем ладошкой, садясь за парту.

Произошли изменения в процедуре жребия. Теперь все, как я на пересдаче, тянут из холщового мешочка, пластиковый контейнер, с бумажкой внутри, на которой написан номер их варианта.

Мы, с соседкой по парте, как и в прошлый раз, получили наши варианты последними, единственное, что над нами никто, в этот раз, не хихикал, помня результат математической олимпиады.

Как и на прошлой олимпиаде, задачи были непростыми, с «хитринкой», но и каких-то особых проблем для меня они, опять же, не представляли. Надо лишь быть внимательным, а вот с этим у меня сегодня все было не очень.

Во-первых, я испытывал некоторое волнение, которое меня не покидало с того момента, как я нашел «логово» Главы Совета Старшеклассниц и ее подружки, талантливой художницы.

А, во-вторых, в мои мысли вернулся тот тип, из «ателье», а стало быть, у Кайи, в моем лице, и правда, появились к нему чувства. Что повергало меня в уныние, и все это вместе, сбивало с рабочего настроя.

Так что свою работу я сдавал не как в прошлый раз — нарочито рано, а вместе со всеми, едва успев все проверить.

Когда воспитатель уводила нас из аудитории, меня окликнула Директриса.

— Здравствуйте, Вера Степановна, — вежливо поздоровался я.

— Здравствуй, — торопливо ответила она, спросив, — сколько баллов, по-твоему, ты набрала?

— Нуууу, — сказал я, изобразив задумчивый жест, приложив указательный палец к нижней губе и посмотрев в потолок, — результаты, как и в прошлый раз, будут доступны в восемь вечера…

— Но, — продолжил я, улыбнувшись и пожав плечами, — думаю, что сорок баллов я набрала.

— Опять… — сказала она, взявшись за лоб, — а ведь твоя итоговая оценка по физике за прошлый класс была: «три с минусом»…

— Люди меняются, — улыбнувшись, сказал я Директрисе, — я взялась за ум.

На занятия я не пошел, вновь, как и после первой олимпиады, сославшись на усталость и плохое самочувствие, которое, и правда у меня было так себе… у меня начались «те» дни. Так что, вернувшись к себе, я переоделся в «домашнее», взял полотенце и отправился в ванную, которая была свободна, так как остальные были на занятиях.

После, выставил будильник на 17:00 и лег спать.

18:00 того же дня.

Я вновь занял наблюдательную позицию под «козлом». Хм, «позиция под козлом», звучит не очень. Короче, залег под «снарядом», закрывшись брезентом. Что-то в последнее время меня пошлые мысли посещают уж слишком часто.

Примерно через полчаса в подсобку вошли два человека. На этот раз это были те «голубушки», которых я, собственно, и ждал.

— Одна лампочка перегорела! — услышал я недовольный голос Татьяны, — надо сказать, чтобы заменили!

— Бог с ней с лампочкой, — возбужденно прошептала художница, закрыв на ключ дверь и бросив на пол свою сумку, она «подлетела» к Главе, сообщив той, — я тебя хочу!

После чего, я наблюдал, и записывал с помощью видеофона, совершенно великолепную сценку поцелуя двух старшеклассниц!

Настоящих старшеклассниц, а не каких-то там теток «за 30», нацепивших на себя школьную форму, как это обычно бывает в фильмах «для взрослых».

Сценка с поцелуем, как и все хорошее, закончилась довольно быстро, а девчонки, говоря при этом друг другу разные глупости, которые обычно говорят влюбленные, торопливо снимали с себя форму и белье, просто скидывая их на пол.

Как-то слишком уж торопятся, эх, молодежь!

Ну, в общем, на этом можно было и закончить запись происходящего, ибо цели своей я уже достиг, но, мне хотелось заполучить полную, «режиссерскую» версию.

Вновь случилась коротенькая сценка с поцелуем, на сей раз «обнаженка», после чего Художница оказалась на матах, откинувшись на спину, а голова Татьяны, очень скоро, заняла место между бедер ее подруги.

А вот эта сценка продолжалась долго, минут, наверное, сорок!

Вообще-то, я совсем не любитель подглядывать за чужим сексом и уж тем более про секс рассказывать, ибо считаю, что в этом деле, как в спорте — «главное участие»!

Но эти две юные особы сумели меня удивить.

Женщин у меня, в прошлой жизни, было не очень много, но и не очень мало. Хотя, конечно, я бы предпочел иметь ровно одну — супругу, но, увы и ах, не сложилось.

Как бы там ни было, барышни мои, в основном, были «тихими», так что я считал, что все эти «спецэффекты» — это, в основном, фишка «порно».

Но эти двое доказали мне обратное. Художница создавала такие «спецэффекты», с метаниями по мату, что я реально опасался, что кто-то может ее услышать, выломать дверь и застать тут двух талантливых «актрис» и одного, не менее талантливого, «оператора».

Увидел я также еще одну интересную штуку — выражение лица художницы, которое было у нее в определенный миг. Выражение абсолютного экстаза, которого только может достигнуть человеческое существо. Я ни разу не видел такого выражения лица ни у одной из своих партнерш, и это меня сильно огорчило, так как внезапно выяснилось, что шестнадцатилетняя школьница своей партнерше может «доставить» гораздо сильнее, чем я.

Я вспомнил картины, из тех, что я видел, написанные этой Художницей и принялся размышлять о постороннем, о том, как сильно повлияла на ее творчество любовная связь с Татьяной.

Эти двое совершенно точно давно вместе и прекрасно знают друг друга. Во всех смыслах.

Наблюдая за ними, у меня возникли противоречивые друг другу чувства. Дикого вожделения и сильного отвращения.

Мои размышления прервало то, что у Художницы от того, что творила «наша Таня», начались натуральные конвульсии, так что я испугался, что у нее случился приступ эпилепсии.

А барышни с эпилепсией — это отдельный мой кошмар.

Однажды, когда я был еще «прекрасным юношей», во всех смыслах, довелось мне встречаться с одной милой барышней. И вот, в один погожий вечерок, я заехал к ней домой, сообщив ее маме, что мы сейчас будем «курсач готовить». Барышня эта, как внезапно выяснилось, страдала периодически, эпилептическими припадками, но сообщить своему партнеру, то есть мне, об этом, она не посчитала нужным. И вот, когда «работа над курсачом» была в «наивысшей точке», у нее случился очередной приступ. И мало того, что я получил, в своих объятиях тело, бьющееся в диких судорогах, с фиолетовыми губами и закатившимися глазами. Это было только полбеды. Меньшая из половинок, так сказать. Другая же «половинка» случилась из-за того, что у нее, вероятнее всего, вследствие припадка, что-то «закоротило», из-за чего свело кое-какие мышцы. И мое «кое что», застряло у нее «кое где», намертво. И никакие мои попытки освободить свое «достоинство», успехом не увенчались.

К моему несчастью, в то время мобильные телефоны были еще слабо распространены в России и у нас, «бедных студентов» их не было, так что, мне пришлось орать на всю квартиру, чтобы ее мама вызвала «скорую».

А когда та примчалась на мои вопли… уверен ту сцену, что она увидела, не забыла до самой смерти. И хорошо еще, что это был не ее папа.

Барышню эту, я больше ни разу не видел.

Как бы там ни было, но никакого приступа у Художницы не было, просто ей было «очень хорошо», настолько «хорошо», что она попыталась отползти от «нашей Тани», но та не позволила ей этого, так что Художница лишь забавно «сучила ножками» о мат.

Некоторое время спустя, они поменялись ролями, и после этого, ничего особенно интересного и поучительного не происходило, Глава просто лежала «бревном», прикусив руку. Молча.

По сравнению, с той феерией, что устроила Художница, «серия» про Главу Совета Старшеклассниц была довольно скучной.

То же мне, блин, блюстительница морали нашлась. Но, хоть это и прозвучит пошло, «наша Таня» языком умеет работать во всех смыслах.

После того, как все закончилось, они стерли следы своей «деятельности» с мата, «попшилкали» каким-то дезодорантом и начали одеваться. Вернее, Таня одела свою Художницу, как служанка — госпожу, а затем оделась сама, после чего они покинули подсобку.

Минут десять спустя, вся взъерошенная, из под накрытого брезентом «снаряда» выползла Кайа, которая размяв затекшие конечности, уселась посреди подсобки, и приступила к просмотру «отснятого материла».

А «кино», доложу я вам, вышло просто первоклассное, не чета тому, что можно найти на всем известных сайтах «для взрослых».

Ракурс, с которого я снимал, делал «кино» не откровенно «порнушным», а скорее, «жесткой эротикой», при этом «материал» был такого качества, что если в этом мире есть «Оскар» для фильмов подобного жанра, то мы, все трое, получили бы их целый мешок, в разных номинациях. Это вам не коммерческая продукция, тут любовь была по настоящему.

На «вручение», само собой, я бы не явился, по понятным причинам.

Вернулся в свою комнату я в отличном настроении, однако очень скоро мне его испортили.

Во-первых, Яна и другие девчонки — соседки по общежитию, радостно поздравляли меня… с четвертым местом на олимпиаде по физике. Вместо 40 баллов, я набрал лишь 36.

Скорее всего, из-за сегодняшней рассеянности я не внимательно прочитал задание и по-этому допустил ошибку. Ладно, в конце-концов, я один из пяти набравших максимальное количество баллов, а стало быть, и один из победителей. В чем именно был мой косяк, я узнаю завтра.

Во-вторых, внезапно выяснилось, что мой план шантажа не может быть реализован. Более того, видео, что я снял, стало просто-напросто смертельно опасно. Для меня.

Все дело в том, что перед тем, как начать шантажировать эту парочку, я, естественно, решил узнать подробно, что за Семьи стоят за ними.

И если за спиной Главы Совета Старшеклассниц никого серьезного не стояло, она дочь всего лишь незначительного провинциального офицера, то про Художницу сказать такое было невозможно.

Сами родители Художницы, также были неопасными для меня людьми, чего нельзя было сказать о ее родном дядюшке.

Дядюшка этот, как я выяснил, получил от Государя дворянский титул «За Заслуги», помимо этого он был одним из тех, кого называют «высшим военным командованием».

Детей своих, как мне удалось выяснить, у него не было, так что, судя по многочисленным совместным фотографиям дяди с племянницей, которые я обнаружил в виртуальном дневнике у Художницы, всю свою нерастраченную любовь он дарил ей, и которую, по всей видимости, обожал больше всего на свете.

И если эта Художница вдруг узнает, а Таня ей запросто может рассказать, что ее любимую шантажируют, то ее действия могут быть абсолютно непредсказуемыми.

Вплоть до того, что она расскажет обо всем «дядюшке», а тот, если потребует мою печень, то моя Семейка спросит лишь о том, как сильно она должна быть прожарена.

Или, как вариант, я до конца дней, ее или своих, заполучу смертельного врага, оченб влиятельного, что не многим лучше.

Короче говоря, «вариант А», с шантажом, я исключаю, как неприемлемо рискованный.

А «вариант Б»… про это я даже думать не хочу. Это публикация отснятого видео в Виртуальной Сети.

Если я так сделаю, то это означает, что я стану натуральным подонком, а быть таковым мне не хочется, от слова совсем.

Публикация этого видео, учитывая местные нравы, означает, с большой долей вероятности, что репутации, а стало быть, вообще всему, этих девиц придет полный абзац. Совсем полный.

И если, с Главой Совета, я, фигурально выражаясь, «на ножах», что хоть как-то может оправдать такой мой поступок, то Художница мне ничего плохого не сделала.

И даже, если Татьяну выгонят из Пансиона, это отнюдь не означает, что меня автоматически пустят на городскую олимпиаду.

Для того, чтобы я попал-таки туда, избавившись от Татьяны, должно совпасть несколько условий, плюс мне банально должно повезти.

И то, попаду я лишь на городскую по физике, ибо мимо математической пролетаю, просто не хватит времени, из-за технических сложностей, которые я должен буду преодолеть для реализации «Плана Б».

В Империи были не в курсе того, что Виртуальная Сеть должна быть свободной и анонимной. В нее пускали «по паспорту», все устройства, которые даже теоретически могли иметь выход в Сеть, регистрировались при покупке на имя хозяина.

Каждый адаптер, для подключения к Виртуальной Сети такого устройства, имел аналог MAC-адреса, изменить который не представлялось возможным или, во всяком случае, я пока еще не знаю как.

Но выход я все же нашел, теоретически по крайней мере, в виде «виртуального» сетевого адаптера, который бы использовал физический адаптер, как «точку доступа», в результате чего, оборудование на «той стороне», видело бы адрес именно «виртуального» адаптера, а не физического.

Это очень непросто реализовать, особенно в условиях жесткого ограничения по времени, но реально.

Конечно, у Семьи наверняка есть устройства с «левой» регистрацией, но если я попрошу одно из таких, то, само собой возникнет резонный вопрос: «а на фига?», и если я на него отвечу как есть… то даже думать не хочу, о том, что со мной может быть. А какую-то ложь скормить — вряд ли получится.

Плюс к этому, как я заметил на примере Сети Пансиона, что просто так, абы кого, она во Всемирную Сеть не пускает, только тех, чьи устройства разрешены администратором.

В обычной же, «домашней» сети, этим вряд ли кто-то будет заморачиваться. Не заморачивались же, домашние «админы», в моей прошлой жизни, подобными настройками своих роутеров, так почему должны тут? Там, по-идее, должны пускать в Сеть всех, у кого есть «ключ» к роутеру.

Но в пансионе развернута Сеть военного образца, правда «на последней миле», со стороны Сети Пансиона, стоит какое-то «гибридное» оборудование, позволяющее «гражданским» устройствам Воспитанниц, использующим «гражданский» же метод шифрование, доступ к Сети.

Далее уже использовался метод шифрования военного образца, гораздо более сложный, нежели «гражданский». И, стало быть, требующий существенно больших временных затрат, для того, чтобы его «расколоть».

И, само собой, даже если бы я решил проблему с «военным» шифрованием в срок, то использовать бы это не стал — нельзя «гадить дома».

Когда и если дядюшка Художницы, с диким воем, будет разыскивать тех, кто причастен к сливу кино, где его племянница играет «одну из главных ролей», то пусть делает это подальше от Пансиона.

И плюс, конечно, мне нужен будет «брутфорс», чтобы получить доступ к роутеру, а стало быть к списку тех, кто к нему до этого подключался. С целью «мимикрировать» под них. Тут у всех подобных устройств ведется «журнал подключений».

Конечно же, компетентные органы, когда и если будет проводиться расследование, обнаружат, что подключалось «нелегальное устройство», но они потеряют некоторое количество времени, на то, чтобы «вытрясти душу» из того бедолаги, которому или которой «повезет» и я воспользуюсь «адресом» его (ее) устройства.

В данном случае, чем технически сложнее, тем лучше, ибо когда до меня доберется расследование, а оно доберется, потому как я один из тех, как это всем в Пансионе известно, у кого был конфликт в Главой Совета Старшеклассниц, и заодно, одной из главных героинь «картины», «следователям» было бы очевидно, что лично я устроить чего-то подобное просто не смогу. И доказательств они у меня не найдут никаких. Могут, конечно, предположить, что мне с этим помогла моя Семья… но с этой печалью Семья как-нибудь справится, я думаю. Я то что, я просто «маленькая лошадка»… в смысле, просто четырнадцатилетняя девочка и все что я могу — это наябиднячить Семье.

Короче говоря, времени мало — работы много. Искренне надеюсь, что мне удастся «полюбовно» договориться с Татьяной и никакой «План Б», мне будет не нужен.

Но способ анонимной передачи информации и подключения к Сети — это то, что мне в любом случае необходимо.

На следующий день. Завтрак. Столовка.

Стою, жду, когда тетенька-повар лет 40, наложит в мою тарелку кашу, сдобрив ее порядочным куском масла.

— Вот кашка, — сказала она, ласково мне улыбаясь и, ставя на мой поднос тарелку, — приятного аппе…

Она запнулась, не договорив фразу, и уставилась с широко раскрытыми глазами, куда-то позади меня.

Я хотел обернуться и посмотреть, что там происходит, но не успел, кто-то сильно толкнул меня в бок и я отлетел в сторону, ударившись головой о полку, где стояли тарелки с пирожками.

И потерял сознание.

Два дня спустя. Раннее утро.

Погода стоит пасмурная, моросит легкий дождик.

На моей голове — повязка, закрывающая здоровенную шишку, а на руке, как и у всех остальных воспитанниц и сотрудников Пансиона — черная траурная лента.

Перед строем Воспитанниц стоял открытый гроб, в котором лежала молодая девушка, облаченная в свадебное платье.

Одна из воспитанниц пансиона. Одна из моих соседок по комнате.

— Сегодня, — начала Директриса срывающимся голосом, обращаясь к безмолвным рядам, многие из стоящих в которых, только лишь тихо всхлипывали, — мы собрались здесь вместе, чтобы проводить в последний путь нашу сестру, Михайло Мари…

Глава 20

За два дня ДО.

Потерял сознание я ненадолго, по моим ощущениям, минут на пять, не более. Голова, после того, как вернулось сознание, болела зверски. Ощупав ее, я обнаружил здоровенную шишку, но, слава Богу, вроде цела. Какие-то старшеклассницы из «особых» несли меня на носилках в местный лазарет, где я потом проторчал до самого вечера.

После осмотра, врач, которая не нашла у меня признаков сотрясения мозга, развела в стакане какое-то лекарство, снотворное с ее слов, и велела отдыхать, а на мои вопросы отвечала:

— Все потом.

Проснулся я, когда уже темнело за окном. На стуле, рядом с кроватью, обнаружилась Яна, сидевшая с красными глазами, видимо плакала.

Увидев, что я проснулся, она вскочила со стула и унеслась из помещения, через минуту вернувшись обратно, с врачом.

— Как себя чувствуешь? — спросила та.

Чувствовал я себя неплохо, относительно утра, и, ощупав забинтованную уже голову, ответил:

— Все нормально, а что случилось?

— Тебе потом расскажут, — ответила доктор, а Яна, как я заметил, просто отвернулась, чтобы не показывать… слезы?

Затем доктор вновь осмотрела меня, а после, сказав, что мне очень повезло и это всего лишь шишка, отпустила меня, в сопровождении Яны, в общежитие.

По дороге в общежитие.

— Что случилось? — спросил я Яну.

— Ну… — замешкалась она, — доктор не велела тебя тревожить…

— Все со мной нормально, — ответил я, — незнание тревожит куда сильнее.

— Ну… — снова «нукнула» она, — тебя одна сумасшедшая хотела зарезать, а Мари, заметив это, оттолкнула тебя, после чего между ними завязалась борьба… Мари хотела отобрать у «психички» нож, но той удалось ударить им несколько раз Мари… она попала ей в шею, — у Яны потекли слезы, — весь пол был в крови…

— Что с ней? Она жива? — спросил я взволновано.

Яна, уже откровенно заревев, отрицательно покачала головой.

Что-то внутри меня оборвалось…

Жесть, просто жесть. Тихое, называется, учебное заведение для девочек. Если бы Мари, которая обычно была заторможенной, не отреагировала на нападение столь резко и отважно, я бы сейчас наверняка вновь крутил «колесо Сансары».

Несмотря на все свои странности, Мари оказалась самоотверженной девочкой, способной на «поступок». Многие бы вступили в борьбу с вооруженным ножом психом, ради защиты другого, в общем и целом постороннего, человека? Уверен, что нет, не многие.

Не передать словами, как жаль, что жизнь Мари оборвалась так рано и так трагично.

Жизнь это не книга и не кино, тут все просто и банально, удар ножом в спину и все, ты лежишь на земле и смотришь, как из тебя вытекает кровь, а вместе с ней — жизнь… если не умер сразу, конечно.

— Потом психованная сука вновь кинулась на тебя, но тут ее уже скрутили воспитатели, одной из которых, при этом, тоже досталось…

— Как зовут ту, что на меня напала?

Яна назвала имя.

Знакомое имя. Это была та, что подбила «пятачка» подложить мне «запрещенку»!

А стало быть, произошедшее — на совести Директрисы! Если бы она довела, как это и следовало сделать, дело до конца и выгнала эту скотину вон, вслед за «пятачком», то ничего из того, что случилось сегодня в столовой, не произошло! И Мари сейчас была бы жива.

Тем временем, за печальным разговором, мы вернулись в общагу, где я сел на стул и спросил:

— Известно, почему она это сделала?

Та, пожав плечами, ответила:

— Я знаю лишь то, что она дико орала, что убьет тебя, что ненавидит и что ты, вместе со своей Семьей, отправишься в ад… и тому подобный бред… Об этом происшествии никто из учителей и воспитателей не говорит, как будто, ничего не было, только объявили на территории Пансиона комендантский час, и никого, уже целый день, без разрешения не выпускают из общежитий…

Позже мне удалось выяснить, что за действия дочери, «ответка» прилетела ее отцу, причем моментально, который служил на военном аэродроме, под Санкт-Петербургом, в метеорологической службе.

Так вот, «папаню» этого, прямо на следующий же день после инцидента «с журнальчиком», вызвало начальство, где ему сообщили, что на одном из военных объектов самого крайнего севера, возникла острая и резкая необходимость в грамотном метеорологе и что отбывает он по месту своей новой службы уже послезавтра.

Далее выяснилось, что супруга метеоролога и, по совместительству, мать этой сумасшедшей, оказалась «столичной штучкой» и ехать вслед за мужем в «далекий и прекрасный мир крайнего Севера», отказалась категорически.

Короче говоря, в одночасье, произошел развал семьи, о чем «маменька» немедленно уведомила «дочу», которая, по всей видимости, обожала папу с мамой и для которой все произошедшее — стало невыносимой трагедией.

«Доча», сложив «два и два», пришла к выводу, что за новым назначением ее отца, стоит моя Семья, которая отомстила ее «папочке» за тот инцидент с «пятачком» и журнальчиком.

И «слетела с катушек». А так, как достать она могла только лишь меня…

Взяв видеофон, «набрал» Бабушку Кайи, которой все уже было известно и, с которой, поговорил минут десять, поведав ей о своем самочувствии.

Бабуля мне сообщила, что завтра, с утра, в Пансион приедет один из адвокатов Семьи, который возьмет у меня показания по поводу произошедшего, и что, мне не стоит ни о чем волноваться.

— Мне сложно не волноваться, бабушка, — ответил ей я, — моя соседка за меня приняла смерть…

— С этим, Кайа, ничего нельзя поделать, — ответила она, — многие горести и сожаления человек проносит через всю свою жизнь…

Весь разговор меня не покидало чувство, что Бабушке не особенно хочется разговаривать со мной, будто ей за что-то стыдно.

Следующим утром. После «часа спорта», вместо первого урока, я беседовал с адвокатом нашей Семьи. Ну как беседовал, он спрашивал, а я отвечал.

И так как, лично я ничего не видел, пребывая без сознания, то и рассказывать мне было особенно нечего.

— Если вдруг, — напутствовал меня этот тип напоследок, — тебе кто-нибудь позвонит и будет спрашивать про случившееся, то отвечай, что все вопросы — адвокату и прекращай вызов. В дискуссию не вступай, ясно?

— Да, — ответил я.

После второго урока. В туалете.

Туалетные кабинки в Пансионе не закрываются на замок, почему так сделали — не в курсе, но как есть. Вместо этого, на ручке двери кабинки висит табличка, одна сторона которой гласит: «Занято», а другая, соответственно: «Свободно» и когда занимаешь кабинку, просто поворачиваешь табличку нужной стороной.

И вот, когда я гордо восседал на «белом троне», ко мне «на прием» вломилась «посетительница».

У меня на мгновение мелькнула мысль, что барышня эта решила довершить начатое, застав меня при этом со «спущенными штанами», выражаясь совсем не фигурально, но «посетительница», как только закрыла за собой дверь, тут же приложила палец к губам, мол, не кричи.

И так, как я успел разглядеть ее руки, в которых ничего, годившегося для убийства не было, а стало быть, она выбрала это место для рандеву дабы оставить факт нашей встречи и разговора в тайне. А это означает, что она хочет поведать мне какую-то «страшную тайну».

Я так же приложил палец к губам, затем тихим шепотом сказал:

— Выйди и проверь, соседние кабинки и если там никого, через минуту зайди обратно.

Естественно, она это уже сделала перед тем, как вломилась в мою кабинку, но не вытирать же задницу в присутствии постороннего?

— Я слушаю, — сказал я «посетительнице», застегивая ремень, когда она вновь вошла в кабинку.

— Ты в опасности! — сходу обрадовала меня та.

— Да? — спросил я, — и что на сей раз?

Она замялась.

— Я случайно подслушала разговор Тани… — начала она.

— Главы Совета Старшеклассниц? — спросил я, перебивая ее.

Она кивнула.

— Мы с ней соседки по комнате, а также приехали из одного военного поселения, с раннего детства друг друга знаем…

— Если вы так близки, — хмыкнул я, — то зачем ты ко мне пришла?

Та замялась, покраснев.

— Я не хочу, чтобы ей удалось сделать тебе что-нибудь плохое… для нее это может закончиться нехорошо… — сказала мне в ответ «туалетная гостья».

— Можешь быть уверенна, что любое действие против меня закончится для нее исключительно нехорошо, — ответил я, — с кем она говорила и о чем?

— С кем, — она замялась и слегка дернула плечиком, — я не знаю, слышала только, что она обращалась к собеседнице: «мадам», очень уважительно…

— Значит разговаривала она со взрослой женщиной — сказал я сам себе.

— Да.

— Так что же они задумали? — продолжил я.

— Не знаю, — ответила уныло та, — я только услышала, как Таня сказала: «Когда придет время, я все сделаю как надо, Мадам, положитесь на меня».

— А с чего ты решила, что они, вообще, говорили обо мне? И что затеяли недоброе?

— Нуууу, когда разговор закончился, Таня радостно сама себе сказала, что теперь-то точно «ЗеРО» выгонят из Пансиона.

— Зеро?

— Да, Таня и многие девочки из Совета… а также некоторые другие, — она вновь покраснела, — называют те… вас ЗеРО.

— Они что, считают меня совсем нулевой? — спросил я, ухмыльнувшись.

Тут в туалет зашли девочки и мы замолчали, ожидая, когда они сделают свои дела и уйдут.

— Нет, — ответила мне она на вопрос, — это… они называют вас «Здоровенная Рыжая Обезьяна», или сокращенно ЗеРО…

Я поперхнулся слюной.

Совсем обнаглели! Я им покажу Рыжую Обезьяну, Здоровенную!

— Позавчера разговаривала с мамой, — продолжила рассказ моя собеседница, — она сказала, что родители Тани купили новую дорогущую машину и я подумала, что это может быть связанно с…

Она не договорила фразу, замолчав ненадолго, затем продолжила:

— У Тани родители не бедные, но и позволить себе такой автомобиль они точно не могут…

— Понятно, — сказал я, — есть еще что-то, что ты мне хочешь сказать?

Она замялась.

— Если это возможно, — начала она застенчиво, — то после выпуска, я бы хотела быть при вас… меня зовут Викой!

Ага, чтобы ты и про меня сливала информацию заинтересованным лицам, когда тебе это будет выгодно, — подумал я про себя, — как ты это сделала с Главой. Ну уж нет.

— Не могу тебе сейчас ничего обещать, — спокойно сказал я свою стандартную отмазку, — мне сейчас не положены свои люди, а когда будут…

Я выждал театральную паузу:

— Я буду помнить о тебе.

Следующим уроком была литература. У всех присутствующих, из-за смерти Мари, было подавленное настроение, а учитель изо всех сил пыталась делать вид и вести урок так, будто все нормально и ничего не произошло.

На Литературе, помня о моей «амнезии», меня обычно не теребили, так я мог размышлять о происходящем, полностью «уйдя в себя», без помех.

Если предположить, что сказанное Таниной соседкой по комнате — истина, а не какая-то сложная игра с целью, например, меня на что-то спровоцировать…

Таня все никак не угомонится. Хочет не просто того, чтобы я сидел тихо и не высовывался, а моего изгнания из пансиона.

Плюс к этому, вполне допускаю, что ее действительно могли «простимулировать» дополнительно, «подгоном» дорогостоящего авто для ее Семьи.

Но она ж не тупая и должна понимать, если «попрет» против меня, то это значит, что и против моей Семьи. Или нет, может быть, она считает, что та, кто дает ей указания, сможет ее саму и ее родных защитить? Или есть еще какая-то причина?

Ладно, неважно, о ее мотивах можно будет подумать потом, после того, как все разрешится благополучно для меня.

Если разрешится, ибо кое-кто твердо уверен, что на этот раз мне точно крышка.

Очевидно, что эта Таня просто очередная марионетка в чьих-то руках, инструмент.

Но в чьих? Думать, что такую личность, как Кайа, могут злонамеренно преследовать подобным образом, тратя на это столько времени и ресурсов, только лишь за тем, чтобы досадить самой Кайе — это шизофрения.

А стало быть, каким-то образом пытаются использовать меня, как средство борьбы с моей Семьей.

Не представляю, как можно использовать Кайю, в качестве «тарана» против Семьи. Хотя то, что я не знаю как — не означает, что это невозможно в принципе.

Гораздо вероятнее, что Кайа в планах этого человека или этих людей, должна будет выступить в роли «соломинки», что сломает хребет верблюду.

Лучшее, что я мог бы сделать, будь у Кайи нормальная, любящая ее Семья, просто сообщить обо всем «старшим» и пускай бы они со всем разбирались.

Но, я опасаюсь того, что моя Семейка, узнав о чем-то подобном, от греха подальше, уберет меня куда-нибудь… в психушку, просто чтобы перестраховаться.

А стало быть, самый простой и эффективный способ использовать очень рискованно, по этому, делать этого я не стану.

Но и узнать, «заказчика» всего этого у меня, из имеющейся информации, не получится.

А это значит, что в данный момент надо сосредоточиться на том, чтобы выбить «инструмент» из рук недоброжелателя.

«Выбить инструмент» — такая простая фраза, которая означает искалеченные судьбы двух людей.

Для того, чтобы спастись самому, или хотя бы получить отсрочку, я должен буду скинуть с себя личину «хорошего человека» и уничтожить, почти что физически, двух людей. Одна из которых — абсолютно непричастна ко всему происходящему.

В моем случае, фраза: «Жизнь — это борьба» имеет буквальное значение.

Я вдруг вспомнил того «пяточка», что попыталась меня подставить.

Если человек, что задумал эту «диверсию» просчитал все возможные варианты развития событий, вплоть до попытки моего убийства, обезумевшей школьницей… то получается, что враг у меня исключительно серьезный…

Узнать бы, с кем разговаривала Татьяна! Но увы! Для меня это пока невозможно.

Ладно, решать нужно по одной проблеме за раз, выявлением «заказчика» займусь после того, как избавлюсь от Главы Совета Старшеклассниц.

Если успею, конечно, и они не нанесут свой удар раньше.

После урока Литературы, я пошел к Главному Воспитателю, которой, в связи с убийством в Пансионе, было решительно не до меня. Так что я довольно быстро получил у нее, сославшись на плохое самочувствие и эмоциональное состояние, разрешение на свободное посещение занятий на десять дней, при том условии, что моя успеваемость не пострадает и я буду регулярно посещать местного психолога.

Она, также, предложила на эти десять дней отправиться домой, но я отказался.

День прощания.

— Сегодня, — начала Директриса срывающимся голосом, обращаясь к безмолвным рядам, многие из стоящих в которых, только лишь тихо всхлипывали, — мы собрались здесь вместе, чтобы проводить в последний путь нашу сестру, Михайло Мари…

После слов Директрисы, началась Церемония Прощания, на которой свои последние слова усопшей говорили те, кто ее знал, а так как подруг у нее не было, то свои слова произнесли лишь одноклассницы, да соседки по комнате, мы с Яной.

Я произносил свою короткую прощальную речь самым первым.

Пустив по щекам две слезинки, я сказал лишь:

— Спасибо и прощай. Я всегда буду тебя помнить. Ты навсегда останешься в моем сердце.

И про себя добавил: Я постараюсь сделать все, от меня зависящее, чтобы тот человек или те люди, кто все это начал, понесли за это заслуженное наказание.

После этого я положил цветы, доставленные для этого ранним утром, в ее гроб.

После того, как были сказаны все нужные слова, гроб закрыли и понесли на выход, к ожидавшему снаружи Пансиона, катафалку.

Как-то уж слишком быстро закончилась церемония, у меня даже создалось впечатление, что если бы не было в ней необходимости, то ее и не было вовсе…

Я шел во главе процессии Воспитанниц, неся большой портрет Мари, с которого она, как всегда, глядела куда-то там, одной ей ведомо куда. После того, как катафалк отъехал, я еще некоторое время стоял, смотря ему вслед. Мари была из далекого провинциального города, куда, для похорон, доставят ее тело бортом военно-транспортной авиации.

Ну что ж, прощай Мари, желаю тебе всех благ в твоей новой жизни, ну а мне пора возвращаться к работе.

Воскресение.

Летний Бал, по причине траура по Мари, был перенесен на неделю. После церковной службы за мной приехала машина, которую я попросил прислать Бабушку Кайи, сославшись на то, что хочу провести время вне Пансиона и навестить подругу в госпитале.

Приехала также Ирина, кажется, она теперь станет моей постоянной спутницей.

В больнице Оксана чувствовала себя, после операции, еще очень нехорошо. У нее действительно оказался аппендицит, с атипичным расположением аппендикулярного отростка, как сообщил мне по секрету ее доктор, так что она еще дней десять или около того, должна будет провести в больнице. Плюсом к этому, у нее был тяжелый приступ меланхолии, из-за гибели Мари, так что я не стал особенно приставать к ней с разговорами и, оставив фрукты и прочие вкусняшки, пожелал ей скорейшего выздоровления и покинул палату. Далее мы часа три просто ездили по городу, у меня было желание просто покататься — поглазеть на округу, затем заехали в магазин, торгующий электроникой, где я приобрел накопители информации для видеофона и ВЭМ, а также портативный накопитель информации, прямой аналог «флешки».

— Надо, — ответил я Ирине на не заданный вопрос, зачем мне это.

После чего я вернулся обратно в Пансион, где продолжил свои изыскания.

Всю следующую неделю я посвятил всего себя созиданию арсенала кибероружия. Сон по три часа, перерывы только на завтрак и ужин, да на удовлетворение иных естественных потребностей.

К сожалению, пришлось еще уделять время на «домашнее задание» и дважды зайти на прием к психологу, иначе бы мне отменили свободное посещение.

Яна, чуткая душа, даже не думала ко мне с чем-нибудь приставать, за что я ей сильно благодарен, просто предоставив меня самому себе.

Вся следующая неделя пролетела в один миг и в субботу, ранним утром, с мешками под глазами, я откинулся на спинку кресла и выдохнул:

— Готово!

— Что готово? — поинтересовалась моя соседка.

— Все! — пространно ответил я.

Сегодня я посетил занятия, после чего отправился в логово «Совета Старшеклассниц», мне захотелось посмотреть на Татьяну.

Та, покачиваясь в кресле, обдумывала мой запрос, по поводу участия в городской олимпиаде по физике, после чего улыбнулась мне и ответила:

— Я передумала. Ты более чем достойна представлять наш Пансион. Дай свою Карточку Воспитанницы, пожалуйста.

Я протянул требуемое, после чего она произвела какие-то манипуляции в своем ВЭМ и вернула мне ее обратно.

— Удачи тебе на Олимпиаде! И постарайся победить!

— Да, конечно, — ответил я, — спасибо.

У меня ухнуло сердце вниз и зачесались ладошки. Не от того, что она внезапно переменила свое решение относительно моего участия в олимпиаде, а из-за ее улыбки.

Она улыбалась даже не мне… Она улыбалась, как улыбаются какому-то воспоминанию.

Она точно готовит какую-то пакость. Теперь я в этом полностью уверен!

— Я пойду готовиться, до свидания! — ответил я радостно и улыбнулся своей лучшей улыбкой.

— До свидания, — ответила мне она и остальные присутствующие в комнате члены Совета.

Воскресение. Имение Семьи Кайи.

Вместо поездки по городу, с заездом в кафе, меня внезапно привезли в Имение!

В большом кабинете. Когда я оказался внутри кабинета, в котором было шесть человек, не считая меня, я поздоровался со всеми присутствующими. Здесь были Бабушка и Дедушка Кайи, ее отец и мачеха, а также один из дядей с женой.

Мужчины, здесь присутствовавшие, кроме Дедушки, — стояли, женщины — сидели.

— Присядь на диван, — сказал мне Дед, указывая рукой, куда я должен сесть.

Затем, когда я уселся на указанное место мне устроили натуральный допрос, по поводу творящегося в Пансионе.

Помимо повествования о своих печалях и горестях, я рассказал и о том, каких результатов мне удалось достичь на школьных олимпиадах, чем вызвал удивление у отца с мачехой и деда. Бабули я до этого уже сообщил, а вот дядя с женой, похоже, что тоже знали.

Когда я закончил свое повествование, снова заговорил Дед Кайи.

— Кайа, — сказал он, — сегодня нам надо обсудить два очень важных вопроса, — во-первых, твой дядя хочет сделать тебя своей дочерью.

— Сделать меня своей дочерью? — как попугай переспросил я.

— Ты узнаешь меня? — спросил меня дядя Кайи.

— Вас зовут Игорем, — ответил я, — а вашу жену, — я перевел взгляд на его супругу, — Евгенией. Я видела ваши фотографии и знаю, как вас зовут… но я не помню вас, простите, память подводит.

— У твоего дяди, — сказал Дед и сделал паузу, — и его жены — нет своих детей. И, возможно, никогда не будет.

Услышав эти слова супруга Дяди, заметно вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.

— По этому, — продолжил Дед, — чтобы иметь возможность получить семейное наследие…

На этом он прервался, хмыкнув, обвел взглядом братьев, продолжил:

— Ему необходимо усыновить или удочерить кого-то из незаконнорожденных детей своих братьев. И твой дядя выбрал тебя. Что ты на это скажешь?

— А разве мой отец меня не признал своей дочерью? — спросил я, взглянув на Отца.

Тот делал вид, что рассматривает одну из картин и проигнорировал мой вопрос, вместо него ответила мачеха:

— Твой отец не против, у него немало детей и он согласен отдать тебя на воспитание твоим дяде и тете. Так сказать, все лучшее — брату! — она вставила, напоследок, «шпильку».

Тетушка посмотрела на мачеху так, как смотрят на таракана, но промолчала.

— Дядя, тетя, — спросил я, — вы действительно готовы принять меня своей дочерью, даже не смотря на то, что про меня говорят?

— Да, это осознанный наш выбор… будь уверенна, милая, что мы не будем относиться к тебя, как… — ответила тетушка, выразительно посмотрев на мою мачеху.

Та только фыркнула.

Я задумался ровно на секунду. Ни те, ни другие, как бы это странно не прозвучало, не являются «родителями моего разума», так что никого из них, я, само собой, назвать своими «истинными родителями» не могу. А раз так, то в худшем случае, я поменяю шило на мыло, а в лучшем — моя жизнь кардинально улучшится.

— В таком случае…

Я выждал театральную паузу и мило улыбнувшись, продолжил:

— Я согласна!

Похоже, что никто из присутствующих не ожидал от меня столь быстрого и однозначного ответа. Но сильнее всего мой ответ поразил отца Кайи, теперь уже бывшего, как и то, что я отказался от него практически без раздумий. Он посмотрел на меня с такой ненавистью и злобой, что мне захотелось отойти от него как можно дальше.

Несмотря на то, что Кайа ему была, что собаке пятая нога, как такому себялюбивому человеку, как он, принять тот факт, что от него так запросто отказывается его незаконнорожденная дочь? Естественно, никак. Так что, если до этого Кайю он не любил, и она ему была абсолютно безразлична, то теперь, можно не сомневаться, что он меня люто возненавидел.

Бывшая уже мачеха, тоже как-то странно на меня посмотрела, но, скорее, просто сильно удивившись.

— Лидия, — скомандовал он жене, — мы решили тут все вопросы, идем.

Бывший папаня вышел из кабинета быстрым шагом, его жена, постоянно на меня оглядываясь, семенила за супругом.

Когда они вышли, Дед Кайи сказал:

— Теперь что касается второго вопроса…

— Отец, — встрял мой «вновь обретенный папаня», — позволь мы сами расскажем «об этом» своей дочери…

— Как хотите.

Чуть позже.

Погода стояла хорошая, теплая, так что мы обосновались на эксплуатируемой крыше семейного «дворца», на которой была установлена беседка, летом отрытая.

С крыши открывался просто великолепный вид на округу… хорошо быть богатым и здоровым.

Мы пили «чай с плюшками», молча.

Вообще-то, мне было пора выезжать в выбранное мною заведение, чтобы исполнить задуманное… если я не хочу опоздать на Бал, за что мне от воспитателя влетит «по шапке».

— Кайа, — начал, бывший дядя, — нам бы хотелось…

Он посмотрел на свою супругу, продолжив:

— Чтобы ты нас называла «папой» и «мамой». Не смотря на то, что ты для нас, я не стану от тебя этого скрывать, не только приемная дочь, но и средство, благодаря которому, я, возможно, смогу получить семейное наследие.

— Хорошо… папа, — я смог это сказать, даже не изменившись в лице.

После этого вновь возникла пауза, которую в этот раз нарушила «новая матушка» Кайи:

— Мы вынуждены рассказать тебе дурную новость.

— Ну, — ответил я с улыбкой и развел руками, — новости, в последнее время, в основном, исключительно дурные.

— На малом семейном совете, еще до того, как я принял решение тебя удочерить, иначе бы я не позволил этого, было решено, что ты, следующей весной, станешь… официальной любовницей одного очень уважаемого человека…

Я его перебил тем, что прыснул чаем, хорошо, хоть удалось сделать это не на «вновь обретенных» папаню и маманю.

После чего закашлялся, подавившись.

Бляха-муха! Кто-то там «наверху», похоже, открыл «на полную» вентиль «небесной канализации» и вся «срань Господня» полилась на меня!

Я, внезапно, ощутил себя героем какой-то дурацкой приключенческой книжки, идиот-автор которой, только и делает, что придумывает для главного героя, то есть для меня, все новые беды…

Когда я, наконец, прокашлялся, спросил у папани:

— Мне бабушка сказала, что, во-первых, я выйду замуж, а во-вторых, это произойдет не ранее моего шестнадцатилетия! Как так-то?

Спустя некоторое время, когда я прекратил бушевать и возмущаться, мне показали, на планшете, фотки моего «будущего любовника».

Взяв планшет, я безо всякого удовольствия рассматривал фотографии и читал различную информацию по этому типу.

— Что-то я не могу понять, — сказал через некоторое время, — этому типу 32 года, он «недурен собой», очень богат и знатен… зачем ему я? Тощая малолетка. Даже если предположить, что он предпочитает «помоложе», то все равно должен, по идее, отбиваться палкой от оравы тех, кто жаждет оказаться в его постели…

— Кайа, — поморщился папаня, — столь юной барышне, как ты, неприлично…

Его перебила супруга.

— У этого человека очень специфические предпочтения… он любит доставлять своей партнерше физическую боль и страдания…

Прежде, чем я успокоился и вновь смог трезво мыслить, мне пришлось досчитать до ста…

В моем гороскопе на сегодня такой херни не было!

— Кайа, я хочу, чтобы ты знала, — сказал мне папаня, — я сделаю все, чтобы ты не попала в лапы к этому типу.

Спасибо, конечно, я рад, что наконец-то появились в этой семейке те, кому моя тушка небезразлична. Но, если надо что-то сделать наверняка — сделай сам!

Позже. В «семейном кафе» на первом этаже трехэтажного многоквартирного дома.

Передо мной стоит чашка кофе и ВЭМ. Ирина сидит напротив. Ребята из охраны торчат у входа в заведение.

На моем лице абсолютная безмятежность, которой в душе не было и в помине!

Первое, оно же «боевое», испытание моего кибероружия. Но! Я уверен, что не допустил никаких ошибок, так что его работоспособность — меньшее из моих переживаний.

Виртуальный сетевой адаптер — готово!

Поиск доступных беспроводных сетей выдал мне большое количество доступных вариантов, я выбрал ту сеть, что была с умеренным сигналом. Не сильным, но и не слабым.

На взлом «ключа» ушло шесть минут.

Активировав работу «брутфорса», я ожидал, что у меня, если вообще получится, уйдет немало времени на поиск нужной пары «логин-пароль», так что я откинулся на спинку стула и хлебнул кофейку, а также наткнулся на внимательный взгляд Иринки, которой, по всей видимости, было небезынтересно, чем это я таким занимаюсь. Но, она барышня молчаливая и просто так свое любопытство, как я уже успел заметить, не проявляет.

Внезапно, на «взлом» роутера у меня ушло меньше минуты. Хозяин роутера не стал менять заводской логин, а в качестве пароля указал 12345.

Все, как в прошлой жизни, обычные граждане о своей кибербезопасности начинают беспокоиться, только когда «жаренный петух» весь зад исклюет.

В «листе подключений» роутера я нашел «адреса» устройств, что подключались к нему. Ни одно из них, в данный момент к данной сети подключено не было, по этому, с помощью детской считалочки, я выбрал адрес, отключился от сети, затем «клонировал» его, с помощью «виртуального сетевого адаптера» и уже под этим адресом подключился вновь…

Я создал «левую» виртуальную почту, а на нее «левые» учетки, на отечественных и зарубежных видеохостингах.

После этого указал «пути», куда хочу загрузить видео, которое обозвал «коротко и оригинально»: «Разврат и порок в Московском Пансионе Воспитанниц Министерства Войны или сексуальные приключения Главы Совета Старшеклассниц», не полное само собой, иначе мне потребовалось бы для закачки на столь многие ресурсы уйма времени, и…

Когда я был готов нажать своим тонким пальчиком «исполнить»… я не смог!

У меня перед глазами встали две эти девочки, Татьяна и ее Художница, чьи судьбы я должен был сломать. И я не смог нажать на кнопку.

Кажется, мои душевные терзания стали заметны для Ирины и она спросила, хорошо ли я себя чувствую.

Я сделал три вдоха, вернув на лицо «покерфейс» и ответил:

— Да, все хорошо.

В этом момент, я прислушался к радио, которое играло в кафе «фоном» и на которое я до этого не обращал никакого внимания.

Диджей сообщил своей аудитории:

— А сейчас мы услышим обладательницу музыкальной премии…

Я не расслышал, что там за премия была, у меня случился внезапный приступ «дежа вю», когда я услышал имя певицы.

— Американская певица, корейского происхождения, Пак ЮнМи, выступающая под псевдонимом «Агдан», с песней…

Пак ЮнМи… Агдан… Сергей Юркин… Андрей Кощиенко…

У меня в голове всплывали имена, но я не мог вспомнить, где я их слышал! Уверен, что где-то слышал! По-моему, в «той» своей жизни. Никак не вспомнить.

Как связаны эта американка корейского происхождения Пак ЮнМи, со вполне себе «отечественными» Юркиным и Кощиенко?

Не вспомнить, жаль.

Тем временем певица пела свою песню и пела, надо сказать, просто шикарно! В кафе была неплохая аудиосистема, так что вокальные способности певицы она передавала вполне на уровне.

Честно говоря, я не обратил внимание на большинство слов из ее песни, а она пела на английском, я просто был заворожен самим ее голосом. И на последнем аккорде, она пропела, будто обращаясь ко мне:

«Just do it, babe!»

И тут у меня в голове всплыл наш с Татьяной разговор, когда я просил ее включить меня в состав «математической команды» и ее улыбочку мне, когда мы разговаривали в последний раз.

После чего, «хороший человек» во мне сдался, а статус загрузки файла на указанные сервера стал быстро набирать проценты.

Глава 21

В женском туалете кафе, в кабинке.

С мерзким хрустом сломался корпус и микросхема портативного накопителя, который я раздавил ногой, после чего, собрав обломки, спустил их в унитаз. Все! Теперь кто бы ни решил устроить обыск, ничего компрометирующего меня они не найдут. От накопителей, что были в ВЭМ и видеофоне, я избавился «задолго до», на всякий случай, заменив их на новые.

Жаль видео, конечно. Неплохо было бы оставить его для коллекции, но…

А свой «арсенал» я «рассовал» по разным «удаленным хранилищам».

В Пансионе. Приехал я, что называется, «впритык». В комнате обнаружилась «приплясывающая» от нетерпения Яна, ожидавшая меня и которая теперь, с облегчением выдохнула.

— Фу, слава Богу ты вернулась! Еще чуть-чуть и мы бы точно опоздали!

— Быстро в душ! — скомандовала она, — у тебя же, Красотуля, «сушилка» есть?

«Сушилка»? Я «подвис» на мгновение, соображая. Фен! Она, наверняка, имеет ввиду фен!

— Да, есть, — ответил я, — в чемодане.

После душа.

Вернувшись в комнату, обнаружил, помимо Яны, еще двух девчонок, Свету — ту, что из «кружка кройки и шитья», а также ее одноклассницу и заодно — закадычную подругу, правда, как ее зовут — запамятовал.

События развивались стремительно, меня тут же усадили в мое же кресло, напротив шкафа с зеркалом и принялись сушить и расчесывать волосы. Свой фен доставать не пришлось, девчонки явились «во всеоружии».

Саша, я наконец вспомнил имя Светкиной подруги, расчесав меня — подрезала ножницами несколько секущихся кончиков волос.

— Готово! — сказала она, закончив.

Затем из шкафа было вытащено мое платье в чехле и коробка с туфельками.

— Хо! — выдохнули девчонки, когда сняли чехол, Яна громче всех, — обалденное платье!

Впрочем, времени на то, чтобы просто стоять, созерцая чудное творение дизайнеров и швеи, уже не оставалось, по-этому, я быстренько надел туфли. Слава всем Богам, мода тут была на низкий каблук, а после, мне помогли надеть платье.

Я нацепил маленькую сумочку, через плечо, которая шла «в комплекте» с платьем.

Затем, снова усадили, аккуратно, дабы ничего не помять, в кресло.

Саша открыла коробку, что стояла на моем столе, и в которой, была спрятана ее «драгоценная запрещенка».

Косметика!

Обычно Воспитанницам запрещалось иметь и пользоваться ею… но сегодня день особый!

Еще минут десять ушло на «малярно-штукатурные» работы, после которых, встав в полный рост, я оценил обновленный облик Кайи.

Какая же получилась милаха!

Прическа вышла простой, но великолепно гармонирующей с дорогущим и изящным приталенным «макси» платьем в стиле псевдо-минимализма, небесно голубого цвета.

Также, вновь обретенные «родители», зная, что сегодня будет школьное мероприятие, снабдили Кайю кое-какой ювелиркой, в виде пары изумрудных серег, очень дорогих на вид часов и серебряного браслета. Не вычурно много побрякушек, но достаточно для того, чтобы указать на высокий социальный статус их носящей.

Все это уже было надето на Кайю.

С серьгами мне пришлось попросить помощи у Светы, которая вдела их в мои уши. Очень непривычное ощущение, доложу я вам.

А немного косметики, нанесенной по иномирской моде, сделали облик Кайи исключительно выразительным, выгодно подчеркнув большие зеленые глаза.

По местной моде, девушки, помимо традиционных пудры, румян, помады и прочего, наносят у глаз небольшие витиеватые узоры, сделанные яркой краской, с какими-то блестками.

Я «заценил» в последний раз Кайю в зеркало. Все-таки, получилась до неприличия милая барышня, такой внешний вид может запросто довести до греха какого-нибудь прекрасного, блин, юношу.

— Все, девчонки! Закругляемся и на выход! Время-время! — подгоняла нас Саша.

Сложив весь принесенный девчонками хлам: фен, косметику, ножницы — в мою тумбочку, мы пошли на выход, я остановился у порога комнаты, оглянувшись, с нами должны были быть еще две девицы, что очень хотели попасть на сегодняшний Бал, но одна из них, в данный момент, пребывает в больнице, откуда ее вскоре должны выписать, а другая… Мари… у меня начали наворачиваться слезы и я зажмурился, а затем развернувшись, направился к ожидавшим меня девчонкам, которые нетерпеливо посматривали то на меня, то на часы, не понимая, видимо, чего это я торможу.

Мы направились к зданию местного «дома культуры» или как там оно называется, а я, по ходу, разглядывал идущих со мной девчонок.

Шикарные девки! — подвел итог мой разум, — вот ведь, блин, «горячие школьницы»!

В «доме культуры». Народу было просто «атас»! Наши воспитанницы, приезжие курсанты, персонал Пансиона и Училища, какие-то приглашенные гости, также, естественно, одетые по вечерней моде.

Плюс, присутствовали телевизионщики, но оно и понятно, такое массовое и красочное мероприятие, вполне ожидаемо, что оно будет освещаться на городском ТВ.

От «казенного» мероприятия я ожидал того, что каждому из присутствующих, а парней и девчонок, было равное количество, просто «выдадут» партнера в принудительном порядке. И, вероятно, так и следовало сделать.

Но, организаторы пошли своим путем.

Всех присутствующих запустили в главный зал, где воспитанницы и курсанты заняли середину, а все остальные в сторонке наблюдали сценку «приглашение барышни».

Такое вот небольшое шоу устроили.

Нашу с девчонками группку, а мы стояли слегка поодаль от основной массы Воспитанниц, парни «расхватали» моментально.

Ко мне подошел плотный, приземистый парень, такой себе «крепыш», лет 18–19, на вид, где-то на пол головы ниже Кайи.

Парни из «летного» были, в основном, невысокими, я не заметил ни одного из них, кто был бы одного роста со мной или выше.

— Привет! — начал он, широко мне улыбнувшись, — меня зовут…

Я так и не узнал, как его зовут, так как в этот момент его оттолкнул плечом другой тип.

— Прости, пожалуйста, — сказал он обращаюсь к тому, кого оттолкнул.

— Если барышня не против, — продолжил он, повернувшись уже ко мне, с улыбочкой, — я бы хотел составить ей компанию.

Мне захотелось сделать «фейспалм», ко мне «подкатывал» типичнейший «герой» любовных романов.

И нет, ни «здесь», ни «там», я не был поклонником подобной литературы, но так уж вышло, что находясь в стационаре, на лечении, «там», я на несколько дней остался без телефона и единственной литературой, что мне удалось добыть, были как раз любовные романы. Так что, выбор был невелик, либо читать подобную чушь, либо лезть на стену от скуки.

Тип этот был голубоглазым блондином, со «смазливым» личиком, единственно, что, со спортом он был явно на «ты» и хлюпиком, равно, как и «крепыш», не казался.

— Но не переживай! Даже для такого неудачника как ты, здесь найдется барышня, пойди поищи себе кого-нибудь в другом месте — блондинчик играл на публику, на меня, явно стараясь унизить своего «конкурента» в моих глазах.

Я уже собирался было сказать блондинчику, чтобы тот сам кого-нибудь поискал в другом месте, ибо здесь явно назревала драка, но, внезапно, в ситуацию вмешался еще один человек.

Наша Таня!

Одета она была в «уставное» платье, но с невероятно сложной прической, типа «радарная башня», я даже слегка улыбнулся, увидев на ее голове такую «конструкцию».

— Сударь, — обратилась она к «крепышу», — давайте, пожалуйста, не будем устраивать скандала в такой день. Не соблаговолите ли Вы, составить компанию Анастасии?

Она чуть подтолкнула вперед одну из двух своих прихвостней. «Крепышу» не осталось ничего другого, как предложить той свою компанию, попутно пообещав блондинчику, сквозь зубы, что у них еще состоится беседа, по приезду в расположение.

— Жду с нетерпением, — так же сквозь зубы ответил блондин, однако, судя по выражению его лица, в этот момент, он легко обошелся бы и без предстоящего «разговора».

— Большое спасибо, — широко улыбнувшись, сказала Таня, — и, пожалуйста, прости, но Виктор очень хотел познакомиться с Кайей.

— Надеюсь, ты не против? — спросила Таня уже меня.

Они знакомы, а раз так, то диверсию против меня, стало быть, планируют провести на Балу. Используя этого пацана.

Ну раз карты сданы и я вряд ли проиграю эту партию, то отчего же не сыграть?

— Конечно! — ответил я, улыбнувшись своей искренней улыбкой им обоим.

— Меня зовут Кайа, — представился я блондинчику.

— Виктор, — ответил он, — очень приятно!

— И мне!

Непродолжительное время спустя.

Все образовавшиеся на время Бала пары, а также все остальные гости мероприятия, молча стояли и смотрели, как сквозь толпу элегантно лавирует и поднимается на сцену Главная Пара Бала. Директриса и Директор летного Училища. Директор оказался весьма колоритным персонажем. Низенький, ниже Директрисы, лысый, с пышными усами, при мундире и с какой-то саблей на поясе.

Внезапно выяснилось, что к этому мероприятию Воспитанницы готовились сильно загодя. Все, исключая меня.

— Виктор, — шепнул я своему «партнеру», едва заметно скривившись от такого определения, — я не умею танцевать…

Я не договорил, так как Витек, поглаживая мою кисть, томно зашептал мне на ухо:

— Красавица, я буду вести, тебе не о чем переживать! Просто получай удовольствие!

Меня пробила заметная крупная дрожь от отвращения, из-за его этого шепота и поглаживаний. Этот тип тоже ее почувствовал, но, видимо, расценил мою реакцию по своему и сладенько так мне улыбнулся.

Главная Пара, тем временем, подошла к микрофону, а на сцену выносили «штандарты» летного Училища и нашего Пансиона. Когда все приготовления были окончены, Главы учебных заведений начали «толкать» речь. Эта была бы обычная скучная речь, одна из тех, что обязательно должны быть сказаны перед каким-то «казенным» праздничным мероприятием, если бы не случилось небольшое, в общем-то, событие. Мелочь.

Воспитанницам, а также учителям и воспитателям Пансиона, у которых при себе, в сумочке, был включенный видеофон, пришло виртуальное письмо. Один из иностранных сервисов по отправке виртуальных писем начал массовую рассылку этих самых писем, на номера Воспитанниц и персонала Пансиона. Эти номера «некий злоумышленник» нашел во внутренней сети Пансиона, в соответствующем разделе, где сами же Воспитанницы, если желали, конечно, указывали свою контактную информацию. По факту, свои номера оставили все Воспитанницы, у которых имелся видеофон, то есть, практически все. Так же, в общем доступе были, естественно, и номера персонала, дабы с ними всегда было возможно связаться.

Письмо от «злоумышленника» пришло и на мой видеофон. Я, извинившись перед «партнером», достал его из сумочки.

— Возлюбленный пишет? — прошептал мне на ухо блондинчик.

— Нет, — ответил я, — тут пишут…

Я запнулся и покраснел.

— Что пишут? Если это не секрет, конечно, а я очень люблю секреты! — вновь зашептал тип и как бы случайно, ага! проведя ладонью по заднице Кайи.

Мне стоило великого труда сдержаться и не вызвериться.

— «Разврат и порок в Московском Пансионе Воспитанниц Министерства Войны или сексуальные приключения Главы Совета Старшеклассниц», для просмотра видео просто перейдите по одной из указанных ссылок!

— Чего? — спросил офигевший «партнер».

Я вместо ответа нажал на ссылку.

Две минуты спустя.

— Охренеть! — довольно громко сказал Витек.

От чего, некоторые люди, стоявшие рядом, обернулись на нас а, я смотрел видео, имитируя дикое смущение, прикрыв ладошкой рот.

— Кажется, это наша Татьяна, — тихо и потупив глазки сказал я.

— Это точно она, — хрипловато ответил «партнер».

Вокруг, несмотря на то, что Главная Пара продолжала толкать свою речь, началась явная движуха. Некоторые смотрели видео, и шептались с соседями, от чего просмотров становилось все больше. Директриса, заметив со сцены, что что-то явно не так, замолчала и выразительно посмотрела на кого-то из Воспитателей, что стояли в углу сцены.

В тот же самый момент, с другого конца сцены, к ней, быстрым шагом шла, почти бежала, Главный Воспитатель. Подлетев к своему начальству, она что-то быстро зашептала той на ухо. Директрисе явно стало дурно, ее под локоть поддержал Директор Училища. Закрыв глаза и приложив ко лбу ладонь, она простояла так секунд десять, затем что-то прошептала Главному Воспитателю.

Тем временем, события развивались довольно стремительно. Зал уже громко шумел. Внезапно, раздался девичий вскрик. Сквозь толпу, рыдая и закрывая лицо ладошками, бежала прочь из Бального Зала Художница. Случайно кого-то задев или кто-то ей нарочно поставил подножку, не увидел точно, но она упала, растянувшись по полу. Поднимаясь с пола, она сделала неосторожное движение и порвала платье. Поднявшись с пола, хромая, как раненная птичка, видимо сильно ударилась при падении, она продолжила бегство из Зала.

Перед ней расступалась толпа и почти добежав до выхода, Художница упала вновь. Кажется, что она подвернула ногу, ибо с трудом поднявшись, к выходу она уже не бежала, а еле шла, потеряв по дороге одну туфельку и сломав каблучок на другой. В этот момент ее догнали воспитатель и учительница русского языка и литературы и поддерживая под руки, помогали идти. В то же время, Главный Воспитатель тянула за руку Главу Совета Старшеклассниц, которая явно пребывала в полном неадеквате, пытаясь увести ту прочь из Зала.

Вместо того, чтобы тихо и спокойно покинуть Бальный Зал, обычно сдержанная, немногословная и утонченная Глава — упиралась ногами и, сыпля самыми бранными словами, которые я когда-либо здесь слышал, пыталась вырваться из сильной хватки Воспитателя, которой все происходящее так надоело, что она, развернувшись к Тане лицом, влепила той такую сильную пощечину, что, мне кажется, ее звук услышали все присутствующие.

Голова Тани от удара сильно дернулась в сторону, и мне показалось, а я стоял очень близко к происходящему, что та потеряла на мгновение сознание. Ее сложная прическа в беспорядке рассыпалась по плечам. Сломив сопротивление, Главный Воспитатель быстрым шагом покидала Бальный Зал, таща «на буксире» Таню, в след которой, от некоторых девчонок, неслись не самые лицеприятные, а порой и самые нелицеприятные, выражения и пожелания.

Для этих двоих часы явно пробили «двенадцать» и все в Зале стали свидетелями того, как, фигурально выражаясь, карета превращается в тыкву, а кони — в мышей.

— Вот это было нихрена себе! — поделился своими эмоциями по поводу произошедшего мой «кавалер», когда Таню, наконец, выволокли из Зала.

— Да уж… — согласился я.

Меня начало несильно знобить. И настроение совсем испортилось. Мне удалось выбить «инструмент» из рук моего анонимного недоброжелателя, но что-то радости от этой победы я не ощущаю. Что же я в итоге натворил?! Я сломал жизнь этой несчастной девчонке, этой Художнице.

Взглянул на своего «кавалера». Победа ли? Еще пока нет и «игра», не смотря на то, что некоторых игроков «выкинули из-за стола», все еще продолжается. Я огляделся вокруг, пригашенные гости бурно обсуждали увиденное. А некоторые, в основном ребята, позаимствовавшие видеофоны у девчат, с удовольствием смотрели за происходящим на экране.

Мой «кавалер», заметив мое угнетенное состояние, погладил меня по спине, ей Богу, от того, чтобы врезать ему по морде за все эти его «поглаживания» меня удерживало только то, что я не хотел становится еще одним «аттракционом» для находящейся здесь «уважаемой публики», и сказал:

— Кайа, красавица, не расстраивайся, сейчас начнутся танцы и будет весело.

Сказав это, он так слащаво мне улыбнулся, что я…

Улыбнулся в ответ! Я чуть было не заржал, с трудом сдержавшись. Увидев его слащавую улыбочку, я вспомнил тех «коммерческих» девчонок, которых «пользовал», когда ездил в отпуск в страны Азиатско-Тихоокеанского региона. Я не ханжа и был неженатым мужчиной, так что к «продажной» любви я относился нормально, вполне себе не брезгая, иной раз, девицами подобной профессии.

Не ангелом я был, короче говоря, но даже сам великий Александр Сергеевич Пушкин, был завсегдатаем у проституток, так что… Но все это неважно. Я не смог сдержаться и «прыснул» от смеха. Вот, блин, что они удумали! «Партнер» явно не понял причины внезапной смены моего настроения и стоял слегка растерянным. Витек, Витек. «Кавалер» мой, я уверен, «коммерческий» мальчик. Шлюха, другими словами. Шлюха мужского пола. Смазливый юный красавчик, развлекающий скучающих «тетенек»… а может быть даже и «дяденек», за денежное вознаграждение.

Мои размышления прервала Директриса, карьера которой, собственно, на директорском посту была окончена гарантированно. Она выглядела так, будто в гробу видала свою работу, этот Пансион, всех Воспитанниц вместе взятых и этот Бал.

— Летний бал объявляется открытым! — хриплым голосом сказала она, после чего, вместо положенного танца с Директором Училища, которым они, собственно, как Главная Пара и должны были открыть Бал, быстрым шагом покинула сцену и Бальный Зал. За ней, как йоркширский терьер за хозяйкой, семенил Директор училища.

Ну да, все верно, шоу должно продолжаться!

Сам Бал длился, вероятно, около полутора часов. Правда для меня все это время одновременно и тянулось бесконечно долго и пролетело в один миг.

«Поплясать» я всегда любил и «здесь» в этом плане ничего, видимо, не изменилось. Все было бы прекрасно, если бы не мой «кавалер», эта светловолосая и голубоглазая шлюха. Он, надо отдать ему должное, местные танцы знал и танцевал великолепно, не позволив мне, что называется, упасть «в навоз лицом» из-за того, что я не подготовился к мероприятию.

Но, Боже, Кайа была полностью облапана похотливыми лапками этой шлюшки! Лицо, шея, грудь, попа, бедра… Он провернул это столь мастерски и ловко, что было не придраться.

Во мне бурлил безумный вулкан эмоций! Ужас и сожаление от того, что я совершил с Художницей. Удовольствие от самого мероприятия. Сексуальное возбуждение от мужских поглаживаний. Жуткое отвращение и дикая злоба от того же. Злость исходящая от оставшейся женской «сущности» Кайи, которую раздражал этот «кавалер» и которая фантазировала на тему того мужика, из магазина женской одежды.

И, как «вишенка» на торте, было дикое садистское желание избить стоящую передо мной и сладострастно мне улыбавшуюся шлюху! Разбить кулаками это «смазливое» лицо, разбить в кровавую кашу, выбить эти белые ровные зубы! Повалить на пол и забить, возможно до смерти, ногами. Бить! Бить! Бить!

Откуда это во мне? Что за безумие? Никогда еще у меня не возникало таких желаний, ибо человеком я всегда был спокойным и не агрессивным. И когда мы с коллегами, в отпуске, устраивали «десять за десять», десять «коммерческих» девчонок за десять дней отдыха, у меня ни разу не возникало подобного рода садистских желаний в отношении «коллег» моего сегодняшнего «партнера». Для них я всегда был «отличным клиентом».

Надо успокоится и взять себя в руки, иначе все может закончится плохо.

После бала был банкет, на котором все желающие смогли подкрепить свои силы и вволю пообсуждать произошедшее. Кушать не было ни настроения, ни желания. Болтать о том, что случилось в Бальном Зале, ни с Яной, ни с иными девочками, что подходили ко мне для обсуждения «горячих новостей» — тоже. После банкета было «свободное время», во время которого, «парочкам» дозволялось погулять по территории Пансиона, обсуждая прошедший Бал и прочее разное.

Вот и мой «кавалер» пригласил меня на такую прогулку, где взяв за руку, «лил в уши» разную романтическую хрень. И в момент, когда мы остались наедине, поодаль от нас был лишь один из офицеров Училища, что приехали следить за поведением своих курсантов и более никого, «Витек» мне доверительно шепнул:

— Ты ведь уже взрослая девушка, не ребенок…

Я вопросительно поднял бровь, а тот в ответ вытащил из-за пазухи, из внутреннего кармана парадного курсантского мундира, флягу.

— Вот это, — сказал он со смехом, — для настоящих взрослых парней и девчонок! Попробуй!

Я взял в руки флягу, открыл ее и чуть-чуть помахал пальчиками над горлышком, принюхиваясь.

Алкоголь, само собой. С фруктовым запахом. Возможно еще, что добавлена какая-нибудь дрянь, для усиления эффекта.

— Вкусно пахнет! — радостно сообщил я своему «кавалеру».

— Пей, не стесняйся! — щедро разрешил, с улыбочкой, тот.

— С удовольствием, — сияя, как начищенный пятак, ответил я, — только давай присядем вон там, на лавочке.

Я указал рукой на лавочку в отдалении.

— Конечно, пойдем, — легко согласился со мной «кавалер» и слегка приобняв направил в сторону этой самой лавочки.

План неизвестного мне человека и Тани был прост, как грабли. Они «сводят» Кайю на Балу с «мотивированным», должным образом, молодым и красивым парнем, который создает у меня романтическое настроение и вызывает «чувства». Затем, усиливает все это «правильным» алкоголем, возможно подмешав что-либо в него. Ну а довести юную неопытную девушку, находящуюся «в любви» и под действием алко — до «конца», в укромном местечке, коих тут валом — дело опыта, которого у сопровождающей меня шлюхи, уверен, было с избытком.

Ну а сам «процесс» должен быть записан неким «третьим» лицом.

В Империи брачным возрастом было 16 лет, а вот «возраст согласия» — 14 лет. Так что, блондинчик ничего не опасался — Кайа была «законной целью».

Я огляделся вокруг, невдалеке от нас прогуливалась одна из приглашенных взрослых. В одиночестве. На пути к заветной лавочке, где я должен был употребить напиток для настоящей взрослой девчонки, мы проходили как раз мимо того самого офицера из Училища, что обеспечивал порядок.

— Господин офицер! — обратился я к тому.

— Да, барышня? — ответил тот.

Я убрал руку шлюхи с себя и сделав скорбное лицо, сказал:

— Я вынуждена сообщить вам о неприятности, этот курсант, — я указал рукой на слегка обалдевшего «кавалера», — принес с собой алкоголь и хочет меня напоить. Фляга у него во внутреннем кармане мундира.

«Кавалер», побледнев, начал отнекиваться, что-то там блея.

Офицер, протянув руку, сказал:

— Флягу!

— Она что-то напутала, — затараторил «Витек», — у меня нет никакой фляги!

— Последний раз говорю, флягу!

Трясущимися руками, блондинчик достал из-за пазухи флягу и отдал ее офицеру, тот, открыл крышку, понюхав содержимое, после чего, развернулся ко мне и произнес:

— Барышня! От лица нашего Училища приношу Вам свои извинения за неподобающее поведение курсанта.

— Ничего страшного, — улыбнувшись тому, ответил я, — ничего же не случилось.

Блондинчик стоял и смотрел на меня с неприкрытой ненавистью.

— За мной, — скомандовал ему офицер.

— Один вопрос, — сказал я, когда они уже двинулись, — Виктор, удовлетвори мое женское любопытство, пожалуйста.

Тот остановился, развернулся и «бросил» мне:

— Что?

— Ты и с мужчинами спишь за деньги? — с нежной такой улыбочкой спросила Кайа.

Блондинчик смертельно побледнел, у него забегали глазки, от чего моя улыбка стала «до ушей».

— Неплохо сегодня повеселились, да? До свидания, — попрощался с ним я, после чего развернулся и пошел в противоположную сторону, к женщине, что стояла недалеко от нас и наблюдала за происходящим.

За спиной я услышал вопрос офицера:

— О чем это она говорила? А?

Подойдя быстрым шагом в плотную к женщине, которая явно не ожидала этого и попыталась отойти от меня, я сказал, со вполне себе искренней улыбкой на устах:

— У вас такое прекрасное платье, позвольте мне сделать «снимок» с вами!

После чего, не дожидаясь разрешения от нее, встал рядом и сделал наше с ней селфи. Она начала было протестовать, но я пробубнив слова благодарности, развернулся и ушел, не обращая более на нее внимание. Снимок я тут же отослал вновь обретенной «матушке», с вопросом, не знает ли она женщину на фото, рядом со мной?

Ответ пришел неожиданно быстро, «матушка» сообщала, что эта барышня — супруга брата супруги моего «бывшего папани». Она так и написала: «бывшего папани». После чего живо интересовалось, что происходит, все ли у меня в порядке и не нужна ли мне какая-либо помощь?

«Все в полном порядке, не тревожься, сегодняшний вечер прошел очень хорошо» — ответил ей.

Я взглянул на фотографию. На платье этой женщины я разглядел знакомую уже лисичку.

— Значит все-таки «родственнички» — сказал самому себе я.

Найдя воспитателя, сообщил той, что возвращаюсь в свою комнату. Возвращался один, девчонки еще где-то бродили со своими «кавалерами».

Стоя под горячими струями душа, я «спускал напряжение» старым-добрым способом, при этом представляя разбитое и окровавленное лицо блондинчика, а так же… того идиота из магазина, после чего обессиленно опустился на колени, тяжело дыша и отметив, что у женщин, в плане ощущений, несправедливое преимущество!

Все это просто какое-то безумие!

Не знаю, сколько я так простоял на коленях, облокотившись на стену душевой, когда в мою кабинку заглянула одна из воспитанниц, на которую я злобно взглянув, рыкнул:

— Брысь!

Та, ойкнув от испуга, исчезла.

После душа, лежа в постели, я моментально заснул, не обращая внимания на «трескотню» Яны, которая была до сих пор под впечатлением от произошедшего в Бальном Зале.

Глава 22

Этой ночью я спал исключительно хреново, что в общем и не удивительно, учитывая день прошедший, постоянно просыпаясь.

А в тот миг, когда под окнами нашего общежития начали орать сирены, то ли полицейских авто, то ли «скорой», сон покинул меня окончательно.

— Что случилось? — поинтересовалась, потирая спросонья глаза, разбуженная Яна.

— Не знаю, видимо кому-то стало плохо, — ответил я, пожимая плечами и подходя к окну, — еще ночь, спи.

Часы на видеофоне показывали 05:12.

Яна, вроде бы, заснула вновь, а я, улегшись на кровати, стал просматривать чат.

Сначала, в ночном безмолвном чате, словно одинокий выстрел, появилось сообщение, а затем, сирена, видимо, перебудила если не всех, то очень многих, в чате, буквально за пару минут, наступил Апокалипсис.

Судя по сообщениям, которые я уже не успевал читать, причиной всего этого ночного катаклизма — стала Художница. Ее, с Таней, поместили, раздельно, само собой, в комнаты к Воспитателям, где они должны были находиться, под надзором, ожидая, когда за ними приедут родители или иные родственники. За Художницей приехали той же ночью, но вот незадача, в комнате ее не оказалось. И когда, в результате поисков, ее все-таки смогли найти, Художница была уже… «всё», хотя проскакивали сообщения, будто бы, ее вытаскивали из «петли» еще живой.

Судя по сообщениям, на этаже корпуса, где она должна была находиться, в данный момент творился полный треш. Пишут, что у Воспитателя, к которой ту подселили и, которая, должна была за ней присматривать, случилась дикая истерика, а родные, приехавшие забрать своего ребенка — беснуются. Сама же Художница, этой ночью, судя по всему, пребывала в таком душевном состоянии, что ей незамедлительно требовалась профессиональная психологическая помощь, которую ей вовремя организовать не смогли и неусыпный надзор, с которым тоже пошло «что-то не так», оставив один-на-один с произошедшим кошмаром и позором, которые она не смогла пережить, а к утру, «варясь в собственном соку» всего этого ужаса, она решилась…

Меня пробрал сильный озноб, я вспомнил ту ночь, тоже уже под утро, когда сходя с ума от боли и ожидания неминуемого ужасного финала, принял решение «уйти»… Вот только в отличии от меня, которому помочь уже никто не был в состоянии, Художница могла избежать подобной развязки ее истории, если бы кто-нибудь, из тех, кто был обязан это сделать, протянул бы ей руку… Но увы, у этих людей, видимо, были дела поважнее.

Она, воспользовавшись тем, что Воспитатель спит, незамеченной вышла из комнаты, каким-то образом, скорее всего, через окно в холле — выбралась из общежития, где и свела счеты с жизнью, с помощью первого же попавшегося дерева.

Вскоре, одна из Воспитанниц, теперь уже, наверняка, бывшая, выложила в общий чат виртуальное изображение, на котором, было явственно видно, как чуть в стороне от общежития, стоят два авто «скорой помощи» и группа из 8 человек, а рядом с ними, на полусогнутых ногах, в ночной рубашке и с растрепанными волосами, свисает девичье тело, привязанное за шею к толстой ветви яблони и двое мужчин пытаются ее вытащить из «петли».

Где это она так оперативно смогла раздобыть веревку? — мелькнула у меня посторонняя мысль, — вероятнее всего — в постирочной.

Этот снимок, естественно, довольно быстро удалили из чата, но…

Позже я узнал, что вроде бы нашли записку, в которой, по словам тех, кто ее якобы читал, Художница брала на себя вину за совращение Татьяны, извинялась и прощалась с ней и с родными.

Тем же утром, позже. Внеплановое общее построение Воспитанниц, на котором до нас должны были довести некую важную информацию.

Я взглянул на небо, было пасмурно и где-то в дали явственно слышались раскаты грома, но дождя пока еще не было. Мне вспомнился тот день, когда мы прощались с Мари, погода была очень похожей.

К нам вышла Директриса с микрофоном в руках и по плацу разнесся ее голос, она сообщала нам о трех вещах:

— Сегодня ночью, с одной из бывших воспитанниц, — она особо подчеркнула это слово и, вообще, речь ее была непривычно формальной, Директриса обычно, насколько я помню, использовала слово Сестра, а не Воспитанница, но, видимо, она уже мысленно по крайней мере, покинула свой высокий пост в этом образовательном учреждении, — произошел несчастный случай и она, к сожалению, погибла.

— Я особо подчеркиваю, — продолжила она, — произошел несчастный случай и мы — Администрация Пансиона, а так же Семья умершей, просим и требуем от вас, чтобы вы не устраивали различные домыслы и не распускали непотребные слухи…

Ее речь прервалась из-за того, что на на плацу объявилась Таня.

Видимо, одной Художницы персоналу Пансиона показалось мало и они не сделали из ее самоубийства никаких выводов, раз абсолютно безумная на вид бывшая Глава Совета Старшеклассниц предстала перед нами на плацу.

Обычно, в художественной литературе, внезапное появление таких вот «персонажей», как «наша Таня», в состоянии полного или близкого к тому, безумия — однозначно предвещало то, что, вот прямо сейчас, начнется веселый треш.

Я очень любил такие моменты, но только в книгах.

Всегда исключительно опрятная, Таня, сегодня была полностью растрепанной. Нечесаные волосы, в которых я, вроде бы, разглядел несколько седых локонов, мятая гражданская одежда. Ее искривившееся от какой-то лютой ненависти лицо, как я мог видеть со своего места, постаревшее, на вид, лет на пятнадцать. Покрасневшие глаза, полные безумия. Оглядев всех собравшихся, «наша Таня» начала истерично орать, проклиная и оскорбляя всех здесь присутствующих.

Даже сама погода, казалось, хотела усилить эффект от ее «выступления», сверкали молнии и гремел сильный гром, со шквалистым ветром. Все присутствующие на плацу, в том числе и те, кто обязан был прекратить весь этот кошмар: Воспитатели, Учителя и даже Директриса, вместо того, чтобы увести подопечную, стояли как вкопанные и слушали ее безумные вопли.

Таня выглядела карикатурой на средневековую сумасшедшую ведьму.

— Все вы, конченные суки! — вопила она, — вам только дай жертву и вы уже готовы закидать ее камнями! Сестры? Вы? Серьезно? Вы все подлые суки, что в любой момент ударят ножом в спину!

Проорав это, она, как мне показалось, уставилась на меня, найдя взглядом в строю класса.

— Клянусь Господом, — продолжала она вопить, а Директриса начала делать робкие попытки успокоить ее, — что я найду тех сук, что совершили такое гадкое и подлое деяние… — она на мгновение замолчала, тяжело дыша. — И которые ответственны за смерть моей любимой, а когда найду, а это обязательно произойдет, — не смотря на все безумие, ее речь оставалась удивительно связной, — эти твари пожалеют, что появились на свет Божий!

Но, все это было еще так, ерундой, самая же «вишенка на торте» случилась дальше.

Она замолчала, переводя дух, после чего хмыкнула, и зло улыбнувшись нам всем, без помех продолжила свой монолог:

— Я читала, что вы писали о нас в чате… Вы, лицемерные суки…

И она начала обличать другие известные или предполагаемые ею гомосексуальные связи между Воспитанницами, а также, с ее слов, что и не только между ними, но еще и с участием некоторых Воспитателей… Если то, что она говорила было правдой, то получается, что в Пансионе «запретная» любовь, если и не носила массового характера, то уж единичным случаем точно не была.

И вот на этом, самом интересном месте, персонал проснулся ото спячки и двое воспитателей, под белы рученьки, утащили брыкающуюся и вопящую Таню прочь с плаца, на котором начался дикий вой тех, кого оболгала, с их слов, конечно, Таня.

Я заметил метнувшуюся из строя тень, которая догнала воспитателей и врезала Тане так, что та свалилась на землю, не смотря на то, что за руки ее держали воспитатели. Это была одна из старшеклассниц, спортсменка, бегунья, я ее часто видел «нарезающей круги» по территории пансиона.

Кажется, что это ее Таня обличила в «лесбийской связи» с кем-то из персонала Пансиона.

Наше учебное заведение, уверен, ожидают нелегкие времена.

Рядом со мной ржала в голос Яна.

— Ну это просто пиздец какой-то, Красотуля! — хохотала она, утирая слезы.

И ведь не поспоришь, в этом нашем девчачьем тихом «болоте», в котором даже «лягушки не квакали», внезапно и не без моего самого деятельного участия, разверзся «портал в адЪ».

Позже, когда с помощью мужиков из охраны удалось на плацу навести относительную тишину и некое подобие порядка, Директриса, не без труда, смогла сообщить то, что изначально хотела, а именно, что она с болью в сердце, что вызывало в данный момент некоторые сомнения, вынуждена сообщить о том, что уходит в отставку с поста Директора нашего Пансиона, на котором она провела «много счастливых лет» и что завтра Воспитанницам будет представлена ее сменщица на этом, чрезвычайно важном, посту. Также она сообщила, что с сегодняшнего дня, в Пансионе, некие «специально обученные люди» будут проводить расследование инцидента, произошедшего вчера на балу.

У меня зачесались ладошки.

Сегодня на занятиях, за исключением того, что большинство Воспитанниц были необычно молчаливы, а Учителя сильно «на взводе», ничего особенно интересного не происходило, кроме… На последнем, сегодня, для меня, уроке, нашему классу читали самую необычную «лекцию» по половому воспитанию из тех, что мне пришлось услышать за обе мои жизни.

Красная, как рак, молоденькая учительница биологии, которая, судя по всему, только-только закончила педагогический ВУЗ, рассказывала школьницам, что «лесбиянство — хуже пьянства», выражаясь фигурально. Другими словами, конечно, оперируя всем известными «пестиками» и «тычинками», но смысл был тот же.

И вот бы мне промолчать, что я обычно и делаю, ибо еще с раннего школьного возраста понял, что поговорки: «молчание — золото» и «язык мой — враг мой» — про меня. Что поделать, шутить у меня всегда выходило так себе. Но, видимо, от всего произошедшего, мне потребовалась моральная отдушина и у меня вышел из под контроля язык. Я «пошутил».

Поднял руку.

— Да, Кайа, у тебя есть вопрос? — учитель заметила меня.

— Дина Брониславовна, — сказал я, потупив глазки в пол, — вы говорили, что тычинка с тычинкой и пестик с пестиком…

Я замолчал, оглядывая класс, все, покраснев, уставились на меня.

— Но насколько я могу судить, бывшая Глава Совета Старшеклассниц… просто слизала нектар с пестика…

Класс… кто-то заржал, кто-то «захрюкал», кто-то просто сделал «фейспалм». Я думал, что покраснеть сильнее, чем до моей «шутки» краснела Учительница — было невозможно физически, ан нет, той это удалось-таки и она, разве, что не выпуская пара из ушей, спрятала лицо в ладошках.

— Филатова, встань! — донесся резкий окрик со стороны выхода в класса.

Там, скрестив на груди руки, стояла и с явным неудовольствием глядела на меня Воспитатель.

Я встал.

— Филатова, минус десять очков, за глупое и неуместное паясничество! — продолжила она.

— Сегодня в Пансионе произошла трагедия, — сказала она далее, — мне известно о том, что ты и бывшая Глава Совета Старшеклассниц не ладили друг с другом, но быть может, ты перестанешь столь открыто выражать радость по поводу того, что произошло?

Вернув на лицо выражение полной безмятежности, я ответил:

— Дина Брониславовна, — сказал я, повернувшись к Учительнице, — прошу прощение за мою глупую шутку, больше такого не повторится.

— Если повторится, — пообещала Воспитатель, — розги у меня всегда под рукой, и я не побоюсь выдрать тебя, как «сидорову козу», не смотря на то, из какой ты Семьи, надеюсь, Кайа, у тебя в этом сомнений нет?

— Больше такого не повторится, — пробубнил я глядя в пол.

— Можешь сесть, — ответила она и обратилась у Учительнице, — простите, что прервала Ваш урок, Дина Брониславовна.

— Все в порядке, — улыбнулась та, и урок продолжился.

Мысленно треснул себя по лбу, из-за того, что выставил Кайю идиоткой перед всем классом. Это точно девчачьи гормоны… или я начинаю терять контроль над собой из-за волнения. Это плохо, очень плохо.

После урока я немного прогулялся по территории приводя в порядок свои эмоции, а возвращаясь в комнату, я услышал, поднимаясь по лестнице, от двоих проходящих мимо Воспитанниц, что «изловили злодея», который распространял вчерашнее видео.

В комнате. Читая новости с экрана ВЭМа.

Скандал из-за видео явно раскручивался и через день-два, я думаю, достигнет своего апогея.

Как я и предполагал, с хозяином аппарата, чей адрес я подделал, произошла «небольшая неприятность», к нему, с обыском, нагрянули силы местного правопорядка.

В одной из новостных лент, я нашел видео обыска и задержания «злодея». Этим «злодеем», оказался мелкий чиновник министерства энергетики, полный мужичок, сорока лет от роду, проживающий вдвоем с мамой.

Все то время, что шел обыск и изъятие электронных носителей, его матушка причитала, что все это ужасная ошибка и что, ее добрый и хороший сын, никогда в жизни не стал бы делать тех гнусных вещей, в которых его подозревают, а именно, изготовлять и распространять детскую порнографию.

С порнографией в государстве российском, как я выяснил, дела обстоят… странно.

Во-первых, официально она разрешена. Но… Несмотря на то, что минимальный «возраст согласия» составляет 14 лет, а «брачный» — 16, все фото-видео материалы интимного характера, на которых запечатлены лица до 20 лет, включительно — местное законодательство однозначно трактует, как «детскую порнографию», с соответствующим наказанием.

Как позже выяснилось, у мужичка, также, нашли изрядную коллекцию порномультиков с «лолями», которые как бы не запрещены законом, но…

В результате, больше всех пострадала матушка «злодея», дама уже не молодая. У нее, судя по всему, случился сердечный приступ и ее экстренно госпитализировали. Это произошло после того, как правоохранители, в чьи «лапы» попал «злодей», потащили бедолагу на допрос в местный околоток.

В этот момент у мужичка случился приступ паники и истерики. Он начал вырываться, брыкаться и орать благим матом. Закончилось это тем, чем и должно было закончиться, мужичка повалили на пол, «угостили» от души «демократизатором», заковали в наручники и потащили на выход.

А его пожилая матушка, не выдержав «сцены» с избиением ее сына, схватившись за сердце, осела на пол.

Все это попало на видео… Надеюсь, что с этой женщиной все будет хорошо, а ее сына выпустят, когда-нибудь, из «лап»… в чьих бы «лапах» он не оказался…

В тот же день, «тетенька» из пресс-службы того министерства, в которым служил «злодей», выступила с заявлением о том, что данный гражданин, подозреваемый в совершении мерзкого преступления, в их министерстве более не служит. Количество моих жертв продолжало расти.

В тот же день. В поместье Семьи Кайи.

Постучавшись, в рабочий кабинет к «новому» отцу Кайи, четким шагом вошел мужчина «за 50», прямой как палка, весь вид которого говорил о его армейском то ли прошлом, то ли еще и настоящем. Это был человек, в чьих талантах и верности ему лично Хозяин кабинета не сомневался ни секунды.

— Элиза, — остановил он женщину, служащую одного из предприятий Семьи, делающую доклад по текущим делам, — спасибо, сбросьте мне все выкладки на ВЭМ, с цифрами я ознакомлюсь позже. На сегодня все.

— Конечно, барин, — сказала она, скопировав информацию со своего планшета на ВЭМ «начальства» и двинулась выход.

— Элиза! — ее окликнул хозяин кабинета.

— Барин? — спросила она, развернувшись к тому и слегка вздернула бровью.

— Ты занимаешь свою должность уже седьмой год, ведь так?

Та, призадумавшись на мгновение, ответила с улыбкой:

— Вы все помните… да, уже седьмой год.

— Элиза, если и на этот раз все «выгорит», Директорское место — ваше.

— Все «выгорит», даже не сомневайтесь, — спокойно, не моргнув, ответила та и покинула кабинет.

— Уверенная в себе женщина, — довольно хмыкнув, сказал Хозяин кабинета.

— Барышни сейчас такие… время сейчас такое, — пожав плечами, сказал гость и подошел к своему «начальству».

— Здорова, Николай Семеныч, — поздоровался «отец» Кайи с гостем и протянул тому руку.

— Здорова, Барин, — ответил тот, пожав руку.

— С хорошими новостями пожаловал? — спросил Хозяин кабинета, когда они уселись в кресла.

— Хорошие новости, Барин, это отсутствие новостей, — ответил гость, — а у меня они есть, к сожалению.

— Слушаю.

— Боюсь, Барин, что ваша… дочь, Кайа, обязательно попадет в число подозреваемых, тут без вариантов.

Хозяин вопросительно посмотрел на гостя.

— В интересующий нас промежуток времени, — сказал Гость, — ваша дочь имела теоретическую возможность получить противозаконный доступ к оборудованию и распространить…

Он чуть запнулся.

— Информацию, порочащую честь и достоинство тех… девиц. Она была в кафе, находящимся в пределах досягаемости для интересующего нас беспроводного устройства…

— Надо немедленно, любым способом, изъять «записи»…

— Уже сделано, Барин, — перебил его Гость, — но, есть НО…

— Кто-то тоже рыщет? Полиция?

— Армейская контрразведка. «Записи» из кафе мы изъять успели, все сделано чисто, комар носа не подточит, но… были и другие камеры виртуального наблюдения. И вот до их записей, наши оппоненты успели добраться первыми, так что…

— У родственников тех актрис такие связи, что смогли задействовать контрразведку?

— У одной из актрис… погибшей. Ее дядя, — ответил гость.

— А был ли вообще этот «противозаконный взлом»? Ты уверен, что тот тип, которого взяли, не причастен?

— Точно установлены два обстоятельства, — последовал ответ, — во-первых, подозреваемый был вне пределов досягаемости беспроводного устройства, и, во-вторых, к устройству, за пару минут до того, как через него передали ту информацию, подключалось незарегистрированное оборудование, при помощи которого, вероятнее всего и осуществили «взлом». Так что да, этого типа еще «помурыжат» некоторое время и отпустят на все четыре стороны.

— Не зарегистрированное? Не ВЭМ или видеофон Кайи?

— Никак нет, в базах номер устройства не числится.

— Николай Семеныч, — начал Хозяин медленно, — а моя дочь не могла, действительно, устроить подобное?

— Мы внимательно изучили… — начал было гость, но Хозяин кабинета, внезапно прервал его.

— Могла или не могла, в данный момент — это не важно, важно другое… ее смогут за это «притянуть»?

— Если предположить, что это сделала действительно она, хотя я в это не верю, — сказал гость, — то она явно знала, что делает и не думаю, что в таком случае при ней осталось что-то, что могло бы ее скомпрометировать… но, чем Черт не шутит, все-таки, она — ребенок. В общем, если у нее не найдут чего-нибудь «этакого», против нее будут лишь косвенные улики, в конце-концов, девица просто посетила кафе.

— И у нее просто был конфликт с одной из тех, кто был запечатлен…

Гость пожал плечами.

— Я опасаюсь, что к вашей дочери могут применить интенсивный допрос, — сказал он, — после которого она… учитывая произошедшее не так давно с ней…

— Они не посмеют и пальцем тронуть дочь, — уверенное сказал отец Кайи.

— Заблуждаетесь, Барин, — ответил Гость, — я знаю того типа, чья племянница этой ночью повесилась и могу поставить все свои деньги на то, что он и его подручные, будут дознаваться до истины… любыми средствами.

Хозяин кабинета потянулся за видеофоном.

— Кайю от туда нужно срочно убрать, — сказал он.

— Не получится, — возразил Гость, — контрразведка заблокировала Пансион и без особого разрешения его территорию никто не покинет.

— Просто взяли в блокаду женскую школу посреди Москвы? — изумился Хозяин кабинета.

— Объект принадлежит Министерству Войны, — пожал плечами Гость, — отбрешутся «учениями» по освобождению заложников.

Повисло молчание.

— Как мы можем не допустить…? — спросил наконец Хозяин кабинета.

— Нашими силами и вовремя — никак, но… — Гость выразительно посмотрел на фотографию женщины, что стояла в рамочке на столе.

— И да, Барин, — сказал он чуть погодя, — вам, пока что, с дочерью лучше не связываться по обычным каналам связи… все лучше сделать… тихо.

Чуть позже, разговор по видеофону:

— «Вишенка», — сказал мужчина своей супруге, — как на счет пообедать сейчас с надоевшим мужем?

В Пансионе, ближе к вечеру.

Сижу за ВЭМом, просто сижу, ничего не делаю, «втыкаю» в одну точку.

Из задумчивости меня выводит Яна, которая пулей залетела в комнату.

— Прикинь, Красотуля, — сообщила она возбужденным голосом, — в нашем «болоте» орудует армейская контрразведка! Говорят, ищут тех, кто…

Последнее предложение она сказала как-то странно, не договорив до конца, после чего уселась передо мной на корточки и схватив за руку, произнесла, безо всякой улыбки:

— Госпожа, это ведь сделали вы! И у меня есть доказательства!

У меня «ухнуло» сердце.

Глава 23

— Госпожа, это ведь сделали вы! И у меня есть доказательства! — схватив меня за руку произнесла, так тихо, что было едва слышно, Яна.

У нее «зуб на зуб не попадал», она явно была в ужасе от того, на что решилась.

Мое сердце забилось быстро-быстро, и я мысленно возблагодарил самого себя, за то, что никогда не забрасывал тренировки по самоконтролю, который в этот момент меня не подвел.

Засмеявшись, я прикрыв рот ладошкой свободной руки.

— Ян, ты меня напугала, — ответил ей я, громко выдохнув и приложив ладошку к сердцу, — ну и шуточки у тебя! Еще с таким серьезным выражением лица…

Я снова «прыснул» от смеха. Она сглотнула и продолжила, запинаясь:

— Вы очень жестокая, госпожа… как и все знатные… но… но… Бывшая Глава, она сама против вас поперла, Госпожа, поделом ей… только ее подругу, как там ее… жаль…

Я, забрал от нее свою руку и перестав улыбаться, спросил:

— Яныч, ты это сейчас серьезно? Ну про то, что это я…

Кажется, что она подуспокоилась.

Смахнув рукой прядь волос, что упала на лицо, она спокойно ответила:

— Да, Кайа… Госпожа, это сделали вы…

На мгновение воцарилась тишина, затем она продолжила, очень спокойно, задумчиво глядя в потолок:

— Я даже не мечтала о подобном… — она на мгновение замолчала, продолжив затем, — но судьба дала мне шанс! В тот раз, в столовке, когда я заметила, как вы следите за… Меня как под дых ударило! А по позвоночнику прошелся мощный электрический разряд, ладошки вспотели и дико зудели, а во рту пересохло. Она видела, как я следовал за «голубками» и, видимо, проследила… но уже за мной!

Яна замолчала, не договорив фразу, увидев мою поднятую, ладошкой к ней, руку.

— Яна…

— Кайа, — перебила она меня, — прости, но такого шанса, я уверенна, мне более не выпадет в этой жизни! Я хочу быть твоей… вашей Прислужницей, госпожа! Или… или…

Она снова разнервничалась.

— Или я все расскажу тем людям… я уверенна, что они будут весьма мне благодарны, материально… Но, я надеюсь…

Она замолчала, сильно закусив губу, затем вновь схватила меня за руку и довольно громко зашептала:

— Но я не хочу им ничего рассказывать! Я хочу быть вашей подручной! Вашей Прислужницей!

Мы уставились друг на друга.

При всей своей нервозности, а как ее могло не быть, если она, по факту, шантажировала дочь одного из самых влиятельных Семейств страны, я даже слегка восхитился ее храбростью… или тупостью. Яна, похоже, была уверенна, что я соглашусь на почти любые ее условия, что я испугаюсь огласки, что я… я просто богатая девочка, «не видавшая реальной жизни», которую она подловила на очень серьезном проступке и которой она теперь сможет крутить-вертеть, как ей вздумается.

Я внимательно всматривался в ее лицо и вместе с волнением, я увидел на нем… триумф! Яне явно казалось, что она сорвала «джек-пот», что она крепко схватила меня за… задницу и что теперь я точно никуда от нее не денусь. В моей голове шестеренки крутились с утроенной скоростью, я размышлял, пока мы играли в гляделки и она ожидала моего ответа.

Прислужница, кто же это такая?

Всерьез я этим вопросом, как и многим другим, что было в этом мире, но не было в моем, не интересовался, хотя подобное мне было небезынтересно, просто на это у меня банально не было времени, моя жизнь и без того «бьет ключом».

Я знал, что эти самые «Прислужницы» есть у каждой, ну или почти у каждой, барышни и женщины в Семье Кайи и полагаю, что у барышень из других знатных Семей тоже…

А из того, что прочел в Сети, хотя ничего конкретного, так, просто слухи, можно сделать вывод о том, что не смотря на название этой «должности», Прислужница — не прислуга вовсе… в смысле не горничная там какая-нибудь, не домработница или что-то в этом духе.

Это, как я понял, доверенная помощница, очень близкая, которой можно поручить то, чего нельзя никому более, а стало быть и уровень доверия между Госпожой и ее Прислужницей — абсолютный или очень близкий к тому.

Полагаю, что даже своему супругу, многие женщины, у которых есть такие «люди», доверяют куда меньше, это означает, что Прислужница — это член Семьи, самый близкий из «не кровных».

И, само собой разумеется, учитывая то, как знать оберегает честь Семьи и честь личную, у кандидатки на подобную «должность», а на нее явно «по объявлению» не нанимают, репутация обязана быть — кристально чистой, как слезинка у младенца.

Так на что же рассчитывает Яна, которую, скорее всего, учитывая все ее «приключения», не возьмут даже мести дорожки в Имении Семьи Кайи?

Не настолько же она тупая, чтобы не догадываться, даже учитывая тот факт, что никто из непричастных не знает точно, как именно ведется отбор на эту «должность», о том, что ее шансы быть принятой — ноль целых, хрен десятых?

Или она рассчитывает на то, что я, богатенькая и избалованная девочка, «не мытьем, так катаньем» выклянчу у родителей разрешение на то, чтобы ее приняли…

Или же… от внезапной догадки меня снова «долбануло током»… быть может, она и не рассчитывает на место подле меня, а уже настучала на «дяденькам» из контрразведки или кто там рыщет по Пансиону, в поисках «злодеев» снявших и сливших в Сеть то роковое видео и теперь ее используют для…

— Разденься, — приказным тоном велел ей я, поднимаясь на ноги.

— Раздеться? — повторила она за мной, тоже встав с кровати.

Из-за моего высокого роста, Яне приходилось смотреть на меня «снизу вверх»…

Изобразив на личике Кайи выражение крайнего высокомерия, я скривив губы, произнес:

— Если вместо того, чтобы исполнять мои приказания, ты будешь каждый раз, как попугай, стоять и тупо переспрашивать, то можешь сразу идти и рассказывать свои небылицы, — я взял паузу, пощелкав пальцами, делая вид, что вспоминаю, — короче, можешь идти и рассказывать кому хочешь! Мне такие люди не нужны!

Яна, подойдя к окну, задернула плотные, тяжелые шторы, затем, не спеша, принялась снимать с себя шмотки, пока не осталась в нижнем белье.

Я обошел ее кругом, внимательно рассматривая ее тело, никаких микрофонов на ней не было.

— Я разделась, Госпожа, — спокойно, едва заметно улыбаясь, сказала Яна.

— Нижнее белье тоже долой! — отдал распоряжение я.

Она пошленько так ухмыльнулась, заявив:

— Значит, тогда в ванной мне все-таки не показалось и я вам взаправду не безразлична в «этом» смысле… Но, Госпожа, если… — она глубоко вздохнула, картинно разведя руки, как бы говоря — ну что поделать!

Не дав ей договорить, я отвесил ей, не сильно, впрочем, пощечину, тихо прошипев:

— Чего ты несешь? Ты хочешь стать моим доверенным лицом или моей шлюхой? Если второе, то извини… предпочитаю парней! Чтобы это был последний раз, когда ты, даже наедине со мной! даже в шутку! сказала то, что может, даже самую малость! скомпрометировать меня! Ты меня поняла?

Буквально на мгновение, она безумно злобно зыркнула на меня, затем, взяв себя в руки и улыбнувшись, покорно произнесла:

— Простите, Госпожа, такого более никогда не повторится!

— Почему ты все еще не сделала то, что я велела тебе сделать?

Опомнившись, она быстро сняла бюстгальтер и трусики.

— Лиф дай мне! — сказал я и заполучив его, прощупал на предмет «закладки», вроде бы ничего, все «чисто».

Бросил случайный взгляд на низ ее живота…

«Там» у нее было столь волосато, а она явно не считала нужным брить свой лобок, — впрочем, насколько я понял, брить «там» — явно не принято, ибо, у всех девчонок, из тех, коих я видел здесь голыми, «растительность» присутствовала, — не как у подростка, а как у взрослой женщины…

У меня даже возникли определенные сомнения, а правду ли она говорит о своем возрасте? Не подделка ли ее документы, как и вся ее «история»?

Ибо если судить по ее внешности, ей запросто можно было дать и все двадцать пять лет.

Я ее нередко видел обнаженной, но только вот сейчас я обратил внимание на эту странность.

Она внимательно следила за моими действиями, но помалкивала.

— Возьми свои шмотки, сложи их… — говоря это я огляделся, — на покрывало Оксаны, затем, завяжи все в куль и брось в шкаф. Сапоги — за дверь!

Буквально на секунду она замешкалась, удивленно глядя на меня, а затем быстро сделала требуемое.

Само собой, тот факт, что Яна «чистая», не гарантирует того, что контрразведчики не могли, например, «заложить» микрофон в эту комнату, но даже моя многолетняя паранойя отнеслась к подобной возможности весьма скептически…

Не смотря на то, что Пансион — на балансе военных, Воспитанницы — гражданские, по-этому, у армейской контрразведки нет никаких законных оснований, на проведение каких-либо действий, в их отношении, а из этого следует, что все то, чем они здесь занимаются — неофициально, а следовательно, они должны быть весьма стеснены во времени.

Так что, не станут, я уверен, они вести никаких «шпионских» игр, а просто и тупо «спросят», то что им интересно, у подозреваемых Воспитанниц.

Уж чего-чего, а юных девиц, парни из контрразведки всегда смогут напугать до «мокрых трусиков» и получить от них необходимые сведения.

По-крайней мере, они так думают, я уверен.

— Могу я одеться, а то… — начала она, но я перебил.

— Дай сюда твой видеофон, — потребовал я.

Она ухмыльнулась, сказав:

— Госпожа, если вы хотите найти… — я ее перебил снова.

— Видеофон! — я протянул руку.

Взяв свой видеофон с кровати, она молча отдала его мне.

Взглянув на его экран — выключил и на всякий случай положил его на Янину тумбочку, микрофоном вниз, накрыв сверху подушкой.

Затем, проделал тоже самое со своим.

После чего, уселся обратно на свою кровать и мило улыбнувшись, разрешил Яне одеться.

Надев свежее белье, она внезапно встала, как вкопанная, а затем усевшись рядом со мной, спросила:

— Госпожа! Я так и не услышала вашего ответа…

Я поднял глаза к потолку и сделав губы «ниточкой», постучал по ним указательным пальцем, делая вид, будто о чем-то задумался.

Затем, развернувшись полубоком к Яне, улыбнулся и взяв ее руку в свои, ответил:

— Яныч, знаешь, — я выдержал паузу, — а ты ведь права! Мне уже давно следовало искать себе Прислужницу! Вот у моей кузины, она уже пару лет есть! — самозабвенно врал я, ибо понятия не имел, есть ли у той Прислужница или нет.

Яна быстро-быстро закивала головой, мол, конечно, и у тебя должна быть!

— Хотя ты и используешь нечестный способ, выдумывая разные небылицы, — тут она хотела было что-то возразить, но я не дал, продолжив, — но видно, что ты действительно очень хочешь быть «при мне», раз прибегла к такому радикальному способу.

Я на пару секунд замолчал, затем продолжил:

— Ты очень… ловкая, думаю, что ты станешь прекрасной помощницей во всех моих делах…

— Да, Госпожа, будьте уверены! — перебила она меня.

— Ты будешь моей Прислужницей…

— Ваше Слово?! — вновь перебила меня та, — вы застав… попросите ваших родителей…

— Мое Слово! — ответил я, перебив ее тем самым, а Яна испустив странный звук, откинувшись спиной на кровать и бормотала себе под нос:

— Слава Богу! Слава Богу! Все получилось!

А затем, усевшись вновь, она спросила:

— Когда вы представите меня своей Семье для одобрения?

— Ну, — ответил я, пожимая плечиками, — думаю, в это воскресение, как раз поуспокоится здесь все.

— А те глупости, что ты мне говорила, — сказал я, чуть погодя, глядя ей в глаза, — забудь о них, не шути больше так! Поняла?

— Да-да-да, — торопливым шепотом произнесла та, кивая при этом, как китайский болванчик.

Она вскочила с моей койки и разве что не пустилась в пляс по комнате.

Затем, подойдя к своей кровати, на которую она кинула свою «домашнюю» одежду, она застыла, пялясь в одну точку, на шкаф, куда она засунула, по моему указанию, форму для хоздеятельности.

Очнувшись, она вновь заговорила:

— Мне же, как вашей Прислужнице, более не придется столько вкалывать на хозработах, правда? — нагло спросила она.

У меня внутри все сжалось… Вот же сука!

Судя по всему, она или осмелела в «край» или обнаглела… Или и то и другое — разом, потому как, одеваясь, она заявила:

— Чуть не забыла, мне же нужно теперь соответствовать своему новому статусу, чтобы не опозорить вас, а я девушка бедная, так что, Госпожа, я бы хотела получить от вас, до воскресения…

Она замолчала на несколько секунд, размышляя, какую бы сумму у меня «попросить».

По ее лицу было явно видно, что она борется со своей жадностью.

— Тысячу рублей! — сказала она, наконец, — аванс, так сказать, подъемные!

Сказав это, она расплылась в какой-то неприятной улыбке, даже не глядя на меня.

Сука! Сука! Сука! — прошипел я, правда исключительно про себя, до боли сжав в кулак ладошку, но внешне не показав ни единой, бурлящей внутри меня, эмоции.

Эта сука явно планирует выжать меня «досуха», а когда решит, что получить с меня больше ничего не выйдет — сдаст «доброму дядюшке» Художницы без зазрения совести.

А, возможно, к тому времени, она еще что-то на меня «нароет», что-то неприятное, за что также возможно будет стрясти еще «копеечку».

Я вдохнул.

Никакой всамделишной Прислужницей она быть, само собой, и не собиралась. Ибо, чтобы занимать такую «должность», надо иметь особый склад ума и характер, дабы мочь быть «тенью» своей Госпожи.

А Яна явно не такая! И тысячу раз права была Оксана, эта сука меня ненавидит, лютой классовой ненавистью!

Какая к черту моя «Прислужница»? Это из меня она хочет сделать свой инструмент, для достижения собственной роскошной жизни…

А затем, просто «сломать» и «выбросить»!

«Она пытается втереться к тебе в доверие, корысти ради! Она всей своей жалкой душонкой ненавидит таких как ты, богатеньких „плюшевых“ принцессок. Так, что ее, якобы дружба, — это просто туфта! Пустишь — эту змею за пазуху, она обязательно укусит», — в который раз всплыли перед глазами сказанные тогда, в туалете Оксаной, мне слова…

Ни слова не говоря, подошел к своей тумбочке, отпер ее ключом, достав конверт с деньгами.

— Яна, — у меня был такой вид, будто я сейчас расплачусь, — это все, что у меня есть! Мне пока больше не достать!

Я протянул Яне конверт, который она тут же схватила и сев на мою кровать, принялась считать отжатую у меня наличность.

— Десять, двадцать, тридцать, — вслух считала она.

— Сто тридцать рублей, — довольно, будто скушав кусочек тортика, сказала она, затем, потрепав меня по коленке, продолжила, — видишь, сто тридцать рублей уже есть, а остальное — найдешь способ добыть, ты очень умная, я знаю!

И затем, уже с угрозой в голосе добавила:

— До воскресения!

И уже мягко:

— Ладно?

Я покивал головой, соглашаясь:

— Ладно.

— Ну и отлично, — закончила, с улыбкой, Яна.

— Только до тех пор, пока я тебя не представлю родителем — не болтай обо всем этом! — сказал той я.

— Молчу-молчу, — довольно согласилась та.

На этой «высокой ноте» мы и закончили наш разговор про Янкино «трудоустройство» и она развалилась на своей постели.

— Кайа, можно мне мой видеофон взять? — спросила она, «для галочки».

— Да, — ответил я, лежа на своей кровати, раскинув руки, — конечно.

Я размышлял.

В основном, о том, как много Яне может быть известно о моей роли в «инциденте» и какие именно у нее могут быть доказательства.

И чем дольше я размышлял, тем больше убеждался, что ничего серьезного, что могло бы однозначно указать на меня, у нее нет.

Про мой арсенал кибер оружия, она знать не могла, во-первых, потому, что для нее все то, что связано с программированием — «темный лес».

А, во-вторых, «над душой» она у меня никогда не стояла, да и ВЭМ у меня запаролен.

Вероятнее всего, что она лишь проследила за мной от столовки до спорткомплекса, ибо ей показалось, видимо, что я за той «парочкой» слежу и она пошла за мной из чистого любопытства…

А когда «бабахнуло», она сложила «два и два» и сделала свои выводы.

Но, от этого, мне не сильно легче, ибо нельзя допустить, чтобы хоть сотая доля миллиграмма доказательств моей причастности была добавлена в «копилку» тех, кто «рыщет в поисках злодея», вдобавок к уже возможно имеющимся в их распоряжении.

И если Яна придет к тем людям и заявит, что ей доподлинно известно то, что я знал об интимных отношениях Тани и Художницы…

Нет, конечно, ничего «официально» никто мне предъявить не сможет, ибо это будет лишь слово Яны, против моего, но… я сглотнул, представив, что может произойти со мной «неофициально».

«Прокрутив» мысленно весь разговор с Яной, меня не отпускала мысль о том, что Яна, очень хорошо, не по годам своим хорошо, подготовилась к беседе.

И что нерешительность и страх — вначале, сменившиеся уверенностью в своих силах — в конце нашего разговора… это все заранее продуманная «игра».

Прижал к груди подушку и начал кататься по кровати.

Я в полной заднице и как из нее выбираться — непонятно!

Мои размышления прервал голос Яны, которая недовольно сказала:

— Черт, разрядился, — имея ввиду свой видеофон.

Достав из тумбочки «зарядку», она подключила видеофон к розетке.

В этот момент, раздался стук и в комнату заглянула наша одноклассница из соседней комнаты, которая поздоровавшись, спросила:

— Девчат, сейчас очередь Оксаны пользоваться «правой» ванной, кто-то из вас пойдет вместо нее? Если нет, я бы хотела пойти…

— Ага, — даже не взглянув на вошедшую, беспардонно перебила ее Яна, — я пойду.

Недовольно взглянув на нее, просительница сказала: «Ладно» и ушла.

И в этот момент, что-то «темное», в глубине моего разума подсказало мне, тихим таким шепотом, от которого у меня заколотилось сердце, как надо действовать, дабы избавить свою шею от «дамоклова» меча.

Я на несколько мгновений даже перестал дышать от осознания того, насколько ужасные мысли стали появляться в моей голове.

Помотав головой, отгоняя наваждение, я сказал самому себе:

«Не-не-не, я не смогу»…

«А Художница с Таней?» — спросил я самого себя, — «их я значит „смог“, а эту тварь…»

Тем временем Яна собралась уже идти в ванну.

— Яна, — через чур спокойным голосом обратился к той я, — как на счет принять ванну вместе?

Она, обернувшись на меня и пожав плечами, ответила:

— Конечно, Госпожа, пойдем-те вместе.

Она остановилась у выхода, ожидая, пока я соберу купальные принадлежности.

Я присел на корточки у тумбочки и развернувшись к Яне спиной, взял видеофон и вытащил из него батарею.

— Блин, видеофон опять не работает! — с негодованием в голосе воскликнул я. — Янка, можно мне твоим воспользоваться? Мне бабушке позвонить надо…

— У меня на счету денег почти нет, — ответил та.

— Я тебе рублей пять-шесть положу на счет, не парься, — пообещал ей я.

— Шесть! — сразу сказала она.

— Шесть, — согласился я.

Она вернулась к своей кровати, отключила видеофон от «зарядки» и протянула его мне, после чего уселась рядом, ожидая, пока я поговорю.

— Ян, возьми мои банные принадлежности и набери пока воду, я поговорю и приду.

— Ага, — ответила та, вставая, — как поговоришь, поставь обратно на «зарядку» и дверь в комнату не забудь закрыть.

— Ага, — ответил я, наблюдая за тем, как она уходит.

Когда она вышла, мое лицо переменилось разительно. От спокойствия и расслабленности не осталось и следа! Вместо этого, появилось выражение неописуемого ужаса.

Я бросил Янкин видеофон на кровать и закрыв ладонями лицо, тихо зашептал:

— Боже мой! Боже мой! Как все дошло до такого…

Затем вытянул вперед руки, кисти крупно дрожали.

Я встал, раз десять глубоко вдохнул и взял в руки Янин аппарат, открыв «историю», прошел по первой попавшейся «ссылке», войдя на какой-то то ли форум, то ли что-то вроде.

Затем открыв шкаф, достал оттуда тонкие хлопчато-бумажные перчатки, для хозработ, после чего, стерев свои отпечатки, замотал «зарядку», телефон и сами перчатки в свое полотенце…

Затем переодевшись в банный халатик, я сел на кровать и принялся раскачиваться «взад-вперед». Взглянул на часы, уже прошло довольно времени, чтобы набрать полную ванну. Встав, взял полотенце и положив сверху сменные трусики и на негнущихся, ватных ногах пошел в ванну. Я шел по коридору, как по «зеленой миле»… Мне казалось, что сейчас я сам иду на казнь…

Войдя в санузел — остановился, передо мной были три двери, правая вела в туалет, та что прямо — в душевую, а левая — в ванную. Я зашел в туалет, где присев на корточки, убедился, что в кабинках, не смотря на вечернее время, в данный момент никого не было. Надо торопиться!

На двери в ванную висела табличка:

«Ванная комната занята».

Я толкнул дверь и вошел.

В наполненной ванне лежала Яна, которая, вытащив ногу из воды, как в кино, ладошкой очистила ее от пены, на меня она внимания не обратила… оно и к лучшему!

Далее все развивалось стремительно!

Я подошел к зеркалу, висевшему на стене не далеко от ванной, рядам с зеркалом была розетка с надписью: «для фена».

Поколебавшись пару секунд, я положил на пол полотенце, присел и быстро достал перчатки, затем, одев их, едва слушавшимися меня руками, подсоединил «зарядку» к видеофону.

— Госпожа, я вас уже заждалась! — раздался из ванной голос Яны.

Я сглотнув, ответил:

— Да-да, я сейчас…

Сделав глубокий вдох, я поднялся и включил зарядку в розетку…

Яна повернула, наконец, голову в мою сторону и заметив то, что я делаю, удивленно спросила:

— Кайа, что ты делае…

Она не договорила, ибо я, одним широким шагом одолев разделяющее нас расстояние — бросил видеофон в воду!

Все случилось мгновенно!

Она резко уселась на задницу, а затем ее выгнуло дугой и ударившись, с сильным глухим звуком, затылком о стенку ванны, она погрузилась с головой в воду. На несколько мгновений, пока поверхность воды вновь не затянуло пеной, я увидел лицо Яны… Глаза смотрели «в никуда», а ее рот, видимо сведенный судорогой, был широко раскрыт…

Я стоял и смотрел…

У меня случилось раздвоение личности, одна из которых дико выла по поводу того, что я натворил и к моему ужасу, переживая вовсе не из-за смерти этого ребенка, а из-за того, что меня, возможно, смогут привлечь к ответственности за это убийство.

Вторая же личность…

— Один, два, три, четыре, пять… — спокойно отсчитывала проходящие секунды, искренне надеясь, что за те 120 секунд, которые я планировал выждать, дабы Яну точно никто не смог реанимировать, никому не приспичит…

— Сто девятнадцать, сто двадцать! — сказал я и кабанчиком ломанулся из ванной.

Быстро зайдя в туалет, я скинул в унитаз перчатки и нажал на слив, затем, все в том же темпе вальса, вернулся в ванну и…

По этажу разнесся дикий вопль, услышанный, наверное, всеми… Кайа, выбежав из ванной истошно визжала, а по ее щекам текли слезы…

На выходе из санузла она, истерично крича, столкнулась и сбила с ног двух Воспитанниц, явно идущих в душ, все трое оказались на полу, поднявшись с которого, Кайа, у которой истерика набирала обороты, в распахнутом халатике помчалась по коридору, истошно визжа, в сторону комнаты Воспитателя.

Глава 24

То тут, то там, из-за приоткрытых дверей высовывались любопытствующие девочки, привлеченные шумом, а две Воспитанницы, оказавшиеся на пути, прижались к стенке, давая дорогу мчащейся по коридору и рыдающей «в голос» Кайе.

Стучаться не пришлось, едва Кайа добежала до своей цели, перед ней отворилась дверь и она увидела, вышедшую на ее дикие вопли, Воспитателя, которая, заметив невменяемое состояние своей Воспитанницы, ее расхристанный вид: распахнутый халатик, пояс от которого она где-то потеряла, из-за чего Кайа светила голой грудью на всю округу, ее зареванное лицо, — тут же взяла ее руками за плечи и успокаивающим голосом спросила:

— Кайа, дорогая, что случилось? Почему ты в таком виде…

Кайа ее перебила, зарыдав пуще прежнего, она, заикаясь и давясь от плача, пролепетала:

— Яна… Яна… умерла.

Воспитатель громко выдохнула и выпучив глаза, затрясла Кайю:

— Как это она умерла? Что случилось?…

— Яна… — начала Кайа, борясь со слезами, — в «правой» ванной…

Воспитательница метнулась в свою комнату, где взяв рацию, быстро проговорила что-то.

— Вы двое! — указала она на наблюдавших за происходящим, поодаль, девчонок, — отведите Кайю в ее комнату, помогите ей привести себя в божеский вид и просто побудьте с ней, не оставляйте одну!

Последние слова она проговорила уже на бегу.

В комнате.

Две девчонки, которых Воспитатель «запрягла» помочь мне, тихо сидели на моей кровати и смотрели, как я переодеваюсь в «повседневную» форму.

Одна из них, встав и подойдя ко мне, носовым платком утерла слезы и сопли с моего лица, после чего, я сделал вид, будто успокаиваюсь потихонечку.

Надев свой галстук и прицепив его к блузке «прищепкой», я размышлял о двух вещах.

Во-первых, деньги, которые «отжала» у меня Яна, надо продумать то, как объяснить их присутствие в ее тумбочке, ибо никто из тех, кто ее знал, никогда не поверит в то, что у покойной могла иметься в наличии такая сумма…

А вынуть их из ее тумбочки — не могу, я не взял из ее вещей ключ, да и рыскать в вещах покойной, сразу после ее смерти, еще и при свидетелях…

Во-вторых, контрразведка… Мне не ведомо, чем, в данный момент, они там занимаются, на территории Пансиона, скорее всего опрашивают или допрашивают «кого надо», а до меня очередь не дошла… Пока…

Но обязательно дойдет!

Это как пить дать! И скорее всего этой ночью.

В этот момент, одна из девочек спросила:

— Кайа… Что же все-таки случилось с Янкой?

Взглянув на нее «глазами на мокром месте», ответил:

— Яна… она… умерла… умерла…

Спросившая, зажала рот ладошкой и с выпученными глазами, переглянулась с другой девочкой.

Я, тем временем, взял в руки свой видеофон и написал виртуальное письмо для адресатов «папа» и «мама»:

«Меня уводят на допрос солдаты из военной контрразведки!»

Хотите оправить: Да\Нет — поинтересовался видеофон.

Я засунул его в карман пиджачка, отправлю письмо, когда придет время.

Несколько минут спустя, в комнату вошла Воспитатель, которой явно было нехорошо.

— Как она? — спросила она у девочек, имею ввиду меня.

Та из этих двоих, что спрашивала про Яну, пожав плечиком, ответила:

— Чуть-чуть успокоилась, вроде бы…

Вторая девочка покивала, соглашаясь.

— А правда, что Яна… — начала было вторая, но Воспитатель не дала договорить.

— Еще ничего не известно! Прекратите болтать глупости! Идемте в холл! — распорядилась она и пошла на выход из комнаты, а мы — за ней.

Когда мы шли в общий холл, мимо нас, по коридору, бегом промчалась дежурный доктор нашего Пансиона, со своим чемоданчиком в руках.

— Кайа, присаживайся на диванчик, а вы девочки, возвращайтесь в свою комнату и без особого разрешения покидать ее я запрещаю, — распорядилась она.

Девчонки, пробубнив что-то вроде: «ладно», пошли к себе, но Воспитатель вдруг сказала:

— Подождите, вернитесь… Пока побудьте с ней, — изменила она свое решение, посчитав, вероятно, что в компании других Воспитанниц, я быстрее приду в себя, успокоюсь и вообще…

Девочки послушно уселись снова рядом со мной, шепча друг дружке что-то на ухо.

Наше «трио» наблюдало за тем, как Воспитатель мерила шагами пол холла, ходя «туда-сюда».

— Сейчас придет мадам Директриса, — сообщила она двум сидящим тихо девочкам и одной — шмыгающей носом.

— Кайа, будет нужно, чтобы ты рассказала о том, что произошло, сможешь?

Я, еще раз шмыгнув носом, кивнул, а Воспитатель вновь начала «нарезать круги» по холлу.

Минут десять спустя или около того, объявилась запыхавшаяся Директриса, в кампании с еще одной, мне незнакомой, женщиной и встав чуть поодаль от нас, они, позвав к себе Воспитателя, начали о чем-то тихо шептаться, активно при этом жестикулируя.

— Девочки! — вновь обратилась к нам Воспитатель, — посидите пока здесь, мы скоро вернемся.

Мы кивнули, в знак согласия, а взрослые, быстрым шагом, направились в «правую» ванную.

Я сидел молча, глядя в пол, а девочки строили, шепотом, какие-то свои догадки.

Минуть пять-шесть спустя, взрослые вернусь… Воспитатель была мрачнее тучи. Директриса… она присела недалеко от меня, прикрыв глаза ладонью и, как и я, шмыгала носом. Выглядела она очень уставшим и несчастным человеком. А третья женщина, мне не известная, стояла чуть поодаль, с абсолютно белым, будто мел, лицом, «набивая» кому-то сообщение на своем видеофоне.

— Надо, что-то делать, — нарушила она молчание, — почему карета «скорой» все еще не приехала?

— Скорее всего задерживается у ворот, — не отнимая ладони от глаз, ответила Директриса, — сейчас, без дозволения военных, на территорию ни въехать, ни выехать с нее… проводятся какие-то учения…

— Какие еще учения?! — закричала неизвестная — ребенок умирает, если уже не умерла!!!

— Да откуда я знаю? — закричала на нее в ответ, сквозь слезы, Директриса, — меня поставили перед фактом, не соизволив ничего толком объяснить!

У Директрисы ушло минут десять на то, чтобы более-менее успокоится и когда это произошло, она обратилась ко мне:

— Кайа, — это, — она указала рукой на незнакомку, — новая Директриса Пансиона, Алла Петровна.

— Кайа, да? — Какое необычное имя, — сказала, сев рядом со мной и взяв мою руку в свои, новая Директриса.

— Сейчас очень важно узнать… — продолжила, глядя в мои глаза, она.

Что же именно было важно ей узнать… я не узнал, ибо в этот момент, катя каталку, бежало, в направлении «правой» ванной, несколько медиков, одетых явно не в «гражданскую» медицинскую униформу…

Скорее всего — это военные медики, но…

Все внимание сразу переключилось на них и обе Директрисы, а также Воспитатель, помчались вслед за ними.

— Янку спасут! — уверенно сказала одна из девочек.

«Искренне надеюсь, что нет!» — ответил я, мысленно, само собой.

Я встал и начал ходить «взад-вперед» по холлу, выглянув в коридор, каждая дверь на этаже, ведущая в комнаты воспитанниц, сейчас была открыта и оттуда, с интересом, выглядывали девочки.

Ко мне подошла одна из той «парочки», что Воспитатель оставила следить за мной и осторожно спросила:

— Ты как? Может присядешь?

— Я нормально, — шмыгнув носом и покивав, ответил я, — не могу сидеть, хочу чуть-чуть пройтись.

Минуть пятнадцать спустя. По коридору бегом, от «правой» ванны, в сторону своей комнаты, пронеслась Воспитатель, вся в слезах, а спустя минуту, она же — бежала обратно, неся в руках что-то белое… вроде бы — простыню.

Затем, еще минут через пять, по коридору, уже никуда не торопясь, покатили медицинскую каталку, на которой везли, накрытое белой простыней, тело.

В этот момент из своих комнат «вывалились», наверное, все Воспитанницы.

— Ну-ка, всем в комнаты! — Закричала одна из Воспитателей, — и закрыть двери! Кого увижу в коридоре, оштрафую на пятьдесят очков!

Девицы мигом ретировались, захлопнув за собой двери комнат.

Проезжая мимо нас, по коридору, с каталки, из под простыни, свесилась рука покойной, девчонки взвизгнули, а я вздрогнул, мне показалось, будто умершая хочет показать рукой на своего убийцу…

Один из «бригады» вернул руку на место и каталка покатила дальше…

Когда Директрисы вернулись обратно в холл, Вера Степановна, которая уже завтра не будет начальницей этого заведения, села на диванчик и спрятала лицо в ладонях.

К ней подошла дежурная доктор нашего Пансиона, «накапала» какого-то лекарства и измерила давление.

— Кайа, — уселась рядом со мной, бледная, «как поганка», Алла Петровна и вновь, беря мои руки в свои, продолжила прерванный разговор:

— Сейчас нам всем очень важно узнать все детали происшествия, понимаешь?

Я, глядя в пол, кивнул.

— Яна умерла, да? — влезла в наш диалог одна из девочек.

Вновь назначенная Директриса, глубоко вздохнув, сказала:

— Так, девочки! Все, о чем вам нужно знать — вам сообщат в нужное время! А теперь — марш в свои комнаты и если я узнаю, что вы стали источником слухов…

Девочки торопливо встав со своих мест, разошлись по своим комнатам.

— Кайа, — вновь обратилась ко мне женщина, — ты знаешь, как все произошло?

Я, шмыгнув носом, отрицательно покрутил головой, сказав:

— Когда я вошла в ванную, она уже была… так.

— Понятно… — ответила собеседница, — а что ты, вообще, делала в ванной… Она же была занята…

— Мы, с Яной, — ответил я, не поднимая глаз от пола, — иногда принимали ванну вместе…

— Принимали ванну вместе? — как попугай переспросила меня Алла Петровна и взглянула на бывшую Директрису.

Я замахал руками, торопливо разъяснив ситуацию:

— Мы с Яной не занимались… ничем таким, ну как Татьяна с…

Тут уже замахала руками «свежеиспеченная» Директриса, мол, не надо поминать «всуе» то, чем занималась эта «парочка».

— Сегодня, — продолжил я, — очередь в «правую» ванну, на это время, была у нашей соседки по комнате, у Оксаны, она сейчас в больнице…

— Что с ней…? — побелев еще сильнее, прервала меня Алла Петровна.

— Аппендицит, ее скоро должны «выписать» — ответил я.

— Вот оно как, понятно, — сказала женщина.

Я, достав из кармана платок, протер глаза, а затем высморкавшись, продолжил:

— Янка мне… — у меня вновь навернулись слезы, я замолчал, продолжив через несколько секунд, — предложила поваляться вместе в ванной… Я сначала отказалась, хотела немного позаниматься, мне надо готовится к городской Олимпиаде по Физике…

— Да-да, — перебила меня женщина, направляя в нужное «русло», — что было затем?

— А затем… затем, я передумала и взяв полотенце со сменным бельем, пошла в ванну.

— То есть ты зашла и увидела… — начала она.

— Нет, — перебил ее я, покрутив головой, — я сначала зашла в туалет… а затем…

Что было затем, Алла Петровна не узнала, так как, со стороны лестницы раздались чьи-то крики.

Взрослые встали и пошли, а я за ними, в сторону лестницы, откуда доносилась громкая ругань, по-моему, ругалась комендант нашего общежития и еще какие-то женщины, чьи голоса я не узнавал.

— Это общежитие девочек! — негодовала Комендант, — куда вы претесь такой оравой мужиков, еще и без предупреждения?

Вот и пресловутая «контрразведка» пожаловала, — мелькнула у меня мысль.

Я достал видеофон. На этаж вошли трое мужчин в военной форме, плюс еще два человека, одетых «по гражданке», мужчина и женщина. В этот момент, из туалета вышла одна из Воспитанниц, в одном нижнем белье и в тапочках, которая завидев толпу мужиков, громко заверещала и юркнула в ближайшую комнату. Из других комнат, не смотря на угрозу огромного штрафа, стали вновь высовываться любопытные головы, сегодня чат «захлебнется» от разнообразных слухов, сплетен и домыслов.

Перед незваными гостями встала, как птица, защищающая птенцов, бывшая Директриса, громко заявив:

— Кто вам разрешил, не уведомив заранее администрацию, врываться…

Ее перебили.

— Здравствуйте мадам Директриса, мы приносим свои глубочайшие извинения администрации Пансиона, в Вашем лице, а также всем воспитанницам, коих мы невольно потревожили, нас интересует Филатова Кайа, мы считаем, что она может быть важным свидетелем, и хотели бы задать ей несколько вопросов…

— Кто вы такие? — не дослушав говорившего, перебила его Директриса.

Зайдя за спину Воспитателя, так чтобы «незваным гостям» не было видно то, что я делаю, достал из кармана видеофон и нажав: «Да», вернул видеофон обратно в карман.

— Седьмое управление, контрразведка, — представил себя и своих спутников один из «гостей».

У меня завибрировал видеофон, с вытащил его и взглянув на экран, прочитал сообщение:

«Ваши виртуальные письма не могут быть доставлены, нет соединения с Сетью».

У меня перехватило дыхание…

— Алла Петровна, — обратился я к новой Директрисе, — скажите, пожалуйста, Ваш видеофон сейчас подключен к Сети?

— А что такое? — оторвавшись от созерцания происходящего, спросила та, но достала-таки свой аппарат и с удивлением продолжила, — нет… нет связи, интересно, что случилось?

Все приплыли! Связь глушат… не к добру это, ох не к добру… мои ладошки вновь напомнили о себе.

— Я так понимаю, что эта девушка, — заявил один из гостей, указывая на меня, — и есть Филатова Кайа.

Он кивнул и около меня встали двое военных, Алла Петровна «отшатнулась» в сторону.

— Барышня, — продолжил тип, — пожалуйста, следуйте за нами, мы не отнимем у вас много времени…

— Минуточку! — прервала его Директриса, — на каких это основаниях, вы решили допрашивать мою Воспитанницу?

— Не мы, — поправил ее «типчик», видимо, старший в этой «шайке» и представил «штатскую парочку», — следователь полиции.

Тот, сделал шаг вперед и предъявил Директрисе свои документы.

— И детский психолог, — продолжил «главарь».

Женщина также предъявила некий документ указывающий на то, что она, действительно, является уполномоченным специалистом.

— Так что все законные требования, для того, чтобы опросить несовершеннолетнею мы соблюли…

— Но, я видела в виртуальных драмах, — подал я голос, — что в таких случаях положен защитник…

— Мы не собираемся вас допрашивать, барышня, просто поговорим немного, — улыбнувшись, перебил меня следователь.

Вернув слезы на глаза и шмыгнув носом, я ответил:

— Простите, но у меня сегодня умерла подруга…

— Примите мои искренние соболезнования, Барышня, — вновь перебил меня «следак».

— Я не хочу… — начал было я.

— Так все, уведите ее, — приказал «старший» и «двое из ларца», под «белы рученьки», потащили меня, не грубо, но настойчиво, на выход.

В меня тут же вцепилась Директриса.

— Не пущу! — закричала она, — у меня только что один ребенок умер… Кайа в состоянии стресса! Ей нужен покой…

— Все с вашей Воспитанницей будет нормально, — заявил «главарь», пытаясь отодрать Директрису от меня, — мы проследим за тем, чтобы с ней ничего плохого не случилось.

Далее началось натуральное шоу, Директриса, вцепившись в меня орала благим матом, ей на помощь пришли Воспитатели с Комендантом и они все вместе пытались вырвать мою «тушку» из «лап» контрразведки и не дать им утащить меня в свое «логово».

Когда у «главного» получилось, наконец, отодрать от меня Директрису и остальных дам, меня «в темпе вальса» потащили прочь, а «главный» остался «прикрывать тылы», от рассвирепевший дам.

Я еще долго слышал, как дико кричала Директриса… все-таки она хорошая тетка, за своих Воспитанниц «горой», не хорошо с ней получилось…

Я и мой конвой быстро шли по аллее, в сторону административного здания. Рыдать или сопротивляться, я смысла не видел, по-этому, шел спокойно, без особых фокусов, сделав лишь крайне печальное лицо.

В административном здании.

Меня привели в помещение, которое ранее, вероятно, использовалось под склад.

Сейчас же в нем находилось две лавки, да стол. Для полного антуража не хватало лишь лампочки, свисающей с потолка, но увы… Здесь был обычный светильник.

Затащив внутрь, меня бесцеремонно усадили на лавку и заведя руки за спину, надели наручники.

— Я что, преступница? — со слезами на глазах, дрожащим голосом, спросил я.

Ответом меня не удостоили.

В помещении, помимо меня, были еще три человека, остальные сразу же вышли, отобрав у меня видеофон, едва я оказалась тут: один из тех, кто привел меня сюда, еще одного я разглядел не очень хорошо и в данный момент, он стоял позади меня, но, вроде, тоже «из военных», а третий…

Третьего можно было охарактеризовать простым словосочетанием: «Крутой мужик»…

Не в том смысле, что он какой-то «качок» или что-то вроде того, хотя был он весьма «подтянутым» мужчиной, нет…

Немолодой мужчина, ему было что-то около пятидесяти пяти — шестидесяти лет, на вид, в добротным гражданском костюме…

Весь его вид, а я, смею надеяться, умею неплохо «читать» людей, говорил о том, что на его долю выпало немало опасных ситуаций и он, ни раз и не два, смотрел в лицо своим врагам и смерти.

И что этот человек, неизменно выходил победителем, а его враги нет. Не выходили. Совсем.

Этот человек, однозначно был, если уж и не «хладнокровным», но убийцей — точно!

Я его узнал… Видел на фото… Это был дядя Художницы…

И я испугался. Испугался так, как никогда раньше…

— Ваше Благородие! — обратился к нему мой «конвоир», — группа готова, как только…

Дядя художницы кивнув, показал, что в курсе и «конвоир» замолчал, не договорив.

— Коля, — обратился он к моему «конвоиру», — уберите лишних бойцов с периметра, а когда и если…

Он на секунду замолчал.

— Потолкайтесь, но серьезного, вооруженного, сопротивления не оказывать! Не нужно, чтобы кто-то из «наших» без нужды пострадал… И… потом… валите все на меня!

— Ваше Благоро…

— Исполняй! — отдал приказ «дядя».

— Есть! — ответил тот и хотел «козырнуть», но заметив гражданский костюм, остановил руку и развернувшись кругом, вышел из помещения.

Остались: я, «дядя Художницы» и еще один тип, стоявший позади меня.

— А как же полицейский следователь, — подал голос я, — разве не он хотел со мной поговорить?

Ответа на свой вопрос я не получил.

«Дядя», мерил комнату шагами, заложив руки за спину, а когда он бросал на меня свой взгляд…

Этот человек, совершенно очевидно, меня люто ненавидел, не смотря на то, что практически никаких эмоций на его лице на отражалось.

Остановившись наконец, он взглянул на меня, будто на какое-то мерзкое насекомое и сказал:

— Я служу нашей стране уже долгие годы… Я делал все от меня зависящее, чтобы люди у нас жили мирной жизнью…

Он замолчал, на его, очень усталом на вид лице, мелькнуло выражение крайней злобы.

— Господь не дал мне детей, — продолжил он далее, — и моя племянница… Лиза..

Тут он замолчал, отвернувшись… Что ж, даже у самых «железных» людей иногда проявляются эмоции.

— Скажи мне… мне очень хочется знать, — спросил он меня, успокоившись, — быть может Лиза сделала тебе что-то очень нехорошее?

— Нет… — ответил я, — мы с ней не были знакомы лично и ничего плохого, мне она не делала.

— Ну да, ну да, она никогда никому ничего плохого не делала…

— Значит, ты так жестко отомстила ее… подруге за… Вот я смотрю на тебя, — продолжил он, — и не могу понять, что ты за юное чудовище за такое, что так безжалостно поступила…

— Я не… — начал было я, но не договорил.

«Добрый дядюшка» отвесил мне пощечину.

— Не перебивай взрослых людей, — сказал он мне, — ладно, хватит…

Он уселся на лавку, с другой стороны стола и безразличным голосом сказал:

— Если ты хочешь жить, то прямо сейчас расскажешь мне, о том, кто надоумил тебя и кто помог устроить… этот позор для моей племянницы.

— Мне нечего Вам сказать, — ответил я, опустив глаза в пол — я этого не делала.

— Вот значит как, — забарабанил он пальцами по столу, — не делала говоришь… ладно.

Он пододвинул к себе какое-то массивное устройство, явно оптическое, лежавшее на столе, затем, достав из него накопитель и засунув его в свой видеофон.

— Кстати говоря, — продолжил он, — соболезную со смертью твоей соседки и подружки… или лучше тебя поздравить?

— Я… — начал было я, но меня прервал мой же собственный голос, раздающийся из динамика видеофона:

«— Блин, видеофон опять не работает! Янка, можно мне твоим воспользоваться? Мне бабушке позвонить надо…

— У меня на счету денег почти нет.

— Я тебе рублей пять-шесть положу на счет, не парься.

— Шесть!

— Шесть.

— Ян, возьми мои банные принадлежности и набери пока воду, я поговорю и приду.

— Ага, как поговоришь, поставь обратно на „зарядку“ и дверь в комнату не забудь закрыть.

— Ага.»

Глава 25

Запись была остановлена.

Это был наш с Яной диалог, слово в слово.

Мне не следовало с пренебрежением относиться к действиям моих противников и вести разговор в собственной комнате, но, какой смысл теперь плакать «по убежавшему молоку»?

— Эта запись, помимо прочих, с твоим участием, — все тем же безразличным тоном произнес «дядюшка», — была сделана с помощью вот этого вот устройства.

Я оторвал взгляд от пола и он указал рукой на оптический прибор, лежавший на столе.

— Этот прибор, — продолжал «дядя», — позволил использовать стекло твоего окна как микрофон, грубо говоря. Так что…

В моем прошлом мире, такие тоже имелись, но живьем я видел подобное устройство впервые, по-этому, с интересом разглядывал, а мысли мои, тем временем, крутились с удесятеренной скоростью.

Как много они смогли записать? Если запись велась с самого начала нашего с Яной разговора, то почему он не включил мне ту его часть, где покойная утверждала, будто «слив» пикантного видео — дело моих рук?

Быть может, он просто решил напугать школьницу самым страшным — уликами против нее по обвинению в убийстве соседки по комнате?

Не исключено…

Но, если, допустим, он передаст эту запись «куда следует», будет ли это доказательством для суда?

Очень сомневаюсь.

Не известно кем, когда и как сделана запись.

Плюс, качество, из того отрывка, что я услышал — оставляет желать много лучшего.

Да и «прослушка» явно велась не санкционировано, хотя, нужно ли было для этого получать соответствующую санкцию — мне неведомо.

Я посмотрел в его глаза… и вариант с судом отмел.

Этот человек не станет «звонить в полицию» и «подавать в суд»…

В его глазах я «увидел» простую и очевидную цель: найти и уничтожить физически всех, кто так или иначе причастен к самоубийству Художницы. И все.

В моей голове, сами собой, всплыли образы швейцарского озера, домика на его берегу и бокала вина…

И я осознал тот факт, от которого у меня «встал в горле ком»…

Мой жизненный путь, тот его отрезок, по-крайней мере, на котором меня звали Филатовой Кайей, подошел к своему завершению.

Чтобы я сейчас ни сказал или не сказал — сидящий напротив меня, или тот, стоящий позади, человек, убьет меня. Обязательно убьет. Без вариантов.

Своими действиями и своей беспечностью, я погубил и себя и Кайю! Это будет мне уроком… жаль, что самым последним.

Также пришло осознание и другого факта — я не хочу умирать! Я хочу жить! Каждый вечер я хочу засыпать и каждое утро просыпаться!

Мне хотелось рыдать и выть от того, как я хочу жить! Да, перспективы у меня на будущее совсем не радужные, но…!

У меня молодое и здоровое тело! И я бы мог жить и жить, наслаждаясь каждым из прожитых мною дней.

Возможно это странно, а, возможно и нет, но после «прибытия» в этот мир, я только сейчас, в эти самые мгновения, когда на этом складе воцарилась тишина, перед неминуемым и скорым финалом, я действительно и искренне, всей своей душой, полюбил Кайю, свой новый «сосуд» для этой самой души.

И я улыбнулся, чисто и искренне. Было сложно…

Сложно, как никогда ранее, но я смог вернуть на свой лик выражение полной безмятежности, хотя сердце Кайи трепетало, словно сердце птички, оказавшейся в руках ловца, и я улыбнулся человеку сидящему передо мной. Человеку, что очень скоро оборвет мою жизнь.

В литературных романах все просто, есть черное и белое, есть добро и зло. И вот финал, где зло, хотя бывает, что и добро, оказывается повержено.

А как же быть в моей истории? Кайа, своими собственными руками, убила одного человека, стала причиной смерти другого…

Плюс к этому, еще и Мари, хотя, конечно, тут моей вины, если таковая, вообще, есть — немного, но тем не менее. И сломанная жизнь Тани, само собой…

Можно ли считать Кайю злодейкой… или злодеем?

Нет, я категорически отказываюсь считать ее таковой! Преступница и убийца — безусловно, злодейка — нет!

Хотя, с другой стороны, я не могу быть объективен, ибо, полагаю, что даже распоследний подонок таковым себя не считает.

А человек, что сейчас сидит и с напускным равнодушием смотрит на меня, ожидая ответов на свои вопросы… он злодей?

Да что-то тоже не получается…

Старый служака, потерявший в конце, похоже, «весь мир», коим для него была племянница.

Какое будущее его ждет? Странно, конечно, что прямо сейчас мне есть до этого какое-то дело.

— Отличная радиопостановка, — ответил улыбаясь ему я, — что по Вашему я должна еще сказать?

— Я могу… — начал было он.

— Отнести это в полицию или еще куда-нибудь и обвинить меня в убийстве Яны? — перебил его я.

Было видно, что он снова очень хочет ударить меня, но в этот раз, хоть и с трудом, но он сдержал себя…

— Все это очень интересно, — продолжил я вполне спокойно, снова опустив глаза «в пол», — но…

— Значит, по хорошему ты не хочешь, да? — перебил меня «дядюшка», в голосе которого вновь появились эмоции и кивнул стоявшему позади меня типу…

Все случилось внезапно!

Мне на голову накинули некий прозрачный, эластичный пакет, плотно обтянувший мое лицо… Неважно! Мне перекрыли доступ воздуха!

Кайа громко замычала, извиваясь и дико дергаясь, едва не перевернув стол, всем телом, пытаясь вырваться из хватки своего душителя, но мужчина, стоявший позади, держал крепко и ее саму и то, чем ее удушал, да и руки ее были скованы наручниками позади спины.

«Дядюшка» Художницы с отвращением смотрел на широко раскрытый рот и выпученные глаза удушаемого подростка.

— Хватит, — сказал он, когда бьющаяся в попытках высвободиться Кайа, начала явно терять сознание.

Раздался мой долгий, громкий и хриплый вдох, затем еще один и еще. Перед глазами все «плыло», а грудь и бронхи разрывало от мучительной боли… но я жив, я все еще жив…

Я закашлялся.

Затем снова, но уже от того, что слюна попала «не в то горло», было бы очень обидно умереть, захлебнувшись слюной.

Слюни… они были размазаны, той резиновой хреновиной, которой меня душили, по всему моему лицу, вместе с соплями, слезами и, кажется, кровью.

Уверен, что милое личико Кайи, в данный момент, утратило большую часть своей привлекательности и очарования.

Хотя, по правде говоря, на свой внешний вид, прямо сейчас, мне было абсолютно наплевать.

Руки… руки скованы за спиной, не могу ни высморкать, ни стереть с лица все то, что по нему размазано.

Все-равно!

Просто выдул из носа все то, чем он был забит…

Получилось не очень и новая порция соплей оказалась на моем лице.

Все-равно… Меня бьет, крупной дрожью, озноб.

— Что случилось? Юному чудовищу больше не хочется улыбаться и дерзить? Я тебя внимательно слушаю, скажи мне, кто тебя надоумил и кто тебе помог? — спросил, смотревший на меня, с отвращением, «добрый дядюшка».

— Улллыыыббббаааться, даааа, — произнес я, заикаясь из-за бившей меня дрожи.

И, после нового приступа кашля, криво улыбнувшись мучителю, запел:

— От улыбки, — у меня зуб на зуб не попадал, — станет всем светлей и слону…

Я на мгновение затих, сглатывая.

— И даже маленькой улитке…

— Хватит нести чушь, — сквозь зубы зашипел «дядюшка», ударив ладонью по столу.

Я, от испуга, дернулся всем телом назад и замолчал.

— Говори, тварь… — зашипел он.

— Кто виновен в самоубийстве вашей племянницы? — пытаясь справится с дикой дрожью, спросил я.

— Ну, говори!

Я засмеялся, слегка истерично… Надо успокоится, хоть немного… Надо вернуть спокойствие… надо…

Как ни странно, но у меня это почти получилось…

— Хотите знать, — сказал я с подрагивающей улыбочкой, — кто виновен в гибели Лизы… я скажу… я скажу… Но, боюсь, вам не понравится то, что я скажу.

«Добрый дядюшка» сделал «очень страшное лицо», а я продолжил:

— В нашем Пансионе, любая Воспитанница могла это сделать! Это насколько надо было быть безрассудными, чтобы устраивать подобное в стенах этого заведения?! Здесь все друг за другом подглядывают, обо всем сплетничают…

По лицу «дядюшки» было видно, что он был готов отдать, стоявшему позади меня, распоряжение…

— Но «кто это сделал?» — это неправильный вопрос, неправильный, да, — покашливая, продолжил я, — нужно спрашивать о другом…

— О чем? — прервал меня «дядюшка».

— О том, почему ваша племянница, вместо того, чтобы бежать «под крыло» своего дяди и прятаться от последствий произошедшего там — предпочла залезть в петлю?

Я смотрел на него, мне удалось полностью восстановить контроль над выражением лица и внешними эмоциями, он — на меня.

— Я Вам отвечу — она Вас боялась, — сделав паузу, продолжил, — боялась больше смерти! Боялась, а не любила.

Этот тип, потихоньку, от моих слов, приходил в бешенство.

— Наверное, вы считаете, что если напугать меня до мокрых трусиков или даже убить… Думаете, я Вас боюсь? — спросил я, хотя, само собой, я его опасался, еще как!

— Нет, не боюсь, хотя колени мои и трясутся! Хотите знать, почему?

— Почему? — спросил тот, поглядев на часы.

И тут нас прервали, в помещение, со стуком, вошел мужик, в той же форме, что и остальные контрразведчики, дойдя быстрым шагом до «дядюшки», он тихо зашептал, что именно — слышно было плохо, но я точно расслышал: «ВЭМ» и «не обнаружено».

Стало быть, этот тип пришел доложить командованию, в лице «дядюшки», о результатах поиска доказательств в моем ВЭМе и видеофоне.

Сообщив все, что должен был, вышел вон, а «дядя» уставился на меня вновь.

— Потому, что в будущем меня не ждет ничего хорошего! — изобразив на лице злость, ответил ему, продолжая наш прерванный разговор, — я совершила серьезный, с точки зрения моей Семьи, проступок. И знаете, как поступила моя Семья после того, как меня выписали из больницы? Они заперли меня, на веки вечные, в «сумасшедшем доме»!

Я взял паузу, чтобы отдышаться, а на мое лицо вернулась улыбка.

— Но, к счастью или сожалению, они передумали, — продолжил я затем, — но лишь для того, чтобы отдать меня, будто какую-то ненужную вещь, на забаву садисту!

Воцарилось недолгое молчание.

— Вы думаете, что напугаете меня смертью от вашей, фигурально выражаясь, пули? Нет, — я отрицательно покачал головой, — лично для меня, гораздо худшая участь — постоянно подвергаться истязаниям подонка, к которому, в скором времени, меня отправят в качестве, как там это называется? Зарегистрированной любовницы, да? Знаете, перед тем, как забрать меня из «дурдома», моя бабушка мне сказала, если я все правильно помню, что в «прекрасные» времена ее молодости, такую девушку, как я, которая, с ее слов, столь сильно опозорила свою Семью — убили бы! При чем собственные родные! Вот и Ваша племянница решила, видимо, что уж лучше в петлю! Или, быть может, вы бы с ней обошлись иначе?

У «доброго дядюшки» от злобы перекосило лицо, он хотел мне что-то высказать, но я не дал, заговорив снова.

В конце концов, пока я говорю — я живу и меня не пытают, так что, отчего бы и не поболтать?

— Вы хотите знать кто виноват в самоубийстве Лизы? Я Вам скажу! В ее смерти виноват «порядок» и «нормы», установившиеся в нашем обществе, по-крайней мере, в некоторой его «прослойке» и которые вы же сами, как цепной пес, защищаете! Это вы, в числе прочих, ответственны за смерть Лизы!

— Ты, значит, еще и бунтарка… — «дядюшка» выразительно посмотрел на стоящего позади меня.

— Стойте, — закричал я, — хотите, чтобы я призналась? Ладно…

Я сглотнул.

— Ладно, я признаюсь! Это я снимала «то» видео, — «дядя» слушал меня внимательно, а я, криво улыбнувшись, продолжил, — они попросили меня помочь им с виртуальной записью, хотели подзаработать чуть-чуть деньжат…

— Ах ты малолетняя сука! Издеваться вздумала… — прошипел озверевший «дядя» и сделал знак рукой.

Вот и все, — пронеслось у меня в голове, — кажется, мое время вышло.

Мне на голову снова набросили прозрачный мешок, меня снова душили. И я снова громко «мычал», пытаясь вырваться из рук своего убийцы.

На сей раз, похоже, все!

На сетчатке моих глаз вспыхнули зеленые «кляксы», мощнейший выброс адреналина, все происходящее замедлилось для меня во много раз, будто для меня включили «слоу мо».

Сознание начало, потихоньку, покидать меня, я перестал слышать то, что твориться вокруг, а глаза начала застила пелена…

Сил на то, чтобы сопротивляться у меня больше не осталось.

Внезапно, натяжение мешка спало и я смог, наконец-то, сделать глубокий и болезненный вздох.

В помещении явно что-то начало происходить, но я не обращал на это внимание, слух ко мне так и не вернулся, я неотрывно смотрел на «дядюшку», который, стоя в правом нижнем, относительно входа, углу помещения, смотрел на меня…

И который вытаскивал, медленно, для меня сейчас было все, будто в замедленной съемке, руку из кармана своего пиджака…

В его руке был пистолет, какая-то местная компактная модель, дуло которого, он наводил на меня.

Лучше попытаться сделать хоть что-то, чем не делать ничего вовсе, — подумалось мне, — а мое тело, тем временем откидывалось назад, падая со скамейки.

Я все еще мог видеть «дядюшку», но уже не видел его оружия.

Интересно, меня застрелят или я умру от травмы головы, полученной при падении на пол?

Я с силой зажмурился.

Громкий выстрел или же два одновременно? Не уверен…

Но слух явно вернулся, правда очень не вовремя.

Звук выстрела в закрытом и пустом помещении — это очень громко и очень больно, для ушей.

Я не почувствовал ни пулевого попадания, ни сильного удара головой о пол.

Я открыл глаза, все «плыло», над собой я увидел человека, державшего меня рукой и не дававшего мне упасть.

С моей головы, наконец-то сняли мешок.

Кажется, мне что-то говорили, но я не мог разобрать отдельных слов.

Откинув назад голову, я оглядел стену, чуть ниже потолка была выбоина, скорее всего именно туда и попала пуля «доброго дядюшки», но как он мог так сильно промахнуться?

Повернув голову налево, я, наконец-то, смог увидеть своего мучителя, что удушал меня, тот лежал на полу, скорчившись в позе эмбриона, без движения, в луже крови, что вытекала из него и которая, в лучах лампы «дневного света», была похожа на красную ртуть.

Мужик, который поймал меня «на лету», убрав свое оружие в кобуру, помог сесть на лавку. Он мне что-то говорил и заглядывал в мое лицо, но я не слушал…

— Снимите с меня наручники, — хриплым голосом попросил я.

Что он, без промедления и сделал, то ли какой-то отмычкой, то ли у него имелся некий универсальный ключ от подобного рода спецсредств.

Я аккуратно растер и оглядел свои запястья, на которых к старым шрамам, добавились, кажется, новые, от наручников.

— Нигде не болит? — услышал я его вопрос.

— Нет, нигде не… — я не договорил, ибо рассмотрев этого человека, я его моментально узнал и мое сердце заколотилось столь быстро, что едва не выпрыгивало из груди, а щеки сильно покраснели.

Ошибки быть не может…

Это был тот самый «Консультант», из магазина женского платья.

Выглядел он, в своей форме и в «бронике», очень круто, конечно, а некий символ, на его лацкане его формы, в виде глаза, выполненный, судя по всему, из драгоценного металла, добавлял какой-то таинственности…

Я провел ладонью по лицу, дабы хоть как-то стереть все то, что на него налипло и чтобы отогнать наваждение, уверен, что, если раньше этот типчик просто очень понравился моей тушке, то теперь…

— Боже! Не желаю быть героиней дурацкого любовного романа, — почти простонал я, повернув голову и разглядывая происходящее вокруг.

— Что? — не понял меня «Консультант».

Я взглянул на стол и у меня из головы моментально выветрились все «консультанты» разом.

Видеофон «дядюшки»! У меня, похоже, от всего произошедшего мозг совсем перестал работать, раз я забыл про запись, что хранится на накопителе!

— Мой видеофон, — прошептал я, потянувшись за ним рукой и схватив который, тут же убрал его в карман пиджачка, где непослушными еще пальцами, нащупал разъем под накопитель, вытащив который, с некоторым трудом, сломал пальцами, затем вытащил аппарат на свет божий, осмотрел его и бросил обратно на стол.

— Ой! Это не мой! Где же мой? — капризно спросил я.

— Школьницы нынче совсем не романтичные, — расстроенно сообщил тот силовикам, что в полном облачении стояли в помещении, а затем, уже мне:

— Разве в дамских романах это не то место, когда юная барышня, то есть ты, спасенная прекрасным юношей — мной, должна броситься на шею и целовать своего спасителя? А она о своем видеофоне беспокоится… — пожаловался мой спаситель.

Бойцы заулыбались, а я чуть отодвинувшись, ответил тоном взрослой «тетеньки», что разговаривает с подростком:

— Одному здесь присутствующему «прекрасному юноше», стоит поменьше читать дамских романов…

Меня перебил смех, присутствующих здесь силовиков, а я добавил, вновь обращаясь к покрасневшему от возмущения «спасителю»:

— Меня только-только едва не задушили и не застрелили, так что, я вовсе не желаю ссориться с… — я замолчал, вспоминая, как зовут его подружку. — Касуми, она, судя по всему, девушка горячая и вполне может завершить начатое этими двоими… Но я искренне благодарна вам… вам всем, — я обвел взглядом тут присутствующих, — за то, что я… жива.

Я впервые бросил взгляд на «дядюшку»… на его тело.

«Дядя» Художницы был безусловно мертв, одна из пуль, попавшая в голову, разворотила его лицо, а несколько других, я насчитал еще минимум пять попаданий — его тело, оставив рваные и окровавленные следы на дорогом костюме.

Быть убитым солдатами страны, которой он, верой и правдой, судя по всему, служил долгие годы. Печальное завершение жизни, да…

Мой разум «зацепился» за несколько слов:

«Убит страной»!

Я оглядел покойных, никто, судя по всему, не пытался с ними договориться, их просто убили.

От этих размышлений меня отвлекла ворвавшаяся в помещение бригада медиков и моя «вновь обретенная матушка».

На следующий день, у себя в «домике на островке», в Поместье. После осмотра врачами, прибывшими вместе с «матушкой», которые пришли к выводу, что, кроме сильного душевного потрясения и поврежденных запястий, перебинтованных прямо тут же, в «пыточной», никаких иных физических повреждений, требующих лечения у меня нет.

Так что единственным специалистом, с которым мне пришлось «плотно» пообщаться — был психолог, тоже какой-то «ведомственный», не гражданский.

Ибо, все произошедшее в Пансионе — не подлежало огласке, об этом меня предупредила «матушка».

Целый день провалявшись в кровати, не желая никого видеть и вставая только на «покушать», под бдительным надзором сиделки, я к вечеру решил посмотреть «ящик».

«Щелкая» пультом, я внезапно замер, на одном из государственных каналов женщина-диктор читала новости:

— К печальным новостям, — сказала она, — вчера ночью, в своем доме, на пятьдесят девятом году жизни, вследствие тяжелой скоротечной болезни, скончался…

Я пропустил мимо ушей то, что она сказала далее, ибо на меня, с экрана «ящика», смотрел «дядюшка» Художницы, облаченный в мундир…

— Приносим свои соболезнования, — услышал я конец фразы диктора, — в связи со смертью человека, имевшего столько заслуг перед Родиной.

Скончался, от болезни, дома… да.

Я переключил на «коммерческий» новостной канал, один из репортажей которого, освещал крупное ДТП:

— Сегодня ночью, в крупной автомобильной аварии, погибли несколько офицеров седьмого управления армейской контрразведки, в данный момент, сообщается о пяти погибших…

Глава 26

«Ничто» — пожалуй именно так можно описать то место, где я сейчас нахожусь. «Ничто». Ничего нет, не видно ни зги.

Внезапно «дали» яркий свет, осветивший меня и то место, где я стоял.

Резко отвернув голову в другую сторону от его источника, я сильно зажмурил один глаз и заслонил рукой другой.

Еще один источник света! Еще один! И еще! И еще!

Попривыкнув — осмотрелся, выяснилось, что свет «дали» вовсе не только ради меня.

Пять мощных прожектора освещали пять участков… сцены!

Место где я оказался — было обычной деревянной сценой, без кулис, возникшей «из ниоткуда» и находящейся посреди «ничего».

— Убийца! — позади меня раздался истошный крик, я вздрогнул и резко развернулся, узнавая голос — кричала Яна!

На сцене стояла освещенная прожектором ванна, из которой поднималась мокрая и голая Яна, чьи глаза и рот были широко раскрыты, прямо как тогда, когда я видел ее в последний раз…

— Что ты натворила? — ее голос сорвался на истерику, — я лишь хотела быть твоей Прислужницей, а ты меня безо всякой жалости убила! Ты жестокая, как и все знатные…

Она с трудом вылезла из ванной и сделала несколько шагов в мою сторону, оставляя мокрые следы на деревянных досках.

— Убийца, — раздался еще один девичий вопль, я повернул голову, чтобы узнать, что на этот раз…

На другом освещенном участке сцены я увидел Художницу, видок она имела такой, будто явилась сюда прямо со съемок фильма «Звонок».

Она стояла в длинной ночнушке, склонив голову, шея ее была в петле, а другой конец веревки уходил куда-то высоко, в «ничто»…

— Ты не оставила мне выбора, ты… — она запнулась, подняв голову и заглянула мне в лицо.

Ее глаза «вылезли» из орбит, цвет лица, в свете софитов, был лиловым, а распухший язык вываливался изо рта.

Я взглянул на ее ноги, они были грязными, перепачканными землей.

— Это ты виновата в моей смерти! Я так хотела жить, ты понимаешь? — ее вопли перешли в жалобный скулеж.

— Понимаю, — пробормотал я, — еще как понимаю.

Еще один прожектор! И на этот раз он осветил сцену совсем уж близко от меня!

И когда я увидел фигуру, вырванную из тьмы потоком света, у меня в глазах, на мгновение, вспыхнули ярко зеленые кляксы, из-за мощного выброса адреналина.

Передо мной стоял «дядюшка» Художницы.

Он стоял, расправив плечи и смотрел на меня.

Одет он был не так, как в нашу с ним встречу, сейчас он был облачен в парадную форму Русской Имперской Армии, а бессчетное количество орденов и медалей на его груди, отражая свет прожектора, слепили мне глаза.

— Зачем ты опозорила мою племянницу? Почему ты поступила с ней столь жестоко? Разве она сделала тебе что-то плохое? — спросил он, повернувшись ко мне целым глазом, вся другая сторона его лица была раскурочена пулевым попаданием.

— Я не… — затараторил было я, но он меня перебил.

— А твоя новая «мать»? Зачем она устроила на меня засаду? Зачем убила меня? Я столько лет отдал служению Родине! Какая неблагодарность!

— Это из-за тебя меня убили! — раздался новый вскрик.

— Ну что еще? — с истеричными нотками с голосе, ответил я, оборачиваясь на следующий голос.

На сцене появился освещаемый прожектором гроб, из которого, одетая в свадебное платье, вставала Мари.

На ее шее зияла страшная колотая рана, из которой мощными толчками хлестала кровь, заливая платье и все вокруг.

— Ты загубила мою жизнь и довела до самоубийства мою любимую! — донесся новый голос — Татьяна!

Она выглядела ровно так же, как тогда, на общем построении, когда я ее видел в последний раз, вся растрепанная и лохматая.

— Ты разрушила мою Семью! — я вновь обернулся, это кричала убийца Мари, — и из-за тебя меня теперь казнят!

Проорав последнюю фразу, она зарыдала.

— Ты и твоя мать виновны в моей смерти! — невдалеке от меня луч света «выхватил» лежавшую на полу, скрюченную фигуру, которая, не торопясь, придерживая рукой рану на животе, поднималась на ноги.

Это был тот самый тип, который по указке «дядюшки» удушал меня.

Еще четыре вспышки! Рядом с «дядюшкой» появились четыре безликие фигуры, облаченные в форму контрразведки, на их телах я увидел множественные следы пулевых попаданий…

— Это ты стала причиной нашей смерти, — закричали они в один голос, — ты виновата!

В этот момент заголосила вся сцена разом! Все, кто обвиняли меня в своей смерти и прочих несчастьях закричали, завизжали, захныкали — одномоментно.

Это было ужасно! От их воплей было больно ушам, заткнув ладонями которые, я присел на корточки и заорал, в ответ, сам:

— Заткнитесь уже, Господи Боже! Хотите мне что-то высказать? Велкам! Но по одному и без воплей!

Внезапно все изменилось.

Воцарилась тишина.

Я обнаружил, что обнаженным, я «разложен» на той хреновине, на которой пороли съевшую чужие конфеты Воспитанницу.

И тут я услышал тихие голоса и характерные звуки, что доносятся из зрительского зала перед спектаклем…

Звуки «зала» доносились из «ничего».

Внезапно вспыхнули сразу все софиты, полностью осветив сцену и всех присутствующих на ней.

Также чуть-чуть развеялась тьма над амфитеатром и стало возможным увидеть зрителей, вернее лишь только тени, что наблюдали за «спектаклем» из зрительского зала.

Передо мной возник новый «персонаж», я задрал голову, ибо в «разложенном» положении, мне были видны только его ноги.

Передо мной, в одних лишь грязных белых «семейниках», с розгами в руках, стоял тот тип, которому меня моя дорогая Семейка решила отдать «в любовницы».

— Ты зачем съела все чужие конфеты? — с негодованием в голосе спросил он.

— Какие, блядь, еще конфеты? Отвяжи мои руки от этой хреновины! — со злостью ответил ему я.

— Не смей мне врать! — заорал он и наотмашь ударил мне по лицу, затем грубо схватил за подбородок, задрав мою голову вверх и указал пальцем.

— Вон! Смотри! Ты не только мне врешь, но и своей Семье! Зачем ты съела чужие конфеты?

Я посмотрел туда, куда указал этот тип и увидел хорошо освещенный балкончик зрительского зала, на котором, одетые по моде, я полагаю, века XVII или что-то вроде того, стояли все члены моей Семьи, за исключением моих новых «папы с мамой» и в театральные бинокли наблюдали за происходящим на сцене.

Пробежав взглядом по их фигурам, я остановил взор на Оле, той самой кузине, с которой у меня произошла стычка.

Она, заметив в свой бинокль мой взгляд, помахала мне своей ручкой. Сучка.

— Я в последний раз тебя спрашиваю, зачем ты съела чужие конфеты?

— Я тебе сказала, что ничьих конфет я не ела, отвали! — ответил я.

Тип этот задрожал от злобы, затем стянув свои грязные трусы, встал прямо передо мной, его «прибор», показывающий «на полшестого» болтался недалеко от моего лица.

Я, отвернувшись, на сколько это было возможно, со злобой в голосе сказал:

— Убери свою хреновину от моего лица!

— Зачем ты съела те конфеты? Почему воровала у своих Сестер? — заорал тип и несколько сильных пощечин вновь обожгли мое лицо.

«Зал» начал громко аплодировать.

— Я тебя отучу воровать у Сестер, — спокойным голосом заявил мне «будущий любовник» и пошел в сторону моего тощего зада.

Повернув голову, я увидел на сцене: стол и две лавки, те, из «допросной».

На лавке, теперь уже в гражданском костюме, сидел дядюшка, чье лицо более не было обезображено пулей, позади него стоял тот, кто удушал меня.

— Пусть это будет тебе уроком! — заявил «любовник» и с силой ударил розгами по моим ягодицам.

Он изо всех сил лупил меня, а я изо всех сил орал.

Зал рукоплескал.

И в один миг, ему, кажется, надоело или он уже просто устал меня бить, по-этому, встав передо мной и вновь схватив меня за подбородок, спросил, тяжело дыша:

— Ну что, достаточно? Ты более не станешь воровать у Сестер или продолжим?

«Прибор» этого типчика, видимо, на фоне издевательств надо мной, пришел в «полную боевую готовность», Господи, какое это отвратительное зрелище, мне стало дурно.

— Нет… нет… я больше не буду, — ответил я, получив передышку после избиения и стараясь увести взор от…

— Хорошо, хорошо, — сказал мне он, утирая пот со лба рукой, — значит мы теперь можем перейти к более приятным вещам…

— К каким это приятным вещам? — перебил его я, не сумев скрыть беспокойство в голосе.

— Ты уже достаточно взрослая девушка, зачем спрашиваешь очевидные глупости? Не говори мне, что не в курсе тех приятных вещей, которым предаются любовники…

— Слышь, ты! — вновь перебил его я, — я не собираюсь заниматься с тобой никакими «приятными вещами»! И, вообще, я мужчина, а не женщина!

Тип захохотал.

— Не женщина, да, но сейчас станешь, я тебе с этим помогу! — пообещал он и направился прямиком к моему голому «откляченному» заду.

Я принялся дико кричать и лягаться, а зал вновь разразился овациями.

Подловив момент, этот тип, сильно ударил своим кулаком по моему бедру, лишив возможности лягаться, затем подошел вплотную ко мне сзади и схватив одной рукой мою ягодицу, а другой, «нацелил» свою «хреновину» мне в…

— Не надо! Пожалуйста, не надо! — завопила Кайа, начав брыкаться.

— Ну что ж, — сказал он довольным голосом, — добро пожаловать!

И сделал резкое движение свои тазом вперед.

Истошно крича, Кайа бешено дергалась, на сколько это позволяло пыточное приспособление, зал неистовствовал и…

Я проснулся!

Открыв глаза, я тут же вскочил с постели, тяжело дыша и провел ладонью по лицу.

Моя пижама насквозь промокла от пота, я был, словно мокрая мышь.

На негнущихся ногах я побрел к столику, на котором стояла бутылка воды, отрыв которую, стал пить прямо «из горла», меня знобило.

Опустошив бутыль примерно на половину, я, включив в комнате свет, уселся обратно на кровать.

— Это сон… Господи Боже, это только сон! — тихо сказал я.

У меня, само собой, и раньше, особенно в прошлой жизни, в то время, когда я был подростком, случались эротические сны, но сегодняшней ночью было впервые, когда в нем трахали меня.

В душе.

Подставив лицо под струю воды, я успокаивался после пережитого, будто наяву, кошмара.

Не знаю, как там, в будущем, у меня будет с жизнью половой, но…

Того, что случилось в моем сегодняшнем кошмаре, не случится никогда! Не знаю, как я это сделаю, но никакими любовниками с этим подонком мы не будем!

Родственнички! Твари! Ненавижу!

Выйдя из душа, услышал вызов моего видеофона.

Кому, интересно, я мог понадобиться в такую рань.

Звонок был от «матушки».

— Доброе утро, — сказал я и голос мой не дрогнул.

— Доброе, Солнышко, — ответила та, — мы, с папой, сейчас будем завтракать, приходи к нам.

— Мам, — ответил я, глянув на время, часы показывали: 05:20, - у меня в такое время — ночной жор, а не завтрак…

— Не нуди, я знаю, что ты не спишь, — ответила «матушка», — нам очень нужно с тобой поговорить, это очень важно и очень срочно.

— Хорошо, мам, скоро буду, — ответил я и нажал «отбой».

Идя к Главному Дому Поместья, я поежился, было прохладно, стоило одеться потеплее.

Было еще раннее утро, Солнце покажется не раньше, чем через минут сорок, но все Поместье было хорошо освещено фонарями.

Я шел, размышляя о том, что случилось в Пансионе, дабы отогнать воспоминания о ночном кошмаре.

Я не смог отправить письма, с предупреждением о том, что я попал в беду, но «матушка», тем не менее смогла организовать мое спасение…

А это значит, ей заранее было известно, если не все, то очень многое, плюс к этому, с моим спасением, отчего-то, явно не торопились, доведя ситуацию «до края».

И еще эта ее не шибко афишируемая структура, в которой она служит.

И в которой служит «Консультант»…

Бррр, при воспоминании о последнем, мое девичье тело, начало подавать не двусмысленные сигналы…

«Внутренняя разведка», да. Информации, в открытом доступе, по крайней мере, по этой тематике — «кот наплакал».

Я шел и сомнения меня терзали все сильнее — мое освобождение было, я практически уверен, лишь поводом для «ликвидации» этого высокопоставленного военного и некоторых из его «людей».

Мое спасение — это явно не повод убивать его…

Я лишь «третьестепенная героиня» и того не стою, жизнь этого человека, для Государства, была, безусловно, несоизмеримо ценнее моей, а следовательно…

Все-таки, этот Дом похож не на Дворец, — подумалось мне, когда я входил в Главный Дом и глядел на сновавших повсюду людей — а на шикарную гостиницу, жизнь которой, в любое время суток, «бьет ключом».

— Пап, мам, доброе утро! — поприветствовал «родителей» я, входя в их личные покои.

— Доброе, Солнышко, — сказала «матушка».

— Доброе, — сказал «отец».

«Родители» сидели, одетые в легкую домашнюю одежду, за круглым столиком, на котором стояла корзинка со свежей выпечкой и чайник.

Я присел на свободный стул.

— Кушать хочешь? — спросил мой новый «отец».

— Нет, — покачал я головой, меня слегка мутило, — только чаю.

В комнате ненадолго повисла тишина, матушка собственноручно налила мне чайку.

— Спасибо, — поблагодарил я, — в чем все-таки причина столь раннего чаепития?

Раз матушка «набрала» мне в столь ранний час и прямо заявила, что в курсе того, что я бодрствую, это означает, что в моем домике имеется следящая аппаратура.

Впрочем, это никак не отменяет того, что у них и впрямь могло быть какое-то срочное дело ко мне.

— Ты весь вчерашний день не хотела никого видеть… — начал «папаня», — как ты себя чувствуешь?

— Позавчера у меня выдался «так себе» денек, так что я хотела побыть в одиночестве, — ответил я, — чувствую себя… так себе.

— Как спала? — поинтересовалась «матушка», — приснилось что-нибудь хорошее?

— Ага, — ответил я, — приснилось.

Все-таки я соблазнился запахом свежей выпечки и схватив из корзинки рогалик, безжалостно разрезав его на две половинки, мазал их сливочным маслом.

— Сначала мне приснился тот суровый мужчина, в костюме, которого убили, — продолжил я, — а потом был мой будущий любовник, который со мной сделал то… ну что обычно делают мужчины со своими любовницами…

Я не договорил, ибо «папанька» мой подавился крендельком, а «маманька» стучала тому по спине.

— В общем, у меня был практически обычный эротический сон, — продолжил я, когда «папанька» перестал кашлять, — спасибо, что поинтересовалась.

После моих слов он подавился чаем.

— Кстати говоря, пап, как там продвигается дело по недопущению моего попадания в лапы этого извращенца, коему меня продала моя дорогая и горячо любимая Семья? — уточнил я животрепещущий вопрос.

«Папаня» мрачно молчал, ответила «матушка»:

— Трудно продвигается, Кайа, решение было принято Семьей до того момента, как ты официально стала нашей дочерью и отменить его будет очень непросто…

— Непросто, но не невозможно, — перебил супругу мой «папаня».

— Ясно, — ответил я.

Все занялись поеданием булочек и ненадолго замолчали.

— Кайа, ты как-то связанна с той историей с распространением пикантной виртуальной съемки из Пансиона? — прервала молчание «матушка».

Доев рогалик и вытерев с лица крошки, я улыбнулся ей и ответил вопросом на вопрос:

— Матушка, дядю одной из героинь этой съемки, целенаправленно убили, так ведь? И вовсе не затем, чтобы меня спасти, правда? Я, кстати, хотела отправить вам предупреждение о том, что солдаты намерены увести меня на допрос, но увы, не смогла! Им каким-то образом удалось «заглушить» Сеть и мои письма не были отправлены, но тем не менее и слава Богу, мне все-таки пришли на помощь.

«Матушка», поставив чашку на стол, взглянула на меня, но предпочла промолчать, зато взял слово «папаня»:

— А как ты узнала об их намерениях?

— Они сами об этом сказали, когда заявились в наше общежитие, так и сказали, нам нужна Филатова Кайа затем, чтобы задать ей несколько вопросов… — ответил я, пожав плечиками.

— У тебя нет к нам доверия, — отметила «матушка» очевидную вещь.

Одним глотком допив свой чай, я ответил:

— Матушка, моя Семья меня предала! Со мной обошлись как с вещью! Сначала заперли в психушке, а затем заставили согласиться на ранний брак! Теперь же и вовсе выходит так, что моя судьба — быть игрушкой для какого-то долбанного извращенца… — изобразив гнев, ответил я.

— И ты еще удивляешься тому, что у меня нет ни к кому доверия? — продолжил я свой монолог, — нет, я очень рада, что вы меня удочерили, честно, но! Вы это сделали вовсе не по доброте душевной и не из-за меня лично, а потому, что это было нужно для реализации ваших планов! А обо мне, хоть раз, кто-то из всей этой Семейки подумал? Хоть на секундочку!

— Твой папа старается… — начала было «матушка».

— Я знаю, да, старается, — перебил я ее, — но если бы он мог хоть как-то помочь мне, уверенна, что эта тема была бы уже в прошлом…

К комнате повисла гнетущая тишина.

— Завтра сюда, в Поместье, прибудет следователь МВД, он уже получил разрешение на проведение твоего допроса, в качестве свидетеля, по делу о той съемке и по поводу несчастного случая произошедшего с твоей соседкой… Ты, кстати, не при чем, я надеюсь?

Я пожал плечиками и ответил:

— Пап, я юное длинное рыжее чудовище, убивающее своих соседок по комнате и прочих Воспитанниц Пансиона, ты не знал?

— Ясно, — ответил тот, наливая еще чаю, — на допросе мы с мамой будем вместе с тобой, тебе не о чем тревожиться, если почувствуешь себя не очень хорошо — прервем его.

— Ладно, — ответил я.

— Кайа, — сказал мне «папаня», выбрав для этого наиболее суровый тон, — я прошу и требую, чтобы впредь, без нашего согласия, ты не делала того, чего ты никогда не делала, ясно тебе? Я имею ввиду нелегальный «взлом» оборудования связи и распространение… всякого разного.

— Ладно, — ответил я ему, — я не буду делать того, чего я никогда не делала… без вашего ведома, по-крайней мере.

«Матушка» хмыкнула.

— То видео было обработано таким образом, что невозможно определить, на какое именно устройство производилась съемка, — заметил «отец».

— Вот злодеи! — ответил я, — жаль, но кажется, найти их будет непросто…

На этом наш ранний завтрак был окончен и меня отпустили. Я ожидал и готовился к тому, что меня «колоть и пытать» будут гораздо дольше и усерднее, но, видимо, этим двоим было так неловко от того, что они ничего не могут поделать с той участью, которая ожидает меня в недалеком «прекрасном будущем», что меня выпроводили так быстро, как смогли.

И слава Богу. Надеяться на них и доверять им я не могу. Хочешь, чтобы что-то было сделано — сделай сам. Моя судьба — в моих руках.

Когда я уже выходил из Главного Дома, позвонила «бабуля»:

— Если ты сейчас свободна, — заявила мне она, — то будь любезна, составь компанию старухе на прогулке.

Некоторое время спустя, на территории поместья.

— Ну что, — спросила меня «бабуля», когда мы с ней совершали утреннюю прогулку по дорожкам, — есть у меня повод для беспокойства?

— Беспокойства о чем? — спросил я с безмятежным выражением на лице.

— О том, из-за чего завтра к нам приедут люди из МВД! Похоже ты им нужна «позарез», раз они, в такой спешке, получили разрешение «с самого верха» на твой допрос! Они бы ни за что не захотели связываться с нами по-пустякам, понимаешь меня?

— В Пансионе за последнее время случилась череда несчастных случаев, — ответил я, пожимая плечиками, — совершенно естественно, что полиция будет расследовать эти происшествия.

— Ты к этим «несчастным случаям» имеешь какое-либо отношение? — поинтересовалась «бабуля».

— Только к одному из них, — ответил я, — к той истории, с запрещенным журналом, о которой я тебе рассказывала.

— Это я помню, — ответила та, — жаль, что не удалось выяснить, кто именно передал журнал.

— Как это не удалось выяснить? — совершенно искренне удивился я.

— Вот так! — сказала «бабуля», — мертвые не выдают своих секретов!

— Мертвые? — у меня похолодела спина.

— Та девчонка… — ответила «бабуля» с заминкой, — у нее было больное сердце, она умерла вскоре, после задержания…

Врет бабуля! Совершенно точно врет! Слишком уж засуетилась…

— Вот как? Очень жаль, — спокойно ответил я, — думала, ее будут судить и она понесет заслуженное наказание.

— Она уже его понесла, забудь, — ответила «бабушка».

Некоторое время мы шли молча, позади нас, также не нарушая тишину, шли Прислужница «бабули» и ее телохранитель.

— Я все хотела спросить тебя, — нарушил я тишину, — почему ты не сдержала своего слова?

— Ты это о чем? — поинтересовалась бабуля с таким видом, будто действительно не понимает.

— О том, что вместо того, чтобы спустя два года благополучно выдать меня замуж, вы решили сделать меня, если я ничего не путаю, «зарегистрированной любовницей» какого-то дегенерата?

«Бабуля» резко остановилась и взглянув мне в глаза, сказала холодным тоном:

— Кайа, когда я давала тебе на выбор два варианта — ситуация была одна, потом ситуация изменилась, как и мера твоего наказания.

— Но это нарушение нашего с тобой, бабушка, договора… — начал было я.

— Ну так подай в суд! — слегка повысив тон, перебила она.

— Зачем? — спокойно спросил я, — если наш договор был нарушен и не мной, я просто не стану выполнять свою часть…

— Пойдем-ка присядем, — перебила меня «бабуля», — а то ноги что-то меня не держат.

Усевшись на ближайшую лавочку, «бабуля» продолжила:

— Кайа, в этой Семье — многие тебя не любят, некоторые — терпеть не могут, но есть и те, кто люто тебя, Кайа, ненавидят. И когда возникла Семейная необходимость, я подчеркиваю, Кайа, Семейная, разменять благополучие одной из Дочерей Семьи, в числе прочего — на твердые гарантии того, что Семья сохранит свои позиции «в делах» — то совершенно естественно, что выбор пал на тебя. И ни за что на свете, ни тебе, ни твоему «новому» отцу, не удастся изменить этот выбор нашей Семьи, ибо если не тобой, то кому-то из «них» придется пожертвовать своей дочерью, а на это никто не пойдет, коли есть ты! Поверишь ли ты мне или нет, но я пыталась избавить тебя от подобной судьбы, но… Единственный вариант для тебя избежать участи любовницы — «петля».

Она замолчала, подозвав к себе свою Прислужницу, которая дала «бабуле» лекарство и чем его запить.

— Мы с тобой, Кайа — ничто! Семья — все! Тебе выпали плохие карты, да, но ты должна терпеть! Ясно тебе?!

Терпеть? Ага, сейчас!

— Благо, что терпеть тебе придется не слишком долго, рано или поздно ты «ему» наскучишь и тебя вернут обратно, а потом… — она запнулась, — потом ты сможешь всю свою жизнь делать все, что тебе захочется, в рамках приличий, конечно, Семья оплатит любые твои счета.

Вновь повисла тишина.

— Знаешь, бабушка, — ответил я, — сижу вот я и слушаю тебя, но поверить в услышанное никак не получается, просто в голове не укладывается, мы живем в современной и цивилизованной стране или в каком-то Древнем Китае, где женщина была — «другом человека» и которую можно было купить, за кулек риса, на ближайшем рынке? Тебе не кажется, что это какая-то форма работорговли, нет?

«Бабуля» опустила взгляд на землю, себе под ноги и немного помолчав, ответила:

— Таковы правила игры в нашем сословии, где все покрывают друг друга, закрывая глаза на творящиеся порой беззаконие и несправедливость. В том обществе, к которому мы с тобой, Кайа, принадлежим, балом правит Круговая Порука. И никто и никогда не придет к тебе на помощь, как бы громко ты о ней не кричала… Что-то я устала, пойду-ка я прилягу.

Перед тем, как закончить нашу прогулку, «бабуля» еще раз мне напомнила:

— Не противься тому, что должно случиться! У тебя не получится, тебя заставят! А ежели нет… то ты просто исчезнешь, в назидание другим!

Весь оставшийся день я потратил на то, что бесцельно лазал «по Сети» и в тот момент, когда я уже планировал закругляться и идти спать, совершенно случайно наткнулся, в «Деловом Вестнике», на статью, размещенную несколько месяцев назад о том, что Правительство, в исполнение Государева решения, планирует прервать государственную Монополию на производство спирта и крепких спиртных напитков и выдать концессию сроком на 25 лет…

Выдать разрешение на производство и торговлю водкой, на территории, которую населяет примерно полмиллиарда человек… У меня перехватило дыхание и зачесались ладошки. Кто получит концессию? Еще не известно. Почему Государь решил прервать Монополию на производство спирта? Кажется, что я живу в очень интересное время, да.

Следующим утром.

Облачившись в длинную, до щиколоток, строгую серую юбку, смотревшуюся на столь высокой девушке, как Кайа — очень здорово, белую блузку, к которой приколол «прищепкой» свой галстук, я в последний раз взглянув на себя в зеркало и улыбнувшись своему отражению, в сопровождении матушки отправился в один из «гостевых домиков», в котором меня ждали следователь МВД, адвокаты, отец и прочие заинтересованные лица.

В то же время. Соединенное Королевство. Лондон. В саду особняка Семьи Сью.

В беседке, сидя за чайным столиком, разговаривали двое, очень пожилой джентльмен и его внучка, которой, на вид, можно было дать лет 35.

— Ты очень хорошо поработала, Мэри! — заявил джентльмен, когда внучка наливала ему чая, — благодаря тебе, в том числе, удалось, в конце концов, вышвырнуть Русских из Северной Африки и наша Компания получила приоритетное право на добычу ископаемых в том регионе, прекрасная работа! Я горжусь тобой! Я очень тобой горжусь! Ты лучшая в своем поколении, достойная наследница!

Сказав это, старик взял ладошку обожаемой им внучки в свои руки.

— Спасибо за столь высокую оценку моей скромной персоны, дедушка, — ответила она.

— Скромной персоны, — ухмыльнулся тот, а затем зашелся в долгом и жутком кашле.

— Мне осталось совсем недолго, Мэри, — констатировал он очевидное.

— Ну что ты, дедушка, — не согласилась с ним внучка, погладив своей ладошкой старую морщинистую руку, — тебя не одолеть какой-то болезни…

— Слушай меня внимательно, Мэри, — перебил внучку он, — тебе достанется большинство акций, это практически решенный вопрос, но тебе предстоит сделать еще кое-что…

Старик поманил пальцем внучку и зашептал той на ухо.

Дослушав монолог деда, та, откинувшись на спинку стула, крепко задумалась и облизав пересохшие губы, заметила:

— Это будет очень непросто сделать.

— Это необходимо сделать, — старик явно пришел в ярость и зло зашептал, — мы должны уничтожить их промышленный потенциал! И да, само собой, наш МИД и Внешняя разведка окажут тебе всю необходимую помощь!

— Если такова воля нашей Семьи, я сделаю это! — уверенно заявила женщина.

В этот момент в сад, весело смеясь, прибежали двое детей-близнецов, примерно десяти лет, мальчик, одетый в брючный костюмчик и девочка, в платьице.

— Мама, дедушка! Доброго вам утречка — закричали они.

Content

Александр Иванов
КАЙА. ИСТОРИЯ ПРО ОДОЛЖЕННУЮ ЖИЗНЬ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26