Джиллиан Макаллистер

Все, что вы скажете

Gilly McAllister

ANYTHING YOU DO SAY

© Gillian McAllister, 2018

© Перевод. В. Баранова, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Глава 1

Все началось с селфи. Мы не были знакомы с этим мужчиной, я даже не уверена, что правильно запомнила его имя. Такие типы вечно к нам привязываются, Лора говорит, это потому что я выгляжу дружелюбной. А я думаю, это из-за моей привычки выдумывать биографии людям, так что я начинаю их пристально рассматривать, а они решают, что это я приглашаю их поболтать.

Фронтальная камера направлена на нас, на экране хорошо видно его лицо: белые, слегка искривленные зубы и нос крючком. Лора наклоняется вперед, чтобы нажать на кнопку. Ее длинная, тонкая рука с индийскими браслетами и самодельной фенечкой попадает в кадр. В душе моя подруга хиппи.

Фотография сделана, и теперь мы замерли на экране его телефона. Интересно, сохранит ли он этот снимок.

– Никаких фильтров, – говорит он нам.

– Чего? – переспрашивает Лора.

У нее нет «Инстаграма». Как и желания чекиниться во всех подряд местах и делиться со всеми своей жизнью. Лоры вообще нет в социальных сетях, и я уверена, что ее жизнь от этого только лучше.

Мы собираемся отойти от барной стойки, но мужчина стоит прямо передо мной, покачиваясь с пятки на носок. Он одет во все черное, только кроссовки красные.

Я поворачиваюсь к Лоре. У нее снова короткая стрижка, и прическа получилась растрепанная, с челкой, падающей на глаза. Она выглядит как-то андрогинно и слегка по-дурацки. Я бы никогда не отважилась на такую стрижку – меня бы принимали за ребенка. Лора никогда не красится, да ей это и не нужно: у нее ровные белые зубы, щеки естественного персикового цвета и темные ресницы. Лора щурится даже тогда, когда не улыбается. Ее мечта – стать художником; она создает сверхреалистичные картины, которые выглядят как фотографии. И еще она не хочет жить так, как все – просто одержима этой идеей. Иногда может выдать что-то вроде: «Какая взаимосвязь между тем, что ты носишь костюм и хорошо выполняешь работу?» или «Зачем тебе нужен дом в пригороде и ипотека как у всех»? Я бы никогда такого не сказала.

– Шикарные туфли, – говорит Лора, заглядывая под барную стойку.

Туфли новые. Шелковые ленты сливочного цвета завязываются вокруг щиколоток. Лора предпочитает балетки; ее ступни сухие и жесткие, потому что дома она всегда ходит босиком. Лора и Джонти живут на барже, швартуются, где хотят. Я иногда хочу так же, когда устаю от нашей маленькой квартирки на цокольном этаже, но Рубен говорит, что я бы быстро возненавидела эту баржу и что я фантазерка.

Благодарю подругу за комплимент. Я купила туфли через интернет позавчера, почти в полночь, и забыла о них, пока не приехал курьер. Я испытала знакомое чувство удивления, а затем и узнавания, как только надорвала упаковку.

– Рубен их одобрил? – спрашивает Лора.

Рубен единственный человек, которого она постоянно понимает неправильно. И принимает его стеснительность за что-то другое. Возможно, за неодобрение. Может быть, она и права – он вздернул бровь, пока я распаковывала туфли, но ничего не сказал.

Я пожимаю плечами и отвечаю:

– Все, что его, то наше.

Но, надо признаться, я смутилось от его взгляда. Рубен работает гораздо больше меня. Кто угодно работает больше меня.

Худые руки Лоры обнажены, несмотря на декабрь. На ней простая, белоснежная футболка, которая ей слишком велика, и из такой ткань, чтоб не гладить. Я вообще ничего не глажу. Когда я берусь за утюг, он разбрызгивает повсюду коричневую липкую жижу, так что мне пришлось сдаться. Про себя я называю это «типичная Джоанна»: в ситуациях, с которыми большинство людей справляются, я терплю неудачи.

– Кажется, у тебя появился поклонник, – говорит Лора.

Я оборачиваюсь, мужчина все еще стоит рядом со мной. Я чувствую его ногу рядом со своей, когда он топчется, пытаясь привлечь внимание бармена.

– Еще два для леди? – спрашивает незнакомец.

Мы соглашаемся выпить за его счет, хотя, наверное, не стоило этого делать – но чуть перебрав, мы становимся слишком веселыми. Бармен ставит напитки на черные салфетки, впитывающие влагу от стаканов. Лора медленно идет вдоль барной стойки.

Я следую за ней, а мужчина за мной.

– Начнем с твоей работы или моей? – подруга задала вопрос, наклонившись ко мне поближе, чтобы идущий за нами мужчина не услышал.

Так обычно начинаются наши долгие встречи. Мы как-то в шутку решили, что для них необходима повестка: работа, отношения и семья. Затем все остальное, что приходит на ум.

Я вздыхаю, но это не помогает снять напряжение, которое возникло, как только Лора упомянула работу.

– Во время перерыва на ланч я решила судоку, и это было лучшее за весь вчерашний день.

Я начала работать в передвижной библиотеке, устроенной в автобусе, потому что очень сильно любила ее в детстве. Мне нравилось выбирать книги для чтения на неделю и искать брата, застрявшего в секции остросюжетных романов. Но после шести лет работы этого стало недостаточно.

– Да… – тянет Лора, закусив нижнюю губу и рассеянно оглядывая бар.

Мы обе ненавидели свою работу, но совершенно по-разному. Я понятия не имела, чем бы хотела заниматься, а Лора знала абсолютно точно, но делать это не могла.

– Тебе нужно, чтоб было какое-то важное дело, а мне нужно не иметь этого дела, – говорит она.

– Ага. Так оно и есть, – никто другой не мог бы сказать мне такого, разве что Рубен, – я однозадачная.

– Джоанна, ты слишком умная, чтобы быть счастливой.

– Ну, ты же знаешь, я по жизни вторая из детей Мерфи.

Мой брат Уилф окончил Кембридж, а теперь владеет агентством недвижимости в Лондоне. О чем мне регулярно напоминают.

– Ты очень умная, – говорит подруга. – Будь ты хоть Олива, хоть Мерфи.

Олива – фамилия Рубена.

Я смотрю в свой стакан, помешивая напиток черной соломинкой, кончик которой уже пожеван. Рубен говорит, что мне нужно успокоиться и перестать себя мучить – ни у кого нет настоящего «Дела».

Неожиданно Лора фыркает, глядя куда-то над моей головой, как будто увидела паука на стене.

Я оборачиваюсь, и наш «почти знакомый» наклоняется ко мне, приобнимает за плечи. Я чувствую его каждой клеточкой тела. Рука незнакомца ложится мне между лопаток, я вздрагиваю и пытаюсь ее сбросить, но он лишь похлопывает меня по спине. Ощущение тяжелое и неприятное. Мое тело бессознательно протестует, его рука на моем плече теплая и потная. Он пахнет ягодами, сладким алкогольным напитком, который обычно пьют наутро после бурной ночи, и мятной жвачкой.

– Я не представился, – говорит мужчина, прерывая мои мысли. – Я Сэдик. – Темные глаза оценивают нас, пока он протягивает руку сначала мне, потом Лоре.

Лора его игнорирует, но я пожимаю руку, не желая обидеть. Мужчина передает мне визитку, рука у него мягкая и гладкая. На карточке имя: Сэдик Аль-Хак. Я не знаю, что с ней делать, поэтому засовываю в кошелек, едва взглянув.

– Спасибо, у меня нет визитки, – отвечаю я.

– Спасибо за селфи, но на этом все, – резко одергивает его Лора. – Мы пришли пообщаться вдвоем, друг с другом.

Ее слова не отпугивают мужчину.

– Детка, не будь такой холодной, – говорит Сэдик.

Я не удерживаюсь от косого взгляда на него и никак не могу понять, что у него за акцент.

– Мы не холодные. Мы хотим общаться между собой, а не с тобой, – отвечает моя подруга.

Это типична Лора. Во время учебы в университете многие ее недооценивали: она говорила тихо, казалась хрупкой, растрепанной и обычно сидела, обхватив себя руками, поэтому все думали, что у нее кроткий нрав. Но это было совсем не так.

Лора молча берет свой стакан и идет через танцпол, проскальзывая между непредсказуемо дергающимися телами. Единственным свободным местом оказывается пространство рядом с колонкой, подпрыгивающей в такт танцевальному хиту, который мог бы мне понравится лет пять назад. Музыка гудит в ушах, басы отдаются в груди. Напротив нас стоит парочка: стройная чернокожая женщина в черном топе и брюках – она опирается на стену позади себя, – а мужчина что-то тихо говорит ей на ухо. Я представляю, на что могут быть похожи их вечера. Готова поспорить, что они слушают инди-музыку по радио и готовят ужин из того, что оказалось под рукой. Или, может быть, рисуют вместе каждое воскресенье – это их ритуал выходного дня. Запачканной оказывается вся их одежда и даже стены, но им наплевать.

Женщина перехватывает мой взгляд, и в миллионный раз я радуюсь тому, что никто не может узнать, что у меня на уме. Смутившись, она поправляет волосы. Я отвожу глаза, но успеваю заметить, что на ее блестящих и идеально ровных ногтях лак сливового цвета. Значит она одна из этих, «Приличных Людей», как я их называю про себя. У таких людей хорошо сидящая одежда, аккуратные волосы и сияющая кожа. Ты можешь разложить весь их внешний вид на составные части, но штука в том, что они просто выглядят… ухоженно. Я не понимаю, что же они знают такого особенного, что неизвестно мне.

– Ты чего? – спрашивает Лора, проследив за моим взглядом.

– Посмотри на них. – Парочка снова начала обниматься.

– Вот что значить быть молодыми и влюбленными.

Я смотрю на подругу с любопытством и понимаю, что давно не видела их с Джонти целующимися. Их отношения выглядят больше приятельскими: скорее дружба, а не роман. Наверняка Лора думает то же самое про меня и Рубена, который ей кажется вечно занятым и отстраненным. И это так, но только до тех пор, пока за нами не закроется дверь.

– Он странный, – Лора указывает стаканом в сторону бара, – Сэдик.

– Я знаю.

– Напористый.

– К счастью, он оставил нас в покое.

Лора поднимает брови, но молчит.

– Джонти себя странно ведет, – произносит она через минуту.

Я удивленно смотрю на нее:

– Правда?

– Он сказал, что ему не нравится мой последний проект, хотя раньше его это не интересовало.

– Да?

Лора убирает челку назад и выдыхает, надув щеки.

Милый Джонти. Его уволили из-за вечных опозданий; бывало он забывал про запланированные на выходные поездки и потом с удивлением спешил в аэропорт. Шикарный, вежливый и немного безнадежный – больше всего он хотел спокойной жизни с джин-тоником в руке. Честно признаться, все, кого я встречала, хотели того же. Я мечтаю об этом с подросткового возраста.

– Что с ним происходит? – спрашиваю я, хмурясь.

Недавно Джонти устроился на временную работу – покрывать блестками флакончики для духов к Рождеству. Сказал, что это очень успокаивает.

– Понятия не имею. У тебя есть идеи?

Ко мне часто обращаются за советом по поводу чужих поступков. Но, конечно, не спрашивают ни о чем действительно серьезном – никого не интересует мое мнение о медицине или юриспруденции, или тайм-менеджменте, или о войне в Сирии. Только о людях и том, что они делают.

– Что он сам говорит?

– Ничего. Только все больше рассуждает о будущем, – пожимает плечами Лора, и я понимаю, что она не хочет это обсуждать. – Как твоя магистратура?

– Какая магистратура? – рассеянно переспрашиваю я.

– Та, которая по теории культур.

– Все еще в подвешенном состоянии, – отвечаю неопределенно.

Я вечно подаю документы в магистратуру и на гранты, пишу статьи для газет и думаю, что, возможно, хотела бы стать владельцем кофейни. «Может быть, я буду выращивать какао-бобы в Южной Америке?» – мое обычное сообщение в «Ватсап» Лоре. Она отвечает что-то вроде: «Это тебе быстро надоест». «Тогда пшеницу в Англии?» И хотя мои размышления о карьере бесконечны и, должно быть, утомительны, она воспринимает всерьез каждую мою блажь.

– Надеюсь, все сложится удачно. – Лора улыбается. Кажется, она хочет добавить еще что-то, но затем смотрит прямо позади меня, так и не начав предложение. Вместо этого говорит: – Так, уходим.

Я оборачиваюсь и вижу Сэдика, раздраженно пожимаю плечами и отхожу на несколько шагов, но он идет за мной, вытянув руку.

– Оставь нас в покое, – обращается к нему Лора.

– Не надо разговаривать со мной в таком тоне, – отвечает Сэдик.

Мое сердце колотится, песня закончилась, повисла тишина перед следующей, и во время этой паузы я слышу пульсирующую в ушах кровь.

Внезапно все это перестает быть забавным. Я испугалась до дрожи, и в голове сами собой начали появляться образы: женщины, которых преследуют на улицах, заманивают на заднее сидение автомобиля, и запихивают расчлененными в багажник.

Я отодвигаюсь от него еще дальше к стене, в сторону от Лоры. Я думаю о той парочке, за которыми наблюдала, о том, какие они счастливые и как же мне хочется, чтобы Рубен был здесь. Он бы ничего не сказал, но этого бы и не понадобилось. Люди в его присутствии начинают вести себя хорошо, будто они успокоившиеся разбалованные дети.

Сэдик следует за мной, преграждая дорогу. Я вижу, что стоящая позади него Лора так сильно хмурится, что ее глаз почти не видно. Мужчина оказывается прямо передо мной. Я пытаюсь обойти его, но он притягивает меня к себе и прижимается сзади, схватив за бедра, как если бы мы занимались сексом.

Я цепенею на несколько секунд. Наверное, от шока. Эти секунды я чувствую не только его руки, дыхание на своей шее, но и его эрекцию. Что-то твердое упирается мне в бедро. Я не сдерживаюсь и представляю, как выглядит его член. Эти мысли появляются в голове, как ненавистное всплывающее окно в браузере, и я вздрагиваю. Я не чувствовала член другого мужчины уже больше семи лет. До этого момента. Что бы на это сказал Рубен? Он называл бы его конченым идиотом. Эта мысль успокаивает меня.

Медленно отодвигаюсь от него, странно улыбаясь, потому что не представляю, что еще можно сделать. Ощущение от того, что кто-то дотронулся до меня против воли, похоже на прыжок с пирса в море. И я все еще чувствую его тепло и твердость. Зубы стучат. Я ничего не говорю, стоило бы, но нет – просто хочу уйти.

Лора забирает у меня выпивку и пытается куда-нибудь пристроить стаканы. В конечном итоге ставит их на колонку, сгребает мое пальто, берет меня за руку, и мы разворачиваемся к выходу.

Сэдик бросается вперед, как кот, и пытается схватить меня, но успевает зацепить только мою руку. Я пытаюсь выдернуть ее, но мужчина сильнее. Можно закричать, но что именно? То, что мужчина схватил женщину за руку в баре, не воспринимается как преступление, хотя может быть таковым. Наоборот, со стороны кажется, что мы вместе и держимся за руки. Никто не знает, что это против моей воли и что происходит у меня в голове. На мгновение мне кажется, что на запястье наручник.

Он сжимает пальцы сильнее. Затем расслабляет и сжимает снова. Это выглядит как сексуальная угроза. А потом он отпускает меня совсем.

На улице я глубоко вдыхаю и выдыхаю зимний воздух, который вылетает изо рта, как меловая пыль. Я все еще ощущаю его рядом. Мне кажется, что мои бедра мокрые, и я опускаю руку, чтобы проверить – хорошо, что это не так.

Лора передает мне пальто.

– Боже. Я уже давно не сбегала из бара из-за психа. Нам что, снова по двадцать?

Она говорит о случившемся, как о пустяке, и я очень благодарна за это. Я все еще чувствую, как упирался в меня его член. Это домогательство? Думаю, да. Но может быть, я сама виновата. Я вздрагиваю и кутаюсь в пальто от дождя.

– Ты в порядке? – спрашивает Лора.

Я киваю, не поднимая головы, и смотрю на свои кремовые туфли с завязками. Не хочу это обсуждать. Я проигнорировала все знаки и предупреждения. Как в тот раз, когда заехала в центр города и пришлось переплатить за парковку, а Рубен рассердился. Так что задвигаю этот эпизод на задворки своего сознания.

– Да, – отвечаю. – Все отлично. Вечер пятницы – не вечер пятницы без психа.

– Вот и хорошо. – Подруга все еще обеспокоенно смотрит на меня. – Недаром у меня были плохие предчувствия насчет сегодняшнего вечера.

И это тоже типичная Лора. И еще одна причина, по которой она и Рубен не ладят: мистицизм сталкивается с трезвой логикой.

Она сдернула шарф, который был обмотан вокруг ручки сумки, и повязала его на шею. В двух ресторанах на другой стороне дороге внезапно погасла вся рождественская иллюминация, и остались только гирлянды с огоньками цвета шампанского, обмотанные вокруг деревьев в кадках.

– Значит, вот такой этот район «Маленькая Венеция», – говорю я.

Мы любим исследовать Лондон, поэтому каждый раз ходим в какое-нибудь новое местечко.

– Может быть, мы тут больше никогда и не окажемся, – отвечает Лора.

Я смотрю на часы – слишком поздно, чтобы идти куда-то еще. Меня греет мысль о том, что Рубен сейчас сидит дома: в нашей гостиной, в домашней одежде, свет приглушен, звук телевизора на минимуме. На подлокотнике дивана стоит бокал красного вина, его ножка зажата между тонких пальцев. Он любит вино, пьет его даже в одиночестве. А я, когда одна, пью газировку со смородиновым соком.

– Ты какой дорогой пойдешь? – спрашивает Лора, указывая большим пальцем себе за спину.

– По Уорвик-авеню. Это самый короткий путь.

Позади Лоры я заметила темную фигуру, маячащую под козырьком входа в бар, из которого мы только что вышли, но она исчезает прежде, чем получается ее рассмотреть. Может быть, это та парочка, движущаяся как одно целое, спешащая домой. Я оборачиваюсь снова, но там уже никого нет.

Я чувствую запах духов, когда Лора наклоняется, чтобы обнять меня. Сегодня на ней длинная юбка и байкерские ботинки.

– Напиши мне в «Ватсап», как будешь дома.

Я киваю. «Ватсап» – это наш выбор для общения. Десятки сообщений в день: ссылки на газетные статьи; фото ее работ; пиво, выпитое в середине дня вместе с Джонти; смешные мемы; мои селфи, когда я скучаю на работе. Нам это жутко нравится.

Я пересекаю канал по мосту из кованого железа, выкрашенного в синий цвет. Мои пальцы скользят вдоль перил. На мосту никого. Дождь усиливается, и ветер пробирает до костей.

Тогда я их и услышала. Шаги. Может, показалось? Останавливаюсь. Нет, точно шаги, тяжелая поступь.

Можно вернуться назад в бар. Но безопасно ли там?

Что надо делать, когда кажется, что кто-то преследует тебя, идущую по пустынной улице вдоль канала? Когда есть вероятность стать частью статистики, новостного выпуска?

Ничего – вот и весь ответ. Ты продолжаешь делать, что делала, и надеяться.

Я никогда не думала, что со мной может произойти что-то подобное. Наверное, поэтому и веду себя словно героиня фильма: я останавливаюсь на минуту, прислушиваясь, и шаги стихают. Начинаю идти быстрее и слышу, что преследователь тоже ускорил шаг. Мое воображение срывается с места, как спринтер со стартовой линии, и вскоре я не могу сказать, что на самом деле реально. Я не знаю, может, он уже рядом и готов схватить меня. Звуки его размеренной походки эхом отскакивают от мокрого бетона.

Нужно кому-нибудь позвонить.

Я сворачиваю на боковую аллею, по которой раньше никогда не ходила, чтобы проверить, как поведет себя преследователь. Прохожу под балконами белых домов, в которых живут богачи. Иногда встречаются светящиеся эркеры, небольшие оранжевые квадраты в ночи, со вкусом украшенные рождественские ели сияют янтарем, как светлячки. В любой другой день я бы заглядывала в окна, воображая, кто может жить в этих домах.

Он идет за мной. Еще пять шагов, которые громом звучат позади. Я застываю и не могу обернуться. Начинаю перебирать различные варианты. Если позвонить Лоре, сможет ли она быстро сюда добраться? Скорее всего нет, поэтому я решаюсь бежать, несмотря на эти дурацкие туфли.

Можно постучать в любую дверь. Но… действительно ли меня преследуют? Люди могут подумать, что я сумасшедшая. Странно, как много для меня значит общественное мнение, из-за этого же я не смогла закричать в баре, когда Сэдик схватил меня за руку. Я хочу нравиться всем.

Поворачиваю направо, выхожу с боковой улицы на главную и перехожу ее. Достаю телефон, чтобы позвонить. Служба спасения? Нет, это слишком. Звоню Рубену. Он не отвечает целую вечность – мой муж ненавидит разговаривать по телефону, – но наконец я слышу его «Алло», которое он произносит низким голосом, эхом отозвавшимся во мне.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Я могу представить, с каким комфортом он расположился на диване. Его волосы в полумраке нашей гостиной кажутся медно-рыжими. Он щурит темно-зеленые, цвета леса, глаза.

– Рубен.

– Что? – говорит он и, наверное, садится.

– Меня преследуют, – отвечаю я тихо. Не знаю, почему я это не прокричала.

В этот момент он хмурит брови.

– Кто?

– Тип из бара.

– Где ты?

– Ты можешь разговаривать со мной, пока я иду?

– Конечно.

– Хорошо, – говорю я.

– Хорошо, – отвечает он мне, но его голос обрывается.

Я убираю телефон от уха и смотрю на него, свет экрана освещает облачко пара, которое я выдыхаю. Черт, сигнал пропал.

Передо мной ведущие к мосту ступеньки. Я хочу посмотреть, идет ли мужчина за мной. Ставлю ногу на первую ступеньку и замираю – оглянуться нет сил.

Он позади меня, и это не мое воображение. Я знаю, что он готов снова схватить меня за бедра, чтобы прижаться ко мне против моей воли. Замечаю его красные кроссовки. Боже… Он здесь. Я слишком напугана, чтобы оглянуться и как следует рассмотреть своего преследователя, – не могу этого сделать.

– Алло? – Я в отчаянии трясу телефон.

Через помехи вроде бы слышен голос Рубена, а затем…три гудка. Звонок прерывается.

Я бегу вниз. За несколько ступенек до конца лестницы его рука в перчатке вцепляется в перила, как хищная птица. Ловлю себя на мысли, что именно такие перчатки он и должен носить: дизайнерские, в спортивном стиле. У него тело спортсмена.

Я слышу его дыхание и знаю, что он сейчас заговорит, чтобы запугать меня. Наверняка его губы уже рядом с моим ухом, его руки вот-вот схватят мое тело. Я берусь за перила. Они холодные и влажные, мои перчатки сразу промокают насквозь.

Действую прежде, чем успеваю что-либо осознать. Мужчина появляется справа, хочет обойти меня на широкой ступеньке. Поворачиваюсь к нему. Лицо закрыто капюшоном, но я знаю, что это Сэдик, мужчина из бара. Я вспоминаю те минуты в баре и представляю еще более ужасные вещи: его сладкое дыхание у моего рта; член, прижимающийся к моему белью через джинсы.

Сперва я резко хватаю его за руку – он с удивлением вскрикивает, а затем правой рукой я толкаю его изо всех сил, сильнее, чем когда-либо в жизни. Как только он падает, я отпускаю его руку. Я удивлена, что он упал, – его рост не меньше метра восьмидесяти. Он, как каскадер, скатился вниз по бетонным ступеням и теперь лежит на животе, изогнувшись под неестественным углом. Мое дыхание становится тяжелым, и я потрясенно смотрю на мужчину. Теперь я в безопасности. Это он лежит там, не двигаясь, а я – в безопасности.

Меня бросает в странный панический жар. Я быстро расстегиваю пальто, чтобы почувствовать на своей груди холодный зимний ветер. Мой лоб мокрый, кожа скользкая от влаги или от пота, а может, от сгущающегося тумана. Мои внутренности готовы разорваться, и я чувствую, что в животе начинает гудеть целое гнездо шершней. О боже, что я натворила?!

Буквально минуту назад я боялась за свою жизнь, сейчас я боюсь за жизнь преследователя.

Мысленно возвращаюсь к вечеру в баре. Бестолковая Джоанна, нужно было игнорировать его либо сказать, чтобы отвалил, как это сделала Лора. Я никогда не поступаю правильно, постоянно влипаю в неприятности и упускаю момент, когда все становится только хуже.

Закрываю глаза. Пожалуйста, можно мне перенестись в «до того»… До того, как мы встретили Сэдика; до того, как мы ушли из бара; до того, как он пошел за мной и я его толкнула.

Но нет. Сейчас время «После».

Смотрю вниз на Сэдика. Его левая рука лежит под телом, странно вывернутая. Он пролетел всего семь ступеней, но они бетонные и мокрые. Его правая рука вытянута вперед, одна щека прижата к асфальту. Он не шевелится.

Нужно помочь ему, вызвать скорую помощь.

Или, может, убежать – вдруг он очнется. Скорее вернуться домой, притвориться, что я ничего не делала, оказаться во времени «до того», даже если это, очевидно, невозможно.

Слишком яркие уличные огни тысячу раз преломляются в каждой капле моросящего дождя. Я вижу влагу на бетонных ступенях, похожую на тысячи бисеринок пота, чувствую пронизывающий сквозь пальто холодный воздух. Сэдик лежит неподвижно, но дышит. Я слышу его дыхание, смотрю на него, затем по сторонам и думаю, что же мне делать.

Сбежать или остаться и вызвать скорую?

Время принять решение.

Глава 2

Признание

Стою и смотрю на Сэдика. Я могу уйти. Убежать – точно так же, как делала всю свою жизнь.

Я поворачиваюсь к нему спиной и делаю три шага. Затем останавливаюсь и смотрю через плечо, уверенная в том, что он восстанет позади меня, как злодей из сказки. Но он все еще лежит, не двигаясь.

Большие дождевые капли бьют меня по носу и распадаются, оставляя следы из маленьких брызг.

Я все еще смотрю через плечо. Можно уйти. Маленькая Венеция пустынна, ни одного прохожего вдоль канала.

Меня бросает в пот. Я надуваю щеки и поднимаю глаза, пытаясь обдумать ситуацию, но все, что у меня получается, – это паниковать. Чувствую себя так, словно все ужасы, страхи и безумие этого мира обосновались у меня в животе. Мозг лихорадочно работает, но придумать ничего не могу, мои кулаки сжимаются и разжимаются – как морские звезды, – а ноги дрожат.

Я смотрю вниз, на Сэдика. Это наушники? Одна капелька выпала из уха, белый провод извивается на асфальте, как червяк.

Интересно, что бы в этой ситуации сделал Рубен? Может, позвонить и спросить у него? Нет, не стоит, я уже и так знаю, что он скажет, потому что он все делает правильно. Его любимое стихотворение – «Если» Редьярда Киплинга, а телесериал – «Западное крыло». Он социальный работник в организации, занимающейся благотворительностью в исламских странах. Я решаю, что это все аргументы в пользу того, чтобы уйти с места преступления прямо сейчас и никогда ничего Рубену не рассказывать. Он всегда поднимает стулья на столы после окончания рабочего дня, хотя это работа уборщиков. Его усыновили тридцать два года назад, и он никогда не держал обиды на своих биологических родителей. Однажды я поцарапала дверь чужой машины – неглубоко и почти незаметно – и уже протянула руку, чтобы протереть царапину салфеткой, как Рубен подскочил и написал подробную записку и наши номера телефонов прежде, чем я успела что-то возразить. Он всегда выбирает поступить правильно – хотя вряд ли это каждый раз легкое решение.

«Да ради всего святого, позвони в службу спасения!» – сказал бы мой муж, запаниковав и удивляясь, что я вообще о таком спрашиваю.

Возможно, этот момент навсегда изменит его мнение обо мне. Рубен наконец увидит меня такой, какая я есть: трусливой, эгоистичной, жалкой.

Нет, такой я быть не могу.

Я спускаюсь на пару ступеней вниз и слышу голос. Останавливаюсь, хмурюсь и прощаюсь с прежней жизнью. Уверена ли я? Если позвонить сейчас, то будет запущен целый процесс… Сюда немедленно пришлют скорую. Мои данные внесут в систему, и я буду уже не Джоанна, а кто-то еще – просто номер.

Проходит минута, может, две. Сто двадцать секунд, на протяжении которых я стою, уставившись в пространство.

Откуда эти звуки, точнее, женский голос? Я приближаюсь на два шага и понимаю, что голос идет из наушников.

И даже решив, что делать дальше, я тяну время. Стараюсь отложить этот звонок, понимая, что это все усложнит. Я прокрастинирую всю сознательную жизнь. И сейчас тоже.

Проходит еще минута.

Не знаю, что подтолкнуло меня к действиям. Может быть, мне были нужны эти три минуты для того, чтобы смириться с ситуацией, переместиться во время «после». Возможно, было нужно убедиться в том, что он не встанет, не схватит меня. Не знаю. Я достаю телефон, стоя на ступенях моста, и набираю номер. Никогда в своей жизни не звонила в службу спасения, хотя благодаря сериалам на «Би-Би-Си», книгам и фильмам мне кажется, что я уже это делала.

Гудки не идут. Сначала странный шум, а потом сразу отвечает оператор. Услышав ее шотландский акцент, я торопливо спускаюсь, как будто могу приблизиться к лежащему мужчине только находясь под защитой этого голоса.

– Что у вас случилось? – спрашивает женщина.

– Я… Тут мужчина, он ранен.

Как только я наклоняюсь над его телом, снова слышу звуки, голос. «Глубоко вдохните и задержите дыхание на пять секунд», – вот что он говорит. Что-то вроде гипноза, может, медитация.

– Так, дорогая, насколько сильно он пострадал?

– Я не знаю.

– Хорошо, как вас зовут?

– Джоанна Олива, – отвечаю я, сразу же спохватившись: а не лучше ли было назваться вымышленным именем?

– Хорошо, Джоанна, мы пришлем к вам экстренную службу, – отвечает оператор. Тон ее совершенно нейтральный, она не оказывает поддержку, не объясняет, что за экстренная служба.

Интересно, о чем она мечтает, на что надеется? Может быть, с ней однажды произошел несчастный случай, и теперь она хочет помогать другим. Я закрываю глаза и представляю, что нахожусь в совсем другом месте и разговариваю по телефону с другом. Может быть, это побережье, у меня выходной, а приятелю позвонила потому, что скучно. Или это я звоню Рубену от нечего делать, по пути домой. Он всегда берет трубку, и мы болтаем, пока я не дойду до двери нашей квартиры.

Я диктую оператору адрес, ну как адрес, примерное место:

– Один из боковых мостов в центре Маленькой Венеции, у канала. – Слышу, как она печатает.

– Теперь я хотела бы, чтобы вы оценили состояние мужчины, вы сможете? – спрашивает оператор.

Может быть, ее наняли из-за успокаивающего голоса, а в свободное время она озвучивает рекламные ролики на телевидении. Я не могу перестать фантазировать и поражаюсь тому, что делаю это даже в столь необычных обстоятельствах.

Я наклоняюсь и слегка дотрагиваюсь до плеча мужчины, его черной куртки. Она мягче, чем казалась, – из флиса. Он в узких штанах, похожих на легинсы – там, в баре, я была уверена, что на Сэдике джинсы. Но на ногах те самые красные кроссовки.

– Он лежит лицом вниз, на бетоне. Он упал… Пролетел несколько ступеней, точнее семь. – Бестолковое замечание. Ступени я пересчитала из чувства вины.

– Хорошо. Он дышит? Но не трогайте его шею. Хорошо? Джоанна?

Ее тон пугает меня, меня все пугает. Ощущение, что весь мир пропущен через черный фильтр, и я снова чувствую горячую, потную тошноту. Молчу.

– Джоанна?

– Да. – Кончиками пальцев я прикасаюсь к пострадавшему мужчине, и в его травмах виновата я. Едва осмеливаюсь думать об этом. Это все равно что смотреть на солнце.

Я не могу перевернуть его, просто не могу.

Из наушников по-прежнему звучит голос: просит представить пляж, набегающие и отступающие от него волны, – и я прислушиваюсь вместо того, чтобы действовать.

– Вы можете посмотреть и прислушаться, постараться понять, дышит ли он? Вы знаете его имя? – диспетчер произносит слова отчетливо, как учительница начальной школы.

Посмотреть, прислушаться и понять. Я не осознаю, что значат эти слова. Оглядываюсь через плечо, на скользкую от дождя улицу, смотрю на мосты вдоль канала, почти все выстроенные в одну линию, но расплывчатые, как если бы мой взгляд был затуманен.

Смотреть.

Слушать.

Чувствовать.

Я смотрю на мужчину, лежащего лицом на тротуаре, и нагибаюсь к нему.

– О нет, – невольно вырывается у меня, потому что его лицо все мокрое. Сначала почудилось, что это кровь, но на пальцах влага оказалась холодной и неплотной.

Как только мои глаза привыкают к темноте, все становится понятно – внизу ступеней собралась лужа. Тротуар растрескался из-за корней дерева, растущего в нескольких метрах, в одной из трещин собралась вода.

Голова мужчины полностью погружена в темную воду.

– Он лежит лицом вниз, в луже.

Она же мне поможет? Она же на моей стороне, по крайней мере, должна быть. Она хороший человек, который работает в колл-центре службы спасения.

– Переверните его на бок как можно скорее, вытащите из воды, – говорит она. – Есть травмы головы или шеи?

– Я… Я не знаю, я толкнула его, он упал и скатился вниз по ступенькам.

Никого нельзя винить за честность и судить за случайную ошибку.

– Как можно быстрее, – повторяет оператор.

Я переворачиваю мужчину, одна часть лица которого скрыта капюшоном, а другая находится в тени.

– Сейчас вам нужно проверить, дышит ли он. Смотреть, слушать и чувствовать, помните? Можете повторить за мной?

– Смотреть, слушать и чувствовать, – повторяю я деревянным голосом.

– Посмотрите, поднимается ли его грудь, приложите ухо, постарайтесь почувствовать его дыхание.

Я таращусь на грудную клетку мужчины, а потом наклоняю к ней голову. Внезапно получается слышать буквально все вокруг: шум уличного движения, плеск воды в канале, звук разбивающихся о бетон капель дождя. Но ни звука от лежащего человека.

Я снимаю перчатку и подношу руку к его лицу, но не чувствую дыхания на своих пальцах. Это настолько неестественно, словно не хватает важной части тела, например, ресниц или ногтей на пальцах. Содержимое моей сумки рассыпалось по земле, как только я наклонилась над мужчиной – выкатилась помада, которой я никогда не пользуюсь, поскольку она нервирует меня, постоянно размываясь.

– Он не дышит. – На меня накатывает новая волна паники.

– Точно? – переспрашивает оператор. – Приложите щеку к его рту и скажите мне, если почувствуете его дыхание на своем лице.

Я морщусь, но все равно делаю это.

И ничего не чувствую: ни дуновения, никакого тепла, никакого шевеления прядей волос от его дыхания. Ничего.

– Он точно не дышит.

– Сейчас нужно сделать искусственное дыхание, – говорит женщина, ее голос хрипловатый, терпеливый, сочувствующий. – Потому что он утонул.

Утонул.

– Хорошо.

– Переверните его на спину. Осторожнее с шеей. Поднимите его подбородок вверх, Джоанна. Запрокиньте его голову назад. Сделали?

Я перетаскиваю мужчину на более ровное место. Капюшон сполз, и стало видно его лицо. Это не Сэдик.

Его глаза также широко расставлены, но на этом сходство заканчивается. Черты его лица тоньше, никаких тяжелых бровей, ямочки на щеках. Это не Сэдик, не Сэдик, не Сэдик!

– Я… – я ничего не говорю, хотя, может быть, и стоит. – Черт! Сейчас.

Мысли мои бегут, как вода через сточную трубу. Это не он, не он. Этот человек не домогался меня, не преследовал. Я снова смотрю на его кроссовки, точно такие же. Точно такие же дурацкие кроссовки.

Он вышел на пробежку: в кроссовках, с наушниками, весь в черном. Как я могла сделать такую катастрофическую ошибку? Как можно было не проверить?

Голос в наушниках становится то громче, то тише по мере того, как я двигаюсь.

Я могу бросить трубку, убежать, улететь куда-нибудь прежде, чем меня остановят. А меня остановят? Все мои знания получены от просмотра телевизора. Не помню, когда в последний раз открывала газету. Приходится с горечью признать, что я ничего не знаю о реальном мире. Вот Рубен знает, что делать – он Правильный Человек, который может говорить о глобальной политике, показать, где на карте находится Иран, и знает, что такое пассеровка. Но, конечно, правильный Рубен никогда бы не попал в такую ситуацию.

Тело сковывает какое-то странное ощущение, глаза сухие и тяжелые. Предметы двигаются, как в калейдоскопе, когда я смотрю на них. Может быть, я пьяна, ведь выпила четыре бокала. Я наклоняюсь и вдыхаю воздух в рот мужчины. Это очень интимно, ведь последние семь лет мои губы касались только губ Рубена.

Пять вдохов, и ничего не происходит.

Оператор приказывает начать непрямой массаж сердца, если нет признаков жизни.

Я наклоняюсь и переплетаю пальцы, как было велено, оставив телефон на громкой связи. Удивительно, но я легко продавливаю его грудь.

Это происходит внезапно, после пяти надавливаний. Мужчина реагирует: губы разжимаются, он втягивает воздух, грудная клетка поднимается, а тело начинает содрогаться в конвульсиях.

– Он… что-то происходит, – кричу я.

Затем он откашливается отрывисто и громко.

Я отворачиваюсь, не желая смотреть на это. Может быть, он откроет глаза, встанет и уйдет, недовольный и расстроенный, но живой – как будто бы мы автовладельцы, которые помяли друг другу бамперы. Я закрываю глаза и хочу, чтобы было именно так.

– Он кашляет, – говорю я оператору бесцветным голосом. Не могу признаться ей, что это не тот человек, не могу сказать ей ничего.

– Ок, хорошо. Скорая уже близко, – отвечает мне женщина.

Сэдик, нет, НеСэдик – все еще лежит. Его глаза закрыты, грудная клетка размеренно поднимается.

– Вы можете перевернуть его на бок?

Меня накрывает еще одной волной страха, как приливом, я борюсь с ней, кусая губы. Я уже боюсь не Сэдика, а того, что теперь будет со мной.

– Хорошо, – говорю и переворачиваю его.

Непохоже, что мужчина пришел в сознание. Его веки не дрожат, как у Рубена перед пробуждением утром в воскресенье – единственным утром на неделе, которое мы всегда проводим вместе, – когда он не разбирается со счетами, не помогает своему депутату или не возглавляет протесты. Руки мужчины не выдерживают собственного веса. Рубен всегда переворачивается и тянется ко мне, желая удержать даже во сне. Руки этого мужчины падают на землю, неестественно скрючившись, как у обезьяны.

НеСэдик лежит на боку с согнутыми ногами, как сказала мне сделать женщина-оператор. И тут я вижу машину скорой: фары вспыхивают, отражаясь в зеркальной витрине магазина выше по улице. Синий маячок отражается в окнах напротив, слегка позади самой машины, преломляясь в каждой поверхности.

Нет, я ошиблась. Это не отражение. Это машина полиции, следующая прямо за машиной скорой помощи. Скорая для него, а полицейская машина – для меня.

Глава 3

Молчание

Весь мир сужается только до нас двоих – меня и Сэдика, лежащего без движения, лицом вниз. А затем меня захлестывает паника в таком чистом виде, будто внутривенная инъекция.

Меня бросает в пот. Уличные фонари становятся слишком яркими. Я расстегиваю ворот пальто, чтобы дать доступ воздуху, и уже через несколько я вся мокрая – пот, испаряясь, ощущается, как сотни иголок.

Я стою, ничего не делая, только прислушиваясь к своим чувствам: страху, разлитому чернилами внизу желудка; панике в виде кирпичей на грудной клетке; вине, сжигающую низ живота, – и таращусь на Сэдика.

Так проходит минута, две. Я осматриваюсь вокруг. Никого кроме нас. Представляю, как поднимаюсь над этой сценой и вижу себя: женщину, грызущую ноготь большого пальца, которая смотрит на мужчину, лежащего на земле лицом вниз; темный канал, мутный от изморози, освещаемый желтыми квадратами уличных огней. Над нами луна, над ней – космос.

Я потею сильнее. Не могу… не могу это сделать, у меня не хватает сил остаться, помочь ему, набрать номер.

Оборачиваюсь и смотрю на него снова. Может быть, я ошиблась и он всего лишь упал, может быть, все не так страшно, как сейчас кажется. Он был извращенцем, сексуальным маньяком – и он просто упал, вот что произошло.

Неожиданно мне остро захотелось к Рубену, такое иногда накатывает, когда я выключаю на работе свет или кипячу чайник, пока его нет дома. Тоска по ощущению его присутствия рядом. Тоска по тому, что он всегда стоит ко мне ближе, чем к кому-либо еще. По тому, что он всегда готов меня выслушать. И по тому, что он пишет сообщения с сексуальными намеками на вечеринках и потом смотрит, как я краснею. Никто не верит, что наедине со мной он другой.

Ох, Рубен, где же ты сейчас? Почему ты не пришел сегодня? Ты мог бы мне помочь? Я думаю, как уютно он сейчас сидит в одиночестве дома, и хочу, чтобы он оказался рядом.

Сэдик все еще неподвижен. Я не могу этого сделать одна, без Рубена. Будет лучше, если я просто… если я просто уйду. Кто-нибудь скоро найдет его, это же Лондон. Люди подумают, что он пьяный или просто неуклюжий. Все с ним будет в порядке.

Я отошла на пару шагов назад и затем сделала то, что умею лучше всего: проигнорировала случившееся, развернулась и пошла прочь.

Я перехожу мост и двигаюсь по направлению к Уорвик-авеню. Всего несколько шагов, и я в другом месте.

Каблуки моих прекрасных туфель, которые я с такой радостью надела всего несколько часов назад, гулко стучали по мосту. Пару минут назад меня преследовал Сэдик, но теперь я одна, и он тоже.

Я останавливаюсь пару раз, но не оборачиваюсь. Ярко освещенный вход в метро – мой Рубикон. Точка невозврата. Рубен упомянул о нем однажды, посмеиваясь, как он обычно делает, когда я о чем-то не знаю. Не покровительственно, нет, просто… по-своему. Когда он вышел из комнаты, я проверила, как пишется слово, я думала, там «г» посередине, а не «к».

Наконец я в метро.

Все кончено навсегда. Молчание всегда работает, и никто ничего никогда не узнает. Возможно, если я буду врать достаточно долго, вслух и самой себе, то ложь станет правдой. Как хамелеон, который меняет окрас в зависимости от окружающей среды. Я не бегу, чтобы не привлекать внимание, но я вся на нервах, поэтому походка становится семенящей, – приказываю себе успокоиться и идти медленнее.

Продавец в киоске с чипсами, банками колы и увядающими цветами не обращает на меня внимание, уставившись в телефон.

Я в безопасности, Сэдик далеко. Мое дыхание успокаивается, я осматриваюсь по сторонам; флуоресцентные лампы освещают постеры с рекламой концертов и книг. Я вдыхаю горячий пыльный воздух. Сердцебиение замедляется, я закрываю глаза, и перед мысленным взором встает картина лежащего Сэдика, но я прогоняю ее.

На платформе стоит женщина, одетая в выцветшие узкие джинсы, бежевые ботинки и розовое пальто. Ее одежда аккуратная, волосы идеально прямые даже в конце дня. Думаю, она проводит выходные без интернета, читая постмодернистскую литературу.

Почему не она, почему я? Почему подобное всегда происходит со мной?

Я смотрю на табло: поезд прибудет через минуту. Потом замечаю, что это неправильная платформа, и перехожу на другую сторону.

Здесь никого, но я слышу стук каблуков той женщины.

Мой мозг пытается осознать случившееся, разложить по полочкам, но я не позволяю это сделать. Рассудок подсказывает, что селфи из бара – это доказательство, а та женщина в розовом пальто может рассказать, что я выглядела подавленной.

Вместо того, чтобы прислушиваться к этим мыслям, я смотрю на рекламу психологического триллера со слоганом: «Она наблюдает за тобой». С постера на меня смотрит пара карих глаз, как у меня. Наконец их заслоняет прибывший поезд.

Рубен звонит мне, когда я выхожу из метро. Черт, я даже не сказала ему, что со мной все в порядке.

Я не отвечаю, а когда звонок обрывается, вижу, что он оставил два голосовых и одно текстовое сообщения. Беспрецедентное количество для моего необщительного мужа.

Привет, это я. Ты в порядке?

Привет, снова я… но теперь слегка обеспокоен.

Джо, наберешь меня?

Можно перезвонить ему прямо сейчас и все рассказать, но я знаю, что он сделает. Мы вместе уже семь лет, поэтому я точно знаю, что он скажет.

Он сдаст меня полиции, уверена в этом. Но я не могу признаться, не могу вернуться к мужчине, лежащему на асфальте, чтобы вновь ощутить эту неконтролируемую панику. Расскажу Рубену завтра, когда выдавать меня не будет смысла. С Сэдиком все будет в порядке, он очнется.

Медлить – это для меня привычно, я поступаю так всю свою жизнь. Начинать писать эссе, только после чашки чая или прочитанного выпуска газеты; отменять автоплатеж, когда настанет время следующего платежа, ну или уж точно еще через месяц.

За мной никто не идет. Я прохожу мимо группы людей, и никто из них на меня не смотрит. Мир изменился для меня, но никто об этом не знает. Тот же воздух, тот же дождь. Но где-то на асфальте лежит мужчина, и это из-за меня. Но он далеко, на расстоянии поездки на метро. А я почти дома, и произошедшее уже кажется чем-то абстрактным. Может быть, если я смогу посмотреть на ситуацию под новым углом, все окажется по-другому.

Отправляю Рубену смс: «Почти дома, все нормально, целую».

И тут я срываюсь на бег. Потому что вдали от места происшествия мне больше не нужно вести себя нормально. И потому что вспоминаю лицо Сэдика в баре, представляю его позади себя, преследующим, а потом представляю полицейскую облаву.

Я спотыкаюсь о неровную тротуарную плитку и не могу удержать равновесие. Падая, скольжу по земле и подворачиваю запястье.

Секунду сижу на дороге, вот-вот расплачусь, как ребенок, но быстро встаю и осматриваю руки. Всего лишь небольшая ссадина, левая кисть пульсирует, но я не обращаю на это внимания.

Снова бегу и уже почти вижу дверь квартиры. Мои родители и Уилф считают нас глупыми и предлагают потратиться на домик в Кенте с двумя спальнями наверху и двумя гостиными внизу, но нам нравится здесь. Нам нравиться жить в Лондоне, он как будто наш друг, от которого не хочется далеко уезжать.

Спускаюсь по ступенькам – их всего пять – до двери. Интересно, я всегда, приходя домой, буду вспоминать произошедшее, запомню ли навсегда этот вечер. Решительно отгоняю эти мысли. Рубен открывает дверь прежде, чем я начинаю копаться в сумочке в поисках ключа, – он всегда старается помочь.

– Привет, все нормально? – спрашивает муж, и я вижу, что заставила его волноваться.

Он замирает на секунду, обрамленный светом, падающим из узкой прихожей, присматривается ко мне. Должно быть, я выгляжу безумной. Приглаживаю волосы, стараясь казаться нормальной, и отвечаю:

– Да, прости.

Он отворачивается и уходит на кухню, открывает большой серебряный холодильник и протягивает мне бутылку молока.

– Лучше вина.

– О нет, – Рубен убирает молоко и подходит ко мне. Я почти морщусь от боли, когда он берет меня за руку, но в последний момент сдерживаюсь.

Рубен высокий и худой с узкими бедрами. У него рыжие волосы и темно-рыжая борода, ее длина всегда разная – сейчас это щетина. Кожа легко обгорает и покрывается веснушками. В тридцать два года его лицо уже покрыто морщинами, хотя на голове нет ни одного седого волоса. Я знаю, что он выглядит старше своих лет, потому что те мужчины, с которыми я его иногда путаю, все старше его. Рыжеволосый мужчина на улице, который на мгновение покажется мне Рубеном из-за легкой походки, грациозности и какой-то отстраненности – окажется не им. При ближайшем рассмотрении ему будет лет сорок, и я удивлюсь, что вообще могла их перепутать. Рубен не любит бессмысленную болтовню, а его самое худшее качество – прямота, часто переходящая в грубость. Полагаю, он хочет жить в лучшем мире.

И во всем мире нет человека, которого я любила бы больше него.

В последнее время я стала задумываться, какими будут наши дети. У них будут его прекрасные, ярко-рыжие волосы, его светлые ресницы и зеленые глаза. Люди на улице будут улыбаться мне и моему рыжему семейству.

– Что случилось? – бормочет Рубен, уткнувшись в мои волосы. – Мужик из бара?

Киваю, уткнувшись ему в грудь.

– Ужасно. – Он гладит меня по спине.

Я сглатываю горечь, скопившуюся во рту, и поворачиваю голову, чтобы оглядеть кухню. Как я и думала, она выглядит безукоризненно. Замечаю, что земля в горшках с растениями мокрая, – завести садик на кухне было одной из моих последних прихотей. Рубен полил цветы, и сам успел сходить в душ. Наверняка он уже и поработал, и посмотрел какой-нибудь фильм. Мой муж спокойный, организованный, а я трачу вечера на бесполезный просмотр развлекательных сайтов, розыск старых школьных друзей по соцсетям и размышлениям, что надо бы разогреть духовку, но двигаться с места лень, – а потом оказывается, что уже одиннадцать вечера, а я еще не ужинала.

– Хорошо провел вечер? – Мне удается выдавить из себя вопрос, хотя от волнения снова бросает в пот, расширяются зрачки и трясутся руки.

– Ага, – отвечает он, быстро оглядывая меня.

– Что делал?

– Заполнял анкеты и формы для моего клиента.

Рубен один из тех людей, у которых слишком много работы. Он социальный работник в исламской благотворительной организации и еще помогает депутату в общественной приемной, когда дело касается разборок между бандами. Как эксперт он иногда выступает в суде и оценивает правомерность поступков социальных работников. Он мало спит, и у него всегда есть чем заняться. Рубен педантичен: составляет списки дел глубокой ночью и сразу же их систематизирует. Кажется, что Рубен никогда не теряет энтузиазма, никогда не беспокоится и ничего не откладывает на потом.

Он разжимает объятия, и меня охватывает странное чувство, что это было последнее мгновение в мире, где не существует проблем. Убеждаю себя, что ошиблась и все будет по-прежнему: планирование дел и уборка кухни. Я упустила возможность изменить свой мир, не позвонив в полицию. Я прижимаюсь к Рубену, и меня накрывает волна облегчения, и он как всегда немедленно обнимает меня в ответ.

– Наладится. – Это сокращенное «Все наладится» на языке нашей пары.

Я киваю со слезами на глазах, и он вытирает их салфеткой. Руки Рубена гладят меня по спине. Мое пальто мокрое насквозь, но он ничего не говорит. И не скажет.

Муж наливает мне бокал красного вина, и я беру его правой рукой. Левая безвольно повисла. Я буду наслаждаться совместным вечером и вином, попытаюсь прогнать дрожь и страх. А завтра – завтра я встречусь с ними лицом к лицу.

Рубен идет в гостиную, совмещенную с кухней.

Я выглядываю в окно и вижу на улице соседку, ей сто два года. Иногда к ней приезжает семидесятипятилетняя дочь в компании престарелых собак. В этом доме все старые, шутим мы с Рубеном. Я вглядываюсь в черты лица Эдит прежде, чем помахать рукой. Она обеспечит мне алиби, повезло, что она поздно ложиться.

Рубен возвращается в кухню, чтобы взять лист бумаги с кухонной стойки, и слегка толкает меня. И я вспоминаю, как почувствовала тело Сэдика своими руками в перчатках; и то, что он упал так же легко, как и костяшка домино, – от легкого толчка.

– Эдит в своем репертуаре? – спрашивает Рубен, глядя на меня.

Я как-то сказала ему, что представляю ее роботом, потому что никто не может быть таким старым, и что она правительственный эксперимент. Он тогда покраснел от смеха и сказал: «Ты никогда не изменишься, Джо-Джо».

– Да, – отвечаю деревянным голосом.

На меня снова накатывают воспоминания: как Сэдик хватает меня за руку в баре, как его член прижимается к моей ноге.

– У тебя есть время для пункта 78? – спрашивает Рубен, показывая на список на нашей доске – написанный красным мелом топ-100 фильмов на все времена, согласно какому-то опросу. Мы киноманы и сейчас проходим обряд взросления, который оба пропустили в подростковом возрасте. Я была слишком занята, потому что училась, занималась в любительском театре, балетом и игрой на кларнете; а Рубен был занят тем, что становился самим собой. Он самый начитанный человек, которого я знаю: может процитировать главу из Лакана, Маркса или Канта. В младенчестве его усыновила семья ученых, которая держала паб. Все его детство прошло за чтением книг в комнатах над баром. Даже сейчас, когда мы навещаем их в Норфолке, они говорят об экономике, политике, а бар заполнен книгами в мягких переплетах, которые они читают.

Теперь мы смотрим несколько фильмов в неделю. Только что посмотрели номер 79, а следующий – «Изгоняющий дьявола». Перед просмотром Рубен всегда приносит одеяло, и мы сидим в обнимку, укрывшись. Время от времени он ставит фильм на паузу и спрашивает: «Ты вообще смотришь?», и мы смеемся над тем, что я постоянно отвлекаюсь.

Вдали я слышу вой сирен, который становится все ближе. Рубен смотрит на меня, но я избегаю встречаться с ним взглядом. Я не смогу заговорить, пока не узнаю – за мной это едут или нет. Звук сирен становится все громче, и я ожидаю, что он оборвется, из машины выйдут двое крепких полицейских в тяжелых ботинках с дубинками. Они в любую секунду могут позвонить в дверь. В любую секунду.

Звук удаляется, становясь все тише и тише. В этот раз не за мной.

Я сглатываю и смотрю на зимнюю черноту за окном.

Как все сложится в будущем? Станет ли Лондон – который мы с Рубеном так любим – чем-то вроде комнаты для ожидания моего… чего именно? Ареста? Я прогоняю эти мысли, просто не могу об этом думать.

– К «Изгоняющему дьявола» я не готова, – говорю Рубену и стараюсь сгладить отказ легким смешком.

– Мы же договаривались смотреть по порядку. – Рубен строгий приверженец правил.

Он стоит в конце нашей длинной, узкой кухни, и то, как падает свет, напоминает мне о дне нашей свадьбы: Рубен стоял в конце прохода, наполовину в тени. Я так долго представляла нашу свадьбу – планирование и организация почти убили меня, – что, когда этот день наконец настал, провела его, притворившись, что это чей-то другой праздник, а я на нем просто гость. Так мне удалось получить больше удовольствия.

Я помню наш первый поцелуй в статусе мужа и жены. Возможно, Рубен смущался целовать меня перед толпой людей или был обеспокоен только что принятым решением, а возможно, считал, что это я встревожена. Но я помню тот поцелуй – сухой, формальный, – обычно он целует меня не так. Я никогда не спрашивала его, почему так получилось, но всегда помню об этом.

– Ок. – Рубен выходит из комнаты с бокалом вина в руке, и я слышу, что он идет в спальню.

После его ухода я замечаю, что в лотке для писем на кухонном столе лежит листок, сложенный пополам. Вытаскиваю его, стараясь отвлечься от вихря мыслей, бушующего на задворках сознания. Это бланк заявки. Узнаю свой почерк и разворачиваю лист. Это мое заявление на поступление на курс писательского мастерства. Как я могла забыть? Подношу к свету этот кусочек моей жизни «До». В прошлый вторник я распечатала и заполнила эту форму, но забыла ее отправить. Рубен скрепкой прикрепил к письму марку – он всегда пытается помочь.

Муж возвращается в гостиную, я кладу письмо обратно и сажусь к нему на диван.

– Спасибо за марку, но я не уверена, что сочинительство это мое «Призвание».

Рубен кивает, откладывает в сторону газету, которую читал, и говорит, смотря на меня:

– Тебе не нужно «Призвание».

– Нет?

– Я почти решил судоку. – Рубен показывает мне газету.

Смотрю на нее и подсказываю:

– Там восемь, а там два.

– Ты слишком умная, чтобы быть счастливой, Мерфи, – говорит он. – Ты идешь спать? Возьми с собой вино. Мы уже не сможем такого себе позволить, когда появится крошка Олива.

Он тоже все чаще и чаще говорит о детях. «Скоро», – твердим мы, желая насладиться последними мгновениями жизни только вдвоем.

– Да. – Я снова представляю Сэдика, лежащего на земле лицом вниз.

Я пойду спать вместе с Рубеном, буду читать книгу, пока он обнимает меня, а утром все ему расскажу.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спрашивает Рубен, когда я забираюсь в кровать.

– Сказать что? – бормочу я, глядя на жалюзи, ожидая, что они вспыхнут синим цветом, извещая о прибытии полиции, или что зазвонит телефон.

Ничего не происходит, и я не могу поверить, что действительно сейчас лягу спать.

– Ты знаешь… – говорит Рубен.

Я начала эту игру, а он поддержал, и она стала такой же привычной, как чистка зубов.

– Нет, не знаю.

Рубен с удивлением смотрит на меня:

– Мы не пропускали ни одного дня, – говорит он.

– Я не могу, – отвечаю я. – Ничего на ум не приходит.

Рубен мрачнеет, но не говорит ни слова.

Десять минут спустя здоровой рукой я открываю бар с напитками в нашей маленькой кухоньке и достаю новую бутылку вина. Выпью несколько бокалов, чтобы снять напряжение. Надеюсь, алкоголь поможет мне забыть эту ночь, затмит все, вплоть до того момента, как я толкнула Сэдика.

Рука трясется, пока я открываю штопором бутылку, зажав ее между коленей, – вторая рука все еще болит.

Задремав, я вижу во сне Сэдика: он стоит на пороге, похожий на смерть, и подходит ко мне все ближе каждый раз, как я моргаю. Когда я открываю глаза в третий раз, его лицо уже около моего, а руки, измазанные к крови, вытянуты, будто он делает селфи.

Когда я просыпаюсь, на улице светло. Рубен мирно спит на своей половине кровати, отвернувшись от меня.

Воспоминания возвращаются не сразу, как бывает, когда просыпаешься в незнакомой кровати и в течение нескольких секунд пытаешься понять, где находишься.

Сначала я вспомнила ночной кошмар: человека, приближающийся ко мне из угла комнаты, его окровавленные руки, его дыхание на моем лице.

Но не все из этого сон.

Страх черным плащом окутывает меня, я чувствую, как кровь отливает от лица. Это было на самом деле.

Это было по-настоящему.

Левой рукой пытаюсь сжать одеяло, и она начинает пульсировать от боли. Тут меня передергивает. Эти руки толкнули человека. Эта рука была вывихнута, когда я сбежала с места преступления. Преступление. Я встаю и, все еще сонная, иду в ванную. Хочу посмотреть на себя, проверить, что я настоящая и не изменилась. Собрать себя воедино.

Глядя в зеркало, провожу пальцем по щеке, на которой остались почти незаметные, едва видимые, высохшие следы от слез. Я плакала во сне.

Сглатываю и думаю о том, что надо все рассказать мужу.

Я выглядываю из ванной. Моя голова поворачивается к Рубену, как цветок к солнцу. Он кажется таким умиротворенным в утреннем свете, и я не могу оторвать взгляда. Его борода ярко-рыжая, глаза закрыты. Скоро эти прекрасные глаза будут смотреть на меня совсем по-другому.

Глава 4

Признание

Дрожу все сильнее – ко мне приближается женщина-полицейский. И я замечаю, что она ярко накрашена. Интересно, как она выглядит без толстого слоя тонального крема, слишком светлого для нее, густо накрашенных ресниц и голубых теней на глазах. Укутываюсь в пальто плотнее.

– Джоанна? – обращается она ко мне.

Не отрываю от нее взгляда – должна же она понять, что это была ошибка, случайность, ничего намеренного. Она должна понять меня, как женщина женщину. Смотрю на женщину внимательнее и представляю, какая у нее спальня, где она наносит макияж. Минималистичная? Или, может быть, наполненная тщательно подобранными безделушками? Интересно, что привело ее в полицию, и сложно ли служить женщине? Я действительно хотела бы узнать об этом – лучше бы мы случайно встретились на девичнике или на вечеринке по поводу крещения.

– Джоанна Олива, да, – отвечаю я, продолжая изучать черты ее лица.

Она коротко и резко выдыхает через нос и переступает с ноги на ногу. Ей скучно. Я просто очередное дело во время длинной ночной смены. Как странно, что два человека могут воспринимать так по-разному одно и то же событие.

Мужчина – НеСэдик – кашляет, им занимаются врачи скорой. Я чувствую, как импульсы страха перестают пронизывать мои руки и ноги и по телу разливается ощущение счастья. Он в порядке, а значит, и у меня все будет хорошо.

Оглядываюсь на офицера полиции, которая все еще смотрит на меня. Это приобретенное чувство свободы окрыляет, заставляет меня говорить. Начинаю рассказывать:

– Мы встретились там. – Большим пальцем я указываю по направлению к бару. – То есть, на самом деле нет, но я думала, что он тот мужчина из бара, поэтому толкнула его.

Кажется, я только все запутываю, но я верю ей, этой женщине с голубыми тенями и сложной профессией. Она здесь, чтобы мне помочь.

Офицер замирает с вытянутой вперед рукой, как мим. Ее ногти длинные и острые, покрытые странным лаком, который не отражает свет фонарей. Бьюсь об заклад, что она купила ультрафиолетовую лампу и немного подрабатывает маникюром. Может быть, она одержима рисованием на ногтях и выкладывает свои работы в блог. У меня никогда так аккуратно не получается, лак попадает на кончики пальцев, и я всегда надеюсь, что он сам с них сотрется.

– Джоанна, вынуждена вас остановить. – Она продолжает держать руку вытянутой и кивает на Сэдика, точнее НеСэдика, лежащего на дорожке. Бригада скорой укладывает его на носилках, кислородная маска на его лице похожа на резиновую перчатку. Он без сознания, но больше ничего понять нельзя. Вокруг нас множество машин – скорая помощь, бригада службы спасения в зеленой с желтым машине и полиция. Все для меня. Для нас.

– Джоанна Олива, вы арестованы по подозрению в нападении, предусмотренном статьей восемнадцать Закона о преступлениях против личности 1861 года.

– Что? – Я изумлена.

– Вы имеете право хранить молчание… – продолжает полицейская.

Фраза знакомая, но я не могу понять откуда. Это не гимн, не текст песни и не пословица. Нет, это предупреждение. Все криминальные драмы, которые я когда-либо смотрела, смешались в моем мозгу, как только я осознала, что произошло. Это меня предупреждают и арестовывают, именно меня.

Можно сбежать вниз по каналу. Начинаю планировать маршрут: мимо женщины-инспектора, по дорожке вдоль канала, вверх по ступенькам. Вернуться обратно в центр Лондона, затеряться в бесчисленных аллеях, уголках и переулках. В любом из баров или хозяйственном отделе супермаркета, или телефонной будке с непрозрачными стенами, облепленными визитками проституток. Я могу убежать прямо сейчас.

Кажется, это во мне говорит алкоголь. Вот поэтому я и недолюбливаю пиво. Трясу головой, взгляд после этого становится расфокусированным, а окружающий мир – зыбким.

Женщина-полицейский продолжает говорить:

– …Однако это может навредить вашей защите, если вы не упомянете при допросе то…

Забавно, когда твоя жизнь меняется в один миг, ты все равно остаешься тем же человеком. Я, Джоанна Олива, жена Рубена Олива, думаю о том, как же ей удалось запомнить такое длинное предупреждение, и чувствовала ли она удовлетворение, когда впервые его кому-то зачитала. Но главное мое беспокойство – что обо мне подумает Рубен, будет ли он смотреть на меня по-новому. Эти мысли кажутся глупыми на фоне моего поступка – как если бы раковый больной беспокоился о потере волос, а не о своей жизни.

– …на что впоследствии собираетесь ссылаться в суде…

Кажется, ночь становится холоднее, и я прячу кисти в рукава пальто, наплевав, что они втянутся и деформируются.

– …Все, что вы скажете, может быть использовано как доказательство…

После этих слов я уже перестаю быть собой. Я провалилась через завесу в потусторонний мир. Я уже не я, не Джоанна. Больше не могу пойти домой, сесть в кровать к Рубену и поиграть в нашу ночную игру.

– Вы понимаете мои слова? – спрашивает меня женщина-полицейский.

Я киваю, потому что не знаю, что еще делать. Медики грузят НеСэдика в машину скорой помощи и закрывают двери с мягким щелчком, отзывающимся в ночи.

– Вы поедете в участок, – говорит она, и это не вопрос.

– Конечно, – отвечаю только для того, чтобы задобрить ее, но моментально отвлекаюсь на блеск ее обручального кольца.

Мы с Рубеном не выбирали кольца, муж думал, что они все стандартные, чем очень меня насмешил. Лора была под впечатлением от необычности нашей свадьбы.

Затем женщина-полицейский меня обыскала, совсем как в аэропорту.

– Есть ли у вас что-то представляющее опасность для вас или для окружающих?

– Нет.

Офицер пытается взять меня под локоть, но я иду сама, как хорошо тренированная собака по команде «рядом», и сажусь на заднее сиденье машины. Ручка двери скользкая от дождя.

Женщина садится на заднее сиденье рядом со мной, и я не осмеливаюсь достать мобильный телефон, хотя очень хочу. Уверена, Рубен волнуется.

Закрываю глаза и претворяюсь, будто я в такси и болтливый водитель говорит со мной. Еще одна женщина в форме садится на водительское место, но машина глохнет прежде, чем тронуться. Интересно, у нее было столько же попыток сдать экзамен по вождению, сколько и у меня?

Моя коричневая кожаная сумка лежит в ногах, я могу достать ее, но не уверена, что это можно сделать.

– В какой участок мы едем? – спрашиваю и жду несколько секунд прежде, чем поднять глаза на своих сопровождающих.

Они не отвечают, мы просто едем в тишине, пока вокруг сгущается ночь.

С каждым километром нашей поездки я все меньше и меньше чувствую себя человеком.

Дорога занимает всего десять минут. Машина, дернувшись, останавливается. Я пытаюсь открыть дверь, но она заблокирована. Офицер выходит и распахивает дверь с моей стороны, будто мы на вручении Британской театральной премии. Она не смотрит на меня, просто отходит в сторону, как лакей. Я оглядываю здание, полицейский участок Паддингтон Грин. Никогда здесь не была, никогда не была в районе Маленькая Венеция до сегодняшней ночи. Но теперь эти места стали важными в моей жизни.

Я выхожу из машины, участок больше похож на больницу: широкий, плоский и увенчанный похожей на нарост башней. Мой взгляд скользит по фасаду. Что внутри – кабинеты или камеры?

Мы проходим во двор через служебный вход. Слышно, как за нами закрываются ворота.

– Нам туда, – говорит женщина-полицейский.

У нее нет бейджа с именем, и она не пользуется рацией. Она идет рядом со мной наготове, если я вдруг захочу сбежать. Я смотрю вверх, на небо, прежде чем войти внутрь. Мысленно я пытаюсь послать сообщение Рубену. Он лучше кого бы то ни было знает, о чем я думаю. «Рубен, – обращаюсь я к низко висящей оранжевой луне, – я попала в беду».

Лицо обдает прохладный воздух. Мои каблуки отбивают дробь по гудронному покрытию. Представить не могу, что я все еще ношу эти туфли, на что я сейчас вообще похожа?

Женщина открывает боковую дверь, и я сразу ощущаю какой-то знакомый запах и испытываю приступ ностальгии, когда понимаю, что так пахло в доме престарелых, где жила бабушка, мама моей мамы. Запах мочи, смешанный с подгоревшим рагу и пельменями; потный, прелый, навязчивый запах.

Мы заходим в ярко освещенную комнату, выдержанную в оттенках синего: стулья цвета морской волны, стол сине-зеленый, а стены небесно-голубые. Прохожу через рамку, как в аэропорту, рядом с которой стоит мужчина. Он смуглый, может быть, итальянец или испанец; в его прищуренных глазах есть что-то кошачье. Он улыбается мне, что удивляет, и я замечаю его заостренные зубы.

Рамка издает три громких гудка.

– Снимите пальто. Почему она все еще в нем? – Человек, сидящий за столом, явно коренной лондонец, обращается к женщине, которая привела меня.

– И ваш браслет, – это мужчина говорит уже мне.

Я глажу свой свадебный браслет, невнятно поясняя:

– Он не снимается.

– Нужно снять.

Молча показываю ему браслет, на котором мерцают блики от ламп.

– А, он на болтиках, – говорит он сам себе. – Рисково.

Он уходит куда-то дальше по коридору, и возвращается с отверткой, а потом один за другим откручивает крохотные болты, про существование которых я даже и не знала. Впервые за долгое время я остаюсь без браслета, без него моя рука как будто голая.

Женщина кладет мою сумочку на высокий стол, за которым сидит ее коллега. Мой взгляд прикован к боковому кармашку, в который, как я видела, убрали мой телефон. Он на месте – засунут между блокнотом, квитанциями и упаковками жвачки.

В небольшой комнатке позади стола, стоит маркерная доска, разделенная на ячейки с указанием времени. Полицейский заносит и мое имя, прочитав его в каких-то бумагах. На нем форменная белая рубашка с погонами и черный галстук с рельефным узором.

За доской есть что-то еще, и я вытягиваю шею, чтобы рассмотреть. Три маленьких телевизора подвешены к потолку на прочных кронштейнах. Полагаю, некоторые здешние посетители могли попытаться их украсть. У меня в груди появляется чувство опустошения, возможно, это страх. Телевизоры – это часть системы видеонаблюдения: на экране, в маленьких серо-зеленых квадратах, двигаются крошечные люди, похожие на голограммы. Закрываю глаза, чтобы этого не видеть.

– Пройдите еще раз, – говорит мужчина, держа в руках мое пальто.

Снова прохожу через рамку, и она не издает ни звука. И сразу же рядом со мной появляется еще одна женщина. Блондинка, лет сорока, с отросшими корнями мышиного оттенка. На веках подводка кирпичного цвета, осыпавшаяся под глаза.

– Я сержант по надзору за арестованными, – представляется она.

На часах полночь. Рубен будет в ярости: сначала странный телефонный звонок, а потом тишина. Я не вспоминала о нем с того момента, как вызвала полицию. И почему я не позвонила ему еще раз – до того, как стало слишком поздно?

– Я сержант Моррис. У вас есть право на адвоката.

– Понятно. – А есть ли у меня знакомые адвокаты? Вспоминаю всех своих друзей, которых, как говорит Рубен, у меня множество. Но среди них точно ни одного адвоката.

– Вы имеете право известить кого-нибудь о своем задержании, – она продолжает говорить как робот. – У вас есть право ознакомиться с кодексом. Есть какие-нибудь вопросы?

– Прошу прощения, как мне получить адвоката?

– Мы можем связаться с дежурным защитником или вы можете позвонить кому-то еще, до тех пор, пока это не мешает нашему расследованию.

Мозг лихорадочно работает.

– У меня есть право на один звонок?

– Да.

Сомнений кому позвонить не возникло – мне нужен только он.

В углу комнаты для задержаний – у всех на виду – стоит старомодный телефон: черная, тяжелая телефонная трубка с проводом, похожим на серебряную змею. Присесть негде. Трое полицейских неподалеку пьют чай из бумажных стаканчиков.

Я набираю номер Рубена и слушаю, как дребезжит жестяной диск. Обычно он не отвечает на звонки с незнакомых номеров; ему, в отличие от меня, не интересно, кто звонит. Но я надеюсь, что он возьмет трубку – я так хочу услышать его голос.

Рубен отвечает незамедлительно, что для него нехарактерно. Он наверняка сильно обеспокоен.

– Это я.

– С тобой все в порядке?

– Тут произошел… Я не знаю, как это назвать. Несчастный случай, наверное.

– Так ты в порядке?

– Я – да. – Оглядываюсь через плечо и вижу, что комната полна полицейских. Я не могу объяснять все при них, не здесь. – В общем, мне нужен адвокат.

С равным успехом я могла бы сказать, что улетела в другую страну или родила ребенка. Потрясенное молчание давит даже по телефону.

– Адвокат? – наконец переспрашивает Рубен. Слышу какой-то слабый скрип, наверное, он почесывает щетину на подбородке. – Ты где?

– В полицейском участке, – говорю тихим голосом, хотя здесь мне некого стыдиться.

– Где именно? – повторяет вопрос Рубен, и в его тоне я слышу ноты недоверия и непонимания. Это почти забавно.

А потом я слышу что-то в его тоне. Что-то похожее на осуждение. Оно не в словах, а во вздохах и паузах…

– Что… – Рубен запинается, а затем шумно выдыхает.

Я шокировала своего спокойного, уравновешенного мужа. – Джо, что случилось?

– Я столкнула того мужчину, – говорю я, не задумываясь.

– Преследовавшего тебя?

Я закрываю глаза и вру.

– Да. – Это слишком сложно, чтобы объяснить прямо сейчас, я расскажу ему позже. – Он…пострадал.

– Ладно, – говорит муж, – я приеду.

Сейчас мне нравится его краткость.

– Я в полицейском участке Паддингтон Грин.

– Знаю, где это, – мягко отвечает Рубен. Конечно, знает, его клиенты часто здесь бывают. – Среди моих знакомых нет адвокатов, так что попроси общественного защитника.

– Хорошо. – Я так увлеклась нашим разговором, что аж подпрыгнула, когда сержант Моррис появилась рядом со мной. – Мне пора идти.

– Мы… мы сегодня поиграем? – спрашивает муж.

– Начинай, – говорю я и улыбаюсь, сдерживая слезы благодарности, которые наворачиваются на мои глаза.

– Твои… – Должно быть, он сильно задумался, потому что я слышу, как он сглатывает.

Мы придумали эту игру спустя два месяца после начала наших отношений, Рубен сначала играл неохотно, а теперь начинает первый, как ребенок, который ждет не дождется, чтобы рассказать, как прошел его день. Мы сейчас на цифре 2 589. Больше двух с половиной тысяч вещей, которые мы любим друг в друге. Мы не пропустили ни одного дня.

– Прядь волос на твоем виске, которая всегда выпадает из прически, – говорит он.

– То, как ты незамедлительно сортируешь всю входящую почту.

– Ты точно говорила это раньше.

– Не-а.

– Завтра будет 2590, – говорит он.

Я первая вешаю трубку.

– Проходите. – сержант Моррис машет рукой куда-то в сторону.

– Куда?

Она указывает на комнату рядом с туалетом. Я захожу внутрь. В комнате меня ждет эксперт-криминалист.

Дальнейшее происходило как в тумане: снятие отпечатков пальцев, сбор образца ДНК с внутренней стороны щеки твердым и сухим скребком, проверка алкотестером, взятие образца крови и фотоснимок – совсем как в фильмах. Криминалист взял соскоб даже из-под ногтей, хотя я сказала, что была в перчатках.

– Разувайтесь, – говорит он после завершения всех процедур.

– Снять обувь? – Вопрос совершенно глупый.

– Да.

Снимаю шелковые туфли и отдаю их.

Он копается в стоящей рядом корзине и вытаскивает одеяло, пару серых штанов, футболку и черные парусиновые туфли на резиновой подошве.

– Нам также понадобится ваша одежда.

– Моя одежда?

– Для экспертизы.

– Понятно…

Я переодеваюсь в серую тюремную одежду, и меня возвращают в комнату для задержанных, обратно к сержанту Моррис.

– Вы хотите ознакомиться с правилами поведения?

– Нет. – Мой ответ звучит довольно-таки безучастно.

– Хорошо. – Сержант говорит это голосом уставшей матери, которая после долгих уговоров позволила ребенку потратить на конфеты все подаренные на день рождения деньги.

Может, я должна была прочитать эти правила? Сержант Моррис ведет меня дальше по коридору. Виниловое покрытие серого цвета скрипит под ее ботинками.

Не знаю, куда мы идем, но и не спрашиваю. Просто думаю о том, что мой телефон лежит в пластиковом пакете где-то в шкафу, печально жужжа. Если я остаюсь без него больше, чем на час, то меня ждут сотни смс, твитов, сообщений в «Ватсапе», «Снэпчате» и электронных писем. Рубена раздражает постоянный звук уведомлений, и он говорит, что ежедневно я общаюсь буквально со всеми знакомыми.

Чем дальше, тем мрачнее становятся помещения. Мы проходим еще по двум коридорам, через окрашенные в синий цвет тяжелые двери – именно таким ребенок может нарисовать полицейский участок или тюрьму. Сержант придерживает каждую дверь, но не из вежливости, а для того, чтобы убедиться, что я прошла и дверь закрыта у нас за спиной.

Мы поворачиваем за угол и оказываемся в женском отделении. Оно именно такое, как я себе представляла: бесконечные ряды камер. Мои глаза устремляются вверх, словно я смотрю на салют в небе – там еще этаж камер. И везде тюремные решетки. Я чувствую, как начинает кружится голова. Мы поднимаемся по лестнице на второй этаж и идем по коридору.

Останавливаемся перед дверью с номером тринадцать, на табличке написано: Д. Олива.

Кого-то рвет: стон, утробный звук, а затем всплеск. Тут будто прорывает плотину, и я начинаю слышать каждый звук: вздохи, женские крики, как в ночном клубе пред закрытием, когда на алкоголь дают скидку. Обхватываю себя руками и пытаюсь представить, что это руки Рубена.

Глубоко вдыхаю, пытаясь успокоиться, но это только усиливает запахи этого места: моча, старая прокисшая еда, рвота и паршивый алкоголь.

– Заходи, – говорит сопровождающая. – Время 00:06. – Она делает пометку в журнале.

– Внутрь?

Она открывает дверь. Я не думала о том, куда меня ведут. Не успела подумать… ведь не было никаких наручников, никто не заталкивал меня на заднее сиденье машины, пригнув мою голову. Я никогда не могла представить, что окажусь здесь, для меня это стало полной неожиданностью.

На полу лежит синий матрас, хотя это громко сказано, – скорее коврик для йоги. Рядом еще один, поменьше, полагаю, это подушка. Окон нет, только маленькое отверстие в стене под самым потолком. На потолке нарисована большая черная стрелка, указывающая налево. Должно быть, я долго пялюсь на нее, потому что сержант поясняет:

– Она указывает на Мекку.

Сержант Моррис передает мне одеяло, сильно пахнущее мочой. От него запах гораздо сильнее, чем снаружи.

Слева металлический унитаз без крышки, как в поезде или самолете. Помню, как мы с Рубеном летали в Берлин, и я пыталась сходить в туалет во время турбулентности. Воняет одновременно и химическим чистящим средством и всей грязью, которая смывалась в туалет. Нет ни ершика, ни кнопки слива. Пока я разглядываю все это, сержант Моррис уходит. Дверь лязгает, и я сначала подпрыгиваю от неожиданности, а затем начинаю дрожать по мере того, как мозг начинает осознавать сложившуюся ситуацию.

Это камера… Камера… Моя камера!

Глава 5

Молчание

Я так и не сказала Рубену. Не сказала!

Смотрю, как он помешивает кашу на плите.

Муж всегда отвечает за еду, а я за стирку. Два года назад мы договорились разделить обязанности, чтобы избежать ссор. Думаю, не стоит говорить, что посуда всегда аккуратно расставлена, в посудомойке никогда не залеживаются грязные тарелки, тогда как корзина для грязного белья обычно переполнена.

Рука начинает болеть сильнее и с трудом шевелится. А утром вообще была в странном онемевшем состоянии.

Рубен накладывает кашу. Кухня и гостиная объединены – по сути это квартира-студия, хотя у нас две спальни. Нам здесь нравится, и не важно, что мы слышим, как соседка сверху возвращается домой в три часа ночи, цокая шпильками. Нам нравится мрачность Лондона, душный воздух. А горячий запах городской пыли в метро говорит мне, что я вернулась домой после отпуска. Нравится даже то, что летом мои ноги в шлепанцах чернеют от смога. И даже как выглядят люди в ярком, резком освещении метро после бурной вечеринки: женщины с бледной кожей и смазанным макияжем. В ночном автобусе мы как-то видели мужчину со змеей на плече, и никто на него не пялился. Нравится, что каждая вещь имеет свою цену и что всюду теснота. Наши родители не понимают этого – родители Рубена в особенности – и все спрашивают, почему мы не продадим квартиру и не переедем. «Есть и другие способы экономии», – твердит отец Рубена.

Напротив плиты висит фото с нашей свадьбы, фотограф снимал только репортаж, никакой постановки. «Я не хочу, чтобы мы выглядели излишне претенциозно искусственными улыбочками», – сказал Рубен вскоре после того, как сделал мне предложение. В итоге, свадьба была довольно скромной и не стала самым лучшим днем в нашей жизни. Мы были в полном недоумении от всего, что случилось после его анти-предложения, начинавшегося со слов: «Не хочу относиться к тебе свысока…» Быстра торжественная регистрация – я надела платье до колен, а после был праздничный ужин. Рубен выпил слишком много красного вина и не убирал руку с моего колена, так и ел пиццу одной рукой. А потом, когда он курил во дворике – раньше он курил, – произошло то, что я никогда не забуду.

«Мы сделали это», – сказала я.

Он энергично кивнул, его щеки втянулись, когда он затянулся.

«Мы сделали так, как хотели», – сказал он, точно выразив мое состояние.

Эта простая радость для нас – жить своей жизнью. И к черту всех остальных.

В тот момент мы стояли под одним зонтом, держась за руки. На мне были красные туфли, и я чувствовала себя счастливее, чем это вообще возможно.

Я смотрю на фотографию: она такая искренняя. Мы стоим друг напротив друга, я радостно смеюсь, а Рубен смотрит вверх, на его лице легкая улыбка.

Как я могу ему рассказать? Ведь он больше не будет так на меня смотреть, с этой легкой понимающей улыбкой. Я одна из немногих людей, которые ему нравятся.

Уже четыре часа дня. К этому времени я дважды сбегала в ванную, чтобы позвонить в экстренную службу, набирала номер, но останавливалась в последний момент. Запястье все еще пульсирует, хотя выглядит как всегда – никаких синяков, но рука слабая и безвольная. Посмотрю, станет ли лучше. Как только разберусь с произошедшим – сразу же пойду к врачу.

Говорю мужу, что пойду прогуляться. Чувствую себя не очень – почти ничего ела, но все равно собираюсь на улицу. Рубен смотрит на сумерки за окном и ничего не отвечает. Я осматриваюсь по сторонам, прежде чем пройти несколько ступенек от двери до тротуара, как будто полиция может поджидать меня, не утруждая себя стуком в дверь.

Свежий воздух холодит легкие. Я надеялась, что на улице успокоться будет легче, чем в нашей теплой квартире, но нет, не помогло. Желудок урчит, на плечи навалилась тяжесть. Во время этой прогулки в одиночестве пугает все: отдаленный вой сирен, слишком яркий свет уличных фонарей. Полагаю, моя жизнь в страхе только начинается. Я не чувствую себя счастливой ни на улице, ни дома – остается замкнуться в себе.

Когда я возвращаюсь домой, Рубен играет на пианино в дальней комнате. Он занимается музыкой, только когда меня нет. Замираю на секунду, затем захлопываю за собой дверь. Как я и думала, мелодия обрывается. Рубен стесняется своего таланта, ему кажется, что это слишком экстравагантно.

Муж появляется в дверях комнаты. Мне нравится близость, которую обеспечивает наша квартира, я могу позвать Рубена отовсюду и разговаривать с ним, пока я в ванной, а он готовит на кухне.

– Пункт две тысячи восемьсот восемьдесят девять, – говорит он, стоя в дверях. – Твои милые раскрасневшиеся щечки, когда ты возвращаешься после прогулки.

Список того, что мне нравится в Рубене, бесконечный. Люблю его смущение по поводу прекрасной, артистической и вдохновленной игры на пианино. Как он переходит границы со своими подопечными, когда приводит их домой, берет с собой в поездки, чего делать не обязан – насколько сильно он любит этих неблагополучных детей. И как он однажды сказал моему брату Уилфу, что тот разговаривает со мной слишком заносчиво.

Я должна ответить, назвать, что люблю в нем, или пересечь комнату и поблагодарить его, обняв. Например, сказать, насколько счастлива слышать звук игры на пианино, когда прихожу домой.

Но не могу. Потому, что если сделаю это, то расскажу ему все. Я знаю, что так и будет. Или хуже – он сам узнает, увидит черноту внутри меня, догадается и сдаст полиции.

Рубен смотрит на меня выжидающе, а я избегаю его взгляда, уставившись в пол.

Но чего мой муж точно не ожидает, так это моего молчания. И все становится еще хуже, когда он понимает, что я не собираюсь отвечать. Его взгляд меняется. Ему стыдно, что и я заметила его расстройство, поэтому он отворачивается, бестолково возится с растениями на подоконнике, поливает их, не глядя на меня.

Мне кажется, что журчание воды – это единственный звук во всем Лондоне.

Обычно по вечерам мы по очереди варим кофе. Сегодня его черед, но я тоже иду на кухню, не желая оставаться в одиночестве.

Я решила, что можно потянуть денек, но сейчас как раз подходящее время. Момент настал.

– Я еще не рассказывал тебе о мальчишке из Брикстона? – спрашивает Рубен, глядя на меня и аккуратно засыпая молотый кофе в турку.

– Кажется нет…

– Ну помнишь парня, который вырвался из сетей банды на прошлое Рождество и начал вести себя прилично?

– А, да. – Мой голос звучит безжизненно.

– Ну так он связался с другими парнями и теперь поджигает машины. – Рубен прислоняется к кухонной стойке. – И я не понимаю почему, ведь раньше все шло так хорошо.

Рубена такие вещи часто сбивают с толку. Думаю, что это из-за его непоколебимой веры: если ты избавишь мальчика от проблем, то он будет хорошо себя вести. Очень логично, но неправда.

– Ты помнишь себя подростком? – говорю я со смешком, благодарная за возможность убежать от собственных мыслей, даже если это больше похоже на карабканье вверх по веревке, без страховки, обдирая кожу с рук.

– Я был… Очень скучным, – сказал он, слегка улыбнувшись.

В этот момент я хочу, чтобы другие могли видеть Рубена именно таким, чтобы он им это позволил.

– У тебя было больше поводов для злости, чем у других людей.

– Усыновление едва ли стало моей личной трагедией.

Не могу сдержать улыбки.

– Твое благословение – настолько здравый рассудок, – говорю я и тянусь к его руке.

Муж немедленно притягивает меня к себе, но я отступаю. Он опирается на кухонную стойку и задумчиво смотрит на меня. Кофе на плите начинает кипеть, но за секунду до этого Рубен успел выключить газ.

– Не хочу, чтобы кофе сбежал, – говорит он, многозначительно глядя на меня.

– Он все равно не был счастлив, – говорю я. – Даже если тот парень покончил с бандитским прошлым и общается с правильными людьми… он не был счастлив.

– Почему?

Я пожимаю плечами:

– Некоторые из нас постоянно все портят. Мы сами портим себе жизнь и не знаем почему.

Он достает молоко из холодильника.

– Ты же мой домашний психолог, – говорит он, неуверенно протягивая руку, но я отодвигаюсь.

Рубен иногда меня так поддразнивает – психологом. Это одно из моих прозвищ.

Он смотрит на меня, и в глазах читается вопрос.

– Ты в порядке? Голос какой-то грустный. Ты же ничего не испортила.

– В порядке, – говорю хрипло.

– Ты странно держишь руку. Ушиблась?

Вот действительно подходящий момент, а то я все откладываю и откладываю. Сейчас уже нет оправданий. Все сроки уже вышли, а ничего не сделано – реальность моей жизни.

Рубен садится за барную стойку, которая отделяет кухню от гостиной, поворачивается к телевизору, пьет кофе и включает новости на «Би-Би-Си». Он всегда так делает, хотя новости его и раздражают.

Я открываю рот и думаю, что будет просто, это всего лишь слова.

Рот остается открытым, как будто я жду чего-то. Жду, когда почувствую себя готовой, когда буду уверенной. Я никогда ни в чем не уверена, легче ничего не делать. Смотрю в окно на дворик Эдит, а потом опять на Рубена. И на экран телевизора. Диктор читает один за другим анонсы новостей:

Депутат от Суррея замешан в скандале с растратой

Врач, случайно оказавшийся рядом, помог родиться ребенку в магазине одежды в центре Лондона

Как Лондон справляется с проблемой растущего миграционного кризиса?

Поворачиваюсь к Рубену, и тут слышу последний заголовок. Я как будто ждала его, предчувствовала.

Нападение у канала в Лондоне

Я заранее знаю, что сейчас скажут. Знаю из-за какого-то предчувствия. Непроизвольно хватаюсь за стойку, впиваясь в нее ногтями.

Новости продолжаются, возвращаясь к подробностям первой истории. Какой-то политик мошенничает с деньгами, но мне это абсолютно безразлично.

«Нападение у канала в Лондоне». Повторяю про себя снова и снова.

Тело пронзают судороги, будто схватки при родах. Сначала сжимает сердце, потом ощущение спускается в руки и ноги. На вопрос Рубена про руку я не отвечаю.

Он смотрит новости.

– Нами управляют коррумпированные люди, и никого это не волнует. И как я должен учить детей не врать и не обманывать, когда это делают люди, управляющие страной? Насколько сложно дойти до простой мысли вроде: «Я теперь депутат, и мне не стоит мухлевать с деньгами»?

Это одна из немногих тем, на которые он высказывается, даже на вечеринках, в то время как другие гости неловко смотрят в свои стаканы. Когда Лора с ним познакомилась, она понимающе посмотрела на меня и сказала: «Нет ничего более сексуального, чем социалист».

В таких ситуациях я думаю: «Я рада, что мой муж моралист и бескомпромиссный человек, который на практике применяет то, о чем говорит, и не находит в этом ничего странного». Как-то он с уверенностью заявил, что женщины никогда не лгут о том, что их изнасиловали. Тогда все присутствовавшие в комнате замолчали.

Сейчас я не думаю вообще ни о чем, просто не могу. Мне очень жарко, и я паникую. Мне кажется, будто события той ночи написаны у меня на лице, что мои мысли материализуются прямо здесь, в нашей гостиной. Поворачиваюсь к телевизору и в напряжении смотрю.

– Вранье, – продолжает Рубен. – Никто не называет вещи своими именами. Это не скандал, связанный с расходами. Это – вранье.

Я поднимаю глаза к потолку в поисках знака от вселенной. Стоит ли мне молчать, потому что я уже солгала? Или признаться, чтоб этой лжи не стало еще больше?

Продолжаю молча сидеть на диване, пытаясь сдержать нервную дрожь. Может быть, новость и не про Сэдика, а про кого-то еще. Может, кого-то пырнули ножом или застрелили, это же Лондон. Ну и что, что рядом с каналом, в Лондоне множество каналов. Может, это произошло в другом районе, – не в Венеции, а в Бирмингеме? Я ничего точно не знаю. Боже, а что же мне делать, если я совершила преступление?

Нападение. Звучит дерзко. Они ничего не знают о произошедшем. Он преследовал женщину, она была напугана и спасалась бегством.

– Я имею в виду, – продолжает Рубен, размахивая чашкой. Кофе выплескивается на деревянный пол, просачиваясь сквозь доски. – Твою мать. – Он немедленно ставит кружку на стол и идет за тряпкой. – Я всегда знал, что власти воруют.

Ведущий переключается на новость о рождении ребенка: интервью с людьми, которые видели, как у женщины отошли воды в магазине. «Не знаю, зачем она пошла за покупками», – со смешком говорит один из очевидцев.

Я наблюдаю, как Рубен вытирает пятно от кофе, но все мои мысли заняты телевизором и последней новостью.

– Не понимаю, с чего они включили эту ерунду в выпуск новостей, – говорит Рубен, беря пульта от телевизора. – И что с того, что она пошла по магазинам?

Собираюсь остановить его, но убеждаю себя, что не могу этого сделать. Нет, могу, я просто обязана сказать ему.

– Не выключай, – я стараюсь говорить своим обычным голосом. Расскажу ему, как дойдет до этой новости. У меня есть максимум две минуты.

– Не могу смотреть эту чушь. – Он игнорирует мою просьбу и переключает на кулинарный канал.

Рубен делает так каждый день: включает новости, раздражается и выключает. На мои предпочтения он не всегда обращает внимание.

В телевизоре мужчина готовится освежевать кролика.

– Фу, – говорю я невольно и тянусь рукой до пульта с целью переключить обратно. Происходящее на экране – идеальный предлог, чтобы вернуться к новостям. Но тут меня пронзает страшная мысль: а что, если они знают?

Может, репортаж не в самом начале выпуска не потому, что в нем никаких подробностей, а именно потому, что они есть. Скоро появится мое зернистое фото с камер наружного наблюдения или фоторобот. У меня действительно осталось две минуты, две минуты здесь, с этим человеком, во времени «До».

Я проклинаю себя за то, что провела всю свою сознательную жизнь, таращась в ноутбук или телефон, ни на что не обращая внимание. Мечтала, думала о карьере, сочиняла биографии людям – вместо того, чтобы внимательно смотреть, слушать и учиться. И если об этом происшествии сообщают по телевизору, значит, они точно знают, что произошло? Или нет?

В телевизоре все говорят и говорят о миграционном кризисе в Кале. Я застыла на диване. Ощущение, будто сижу на холодной скамейке на улице, а не в теплой гостиной со своим мужем.

И вот время новости обо мне. Нет, не обо мне.

«Ранним утром субботы у канала в Маленькой Венеции был обнаружен мужчина».

Меня как будто погрузили в чан с кислотой, которая разъедает мое тело. Не могу поверить в то, что это все случилось, просто не могу. Что это произошло с моей жизнью. Что же я натворила?!

«Наш корреспондент Кэролин Харрис находится на месте происшествия».

В кадре лицо крупным планом.

«Я стою на месте странного нападения», – говорит репортер, и ее голос обрывается.

Камера слегка сдвигается, и я снова чувствую, как внутри все сжимается. Просто не думай об этом, Джоанна, не обращай внимания.

Но я не могу игнорировать происходящее на экране.

«Семнадцатилетний молодой человек был обнаружен на берегу канала в шесть утра мужчиной, выгуливающим собак».

Вздыхаю с облегчением: это не про меня. Семнадцать? Сэдику было не семнадцать.

Камера отъезжает. Корреспондент стоит ровно на том же месте, где была я восемнадцатью часами ранее. Те же ступеньки, только сухие. Погода ясная, небо темно-синее. Изо рта репортера вырывается пар, как и у меня тогда. Ветер треплет полицейскую ленту ограждения. Внутри огороженной зоны стоит желто-белый навес. Что, черт возьми, происходит? Я зачарованно смотрю в телевизор.

– Боже, – говорит Рубен. – А что, если это тот самый псих? – У мужа фантастическая память на детали, и сейчас я проклинаю ее.

– Какой псих? – переспрашиваю, надеясь сбить его со следа, притвориться, что мы с тем психом были где-то в другом месте.

– Тот, который тебя преследовал!

Рубен смотрит на меня с выражением недоверия, даже какой-то насмешки, на лице.

– Ты сейчас выглядишь безумно, – говорит он в своей обычной прямолинейной манере.

Я быстро киваю, глядя в телевизор, – не могу говорить, все мои умственные способности направлены на репортаж.

Женщина продолжает говорить. Желто-белый навес – для чего он? – колышется на ветру.

Хмурюсь. Его нашли только в шесть утра? Может, он был пьянее, чем я думала?

«Обнаружен». Мои шея и плечи покрываются гусиной кожей. Нет, пожалуйста, нет!

– Таких всегда находят те, кто выгуливает собак, – замечает Рубен. – Какой-то подонок оставил там лежать парня с травмами.

Какой-то подонок – это я.

Муж встает и идет в кухню с пустой чашкой из-под кофе в руке, споласкивает ее прежде, чем поставить в посудомоечную машину.

«В шесть утра молодого человека доставили в больницу, но реанимировать его не удалось. Полиция квалифицирует его смерть как убийство».

Прежде, чем осознать, что происходит, я соскальзываю с дивана и оказываюсь на полу лицом в ковер. Рука снова больно подвернулась, но мне все равно. Я не плачу, это нечто другое… Повадки дикого зверя. Я раскачиваюсь взад-вперед; рот раскрыт, но оттуда не вырывается ни звука. Меня захлестывает сожаление. Мне безразлично, что рядом находится Рубен – повернувшись ко мне спиной, он загружает посудомойку. В любом случае я должна все ему рассказать. Он такой хороший и так добр ко мне.

Умер. Умер в больнице.

Убит. Убийство.

Вот так просто оборвалась жизнь. У парня были мысли, надежды, планы на будущее, мнение о музыке, книгах и, может, даже о рынке недвижимости. Но теперь все – двигатель остановился.

Рубен живет с убийцей. Если я расскажу ему, он поведет меня прямиком в полицейский участок. Попросить его не делать этого – равнозначно тому, чтобы попросить писать другой рукой, проголосовать за консерваторов, ограбить банк или отшлепать ребенка.

И эта чертова работа на депутата, как он сможет продолжать ее, живя с преступницей? Поднимаюсь с ковра и усаживаюсь обратно на диван. На мои вопросы нет ответов.

Но дело даже не в работе, а в том, что, оставшись один, – никогда не при мне, чтобы не расстраивать, – он будет удивляться, как я могла так поступить. Он любит меня, со всей моей безрассудностью, бардаком, неорганизованностью, фиговой работой. Но случившееся заставит его задуматься. Он никогда не скажет мне об этом знать, но я-то буду знать. Это как в гостинице, не поймешь, что в номере убирались, – заново сложили полотенца, поправили туалетную бумагу, – если не приглядываться.

Рубен стоит ко мне спиной в кухне, а потом поворачивается и смотрит задумчиво.

– В том же месте, но всего лишь… – говорит он. – Представь, что его могла найти ты, если бы шла несколькими часами позже?

Меня захлестывает паника, такая же, как в Маленькой Венеции: сердце стучит, кулаки непроизвольно сжимаются, холодный пот покрывает спину и плечи. Я бы не удивилась, что моя кровь стала черной и замороженной или что внутри меня полно тараканов, или что мои органы сдавила наковальня.

Как я могу сказать ему сейчас, когда это стало убийством? Это разрушит его, а я стану худшим человеком, которого он знает, – врагом.

На задворках моей памяти, в тайнике, среди архивов и далеких, не до конца сформировавшихся воспоминаний, появляется что-то еще. Семнадцать. Сэдику было не семнадцать. Так что… Возможно, это был не Сэдик.

Я не могу позволить себе думать о том, что это был не он. Меня преследовали, поэтому я его толкнула.

Я не могла ошибиться. Ошибка разрушит меня.

Я засыпаю на диване: время не позднее, но мой мозг слишком вымотан. Такое случалось и раньше, например, в университете я все время засыпала в неподходящее время. Выключиться и игнорировать – было моей естественной реакцией.

Спала крепко, но снился мне Сэдик.

Меня разбудил Рубен. У него в руках очередная чашка: он постоянно пьет кофе, но не сказать, что это как-то на него влияет. Он уходит из гостиной, возможно, в свою комнату с пианино, делать заметки по работе. Уходя, он замечает:

– Даже не подозревал, что ты болтаешь во сне.

– Что?

Он смеется себе под нос, проходя через холл, и говорит:

– Ты несла абсолютную чушь.

Не могу выспрашивать его, не могу давить на него. Но что, если я сказала что-то разоблачающее? Притягиваю колени к груди и молюсь, чтоб это было не так.

Я продолжаю смотреть канал с новостями, хотя репортаж о моей истории больше не повторяют. Слышу, как два раза мимо проносятся машины с сиренами, и оба раза подпрыгиваю, покрываясь потом. Оказывается, в Лондоне так много транспорта с сиренами!

Никогда в жизни не делала ничего самостоятельно: спрашивала у всех окружающих мнения по поводу стрижки и где в Лондоне можно снять жилье. С помощью «Фейсбука» и «Твиттера» я передавала другим людям право решать за меня. А сейчас я одна.

Я почти допила кофе, когда Рубен вернулся.

– Ты извинялась во сне, – говорит он так, будто наш разговор не заканчивался.

– За что?

– Понятия не имею. – Взгляд у него удивленный. Должно быть, я выгляжу виноватой. – Ты просто снова и снова продолжала твердить «прости».

Мне бы рассмеяться, но я не могу. Я думаю только о том, что мне и правда очень жаль.

Я извинялась за то, что убила человека.

Рубен смотрит на меня недоуменно и хмурится.

– Это странно, – бормочу я.

– Да, непохоже на тебя.

Нет. Никто не должен знать, даже Рубен. Особенно он.

Глава 6

Признание

Мне кажется, что я была одна всего минут пятнадцать. Мне дали чашку с чаем, по вкусу напоминающим сигареты.

Интересно, что делают другие люди в камерах? Я представляю их спящими в разных позах, как на экранах видеонаблюдения в комнате для арестов. Смотрю наверх, на грязный потолок – как его можно было забрызгать чем-то коричневым? И тут я замечаю камеру видеонаблюдения, белую, похожую на робота, направленную на меня. Я тоже на одном из тех экранов, за мной наблюдают.

Окно в двери открывается, и я подпрыгиваю от неожиданности.

– Полагаю, вы успели поужинать? – спросил мужчина, и я отрицательно покачала головой.

– Мы собирались поесть позже.

«Кебаб;)», вот что написала мне Лора, когда мы планировали наш загул.

– Но вы пили?

Я не успеваю ответить – мужчина фыркает и закрывает окно, как будто я животное в загоне.

Через несколько минут он появляется снова. Мое тело начинает дрожать, и мне хочется объяснить ему, что это был несчастный случай. Окошко открывается.

– Дежурная еда, – поясняет мужчина и подталкивает ко мне белый пластиковый поднос.

Не успей я подойти, еда бы упала на пол. Тарелка дымится и обжигает руки. Мне приходится отнести поднос на матрас, потому что стола в камере нет.

Мужчина снова уходит, а я вспоминаю, как несколько недель назад пыталась сделать оладьи из сладкой кукурузы. Рубен сказал, что они получились похожими на куриные лапы.

Даже сквозь тяжелую дверь я слышу, как кто-то говорит: «Здесь у нас, скорее всего, раздел восемнадцать. Хуже, если…».

Раздел восемнадцать? Интересно, что это значит. Может, полицейские говорят про ту, что была ошибочно задержана, и кого отпустят, как только прибудет адвокат.

Предположения заставляют меня нервничать, и я автоматически тянусь за мобильником, которого у меня больше нет, которым я не могу больше свободно пользоваться. Уже много лет такого не было, чтобы мне было нечего делать. Невозможно даже представить, как это – обедать без какого-нибудь гаджета.

Здесь нет ни часов, ни окна, поэтому я ем, оглядывая комнату – камеру, в которой оказалась: круглая флуоресцентная лампа с дохлыми мухами внутри плафона; черная стрелка, нарисованная аккуратно, возможно, с помощью трафарета.

Еда ужасная, такое ощущение, что кто-то смешал все ингредиенты до единой массы, а затем подогрел. В яйцах и хлебе попадаются кусочки бекона. В середине еда холодная. А сами яйца как желе.

Я доела, и на этом все мои дела закончены. От безделия и отсутствия мыслей в голове, я протягиваю руку и провожу пальцем по синей стене. Она оказывается холодной, дешевая краска отваливается под кончиками пальцев.

Еда застревает у меня в горле, когда я начинаю плакать. Вообще-то эти слезы из-за множества причин: из-за невезения; из-за того, где я оказалась в свои тридцать лет; но по большей части из-за Рубена – скучаю по нему и знаю, что он будет скучать по мне; из-за намека на осуждение в его голосе. Я знаю, мне не показалось.

Когда мы с Рубеном встретились в первый раз, на студенческой вечеринке, он стоял в стороне, скучающе смотря на все происходящее и ни с кем не разговаривая. Я обратила на него внимание прежде всего из-за роста, но к тому времени, как в ход пошел виски, были и другие причины. Он молча стоял у книжного шкафа в эркере, водя пальцем по обложкам книг.

«Я Джо», – нагло представилась я.

После нескольких минут болтовни Рубен предложил отойти к лестнице, где было потише – он предпочитал спокойствие. Мне понравилось, что он захотел сидеть на ступеньках и разговаривать о книгах с девушкой, которую только что встретил. И еще, что ему было плевать, как он выглядит в глазах других из-за того, что ему было скучно на вечеринке. Выпендрежный парень по имени Руперт прошел мимо нас, рассказывая о том, где планирует провести лето, и мы с Рубеном обменялись взглядами, поняв друг друга без слов.

«Ненавижу Оксфорд из-за таких вот», – сказала я, и его зеленые глаза засияли.

Мы ругали Оксфорд. Я начала разговор, и он его поддержал. Он ненавидел болтовню, но ему нравилось говорить со мной, только со мной.

На следующий день мы встретились снова. Мы переписывались все утро, и когда наконец увиделись, он кивнул мне с легкой улыбкой на лице, как будто вспомнил что-то приятное, но ничего не сказал.

– Общественный адвокат.

Голос офицера вырвал меня из воспоминаний. Прошло не больше часа с тех пор, как я попросила адвоката. Надеюсь, он хороший и трудолюбивый.

Меня привели к тому же телефону, по которому я разговаривала с Рубеном. Провод свисает, как петля. Было бы чудесно отойти от этой стойки, но нельзя.

Мои колени дрожат, когда я беру трубку.

– Джоанна? – спрашивает мой защитник.

Я очень удивляюсь, что это женщина. Не очень-то феминистично с моей стороны.

– Да, здравствуйте. – Мой голос охрип.

– Здравствуйте, меня зовут Сара Абберли. Пожалуйста, сейчас ничего не говорите. – Ее голос тоже хриплый, звучит прерывисто. – Полиция, скорее всего, слушает.

– Мне просто нужно все объяснить, – говорю я шепотом, почти в отчаянии. Трубка становится влажной. – Прояснить, что случилось.

– Ничего не говорите полицейским. Хотя скорее всего вы уже чем-то поделились… Они стоят там, будто бы пьют чай, но сами слушают…

Я оглянулась на полицейских. Они сидели за столом, безучастно глядя на мониторы видеонаблюдения.

– Хм, хорошо, – скептично ответила я.

– Боюсь, все серьезно, Джоанна.

– Вы приедете?

– Скоро, сперва они должны…

Я слышу, как она печатает.

Я представляю ее: облегающей костюм, узкие брюки, дизайнерские очки, крашеные волосы. Она стучит ручкой по кухонной стойке минималистичного дизайна. Позади нее стоит мужчина – высокий, жилистый; возможно, он преподаватель. Он делает пюре из авокадо. Они часто едят по ночам.

– Полицейские должны направить ваше дело в отдел уголовных расследований, – сказала адвокат.

– Уголовных? – У меня в голове ни единой мысли.

– Да, отдел уголовных расследований. И вас не могут допрашивать, пока не протрезвеете.

– Я очень даже трезвая.

– Лучше подождать до утра. Я приеду, как только смогу.

Мне нравится эта краткость, и Рубену эта женщина бы понравилась.

– У вас есть двадцать четыре часа, больше откладывать не будут, им необходимо присутствие старшего офицера для подписания бумаг. У вас есть все, что нужно? Вас кормят?

– Да. – Мой голос слабеет, как только я представляю, что проведу всю ночь в этой жуткой синей камере.

– Вы меня не знаете, – продолжает моя собеседница, – но я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам. Обещаю.

– Понятно.

Я отвечаю односложно, и, наверное, она думает, что я идиотка.

Разговор закончился, трубка у меня в руке кажется тяжелой без ее голоса на другом конце провода. Я положила телефон и бесцельно замерла на секунду, наслаждаясь относительной свободой. Даже здесь уже чувствовалась разница.

Сержант Моррис вернулась, и я поняла, что адвокат была права – они слушали. Меня пробирает дрожь: полицейские не союзники, а враги.

Меня отвели обратно, в тринадцатую камеру. Скоро полицейские пойдут домой, к своим семьям, а я буду здесь одна ждать другую смену. Сержант Моррис отправится к мужу, которому будет жаловаться на работу, пока он помешивает запеченные бобы, разогревающиеся на плите. Дети, переодетые в пижамы, уже будут в своих кроватках.

Я запрокидываю голову наверх и разглядываю стрелку – указатель на Мекку. Снаружи может случиться все, что угодно, – мировой катаклизм, чья-то смерть – а я и не узнаю.

Некоторое время сижу неподвижно и играю в одну из моих любимых игр: представляю наших с Рубеном детей. Может быть, они унаследуют длинный нос моего брата Уилфа. В моих фантазиях мы с дочкой играем на металлофоне, у нее рыжие волосы Рубена. И почему мы ждали так долго? Рубен, думаю, сейчас я готова.

* * *

Меня проверяют каждые полчаса, знаю точно, потому что считаю, – полезно знать, сколько прошло времени.

Они кричат через окошко и закрывают его быстрее, чем нормально осмотрят камеру. Очень небрежно. Все делается абсолютно безразлично. Называют меня по имени и, когда я поднимаю голову, уходят.

Мне бы хотелось, чтобы они открыли дверь и я смогла выглянуть наружу: посмотреть на другое освещение или обстановку, даже на тот лестничный пролет, по которому шла, еще не осознавая, что приближаюсь к месту своего заключения.

В полтретьего утра я спрашиваю, почему проверки продолжаются. К этому моменту проявляются неприятные симптомы похмелья: чувствительность к свету из открытого окошка, шум в голове, сухость во рту и трясущиеся руки.

– Почему вы не даете мне спать? – Вопрос звучит довольно-таки жалко.

– Вы в состоянии алкогольного опьянения, поэтому относитесь ко второй категории, – отвечает женщина. Она со мной незнакома, но ведет себя так же резко, как сержант Моррис.

– Ко второй категории?

– Первая категория – просто приглядывать время от времени; вторая – проверять каждые полчаса; третья – постоянный надзор. Вы в камере для пьяных, с матрасом на полу вместо кровати.

– Ничего себе, – я была бы рада поговорить с ней еще, чтобы немного успокоиться, услышать доброе слово, но она закрывает окошко. Но я все равно спрашиваю: – Мой муж уже приходил?

Окно открывается на пару сантиметров, я вижу только глаз и уголок ее рта, который не улыбается. Она снова закрывает окно, ничего не отвечая.

Наверняка однажды что-то произошло, и теперь они вот так всех проверяют. Я протягиваю руку и трогаю стенку рядом с головой. Может быть, случай произошел именно в этой камере с человеком, за которым они не следили.

Я обустраиваюсь: расправляю подушку; убеждаюсь, что матрас лежит четко вдоль стены; ставлю пустой поднос из-под еды в угол комнаты, рядом с туалетом.

Убеждаю себя, что вскоре я буду вспоминать происходящее сейчас с улыбкой. Этот случай будет добавлен к списку тех несуразных ситуаций, в которых я оказывалась, и моя семья, особенно Рубен, будут закатывать глаза, вспоминая об этом.

«Помнишь, как ты оставила открытой воду в ванной и затопила квартиру?» – спросит Рубен, со смехом откидывая голову назад. А я скажу: «Думаю, что переплюнула тот случай, проведя ночь в тюрьме».

Лежа на боку, ожидаю проверки в три часа. Я представляю рядом с собой мужа, как его длинные руки обнимают мое тело. Смотрю на стену и думаю, мечтает ли он о том же, лежа дома в одиночестве.

Когда другой полицейский подает мне воду через окно в двери, спрашиваю его о посетителях.

– Когда я смогу кого-нибудь увидеть, здесь есть часы посещения?

– Это вам не больница, – отвечает полицейский.

Он старше всех, кого я здесь видела. У него седые волосы и румяное лицо. Больше я ничего не вижу – ни жестов, ни роста. У нас какое-то странное, обрывочное взаимодействие.

– Да, это скорее похоже на тюрьму, – говорю я, сглатывая. Понимаю, что сижу, подавшись вперед, напряженная, как собака в ожидании возвращения хозяина. «Пожалуйста, не закрывайте окно, не оставляйте меня здесь».

– Да что вы говорите!

Глава 7

Молчание

Бездумно встаю на весы, схожу с них и встаю снова. Пятьдесят восемь килограммов. Я всегда весила шестьдесят два. Надеваю пижаму и замечаю, что она стала мне велика. Я должна начать есть.

Мы ложимся в постель, я ставлю телефон на зарядку.

– Ты не читала уже много месяцев, – замечает Рубен, указывая взглядом на мобильный.

Я лучше сплю и читаю больше книг, когда телефон остается заряжаться в другой комнате, но каждый раз забываю об этом, несу его с собой в кровать и часами сижу в интернете, пока глаза не начинают слипаться. Сейчас я ничего не могу с этим поделать. Самосовершенствование становится неважным, когда происходит то, что случилось со мной.

Рубен пододвигается ближе, накрывая мои ноги своими. Его ступни всегда холодные, я называю их ногами мертвеца. Эта мысль сейчас заставляет меня вздрогнуть. Интересно, Сэдик… Нет. Останавливаюсь. Не хочу думать о нем, хотя мысли продолжают сменяться в моей голове. Он в морге, его ступни босые, обескровленные и холодные.

Приходит сообщение от Лоры. Телефон я держу обеими руками, левой уже лучше, но все еще болит. Аватар Лоры в «Ватсапе» – селфи. Волосы торчат вверх, почти как у индианки из племени могикан. Она улыбается мне с экрана телефона, ее глаза щурятся на солнце.

Эй, полицейский в гражданском (не сексуальный, скорее странный) только что пришел ко мне и спрашивал о том, что было в пятницу. Что за черт?

В конце сообщения набор эмодзи, который заканчивается мужчиной в униформе полицейского. Я моргаю, глядя в телефон, в ушах бьется пульс.

Потом Лора присылает фотографию своей новой работы. Она часто присылает незаконченные картины, чтобы узнать мое мнение. Сейчас это портрет женщины с волосатыми подмышками. Впервые я игнорирую ее живопись.

Что ты имеешь в виду? Что именно он спрашивал про пятницу?

Одна серая галочка – сообщение отправлено.

Две серых галочки – доставлено.

Галочки стали голубыми – прочитано.

Борюсь с порывом удалить «Ватсап», «Фейсбук» и исчезнуть отовсюду.

Рубен придвигается ближе ко мне. Из-за того, что у нас дешевый матрас и маленькая двуспальная кровать из «Икеа», я будто покачиваюсь на морских волнах. Он читает что-то высокоинтеллектуальное из классики. Скажет, что на свете слишком много великих книг, чтобы читать дерьмо, и я почувствую себя виноватой, когда улизну в ванную с романтической комедией.

Инстинктивно я отдергиваю от него свой телефон, и резкая боль пронзает мое запястье.

Полиция приближается, в этом нет сомнений. Я должна рассказать Рубену, проложить дорожку для той лжи, которую придется произнести.

– Посмотри на это, – сама удивляюсь тому, насколько шокировано звучит мой голос.

Никогда не считала себя актрисой, но, может, у меня и неплохо получается. Я всегда подстраивалась под ситуацию, но Рубен – единственный человек, с которым оставалась сама собой. С Лорой я свободомыслящий человек, с Уилфом – назойливая младшая сестра. Мои мнения меняются в зависимости от того, с кем я нахожусь в данный момент, как будто ткань, которой покрыты эти люди, переползает на меня. Но кто я под ней, кто такая Джоанна? Некто без мнения и формы, просто дым.

И вот я вынуждена играть главную роль, о которой никогда не просила.

– Не хочу сейчас отвлекаться, – говорит Рубен.

Улыбаюсь, вопреки настроению. Знакомые считают, что мой муж мягкий и стеснительный, но у него стальной стержень. В Рубене нет ничего такого, что могло бы нравиться другим, и это одно из тех качеств, которое привлекло меня в нем. А еще его самодостаточность. Что он может сказать мне: «нет, спасибо», и в этом не будет желания обидеть. И особенно приятно, когда он просит разрешения присоединиться ко мне в ванной или мы проводим всю ночь за болтовней, как было несколько недель назад, когда мы по кругу слушали наши любимые старые инди-песни. В такие моменты я точно знаю, что он действительно хочет этого.

– Нет, все-таки посмотри, – передаю ему свой телефон.

Уже через секунду – Рубен всегда читает чрезвычайно быстро – он роняет невыключенный телефон на одеяло, ставшее ярко-белым от света экрана.

– Так что было в пятницу? – спрашивает он.

– Понятия не имею.

Он отворачивается от меня, отодвигает свои холодные ноги.

– А тот парень… – сонно говорит муж.

– Да, должно быть, спрашивали про моего преследователя.

– Нет, тот парень из новостей. Ты должна рассказать полиции, что с тобой тоже произошло нечто подозрительное.

Я закрываю глаза. Как же он ошибается. Но откуда ему знать правду?

– Может, и стоит, – с трудом произношу я и чувствую, что кровь пульсирует и шумит у меня в голове. Я должна рассказать полиции, пойти к ним. Но как?

Нужно, чтобы Рубен решил, что с этим нет проблем.

Он отвернулся от меня и лежит только на своей стороне. Ничего не спрашивает: видела ли я что-нибудь, знаю ли. Он просо верит мне.

Я лежу без сна от перевозбуждения. В чате появляется надпись: «печатает». Лора присылает ответ.

В общем, полицейский пришел и сказал, что на набережной нашли мужчину, который скорее всего ударился головой и умер той ночью. Кажется, это даже было в новостях, но точно не знаю. Он сказал, что на записи с камеры видеонаблюдения видно, что я проходила поблизости, и спросил, видела ли что-нибудь? Представляешь, как странно?

Камера видеонаблюдения. Камера видеонаблюдения. Камера видеонаблюдения.

Бьюсь об заклад, что они повсюду, но я никогда об этом не думала. Возможно, эта сеть покрывает весь Лондон. И найти меня – лишь вопрос времени. Может быть, пока мы переписываемся с Лорой, они составляют мой фоторобот на основе размытого изображения. А может, я неосознанно повернулась и посмотрела прямо в камеру. Тогда они будут здесь в любой момент.

Я бессознательно начинаю продумывать собственные показания. Хочу спросить, подозревают ли они кого-то, но набираю совсем другое.

Как странно. Я дам тебе знать, если они придут сюда… жаль, что он странный и не секси.

Шутка выходит сама собой. Как и ложь.

Кладу телефон на прикроватную тумбочку, выключаю свет и прокручиваю в голове произошедшее. Делаю вид, что заснула, дыхание Рубена становится ровным.

Пытаюсь себя успокоить тем, что камеры видеонаблюдения могли и не заснять меня. К тому же, что я могу сделать с этим? Проникнуть в здание полиции и стереть их? Самой смешно, я же даже не представляю, как это сделать. И не хочу этого делать.

Хочу только, чтобы ничего этого не случилось.

Пытаюсь понять, что еще может меня выдать. Волосок на месте происшествия. Мои волосы всегда засоряют стоки и остаются на расческе. Но как им узнать, что это мой? Мысли путаются в голове. Они не узнают, если только не будут подозревать и проверять меня. Они не узнают, не должны.

Что еще?

Точно нет отпечатков пальцев, но могли остаться волокна с моих перчаток на его груди.

Цепочка следов от моих каблуков. Была ли там земля, или только асфальт? Никак не могу вспомнить. Все это улики против меня. И я ничего не могу сделать. Они придут за мной. Я лежу неподвижно, прислушиваюсь к сиренам и жду стука в дверь.

Тревога расползается по всему телу, будто на грудь наступил слон, который топчется по мне все сильнее по мере того, как я осознаю, что сделала. Одним опрометчивым толчком я разрушила свою жизнь и оборвала чужую. Я никогда не буду прежней. Я убила человека. Хотя сейчас, пока я лежу в кровати, это кажется таким абстрактным.

Может, как раз подходящее время? До того, как меня найдут, и я пойму, что это конец, что доказательств моей вины слишком много. У меня нет ни знаний, ни опыта, чтобы справится с происходящим. А ставка – обвинение в убийстве – крайне высока.

Я вздыхаю, пытаясь согнать слона, и поворачиваюсь на бок. Инстинктивно Рубен придвигается ко мне, сгребает в охапку и притягивает к себе. Одеяло слишком теплое, его рука слишком тяжелая, я не могу этого выдержать и отодвигаюсь. Он издает недовольный, разочарованный вздох, но я его игнорирую.

А потом наступает утро. Рубен что-то готовит в кухне. И как будто бы все нормально. Но здесь, в спальне, я пленник собственных мыслей.

Не могу поверить, что вернулась на работу. Но это так. И уже прошел целый день.

Эд везет меня домой, потом он отгонит автобус в гараж, чтобы заправить его и припарковать на ночь в безопасном месте. Он часто так делает. Мило с его стороны.

Раньше я считала автобус передвижной библиотеки успокаивающим, меня окружало множество страниц с мыслями других людей: через что бы ты ни проходил, кто-то уже успел пережить это раньше. Но сегодня я так не думаю.

За сегодня я три раза порывалась рассказать все Эду. Он всегда вызывал во мне чувство доверия, как священник. Он бы не стал меня осуждать, как Рубен, поэтому казался мне более перспективным слушателем. Если мы не в охваченной войной Сирии и пока есть крыша над головой, в мире Эда нет проблем.

Мы познакомились шесть лет назад, когда он нанял меня на работу. Он ни разу не спросил меня об Оксфорде, и с тех пор никогда не спрашивал, хотя я часто его упоминаю. И это мне в нем нравится. Эд просто наблюдает за мной. По понедельникам приносит торт, который печет в воскресенье, чтобы, как он говорит, скрасить начало недели. Мы пьем чай и изучаем книжные новинки. Я уже привыкла, что у меня всегда есть бесплатный экземпляр любого бестселлера. Несколько лет назад я была готова работать только ради этого.

Уже в темноте мы подъезжаем к моей квартире. Сегодня Рубен на встрече молодежного клуба, как всегда по понедельникам.

Эд оставил двигатель включенным, ожидая, пока я соберу сумку и выйду. Сейчас начало шестого, а снаружи хоть глаз выколи.

– У тебя гости, – спокойно говорит он, указывая на мою дверь. Стекла его очков блестят, когда он поворачивается ко мне.

Тут я замечаю две фигуры у двери. Вижу только макушки их голов, темную и русую, в свете уличных фонарей. Они стоят у лестницы, ведущей к нашей квартире, их ноги скрыты в тени. Это, должно быть, полицейские.

И тут подступает паника. Меня бросает в пот, а вчерашний слон снова на моей груди.

Я не могу остаться в автобусе, это вызовет подозрения у Эда. Стараюсь придумать историю, причину вернуться. Во рту пересохло, как будто все высушила ложь.

– А, я знаю, кто это, – бормочу я.

– Свиньи, – говорит Эд.

– Кто?

– Полиция. – Он показывает на мужчин.

Они не двигаются.

– Откуда ты знаешь?

– По двум признакам: машина марки «Воксхолл», на каких ездят копы, и двойное зеркало заднего вида.

Его голос спокойны, без осуждений, без подозрений, без насмешки над тем, что я сама не догадалась. Таков Эд. И опять же поражает, насколько окружающие люди мне доверяют.

– Ты знала, что они приедут? – спрашивает он, пристально глядя на меня.

Я понимаю, что уже прокололась, когда сказала, что знаю, кто пришел. Стараюсь вспомнить какие-нибудь нетяжкие преступления, но в голове пусто.

– Три, – выдыхаю я после растерянного молчания, – три ограбления за две недели на нашей улице. Должно быть, произошло еще одно.

– О, Джо, – говорит Эд полным сочувствия голосом, – все же я переживаю, что ты живешь в этом подвале.

Мои глаза наполняются слезами, когда я понимаю, что он тревожиться за меня.

Берусь за ручку двери здоровой рукой и выхожу, не попрощавшись. Я не могу говорить с ними. Мне нужно спрятаться.

Слышу, как Эд отъезжает, звук двигателя стихает по мере того, как машина удаляется, оставляя меня в одиночестве. Эд не мог и подумать, что я пытаюсь ускользнуть от полицейских, которые хотят поговорить со мной.

Я не хочу идти мимо них. Эд высадил меня почти у входа, так что нет иного варианта, как спуститься к двери через две от моей. Не звоню в звонок, не дергаю за ручку, просто стою в нише, надеясь, что в полной темноте останусь безымянной фигурой, которая не заинтересует полицию. Я слышу, как они разговаривают между собой у входа в мой дом, но не могу разобрать ни слова.

Прижимаюсь спиной к двери, сердце колотится как сумасшедшее. Закрываю глаза и надеюсь, что полицейские уйдут и что никто не выйдет из этой квартиры, что никто не окликнет меня по имени. Я стою в темноте и надеясь, что меня не заметят. Жду.

Проходит десять минут, прежде чем они уходят.

И еще пять, прежде чем я решаюсь выйти. Колени дрожат.

Они оставили мне записку с просьбой позвонить.

Глава 8

Признание

Адвокат приехала в девять утра. Сержант Моррис – не понимаю, какой у них график смен, – забрала меня из камеры и отвела в большую комнату для допросов.

Меня мучает похмелье. Всю ночь я просыпалась каждые тридцать минут, а когда один раз не услышала, как меня позвали по имени, полицейский зашел в камеру и разбудил меня. Как только удавалось заснуть, приходило время следующей проверки.

Сара оказалась не совсем такой, как я ее представляла, но в целом я была недалека от истины. Она высокая и стройная, может быть, такая же высокая, как Рубен, с длинными темными кудрявыми волосами. Зубы кривые, но очень белые, и несмотря на утро, на губах красная помада. От нее веет каким-то шиком.

– Джоанна, это ваш адвокат, Сара Абберли. Сара, это Джоанна. – Сказав это, Моррис развернулась и вышла, не сказав больше ни слова.

– Итак, – кивает Сара, как только мы остались одни.

Мне нравится это деятельное «итак».

– Ваше дело передали в отдел уголовных расследований, который занимается тяжкими преступлениями, – продолжает мой адвокат.

– Я лишь…Что все это значит? Я всего лишь его толкнула.

Она смотрит на меня голубыми и цепкими, как у ястреба, глазами; оценивает обстановку: мою одежду, обувь и трясущиеся руки. Достает ручку и блокнот с логотипом юридической фирмы и записывает мое имя, дату и время, а затем переводит взгляд на меня. Я замечаю ее тонко выщипанные, угловатые и темные брови.

– Что произошло? – Простой вопрос.

Начинаю рассказывать с самого начала.

Сара время от времени делает пометки, но по большей части просто смотрит на меня, иногда кивая.

Я рассказываю ей обо всем, кроме одного. И это даже не ложь, просто недомолвка.

Не говорю ей только о паузе перед звонком, во время которой мужчина лежал в луже. Не могу рассказывать об этом, не хочу, чтобы она знала о моей нерешительности. Там, в другой жизни, я могла бы вообще сбежать. Так что говорю, что вытащила его из лужи сразу же.

Как только я заканчиваю, Сара поясняет:

– Смотрите, они мне не дали никакой информации. Поэтому и вам лучше воздержаться от комментариев.

– Никаких комментариев? Почему? Мне есть что сказать, я хочу все объяснить.

– Я знаю. У вас сильные доводы в свою защиту, но они попытаются их разрушить. Мне не сообщат ничего: не ознакомят с вашими заявлениями, сделанными на месте происшествия; не передадут данные о травмах жертвы; даже не расскажут, есть ли у них свидетели.

– Я… Он лежал внизу, у подножья лестницы, я сказала, что толкнула его.

– Мой совет – не давать комментариев на допросе, – повторяет она резким и острым, как бритва, голосом, который режет меня на части.

Смущенная ее тоном, оглядываю комнату. Облицовка на стенах серо-зеленого цвета, как грязный пруд, и пористая, из-за этого комната кажется меньше. Наверное, это звукоизоляция. Замечаю на стене выпуклость – вытянутая плитка из белого пластика с красной границей, – и тянусь к ней пальцами.

– Не надо, – говорит Сара, поднимая свою тонкую руку, чтобы остановить меня. – Это тревожная кнопка. Нажав ее, вызовите сюда кучу полицейских – это последнее, что вам нужно.

– Ладно, не буду давать никаких комментариев, – соглашаюсь я после минутного раздумья.

– Хорошо. Еще один момент, Джоанна. Думаю, они будут говорить о преднамеренном нанесении тяжких телесных повреждений.

– Что такое преднамеренное нанесение тяжких телесных повреждений?

– Это очень серьезно.

Она передает мне листок бумаги, с распечатанной из интернета статье с заголовком: «Закон о преступлениях против личности 1861 года».

Преступления против личности.

– Извините, все еще не понимаю.

– Смотрите. – Сара берет листок бумаги и ручку. На листке пишет: убийство; попытка убийства; непредумышленное убийство; статья восемнадцатая, нанесение тяжких телесных повреждений; статья двадцатая, тяжкие телесные повреждения; обычное нападение. – Это в порядке уменьшения тяжести преступления: убийство, попытка убийства, оправданное убийство. – Она указывает на слова по списку.

– Но я же никого не убивала.

– Статья восемнадцать предусматривает намеренное тяжкое нанесение вреда здоровью. Статья двадцатая – тяжкий вред здоровью.

– Понятно.

– И последнее – обычное нападение. – Она постукивает ручкой по листку бумаги.

Мне интересно, нравилось ли ей учиться в юридическом колледже; всегда ли она хотела быть адвокатом? А вдруг ее уже разочаровала бюрократическая система? Я никогда не думала о том, чтобы стать юристом, хотя возможно, должна была бы. Мне нравится то, чем занимается Сара. Работать по выходным и проводить весь день в полосатом костюме.

– Предумышленное нанесение тяжких телесных повреждений идет как раз за непредумышленным убийством.

Я вожу пальцем по словам. Она настолько сильно давила ручкой, что буквы стали трехмерными, бумага под ними продавилась.

– У меня не было никакого намерения.

– Вы толкнули человека, – мягко напоминает Сара.

– Но… Он был… Сэдик был…

– Я знаю, и мы этим воспользуемся. Скажем, что это была самооборона, и подкрепим ее еще одним правовым термином – заблуждение. Если вы чистосердечно верите в какое-то заблуждение, то суд будет рассматривать его, как если бы это было правдой.

– Хорошо.

Нанести тяжкие телесные повреждения предумышленно. С каким умыслом? Я что, чудовище? Очень хочу, чтобы в комнате для допросов было зеркало, чтобы посмотреть на себя, увидеть, изменилась ли я. Не видела свое отражение с вечера пятницы.

Сара откидывает волосы, такие же легкие, как у меня, назад, они отлетают и снова возвращаются, как трава, колышущаяся под весенним ветром.

– Хорошо, Джоанна. – Она наклоняется вперед, туфли скользят по линолеуму под столом. – Давайте обсудим худшие варианты развития событий.

Она говорит со мной честно, потому что я правильно говорю и выгляжу достаточно умной – а значит, еще не совсем пропащая. И со мной можно общаться на равных.

– Нет, я… Я не хочу знать, мне не нравятся худшие варианты развития событий.

Я не стала добавлять, что предпочитаю прятать голову в песок; что я теряла работы, проваливала экзамены и просто не занималась нужными вещами, когда это было важно; что я бросала на полпути дела, которые казались слишком сложными, чтобы продолжать.

Адвокат откидывается назад, пристально глядя на меня.

– Нет? А я бы хотела знать.

– Нет.

– Кем вы работаете?

– Я работаю в передвижной библиотеке.

И снова кажется, что моя работа осталась где-то в другой вселенной: завсегдатаи, у которых есть прозвища; тихий, по-буддистски спокойный Эд – библиотекарь и мой начальник; дети, которым я помогаю открыть для себя волшебный мир чтения. Мне многое нравится в моей работе: сидеть под навесом в тихий солнечный день; рекомендовать книги, которые понравились мне самой; разговаривать с людьми.

Сара кивает:

– В любом случае, некоторые факты в вашу пользу, и это хорошие новости.

– Да?

– Вы остались и позвонили в службу спасения, реанимировали его – суду это понравится.

– Да, – отвечаю я, умалчивая, насколько близка я была к тому, чтобы уйти. Насколько это было бы легко, и как сильно жалею, что не сделала этого. – Все очень серьезно? – спрашиваю после паузы, ожидая ее поддержки.

Сара придерживается стиля во всем: начиная с сумки стального цвета, заканчивая строгой красной помадой.

– Да, боюсь, что так.

Смотрю на ее бумаги, избегая смотреть в глаза. Она же продолжает смотреть на меня, не пристально, просто вдумчиво и беспристрастно. Я вчитываюсь в ее заметки и потрясенно отворачиваюсь.

Я рассматриваю стены, дверь, свои руки, но ничего не помогает моему мозгу перестать обдумывать прочитанное – он как один из супругов, отрицающий, что опозорил себя чтением сообщений в телефоне своей второй половины.

Но я не могу ни забыть, ни развидеть.

Распечатка из интернета. Меры наказания по делам о нанесении телесных повреждений. На одном конце стрелки было написано «три года».

А на другом было всего лишь одно слово. Пожизненно.

Глава 9

Молчание

Рубен готовит английский завтрак – яичница, бекон, колбаски, бобы. От этих запахов у меня сводит живот. Сейчас я вешу всего пятьдесят семь килограммов.

– А вот и ты, – приветствует меня муж, когда я проскальзываю в кухню, как привидение. Моя пижама вся мокрая – я сильно вспотела за ночь. Вместо сна составляла в уме списки, которые слишком страшно зафиксировать на бумаге, ведь это будут улики.

Следы на земле. Волосы. Волокна от перчаток. Камеры видеонаблюдения.

Рубен целует меня в макушку, но я бессознательно отшатываюсь от него, отдергивая голову, как будто я больная, ядовитая, и он может заразиться. А разве это не правда? Не могу поверить, что мы думали о ребенке.

Он удивленно смотрит на меня – ничего подобного я раньше не делала. Наоборот, всегда с детской потребностью нуждалась в объятиях.

– Приготовил тебе яичницу, – сказал муж вместо вопроса о том, что не так.

На секунду я застыла. Он ненавидит яйца и никогда их не готовит.

– Яйца, чтобы сделать утро вторника веселее, – добавляет он.

Чувствую, как слезы наворачиваются на глаза, но не плачу – я слишком напугана. Не могу выдавить из себя ни звука. Онемела от чувства вины.

– Правда? – переспрашиваю охрипшим голосом.

Рубен понял, что меня нужно развеселить. Что еще он заметил?

– Вот смотри, – он выкладывает яичницу из сковородки. Я киваю. Он ждет моей реакции, но я, не глядя на него, отношу тарелку на стол.

Размазываю яйца и бобы по тарелке, на бортиках остаются оранжевые разводы, которые начинают застывать.

Рубен тоже молчит, но я точно знаю, что обидела его. Он никогда этого не скажет, потому что слишком милый для того, чтобы раздувать ссору из-за яиц, но я же вижу.

– Не могу есть. – Не могу заставить себя протолкнуть еду в пересохшее горло.

Выкидываю завтрак в мусорное ведро и замечаю, поверх другого мусора, еще один плоский белый диск – слегка подгоревшее снизу яйцо. Должно быть, первая попытка яичницы не удалась.

Я одеваюсь, фоном работает канал новостей. Я стараюсь использовать обе руки, но левая все еще бесполезна; она скорее онемевшая, нежели болезненная. Рубен сначала сопротивлялся телевизору в спальне, говорил, что в нем нет смысла, но мне нравится смотреть реалити-шоу «Не говори невесте» и листать ленту «Инстаграма» перед тем, как лечь спать.

Топ висит на мне мешком, в вырезе некрасиво торчат острые ключица.

Отвожу глаза от своего изменившегося тела и тянусь за тушью. У меня полчаса до выхода из дома, а я все размышляю, что, может, не стоит краситься. Может быть, если бы я тогда не накрасилась, не надела те туфли… Может быть, Сэдик оставил бы меня в покое. Подошел к Лоре или кому-нибудь еще. Может быть, я выглядела провокационно.

Он бы не стал меня преследовать. И этого всего бы не произошло, и мне не нужно было бы сейчас прятаться.

Как только я провела тушью по ресницам в последний раз, начался новый новостной репортаж.

«Тело мужчины, оставленного умирать у канала, опознала его сестра. Его имя – Имран Караши».

Смотрю на экран и жду.

Появляется изображение Имрана. Какое-то поле, лето. Его фото увеличили, обрезав женщину рядом. Он улыбается и счастлив.

Дальше этот факт игнорировать и отрицать нельзя. Я убила не того человека.

«Он был найден лежащим лицом в глубокой луже, рано утром в субботу. Установлено, что он умер из-за недостатка кислорода в мозгу и тяжелейших травм головы, полученных во время падения. Он вышел на пробежку».

Такое чувство, что тело больше мне не принадлежит: рука, держащая тюбик с тушью, стоящие на ковре ноги. Это все мне не принадлежит.

Случившееся можно было предотвратить, и это хуже всего. Я всегда думаю, что хуже быть не может, но потом что-то случается – как гнилая сердцевина у луковицы.

Кадры сменяются, и теперь на экране женщина, нервно стоящая снаружи белого здания. Не могу понять, где это.

«Сейчас мы говорим с сестрой Имрана, Аишей», – говорит репортер.

«Примите наши соболезнования по поводу Имрана», – вступает другой корреспондент.

Вот они, люди, которых я старалась избежать.

«Я была его единственной родней, – осторожно начинает женщина. Она прекрасна: маленькая, с большими глазами, полными губами, опущенными вниз. У нее родинка прямо на щеке, знак красоты. – Наши родители вернулись в Пакистан, здесь остались только мы».

Не могу перестать смотреть на эту женщину, чью жизнь я разрушила. Если бы только… Если бы я только могла прикоснуться к ней через телевизор, рассказать, как это произошло, что это моя катастрофическая ошибка.

Если бы я позвонила в службу спасения, вытащила его из лужи, объяснилась полиции. Они могли бы меня отпустить. Конечно, они бы так и сделали, если б увидели, что я хороший человек. Но я этого не сделала, и он мертв. И я больше ничего не могу поделать – я снова сбежала от ответственности.

На автомате я продолжаю краситься, как робот.

За окном мокрый снег кружится вокруг уличных фонарей. Все еще темно. Эдит, как и каждый год, развесила и зажгла гирлянды. Рубен говорит, что это безвкусно, но мне нравится. Она украшает ими парковочные столбики перед домом и еще перила лестницы, ведущей к дверям. Сложно поверить, что жизнь в мире продолжается.

Интересно, сколько еще у меня было таких ситуаций «на грани»? Сколько раз мы со смехом переходили улицу и не видели, как через несколько мгновений за нами на огромной скорости машина проносилась?

Рубен заходит в спальню с ключами в руке.

– Буду поздно, есть одно дело.

Он всегда говорит о своей работе загадками, никогда не скажет, что точно он делает.

– Хорошо, – отвечаю без всяких эмоций в голосе, и он это замечает.

Муж останавливается, держась за дверь и глядя на меня.

– С тобой все в порядке? – спрашивает он мягко. – Ты кажешься какой-то… Подавленной, что ли.

– Все хорошо, – отвечаю я и одновременно думаю: «Не подходи ближе, не трогай меня, если ты это сделаешь, то я все расскажу». Быстро киваю, глядя в сторону, чтобы не встречаться с ним взглядом.

– Эй, – он бросает ключи на кровать и подходит ближе. Одним привычном движением обнимает меня. Упираюсь лбом ему в грудь, его руки обнимают мои плечи. – Джо-Джо?

«Это был не Сэдик», – все, о чем я могу думать, пока мужчина, которого я люблю, держит меня в объятиях.

Я убила без причины. Мне и раньше было достаточно плохо, но сейчас гораздо хуже: кто-то невинный умер от моей руки.

– Что случилось? – спрашивает Рубен.

Может быть, я могу… Возможно, он мне поможет. Останется со мной, сделает все лучше. Признание пугающе близко.

Отодвигаюсь и смотрю ему в глаза, будто впервые с тех пор, как это случилось.

– Ничего, – говорю я печально.

– Что тебя тревожит? – эту фразу он произносил много раз и раньше.

Продолжаю смотреть на него, он слегка вздергивает брови, как будто поощряя испуганного, робкого годовалого ребенка сделать первые шаги. Улыбается, и эта улыбка только для меня. На душе становится легче, и снова появляются хорошие чувства: надежда, оптимизм, прощение и любовь.

– Кое-что произошло в пятницу, – говорю я медленно, удивляясь тому, что собираюсь рассказать, и не могу перестать думать об опьяняющем облегчении от признания.

Рубен отходит назад и берет мои руки в свои.

– Что именно? Тот мужчина?

Я киваю. Начну сначала, подробно расскажу ему о случившемся в баре, а там… А там посмотрим.

– Да, вроде как. – Глубоко вздыхаю. Это уже не будет только моим, это будет нашим общим секретом. Он мне поможет. – Я сделала кое-что плохое.

Вот оно, мое признание, мое полупризнание.

– Что? – мягко спрашивает Рубен. – Все хорошо, говори.

– Он… В баре он схватил меня. Я чувствовала его…

Я удивилась, когда выступили слезы, они же не из-за произошедшего. Но ведь все связано.

– Он схватил меня за задницу. Это было хуже, чем можно себе представить. Я сильно испугалась.

– Козел. Мне так жаль, Джо. Ты должна была сказать.

– Я знаю, но – но после этого…

– Да? – Рубен работает с молодежью и всегда знает, что сказать в нужный момент. Так что он посмотрел прямо мне в глаза и произнес: – Это не твоя вина, ты не сделала ничего плохого. Плохо то, что сделал он: трогал и преследовал тебя.

Я снова кивнула, но момент упущен. Не могу рассказать ему.

Это была моя вина.

Это все моя вина.

И вскоре после этого мы расстанемся.

Глава 10

Признание

– Запись допроса начинается, – говорит детектив-инспектор Лоусон. – Видео включено.

Это он предупреждает меня.

Вижу свое отражение в объективе видеокамеры.

– Вы можете назвать свое имя для записи? – спрашивает Лоусон.

Наклоняюсь вперед и отвечаю:

– Без комментариев.

Я буду делать то, что сказала Сара, чтобы выиграть время и выстроить защиту. Поэтому я не буду оговаривать себя. Лучше вести себя так, как сказала Сара, пока мы не поймем, с чем имеем дело.

– Вы можете назвать дату своего рождения? – спрашивает другой детектив, сержант Дэвис.

– Без комментариев.

– И ваш адрес, пожалуйста, иначе мы вообще не сможем вести допрос.

Я кошусь на Сару. Она смотрит сначала на меня, потом на офицеров, а затем снова на меня. Кивает головой один раз.

– Без комментариев.

– Джоанна, что случилось той ночью?

– Без комментариев.

– Если вы все объясните, то мы сможем закончить прямо здесь. Освободим вас, вы наконец поспите. Если вы будете сотрудничать, Джоанна, то для вас все будет гораздо проще.

– Я…

Оба офицера отдела уголовных расследований сидят, откинувшись на спинки стульев – они похожи друг на друга, одинаковые жесты и мимика, только один более бледная и высокая версия другого.

– Без комментариев, – говорю я, чувствуя себя клоуном на серьезной встрече.

– Давайте сотрудничать, Джоанна. Складывается впечатление, что ваше молчание означает, что вы признаете себя виновной, это так?

– Нет.

– Жертву зовут Имран Караши.

– Имран, – повторяю я. Кто это, на кого он похож, где сейчас находится, он поправится? Конечно, я не могу задать все эти вопросы.

Сара бросает на меня быстрый взгляд. «Не говорите ничего, кроме “без комментариев”», – наставляла она меня. Я почти провалилась. Виновато ей улыбаюсь, но она не реагирует.

– Как вы ранили Имрана, Джоанна?

– Без комментариев.

– Вы достаточно сильно его толкнули, правда?

– Без комментариев.

– И он лежал в воде, не так ли? Вы знаете, что сейчас он на аппарате искусственной вентиляции легких?

Этот вопрос добил меня, я не справлюсь с этим, не могу позволить, чтобы все продолжалось так же. Фраза «без комментариев» бесполезна. И эти обвинения, правдивые обвинения, ранят сильнее всего.

Итак, я лгу, снова повторяю эту ложь.

– Я сразу же вытащила его из лужи. – Звучит довольно правдоподобно. Слова спешно вылетают изо рта и кажутся решительными и правдивыми.

Брови Сары взлетают вверх, и она протягивает руку, как будто я непослушная собака, готовящаяся сбежать.

– Одну минуту, – говорит она, поднимаясь.

Мы выходим в боковую комнату.

– Ни слова, – повторяет она.

– Но…

– Я знаю.

Ее глаза вспыхивают. Белки такие чистые, что я задаюсь вопросом, не использует ли она глазные капли: поздно вечером, сидя за рабочим столом – как герои американских сериалов про юристов. И она выглядит такой сердитой, что я не могу сознаться, что соврала.

Успокаиваю себя, что все в порядке и никто никогда не узнает. Возможно, я смогу скорректировать время и последовательность событий, паузы, во время которых мужчина лежал на асфальте.

Надо возвращаться в комнату для допросов. Сара заходит первой.

– Моего клиента не осведомили о характере ран жертвы, – говорит она.

Я сажусь обратно на твердый пластиковый стул и закрываю глаза. Понятия не имею, что все это значит. Стараюсь от всего отгородиться: двух дверей, открывающихся одна за другой, звукоизоляции стен, магнитофона, видеокамеры, вытертого ковра и полицейских. Пытаюсь успокоиться и надеюсь, что если буду достаточно настойчиво хотеть этого, то смогу – хотя бы этот единственный раз – вернуться назад.

Нахожусь в камере уже где-то час, когда сержант Моррис заходит, чтобы забрать меня.

– На выход, – командует она через окошко.

Сара и двое полицейских отдела уголовных расследований уже ждут в незнакомой комнате. Мой адвокат выглядит безупречно. В другой ситуации я бы спросила, какой косметикой она пользуется.

На двери табличка «Служебное помещение», рядом временные изоляторы. На столе стоят три пластиковых стаканчика, ко дну которых прилипли чайные пакетики.

Сара смотрит на меня, и кажется, что я вижу намек на извинение в ее глазах.

– Джоанна Олива, – произносит блондин из отдела расследований.

– Без комментариев, – отвечаю я и вижу тень улыбки на лице Сары.

– Вам уже не нужно ничего говорить, – продолжает блондин, – но это может повредить вашей защите: если вы не упомянете при допросе факты, на которые позже будете ссылаться в суде. Все, что вы скажете, будет использовано в качестве доказательств.

Смущенная, я снова оглядываюсь на Сару.

– Вы обвиняетесь в том, что 4 декабря нанесли увечья или намеренно причинили тяжкий вред Имрану Караши, что противоречит статье восемнадцать Закона о преступлениях против личности от 1861 года.

Перед моим внутренним взором возник потрясенный Рубен. Не знаю, почему, но я всегда представляю его реакцию, а не свою.

Возвращаю себя обратно в реальность.

Вы обвиняетесь. Я обвиняюсь. И будет суд.

Меня ждет перекрестный допрос со стороны адвокатов в париках, которые будут пытаться поймать меня на лжи. Я буду стоять на трибуне в Королевском суде, а присяжные будут решать мою судьбу. И это навсегда станет частью моей биографии. Я думаю о курсе по социальной работе в Открытом университете, на который собиралась записаться. И нельзя будет слетать в Америку. Рубен, конечно, будет на моей стороне, потому что так правильно, но он будет в ужасе от того, что я сделала, и против тех изменений, которые я спровоцировала в нашей жизни. Образ мужа такой живой, почти реальный.

Не могу перестать все это представлять. Как Рубен говорит безымянной, безликой коллеге о том, что отпросился с работы навестить свою непутевую жену в тюрьме. А та предложит ему выпить, «один бокал на дорожку», как она скажет. Он согласится, сначала неохотно, потом один бокал превратится в два, и он будет пропускать часы посещения и проводить ночи, рассказывая какой-то блондинке, как сильно он когда-то меня любил.

Эти мысли укореняются у меня в голове, прорастая на месте дыры, оставленной совершенным мной преступлением.

Закон о преступлениях против личности 1861 года. 1861 год. Мой поступок сочли неправильным уже во времена королевы Виктории. Действие, которое было нарушением почти с начала времен. Хуже только непредумышленное убийство, покушение на убийство и убийство. Мысли об этом заставляют меня дрожать.

– У вас есть какие-либо комментарии? – спрашивает офицер.

– Нет. Никаких.

Меня выпустили под залог, но мне нужно быть на суде в понедельник, на слушании о поручительстве.

Сара прощается очень по-деловому, как будто мы встретились выпить кофе:

– Увидимся там.

Мне выдают обвинительное заключение, иду с ним в приемную, где меня ждет Рубен.

Он стоит, прислонившись к стене. На нем темно-синие джинсы, белые кроссовки и синяя куртка с белым мехом на капюшоне. Он выглядит серьезным, серо-зеленые глаза изучают потолок. Рубен представляет собой живую картину человека, ожидающего плохих новостей. Мне кажется, что я не видела его несколько лет.

– Привет! – говорю я тоном, больше похожим на прощание.

– Джо, – его голос мягкий и добрый. Рубен протягивает холодную руку и обнимает меня. – Давай убираться отсюда к чертовой матери.

Я закрываю глаза, наслаждаясь близостью к его высокой, уверенной фигуре. Когда открываю их, он с каким-то предубеждением осматривает помещение. Это не снобизм, а нечто другое. Поворачивается ко мне и говорит:

– Значит, здесь всех и обрабатывают.

Киваю.

Его тон такой же, как и в последний раз, когда мы пришли повидаться с моими родителями, а они все время говорили о французском вине Сансерр, наливали, нюхали и пробовали его.

«Ты ведь не разбираешься в вине, Джо?» – допытывалась мама.

Рубен рассмешил меня, прошептав на ухо:

«А зачем тебе? Претенциозные придурки».

Мне дают пластиковый пакет с моими вещами: браслетом и кошельком, больше там ничего нет.

– А где моя одежда? Мой телефон?

– Они останутся у судмедэкспертов, – ответил офицер.

Чувствую, как мои щеки начинают гореть. Судмедэксперты, слушание о поручительстве. Будущее уже не столь ясно: дорога поворачивает под прямым углом, она одичала и заросла деревьями и сорняками настолько плотно, что трудно разглядеть путь. Я не вижу, куда она ведет; не вижу дома в пригороде, детей на лужайке. И мне больно об этом думать.

– Ох, – говорит Рубен, забирает пакет, – вот это не может ждать. – Он вытаскивает свадебный браслет и надевает его на мою руку. Браслет сидит свободно из-за выкрученных болтиков, но я не обращаю внимания. Взгляд мужа сосредоточен на мне, он смотрит на меня с тем же самым выражением – какого-то серьезного счастья – что и в день нашей свадьбы. И я сразу понимаю, о чем он думает.

Мы выходим из участка, и мое лицо приятно обдувает холодный ветер. Я закрываю глаза, как собака на первой прогулке за день, поднимаю лицо к небу, просто вдыхая и чувствуя свежий воздух, пространство и свободу. Рубен стоит рядом со мной в тишине, держит пакет и ничего не говорит. Я вдыхаю запахи лондонской парковки, сосен, мятно-прохладного зимнего ветерка и даже выхлопных газов. Все это переполняет меня после двадцати часов в одиночной камере.

Когда я открываю глаза и смотрю на Рубена, то ожидаю увидеть сочувствие – и сердце замирает в ожидании, – но вместо него замечаю какое-то странное выражение на его лице. И тут до меня доходит: он всегда смотрит на происходящее с двух сторон. Он всегда защищает точку зрения, которую критикуют на званом обеде. В этом весь он. И этим он раздражает моих друзей и мою семью, но мне это нравится.

Так почему бы ему не смотреть на это дело с точки зрения жертвы?

Не могу думать об этом сейчас, когда я на свободе. Кто знает, сколько времени это продлится? Нужно наслаждаться моментом.

И как женщина, которую бросил муж или бесцеремонно уволили с работы, я не думаю о том, куда приведет эта дорога. Я концентрируюсь на том, что иду домой, вместе с Рубеном, в собственную кровать.

Сегодня мне приснится окошко тюремной камеры, я знаю это.

Рубен заваривает чай: наливает молоко, потом горячую жидкость янтарного цвета – и передает мне. В окне соседка Эдит и ее дочь возвращаются после прогулки с собаками. Эдит в инвалидном кресле, которым иногда пользуется. Собаки выглядят старше, чем я помнила: их бороды белее, а ноги тоньше.

Я отворачиваюсь от окна. Рубен пристально смотрит на меня и ждет. Ему больше не нужно ничего говорить. Рубен никогда ничего не ждет от меня, никто ни о чем не спрашивает. Но сегодня ему нужны объяснения.

И, не откладывая, все ему рассказываю.

Он слушает, не произнося ни слова, он всегда был хорошим слушателем. И почти не прерывает зрительный контакт, даже когда отхлебывает свой черный кофе – он никогда не пьет чай.

В конце рассказа Рубен откидывается на стуле и говорит:

– Джо.

Я ожидаю, что он как всегда будет строг, но справедлив. Он всегда сперва молча слушает, а затем суммирует все это в одном предложении; обычно это предложение, которое никто другой не смог бы сказать мне. «Тебе нужно перестать видеться со своими долбаными родителями-грубиянами» или «Тебе надо научиться защищать себя».

– Все… Все будет хорошо, – говорит он, нежно похлопывая меня по ноге.

– А потом, после всего этого?

– А после всего этого… дети, – и он кивком подтверждает, что мы на одной стороне, даже в сложные времена.

– Рыжие дети, – уточняю я.

– Точно.

Меня переполняет чувство легкости из-за принятия им ситуации и утешения, которого я даже не ждала от него. От радости кружится голова. Я присаживаюсь поближе к нему. Возможно, все будет в порядке, все закончится через несколько месяцев. Мы вряд ли будем шутить над произошедшим, но в любом случае все пройдет. Рубен всегда прав, и я ему верю.

И именно поэтому я говорю:

– Мы с Сарой обсуждали, как долго парень пролежал лицом в воде…

– В воде? – переспрашивает Рубен.

– Да.

Он замер и ничего не сказал, но что-то изменилось. Я уже собираюсь сказать ему об этом, но он как-то странно смотрит на меня. Как будто заново оценивает.

– И как долго?

– На самом деле – нисколько, – я снова вру. – Я сразу его оттащила подальше. Но Сара почему-то спрашивала.

Рубен кивает.

– Хорошо, – говорит он, – возможно, она… Скорее всего просто уточняла.

– Да. Я сразу же все сделала.

Он молчит. Жду несколько секунд. Он отпивает кофе, шумно глотая. Молчит и не смотрит на меня.

Я хорошо считываю его эмоции, поэтом и удивлена. Обычно он сочувствует правонарушителю и аутсайдеру, но сейчас между его бровей залегла морщинка, верхняя губа слегка приподнялась, и я знаю, о чем он думает: «Как ты могла это сделать, Джо?» Но вслух он этого не говорит. Да и зачем?

Глава 11

Молчание

О случившемся пишут во всех газетах.

Я не могу поискать информацию в интернете, не могу спросить кого-нибудь или посмотреть видео на «айпаде» из страха оставить улики, но могу читать газеты, которые приходят каждое утро – Рубен всегда читает их за утренним за кофе.

Хватаю местную газету прежде, чем он до нее доберется, и раскрываю ее на освещенной солнцем кухне. Наконец перестал идти мокрый снег, и на улице искрится иней.

Полиция расценивает его смерть как подозрительную.

Заголовок статьи на девятой странице. Снова и снова перечитываю это предложение.

Полиция приглашает всех, кто был в то время поблизости, дать показания. Похороны состоятся в следующий понедельник.

Собираюсь смять газету, чтобы выкинуть прежде, чем Рубен увидит и спросит меня, собираюсь ли я дать показания, но тут замечаю выделенную цитату:

По Имрану будут скучать. Мохаммед Абдулла, имам Паддингтонской мечети.

По нему будут скучать из-за меня.

Я сминаю газету и выкидываю в ящик для переработки бумаги у дверей Эдит. Моя левая рука ноет от резкого движения, и я звоню нашему семейному врачу. Должна же я что-то сделать, поэтому записываюсь на прием. Разберусь хотя бы с рукой, если больше ни с чем не могу.

Следующим утром свешиваю ноги с кровати, и пот, теперь постоянно покрывающий меня, испаряется с них, вызывая покалывания на коже.

Я еще не спрятала ни одной улики, просто смотрю по ночам бесконечные сериалы, если не могу уснуть, и не делаю ничего, чтобы решить свои проблемы. «Это “типичная Джоанна”», сказал бы Рубен, знай он, что происходит. «Классическая Джоанна». Это не унижение, просто факт – я действительно обычно так себя и веду.

Вот только я не могу полностью игнорировать случившееся. Обычно у меня нет проблем с тем, чтобы не обращать внимания на что угодно. Например, в прошлом квартале мы получили огромный счет за газ, потому что постоянно включала отопление, – так я просто спрятала его под кровать. Припухлость в подмышке не проходила больше восемнадцати месяцев, но я не ходила к врачу. В конечном итоге все прошло, но закончиться могло и плохо. Но сейчас я не могу успокоиться. Постоянно кручу в голове мысли, и меня бросает то в жар, то в холод.

Я должна избавиться от улик, это самое главное. Но пока я даже не попыталась ничего предпринять, так и не решилась. Ощущение вины – это плохо, но нужно защитить себя. И начинать надо сейчас.

Звоню на работу, говорю Дейзи в офисе, что иду ко врачу. Я пойду, просто позже. Дейзи не удивилась. Мой брат Уилф сам никогда не брал больничный и считает мои походы к врачам удивительными.

Мы были братом и сестрой Мерфи. И учились в Оксбридже. Участвовали в управлении учебой, в музыкальных постановках, играли в оркестре, состояли в команде по плаванию. Мы были знамениты. И когда-то вели себя очень похоже. Мы могли многого достичь, но были раздолбаями: неохотно делали домашнюю работу, зато у нас всегда находилось время для поисков Нарнии в саду за домом (однажды Уилф помочился в кустах, и папа сделал ему выговор за вульгарность) и прыжков на кроватях. Мы были союзниками в борьбе с нашими деспотичными родителями и всем остальным миром. А затем брат изменился, или скорее это я сбилась с пути. Я поступила в Оксфорд, точнее меня заставили, а вот Уилф – он сам этого хотел. Стал человеком, участвующим в шести марафонах за год и постоянно говорящим о тренировочных забегах. Человеком, который придет на празднование твоего тридцатилетия в итальянский ресторан и будет обсуждать ситуацию на рынке ценных бумаг.

И, несмотря на то, что брат бы меня осудил, я не чувствую никакой вины, что назвалась больной. Я ведь даже не библиотекарь, у меня нет квалификации. Кроме того, у Эда выходной, и надеюсь, он никогда не узнает, что меня тоже не было на месте.

Я составляю список, сидя на полу у кровати: провожу в уме инвентаризацию возможных улик.

Пальто

Туфли

Камеры видеонаблюдения

Перчатки

Шарф

Внешность

Свидетели

ДНК?

Смотрю на свое отражение в дверце гардероба – и меня передергивает. Это все так по-дилетантски. Если бы это произошло с Рубеном – не то, чтобы нечто подобное могло бы с ним произойти, думаю я и хмурюсь; не только из-за его моральных качеств, но также и из-за его гендера, – он бы сразу знал, что делать.

Обратила ли полиция внимание на следы от туфлей на месте преступления? Проверили ли они каждую камеру видеонаблюдения, опросили всех в районе, искали мельчайшие частицы ДНК, которые могли остаться на ступенях? Или они просто решили, что это все необъяснимо и, может, этот мужчина просто споткнулся? Не знаю.

Первое, что нужно сделать – это избавиться от всего, что было на мне надето в тот вечер.

Сжечь вещи я не могу – это привлечет слишком много внимания. И выбрасывать их в мусорный бак не хочу – буду беспокоиться, где они окажутся и не приведет ли этот след ко мне.

Решаю отнести их в контейнер для сбора старой одежды, установленный в супермаркете. Тогда они станут анонимными и смешаются с другой одеждой. Сажусь в машину, прихватив с собой холщовую сумку, набитую одеждой и обувью, – этими прекрасными туфлями, с ленточками цвета сливок, надетыми лишь однажды, и еду в супермаркет. Мои руки вспотели и скользят по рулю, оставляют след на пластиковой ручке двери, когда я выхожу.

Я выхожу из машины, и в моих глазах отражается молочно-белый зимний свет. Мужчина передо мной методично загружает блузки и юбки в контейнер. Не могу перестать смотреть на его руки и лицо. Кажется, он старается не плакать, его подбородок сильно вздрагивает, а руки трясутся. Шалфейно-зеленая блузка, мятая льняная юбка, пара остроконечных туфель на каблуке. Он подносит к лицу кремовую блузку и нюхает ее.

Наконец догадываюсь, что это одежда его жены. Неудивительно, что его подбородок дрожит. Интересно, сколько недель или месяцев ему потребовалось, чтобы принять случившееся и разобрать ее половину шкафа, принести вещи сюда и сдать на благотворительность.

И как я могу вмешаться и прервать это? Не просто прервать, а запятнать своим грязным делом?

А что, если меня все-таки опознают? И его – вдовца – вызовут в суд, потому что он видел, как я избавляюсь от улик, и еще раз заставят пережить тот день, когда он наконец набрался мужества выбросить вещи своей жены? Не могу допустить, чтобы это случилось.

Я стою в холодном солнечном свете и продолжаю рассматривать мужчину. Он хорошо одет, приехал на приличной машине. Думаю, у них была прекрасная жизнь. Барбекю с друзьями по выходным, трое детей, которые часто их навещали, а не как мы с Уилфом. Маленькие мисочки с конфетами, расставленные по всему дому, и не только на Рождество. Ей нравились освежители воздуха фирмы «Глейд», и бьюсь об заклад, что его раздражал этот синтетический запах. Я очень хорошо могу их сейчас представить, но отворачиваюсь, потому что не могу вынести тоску этого мужчины.

В любом случае, не стоит складывать всю одежду в один контейнер, нужно ее распределить. Отвезу вещи в другое место.

Впервые в жизни я становлюсь педантичной. Я думаю, планирую и делаю. И все это для того, чтобы избавиться от улик.

Такая ситуация удивила бы всех, особенно то внимание к деталям, которое я проявляю. Всех, но не Рубена, он бы совсем не удивился.

«Ох уж твой мозг», – сказал он однажды почти печально, когда в ресторане я без раздумий заказала по памяти восемь блюд для каждого.

Уилф пристально на меня посмотрел.

«Мозг Джоанны? – переспросила мама. – Глупой Джоанны?»

«Глупая Джоанна» – прозвище, которое мама, папа и – иногда – Уилф произносили со смехом. А смеялись они, когда оказывалось, что я не знала, есть ли у Германии выход к морю или как разжечь огонь. «Джоанна не смогла бы выжить на необитаемом острове», – говорили они, смеясь.

Лицо Рубена тогда помрачнело, и в машине по дороге домой он спросил:

«Они всегда так делают?»

«Делают что?»

«Давят на тебя.»

«Они просто шутят», – сказала я примирительно, и он посмотрел на меня с ужасом.

Слабо улыбаюсь этому воспоминанию.

Я отвернулась от мужчины, но все еще держу сумку с вещами, глядя в пустоту, пока взгляд сам не цепляется за что-то.

На стене здания висит система видеонаблюдения – похожая на веб-камеру, белая с черным «глазом». Чуть дальше вторая, и еще одна на дальнем углу. Оглядываюсь и всюду замечаю камеры разных форм – одни прямоугольные, другие как купола. На другой стороне улицы все какие-то старые и ржавые. У кафе, у гастронома, у магазина открыток и подарков. Передо мной как будто открылся целый мир, которого я никогда не замечала. Камеры, повсюду камеры. Как муравьи в муравейнике – чем больше я смотрю, тем больше их замечаю. Они везде, черт побери, абсолютно везде.

Это лишь вопрос времени – когда меня найдут.

Никому не сходит с рук убийство, и камеры – одна из причин.

Я представляю, как выглядело нападение, заключенное в линзы сотни камер, целый калейдоскоп из Джоанн и Имранов. Моя спина, когда я его толкаю. Вид моей руки сбоку, когда я бью его, вид вдоль канала, когда Имран скатывается по ступенькам. Мои мысли становятся иррациональными. Мозг представляет крупным планом лицо Имрана, когда он умирает, как он задыхается в воде. Потом – вид изнутри, его борьба за дыхание. Изнутри ядер умирающих клеток, когда в них гаснет свет. Изнутри его мозга, когда воспоминания умирают и становятся ничем.

Удивительно, что я – убийца – все еще стою снаружи супермаркета. Удивительно, что супермаркет вообще существует.

Решаю зайти в магазин на случай, если кто-то смотрит на меня, и что-нибудь купить. Неважно что, главное не вызвать подозрений.

Расплачиваюсь за пинту молока и стараюсь ни о чем не думать. Бутылка холодит пальцы.

Пока стою в очереди, мое внимание привлекает газета, и я еле сдерживаюсь, чтобы не протереть глаза в удивлении.

РАСИСТСКАЯ НЕНАВИСТЬ У КАНАЛА

Расистская ненависть? Расистская ненависть?!

Придвигаюсь ближе к газете, стараясь не привлекать к себе внимания. Конечно, я не могу купить ее, не могу даже дотронуться, потому что чертова камера висит прямо позади меня, но если чуть-чуть сдвинусь, то смогу прочитать первую страницу.

Быстро ее просматриваю. Они думают, что преступление было совершено на почве расизма, из-за того, что мужчина был пакистанцем и мусульманином. В этом районе Лондона часто происходили расовые стычки.

Стою с молоком в руках, уставившись на газету, и думаю о Рубене, моя первая мысль – всегда о нем. Бедный Рубен и его работа для благотворительной организации.

Плачу за молоко наличными – сорок пять пенсов.

Почему они думают, что у случившегося была расовая подоплека? Почему они представляют только свою версию? А как же моя?

Автоматические двери раскрываются передо мной. Впрочем, а почему они должны как-то думать иначе? Это цена моей анонимности – отсутствие права на ответ; права задать вопрос; узнать, почему они пришли к таким выводам. Человек умер по моей вине, и жить с тем, что люди предполагают по поводу моих мотивов, – безусловно, часть наказания. Не могу поверить, что я вообще об этом думаю. У меня нет никаких прав в этой ситуации, их просто не может быть.

Сажусь в машину и смотрю на телефон, как будто это змея, которая готовится напасть. Можно сейчас позвонить в службу спасения или найти номер ближайшего полицейского участка, поехать туда и со всем покончить.

Завожу машину и держу телефон в руке, чувствуя его тяжесть. Один звонок, и я, скорее всего, отправлюсь в тюрьму на всю жизнь. Пожизненное лишение свободы – в новостях это так обыденно произносится. Вся жизнь… Один звонок, и я смогу объяснить дорогим мне людям, как все произошло: я была напугана. Я ушла не потому, что считаю, что жизнь пакистанца имеет значения.

Конечно, есть миллион доводов в пользу этого звонка. Сделать все правильно, загладить вину, рассказать его семье, что произошло. Довериться системе правосудия и дать ей возможность решить мою судьбу, и надеяться, что хорошего человека не накажут за одну ошибку. И я перестану врать Рубену. Не буду больше жить под давлением и ждать, когда полиция постучит в мою дверь. Множество «за» и только одно очень весомое «против»: скорее всего, я попаду за решетку. В тюрьму. Одно «против», значащее больше, чем что-либо еще.

Запускаю двигатель. Сумка с запачканной одеждой, на которой, без сомнения, есть ДНК Имрана, лежит рядом со мной, как бомба.

В полдень, я решаю, что отдам эту одежду на благотворительность, собрав еще кое-что из вещей. Рассую ее по разным пакетам для пожертвований, так что улики исчезнут, смешаются с другими вещами, как неразличимые лица в толпе. Собираюсь.

Если кто-то спросит, то скажу, что проводила уборку. Только те, кто близко меня знает, поймут, насколько это неправдоподобно. Но им я скажу, что недавно прочитала статью о минимализме. Может, они все равно мне не поверят, но недоумение родных все-таки остается лучшим выходом, который у меня теперь есть.

Это лучше, чем альтернативный вариант: хранить одежду, призраком висящую в глубине шкафа.

Отец Рубена прислал сообщение, он часто мне пишет. Когда у него появился мобильный телефон, он пользовался им неуверенно, но сейчас получается более убедительно. Сообщения почти всегда формальные и подписанные буквой «П», но мне они нравятся.

Но сейчас я не открываю сообщение, нет сил.

Уже два пополудни. Я роюсь в ящиках на кухне и достаю четыре сумки под вещи для благотворительности. В каждой будет по одному компрометирующему меня предмету одежды. Я уже должна быть на работе, ни один прием у доктора не продолжается так долго. Если задержусь еще немного, у меня потребуют справку. Но сейчас не могу об этом думать.

Перчатки в пакет для центра Онкологических Исследований. Шарф во второй – для организации «Барнардо». Я избавляюсь от следов преступления через систему благотворительности. Чувствую отвращение к самой себе.

Раздумываю над туфлями и пальто.

Туфли, купленные через интернет во времена «До», – символ моей прежней жизни. Легкомысленная обувь для долгожданной гулянки, мои проблемы со счетами по кредитке и онемевшие пальцы на ногах.

Пальто с наполнителем из гусиных перьев, подарок от Рубена на мое тридцатилетие. Понятия не имею, сколько оно стоит, наверное, сотни фунтов. Но раньше я всегда мерзла в своем дурацком плаще. Не думала, что он это замечал. И в августе, утром в день моего тридцатилетия, он положил на кровать мягкий объемный сверток с этим пальто. «Теперь к зиме готова», – сказал Рубен. Я ношу его каждый день. Оно похоже на одеяло, полностью меня закрывает и напоминает о муже, пока я добираюсь до работы.

Сворачиваю его, подношу и прижимаю к себе, как ребенка. Перья внутри сминаются под руками. Зарываюсь в него головой, как будто это Рубен, который долго отсутствует. Поступаю так же, как тот мужчина у супермаркета, с той лишь разницей, что прощаюсь с собой. С той Джоанной, чей муж покупал продуманные подарки ко дню рождения.

Складываю его в последнюю сумку для фонда помощи раковым больным.

Закидываю сумки в машину. Осталось развезти их до дверей каждой из организаций.

Но сначала туфли. Они слишком примечательные, не могу рисковать. Пока еду к свалке на окраине города, туфли лежат на пассажирском сиденье рядом со мной, и я смотрю на них, пока стою на светофорах.

На воротах свалки висит большой знак:

Центр утилизации отходов круглосуточно контролируется с помощью видеонаблюдения. Улыбнитесь – вас снимают.

Я разворачиваю машину, притворяясь, что и не собиралась подъезжать. Моя спина залита потом, ноги дрожат так, что соскальзывают с педалей. Эти камеры повсюду. Достаточно будет одной, на которой будет видно, что я веду себя подозрительно и избавляюсь от улик, чтобы полиция все узнала. Я не могу выкинуть туфли на свалку, и не могу просто взять и оставить сумки.

Возвращаюсь домой и запихиваю все вещи обратно в шкаф.

Глава 12

Признание

Вестминстерский мировой суд совсем не такой, каким я его представляла. Мы приехали на слушание дела о поручительстве, оно проводится в суде для мелких тяжб. Процесс по уголовному делу, как сказала Сара, будет проходить в королевском суде Олд-Бэйли.

Мировой суд похож на офисное здание шестидесятых годов, его величие проявляется, только если подойти поближе: тогда вы увидите гербовый щит со львами на нем. А так это очередное ничем не примечательное здание в центре Лондона, но внутри него навсегда меняются судьбы людей. Если бы речь шла не о деле о моем залоге, это все было бы так интересно. Все эти люди в сердце системы правосудия, на пересечении между свободой и тюрьмой, адвокаты, потеющие в своих мантиях. Пропасть между человеком в мантии и несчастным, совершившим ошибку.

На работе я сказалась больной, это лучшее, что я смогла придумать. Эд, как обычно, не возражал, и я была благодарна ему за это.

Сара ждет меня в комнате для встреч. На ней черная юбка с пиджаком и белая рубашка. Похоже, воротник давит на шею, и она все время его поправляет. Накрашена она не так сильно, как в субботу, а глаза кажутся более уставшими.

Она передает мне кофе из автомата, вкус, как у подгоревшего куска хлеба.

Мы с Рубеном никому ничего не рассказали. Возможно, эта информация появится на телевидении или в газетах, понятия не имею. Не могу об этом думать, будто в голове не осталось места. Я должна сказать Эду. Моим родителям и Уилфу. Лоре. Но не могу. Не сейчас, ведь через час я могу оказаться за решеткой. И тогда Рубену придется взять все рассказы на себя.

– У меня есть все необходимое, чтобы облегчить ваше положение, – говорит Сара, указывая на блокнот.

Она сменила цвет ногтей. Может быть, с раздражением оттирала старый лак вчера вечером, разговаривая с мужем. А потом красила их заново, пока он готовил им кофе с ликером.

– И нет отягчающих обстоятельств, – добавляет она, прерывая цепочку мои размышления.

– Нет, – я тихо соглашаюсь.

– Нет предыдущих правонарушений, положительные характеристики, не было попытки сбежать. – Она сверяется со своим списком.

Я вижу Рубена через стекло в двери. Он стоит с уверенным видом и смотрит на всех оценивающим взглядом. Время от времени он бывает в суде по работе и выглядит здесь как дома.

– Вам, наверное, интересно, какая вероятность, что вас отпустят под залог? – спрашивает Сара.

– Нет, – отвечаю ей, – я ничего не хочу знать.

Я не могу волноваться из-за возможного заключения. Ведь сейчас я свободна и могу выйти на улицы, купить завтрак в кафе. Если сейчас дела обстоят так, то почему что-то должно измениться через несколько часов? И если сейчас меня выпустят под поручительство, то зачем потом сажать в тюрьму? Поднимаю глаза к резному мраморному потолку и на секунду притворяюсь, что я – где? Где есть нечто похожее? – в Музее естественной истории. И Рубен рассказывает мне об экспозиции с динозаврами.

В чем вообще смысл всего этого? Я ведь уже усвоила урок, разве нет? Я не собираюсь делать этого снова. Клянусь Вселенной, что больше никогда и пальцем не дотронусь до другого человека.

Мы выходим. Мое слушание значится четвертым и будет проходить в зале заседаний номер два.

Фойе будто бы сделано из мрамора и стекла, ряды скамеек прикручены к полу, как в зале ожидания аэропорта. Я бы хотела поговорить с людьми, сидящими на них, или написать о них. Они подобно олицетворениям – это правильное слово? – разместились на этих маленьких скамейках. Человек с широкими плечами, жестикулирующий при разговоре со своим адвокатом, – олицетворение вызова. А человек в спортивном костюме, прислонившийся лбом к стене рядом с эмблемой правосудия, – печаль. А может, покаяние или сожаление.

Ни малейшего понятия не имею, что здесь делаю я в своем дизайнерском блейзере, держащая мужа за руку.

Мы ждем уже три часа. Я смотрю на Рубена, это меня успокаивает. Он не ерзает, не достает телефон. Мне нравится смотреть на его плавные движения, на то, как он поднимает глаза, когда люди приближаются к нам. Нравится, что он пододвигает свою ногу ближе к моей, кладет руку на колено точно так же, как в день нашей свадьбы.

Наконец нас вызывают: мое имя высвечивается на электронном экране над входом в зал заседаний номер два, как будто я в приемной у семейного терапевта или у стоматолога – хотя я избегала посещений стоматолога в течение последних десяти лет.

– Всем встать, – командует секретарь суда.

Я почему-то вспоминаю Blue song, старый хит группы Eiffel 65. Я все еще глупая, незрелая тридцатилетняя личность, которой лишь бы похихикать в суде. Мой разум не воспринимает тот факт, что я обвиняемая, и это я в деревянной клетке, за пуленепробиваемым стеклом.

В ходе процесса не понимаю почти ни слова. Адвокаты и мировые судьи постоянно обращаются к большой черной книге, которая лежит открытой на столе перед ними. Судья надевает очки, прежде чем начать читать. Их слова – поток юридической тарабарщины: смягчающие и отягчающие обстоятельства; риски, связанные с бегством; принципы вынесения приговоров по делам против личности и отсылки к практике королевского суда; провокация; разумная сила; преднамеренность; нанесение тяжких телесных повреждений и преступный умысел.

Я понимаю факты, но они кажутся в лучшем случае фоном для того, что обсуждается. Они не говорят о том, что я шла домой одна или что он следовал сразу за мной. И даже о том, что я сделала. Что толкнула его.

Это о другом. О логике, аргументации и теории.

Смотрю на чистое стекло, на котором ни единого пятнышка. Думаю о том, как им удается поддерживать его таким чистым. Позади меня стоит охранник в темно-синей униформе. Он следит за тем, чтобы я не двигалась, не шевелилась, не бросилась бежать. Потому что я уже несвободна. Не сейчас, не в эти минуты.

Все мое тело покрыто потом. Я стараюсь успокоиться и трогаю руками стекло, пытаясь представить, что я просто в океанариуме или в зоопарке, а под ладонями – прохладный вольер с пингвинами. Мы купим мороженое, а потом поедем домой. Закрываю глаза. Если бы я тогда ушла, если бы всего этого никогда не происходило.

– Джоанна Олива, пожалуйста, встаньте, – просит мировой судья.

В начале слушания моего дела о залоге ее голос был звонким, но сейчас стал приглушенным и хриплым. В зале три судьи, но говорила только она.

Олива. Я так счастлива, что у меня фамилия мужа, что можно было поменять свою простую девичью на его более интересную. Мне она нравится. В конце концов, это фамилия его семьи и все, что за ней стоит: усыновление Рубена; безусловная любовь друг к другу; паб Олива, где он проводил подростком кучу времени, приобретая фантастическую терпимость к алкоголю; изумительно бесстрастное выражение лица и образование, основанное на классических работах. «Р. Олива» иногда мелькает в материалах прессы в статьях о социальной справедливости или о лондонских бандах. Я любила все это и с готовностью стала частью клана Олива. И вот здесь и сейчас я порочу эту фамилию.

Скольжу взглядом по скамейке, по гербу с эмблемой суда, по высоким зарешеченным окнам и по лампам дневного света. Они такие же, как в камере, и меня снова захлестывает паника, но не словно меня накрыло волной, а будто бы я сама спрыгнула с лодки в пучину.

Я никогда не думала об этом, не прорабатывала варианты. Но мой мозг сам все сделал, работая как счетчик излучения, о которым никто не знает, но он скрупулезно собирает все данные.

Пятнадцать лет – пять с половиной тысяч ночей, целый пожизненный приговор, внезапно подумала я. А я провела в заключении всего лишь одну. Я не смогу больше этого вынести, не смогу, не смогу. Хочу освободиться из заточения, вырваться из клетки.

Мировой судья продолжает говорить. Я не понимаю слов, но мне нравится интонация. Почему-то вспоминаются времена, когда мы с Уилфом смотрели футбольные матчи, лежа на животах перед телевизором, и пытались предсказать их результаты по тону комментатора.

Она говорит:

– Тогда как это серьезно…

Остальное остается несказанным, но я понимаю, что это будет: Правительство против Джоанны – счет 0:1.

Судья перечисляет все, что я не делала: не покидала место преступления, не пыталась скрыть улики, не совершала преступлений раньше.

И затем она говорит:

– Обвиняемая немедленно обратилась за помощью.

Я игнорирую это, не позволяя разуму зацепиться, просто стараюсь и дальше держаться, как механическая игрушка.

– Я склонна думать, что, хотя совершенное преступление влечет за собой риск очень длительного тюремного заключения, обвиняемая не должна находиться под стражей в ожидании судебного заседания, – подводит итог судья.

Я смотрю на Сару, надеясь, что все правильно поняла. Она сидит спиной ко мне, голова наклонена, и внимательно слушает судью. Встречаюсь взглядом с Рубеном. На нем рубашка и галстук. Мой муж ненавидит галстуки, снимает их при первой же возможности и всегда выглядит немного неряшливо, даже когда изо всех сил старается сохранять официальный вид.

Судья перешла к условиям залога, но я уже ее не слушаю. Хотя бы временно, но я буду свободна. Не хочу думать о будущем – самом суде и его последствиях. Обещаю себе, что буду думать о сегодняшнем дне: небе за этим окнами, погоде, нашей маленькой квартирке, Рубене. Все это мое на несколько месяцев, взятых взаймы.

Мое дело передадут в суд Олд Бэйли, а затем меня выпустят.

Охранник мягко берет меня под локоть, и как только мы подходим к дверям зала, он выпускает меня, и я остаюсь одна. Расправляю плечи, избавляюсь от его взгляда, от прикосновений, от оков ареста.

Выпущена под залог. Сейчас я свободна.

Но это не настоящая свобода – временная. Это чистилище, где я буду до тех пор, пока все не будет решено окончательно. Сейчас мое положение похоже на пробник свободы, рекламный ролик, временное перемирие, товарищеский футбольный матч на Рождество во время войны.

Глава 13

Молчание

Врач считает, что на запястье нужно наложить повязку. Мне нравятся ее мягкие прикосновения, обеспокоенное выражение лица, когда я рассказываю, что упала, потому что сильно торопилась.

– Будьте к себе внимательнее, – говорит она строгим тоном учителя.

Когда вернулась домой, Рубен уставился на повязку, и я сказала ему правду – я упала. Только не уточнила о времени и обстоятельствах.

Я не проверяю свой рабочий график дальше, чем на день вперед – этот факт раздражает Рубена, поэтому до понедельника (десятый день времени «После») я не знала, что во вторник у меня выходной.

Целую Рубена на прощание, когда он уходит. Я не целовала его с дня происшествия, и когда его губы встречаются с моими, он слегка хмурится, но я стараюсь не обращать на это внимания. Но я не могу игнорировать, как он притягивает меня к себе, желая продлить поцелуй, как человек, сидящий на диете пытается наесться впрок.

– Ты похудела, – замечает муж.

– Ну да. – Я похлопываю себя по бедру. – Это хорошо.

Я хочу исчезнуть.

Когда Рубен уходит, я отправляюсь на прогулку. Снег хрустит на зимнем морозе. Только в такие моменты я чувствую себя хорошо. Спокойный ритм шагов, отсутствие мыслей и морозный воздух. Не знаю, что я буду делать, когда потеплеет.

Я ловлю себя на том, что направляюсь к Маленькой Венеции, и разворачиваюсь в другою сторону.

Снег уже не идет, но холод пробирает до костей. Самая суровая зима за все время наблюдений – если верить газетным заголовкам. Я плотнее укутываюсь в тонкое пальто. Я оказалась в районе Паддингтон: причудливые здания шестидесятых годов с пристройками на крыше. Поворачиваю на боковую улицу, ведущую в центр города. Я буду гулять и рассматривать достопримечательности. Это одно из моих любимых занятий.

Блуждаю уже который час. Вдруг, я не сразу понимаю, что это, передо мной возникает белое квадратное здание с золотым куполом – Паддингтонская мечеть, я даже не представляла, как далеко забрела. Кажется, теперь понимаю, почему неосознанно пришла сюда: чтобы высказать уважение и сожаление, извиниться. Вспоминаю газетную статью. Его похоронили вчера. Я никого не побеспокою, проскользну внутрь, найду его могилу и сразу же уйду. Никто не узнает. Я понимаю, что мне нужно это сделать.

Протискиваюсь в дверь – левая рука свисает, перевязанная и бесполезная, – снимаю туфли и держу их в руках, пока иду по ковру через женскую часть мечети. Волосы убраны под шарф.

Изнутри мечеть не похожа на церковь, скорее, на большую и пустую жилую комнату, по краю которой выстроились колонны, в центре – красный ковер, загибающийся по краям. С потолка свисает люстра с подсвечниками, и кажется, что она слегка колышется из-за ветра, задувающего с улицы. Несколько человек склонились в молитве. Я тихо прохожу через зал и у дверей надеваю обувь. Во дворе мечети могил не оказывается, и я спрашиваю о них у проходящей мимо женщины. Она указывает мне на кладбище через дорогу.

Земля покрыта инеем, и трава хрустит под ногами. Выдыхаю облако пара, которое закручивается в воздухе, как вода в раковине.

Кладбище абсолютно пустое. Я глубоко вдыхаю холодный воздух. Имран где-то здесь. Прохожу вдоль ряда могил и останавливаюсь – не могу рисковать, подходя слишком близко. Так что выражаю свое сожаление на расстоянии в несколько метров. Притворюсь, что навещала кого-то еще.

Кладбище отличается от христианских и светских могил. Надгробия меньше размером, но есть и настоящие гробницы, сверкающие белизной на солнце. Все они ориентированы в одном направлении, и это создает эффект странного единообразия. Бесконечные ряды равномерно расположенных могил, как будто кто-то тщательно разложил стопки бумаги.

Взглядом нахожу могилу Имрана. Если бы он мог видеть меня сейчас, он бы знал, что мне жаль. «Он хотел бы, чтобы ты сдалась полиции», – говорит голос в моей голове, но я сдерживаю слезы и игнорирую его.

Вместо этого я просто стою здесь. Ноги мерзнут. Я глубоко дышу, извиняясь с каждым вдохом.

– Полный бред, правда? – звучит голос рядом со мной.

Я поворачиваюсь и вижу стоящую рядом женщину. Не слышала, как она подошла. Как только улеглась паника, я понимаю, что это сестра Имрана – Аиша. Ее лицо более вытянутое, чем на экране телевизора, но я узнаю эти опущенные вниз губы и родинку. Замечаю впадины под скулами, как будто она закусила щеки.

Я хочу развернуться и убежать, но не могу. Не могу так поступить с ней – напугать ее на этом тихом кладбище, где покоится ее недавно погибший брат.

– Я не собиралась возвращаться сюда так скоро, – говорит она. – Но не смогла удержаться.

Она поднимает лицо к солнцу, а я в смущении смотрю в сторону.

Приходить сюда было неправильно, совсем неправильно. Я чудовище, убийца, ведомый теми же смертельными инстинктами, которые родились за столетия до меня. Возвращаюсь на место преступления, прихожу на могилу. Это все глупо, эгоистично, предсказуемо.

– Я… Прощу прощения, – обращаюсь к ней. – Я здесь, чтобы…

Она выжидающе смотрит, и я не понимаю, почему вообще заговорила. Чувствую, как мои глаза блуждают по кладбищу. Не могу сказать, что знала ее брата – это зашло бы слишком далеко. Взгляд падает на могильный камень с надписью: «Ханна Ахмед: ушла слишком рано». На камне стоит год, когда она родилась, 1983.

– Умерла девушка моего брата, – ложь слетает с моих губ прежде, чем я могу ее остановить. – Я… прошу прощения, если побеспокоила вас.

Взгляд у нее отрешенный, и я понимаю, что мысленно она не здесь – не со мной. На ее лице легкий интерес, но в основном горе и глубокая печаль. И их причина – я. Наши взгляды встречаются. Ее глаза темно-карие, почти черные, с затерявшимися в глубине зрачками.

– Мне жаль, – говорит она, указывая на могилу, почти такую же свежую, как у Имрана, с насыпанным холмом, покрытым растениями и цветами. – Жаль вашего брата и его девушку.

Я отмахиваюсь, как будто это ничего не значит, она может счесть это странным.

– Теперь они оба упокоились, – говорит Аиша, оглядывая могилы. – Мекка где-то там… – Она смотрит на меня. – Я никогда во все это не верила, а брат – думаю, да. – У нее говор коренного жителя Лондона.

Ей неважно, что я не отвечаю, что я думаю об Имране и каждой могиле на этом кладбище. Она наклоняется, приглядываясь к могиле Ханны.

– Она тоже была молодой. Вы сразу ее похоронили? Мы получили тело, как только прошло вскрытие. Все так быстро.

– Я не знаю. – Румянец заливает мои щеки.

Делаю еще шаг назад. Не могу сдержаться и не попрощаться. Аиша благодарно кивает, не сводя с меня глаз.

Я снова вижу во сне Имрана и просыпаюсь вся в поту.

Принимаю душ. Мне стыдно за странную смесь эмоций. Грусть – это основное блюдо, чувство вины идет на закуску. Хотя нет, это все одно блюдо. Но на десерт, в самом конце, после пудинга – может быть, в виде печенья к кофе, – есть что-то еще. Вздрагиваю, как только осознаю, что это чувство облегчения: я понимаю, что убийство может сойти мне с рук.

Презираю саму себя.

Глава 14

Признание

Рубен заканчивает играть. Его голова низко наклонена, пальцы завершают произведение мягчайшей, тишайшей и самой спокойной концовкой. Звуки постепенно стихают.

– Ну что, тебе стало легче? – спрашивает он с улыбкой. Муж очень редко играет для меня.

Я киваю, хотя не сказать, что успокоилась.

– Да, то есть нет. – Мы собираемся в гости к моим родителям. Уилф сказал, что тоже там будет. Там мы всем и расскажем, нельзя уже больше скрывать.

Никому не попалось никаких репортажей о слушании по моему делу. Да родственники бы и не поверили, решили бы, что это совпадение и речь идет о моей тезке. Я бы тоже так подумала – настолько далеким и нереальным все это кажется.

– Они подумают, что я беременна, – говорю из коридора, пока беру свой плащ.

– Ну и черт с ними, – отвечает Рубен, как только я возвращаюсь в комнату.

Он закрывает крышку пианино. А я внезапно думаю об Имране, лежащем где-то в больнице на аппарате жизнеобеспечения. Думаю о том, что он умирает, а значит предъявляемое мне обвинение сменится на убийство.

Мама с папой живут в Кенте. Они называют его Лондоном, но это ненастоящий Лондон. Здесь открытые зеленые пространства и свой городской центр, а вместо квартир – дома. Здесь нет лондонских автобусов, станций подземки или постоянного воя сирен. Здесь нет веселых, уверенных в себе эксцентричных молодых людей, любителей йоги и ночных автобусов. Это не наш Лондон.

Отец Рубена присылает мне сообщение. Сегодня Рубен подарил мне новый телефон. Он не такой, как мой старый, я к нему еще не привыкла. Рубен поворачивается на писк телефона.

– Твой папа уже знает? – спрашиваю перед тем, как открыть смс.

Рубен кивает, его волосы вспыхивают сначала каштановым, а затем рыжим, опять каштановым и рыжим под светом уличных фонарей.

Он не бережет отца, рассказывая ему все. Мне это нравится, но есть в этом и что-то странное. Лучше бы его родители спросили меня напрямую. Или нет. Не позволю этому разделить нас. Мы едем увидеться с моими родителями, и родители Рубена тоже имеют право знать.

Читаю сообщение:

Надеюсь, мой мальчик хорошо с тобой обращается.

Хмурюсь, потому что он никогда не присылал таких смс, этого не требовалось. Рубен не вспыльчивый, не резкий, он редко бывает в плохом настроении. Не со мной, во всяком случае.

Печатаю ответ, не глядя на Рубена.

Конечно, как всегда. Целую.

Мистер Олива все никак не успокоится.

Ты знаешь, где меня найти. Все это очень несправедливо, Джо. Надеюсь, Р. добр к тебе. Ты знаешь, каким он может быть.

«Каким он может быть»?! Не могу спросить, что это значит. Это было бы странно. И я молчу, но все продолжаю думать над этим словами, разглядывая Лондон за окном автомобиля. Может быть, имеется в виду то, что Рубен иногда кажется грубым. А возможно и то, что он всегда предельно честен в том, что думает о людях и их поступках, читает нотации. Но не со мной.

Ни одно предположение не имеет смысла, и нет каких-то поводов прислать подобное сообщение.

– Он в порядке? – спрашивает Рубен, пока мы стоим на светофоре.

– Да, – вру я, – мы просто болтаем. – Мне нравится болтать с папой Рубена, и ему тоже.

Дверь открывает мама. Она высокая, непохожая на меня. Волосы уложены в старомодную высокую прическу. А вот с Уилфом они очень похожи: стройные, с глазами чуть навыкате, и оба очень манерные. Походка у них тяжелая, так что, когда мы остаемся ночевать, я всегда слышу, как она или Уилф топают, поднимаясь наверх. Когда мама рассказывает историю, которую считает действительно смешной, то выпячивает челюсть и сдерживается, как будто считает, что не должна смеяться.

– Ну и в чем все дело? – спрашивает она.

Ее тон сразу же меня раздражает. Как будто я ходячая неприятность и королева драмы. Они постоянно так обо мне думают. Я пытаюсь перехватить взгляд Рубена, но он смотрит строго вниз на коврик у двери. Однажды, по дороге домой, я отчитала его за то, что он фыркал весь рождественский ужин, и теперь он ведет себя менее враждебно, зато более печально.

Уилф уже в столовой во главе стола, папа наливает вино из графина. Рубен молча кивает им и садится на противоположном конце. Я сажусь рядом с ним, его рука ложится мне на колено и нежно сжимает его. Мама с папой садятся друг напротив друга и смотрят на нас выжидающе и слегка нетерпеливо. Я рада, что не беременна и мне придется им об этом говорить. Могу себе представить их легкие вымученные улыбки, скупые поздравления. Они не знают, что значит радоваться. Мои родители уверены, что обеспечили нам счастливое детство. Но вот эти скупые улыбки, их снисходительность, вздохи «Ох, Джоанна» – перечеркивают все хорошее. Я не достаточно смелая, чтобы заявить им об этом, ведь могу и ошибаться. А Уилф кажется достаточно счастливым, так что, возможно, мои страдания необоснованны…

Перевожу взгляд на Рубена. Я не могу рассказать им, но знаю, что сможет мой муж, они ему доверяют. В присутствии родни я становлюсь другой – худшей версией самой себя.

– Вечером в пятницу к Джо приставал мужчина, – начинает Рубен.

Он не упоминает о баре, и я благодарна ему за это. И я рада, что сейчас все объясняется он, а не я.

– Так, – говорит отец и хмурит брови, но не от беспокойства, а от замешательства.

– Потом она думала, что он преследует ее, но это был другой, похожий мужчина, – продолжает Рубен. Он сглатывает, убирая руку с моего колена.

Мама берет подставку под стакан и начинает ритмично поворачивать так, что ее стороны стучат о стол – одна, другая, третья. Этот звук я помню по тысячам неловких обедов в детстве. Мы ели хорошую еду – органическую, сбалансированную, но не разговаривали. Во всяком случае, не по-настоящему.

Уилф сидит, откинувшись на спинку стула, его движения плавные, но лицо серьезное, оценивающее. Он отрастил козлиную бородку, которая выглядит глупо.

– Когда мужчина подошел слишком близко, она его толкнула, он упал и получил травмы, сейчас находится в больнице. Этим делом занимается полиция.

Это лучшее, что он мог сделать с плохой историей: изложить только факты, без эмоций. Точно так, как я хотела.

– Полиция? – резко спросила мама.

– Мне предъявили обвинение, – нарушаю я затянувшееся молчание.

– В чем? – уточняет Уилф, впервые за день обращаясь ко мне.

Он работает в Сити и связан с финансами, но понятия не имею, чем именно он занимается. Но складывается ощущение, что он знает, что к чему в этом мире. Как и ожидалось, когда я сказала: «Намеренное нанесение тяжкого вреда здоровью», он поднял брови и уточнил: «Статья восемнадцать?»

Откуда эти люди знают больше меня?

– Так, понятно. И когда произойдет все… это? – спрашивает мама, неловко вращая бокал с вином.

– Летом, – Рубен не дает мне заговорить. – в начале июня.

– Здесь что-то не так, – говорит папа. – Абсурдно обвинять тебя в превышении пределов необходимой самообороны.

Полагаю, что Это негодование все-таки из-за его чувств ко мне: какой-то симпатии, спрятанной глубоко в его душе.

– Это была не самооборона, потому что я ошиблась.

– Насколько сильно он ранен?

– Достаточно, он был… Я не сразу это заметила, но он лежал лицом в луже.

– Всего несколько секунд, – перебивает Рубен, и я нервно сглатываю.

– Должно быть, они думают, что ты совершила что-то еще, – говорит папа.

Он всегда такой: уверен, что прав, даже когда доказательства говорят об обратном. Рассуждает об иммиграции, пособиях и людях, убитых на улицах Лондона. Раньше Рубен пытался с ним разговаривать, но каждый диалог заканчивался одинаково, и он прекратил.

– Точно думают, – повторяет папа.

Мама решительно кивает в знак согласия, и я ясно вижу, как все пройдет дальше. У каждого будет мнение на мой счет, о том, что я сделала и какое наказание государство выберет для меня. Каждый вооружится лупой и будет рассматривать меня через нее – сквозь фильтр своих собственных представлений о насилии, самозащите и законе. Даже Рубен. Замечаю, как он иногда смотрит на меня, если думает, что я занята. И его лицо выражает недоумение и даже скептицизм.

У меня не осталось ничего личного. Моя жизнь транслируется и выставляется напоказ, и посмотреть может каждый. Прошлой ночью, после нескольких бокалов, я приняла решение вести себя так, будто играю на сцене. В трагедии. Я не уверена, что сумею придерживаться этого безрассудного решения, но должна попробовать, пока я на свободе.

– Это все как-то нечестно, – говорит Уилф. – Это просто ошибка. Ты же сама понимаешь.

– Джоанна, – вмешивается мама, – это наверняка твое воображение. Ты всегда была фантазеркой. Твой мир – это иллюзия.

Рубен вскидывает голову и издает насмешливое фырканье.

– И это лучшее, что вы можете сказать? – спрашивает он. – Это ваша поддержка? – Я протягиваю руку, чтобы его остановить, но он уже вскочил на ноги. – Я знал, что будет что-то подобное, – говорит он. – Разве вы не видите, что она нуждается в…

Он выходит из комнаты, а я следую за ним – не из злости на себя, а из преданности ему.

– Я имел в виду, что дело в том, что ты женщина, – объясняет Уилф. – Я знаю… Видел эти ролики в интернете: улюлюканье, крик в спину, все в таком духе. Понимаю, что тебе сложно все это терпеть.

– Именно. – Я останавливаюсь и смотрю на брата. – Спасибо!

Я вспоминаю страх, который почувствовала той ночью. Тело Сэдика, прижавшееся ко мне в баре. Его руку, сжимающую мою против воли. Помню, как чувствовала себя, когда думала, что он идет за мной. Подобное происходило регулярно, но в тот раз все ощущалось гораздо сильнее.

Этот обычный сексизм. Работяги со стройки, которые выкрикивают оскорбления или флиртуют; мужчины, которые сидят рядом с тобой в метро, расставив ноги. Преследующий тебя на улице громила, который рассказывает, что хотел бы с тобой сделать. Слишком страстный поклонник на вечеринке, считающий, что увязаться вслед – это романтично. Разве женщины не имеют право на самооборону? Разве нас не постоянно провоцируют?

– Спасибо, – снова говорю Уилфу. Рубен стоит за дверью, подчеркнуто ожидая меня – что для него необычно. Я поворачиваюсь к брату: – Мне лучше уйти.

– Мне очень жаль. – Брат протягивает руку, похлопывая меня по плечу, чего тоже никогда не делал. – А я же собирался рассказать вам о своих неудачах в любви.

Для Уилфа это редкость. Обычно он держит лицо: жалуется на налог на прибыль, беспокоится о том, что нужно уволить уборщицу, и все такое. Но я не вижу его настоящего. Понятия не имею, о чем он мечтает или переживает. Невозможно увидеть правду за всем этим мусором.

– Что случилось? – спрашиваю, чтобы отвлечься. Хочу хотя бы немного пообсуждать чью-то еще жизнь, как бывало раньше.

– Меня бросила девушка, заявив, что я должен выглядеть шикарно, чтобы жить в Уимблдоне.

Я чуть было не закатываю глаза. Ясно же, что это не любовные неудачи.

Уилф удачно вложился в жилье на лондонском рынке, и это изменило его жизнь. Его квартира принесла ему 150 000 фунтов стерлингов чуть больше, чем за год. Сейчас у него в собственности четыре объекта недвижимости в Лондоне, которые он сдает в аренду. И он постоянно жалуется на своих съемщиков.

– Расскажу подробности в другой раз, – говорит он.

Тихо закрываю за собой дверь. Рубен идет к машине.

– Что?.. – спрашиваю его.

Он не отвечает, просто продолжает идти, протянув руку мне. Мы идем вместе до конца подъездной дорожки. Внезапно он разворачивается и тянет меня к себе. Шагаю в его объятия. Его руки обхватывают меня за плечи, и я чувствую все его тело.

– Мне так жаль, – бормочет он. – Мне очень жаль, что они полное дерьмо.

– Мне тоже.

По дороге домой я смотрю на него. Обогреватель в машине работает на максимуме. Рубен водит осторожно и медленно, я чувствую себя в абсолютной безопасности, поэтому почти засыпаю.

– Мне просто не повезло, правда? – не могу удержаться от вопроса.

– Конечно, – немедленно отвечает Рубен.

– Если бы ты работал в полиции, ты бы решила, что я виновна? – Раньше я предпочла не спрашивать и ничего не знать, но что-то изменилось.

– Как я могу? Ты же моя жена.

Даже после двух лет это слово вызывает трепет. Его жена. Единственная, кого он выбрал на всю жизнь.

– Но если бы не была ею?

Мы приближаемся к развязке, которую Рубен ненавидит, он вообще не любит водить в Лондоне. Он внимательно следит за дорогой и не слышит мой вопрос.

Решаю рассказать Лоре, прежде чем как она услышит от кого-нибудь еще. Рубен говорит, что информация может появиться в новостях, – в зависимости от того, что произойдет с Имраном в больнице. Нажимаю кнопку вызова трясущимся пальцем.

– Это про ту пятницу, – говорю я, как только она берет трубку. У меня резкий тон, за которым я пытаюсь скрыть смущение от того, что ничего не сказала ей раньше. Ведь ее это тоже касается. Лора никогда бы не попала в такую передрягу. В любом случае лучше ей узнать до того, как Сара вызовет ее давать показания.

– Что про пятницу?

– Я думала, что меня преследует тот парень, Сэдик, – я стараюсь говорить так же спокойно, как Рубен, но не получается.

– И?

– Но оказалось, что это был не он. А я думала, что… – Я сглатываю. Как же я буду вести себя на перекрестном опросе на месте обвиняемого, если не могу справиться даже с рассказом лучшей подруге?

Лора ничего не говорит, ждет. Могу представить себе, как она расчесывает рукой волосы, щурит глаза и пытается осознать, о чем я.

Рассказываю ей все, кроме той одной лжи.

– Они не могут тебя осудить, – заявляет Лора. – Это всего лишь невинная ошибка с твоей стороны.

– Это закон.

– Значит закон ошибается. Что ты должна была делать, ждать, пока тебя убьют?

– Видимо.

– Господи, не могу в это поверить.

– Да, это был не лучший вечер, – соглашаюсь я со слабым смешком.

Лора молчит некоторое время и потом говорит:

– Ну, а в тот вечер пришла домой и съела пиццу.

Мы обе смеемся. За это я ее и люблю.

Рубен рассказал обо всем на моей работе, и руководство попросило о встрече. Сегодня.

Я лишь наполовину осознаю все события. Они появляются на периферии моего зрения, как планеты, вращающиеся вокруг солнца. Рубен спрашивал, надо ли сообщить на работу, и я помню, что согласилась. А еще отчетливее помню, что, прижимая пакетик чая к стенке белой чашки, была поражена мыслью, что у меня впереди очень ограниченное количество чашек чая на свободе. Что еще сотня или даже меньше, и следующую чашку я выпью в тюрьме. Испугавшись, я вылила чай в раковину.

Новости распространяются быстро. Коллега прислала сообщение, что она в шоке и не может поверить, что против меня могут быть выдвинуты подобные обвинения. Я не нашлась, что ответить.

Мы с Рубеном оба молчим, приближаясь к Библиотеке Хаммерсмита и офисным зданиям позади нее. Мы оба знаем, что служба государственных библиотек не позволит мне продолжать работу. В конце концов, именно государство обвиняет меня в причинении тяжкого вреда здоровью.

Рубен останавливается, держась за ручку двери, и вопросительно поднимает брови. Я киваю. Хочу, чтобы он пошел со мной.

Все проходит быстро, но болезненно. Я подозреваемая и не считаюсь невиновной до тех пор, пока не будет доказана моя вина – звучит абсурдно, да. Эд смотрит на меня с выражением, которое я вначале принимаю за смущение, но позже – уже лежа в кровати в 4 утра – я понимаю, это был страх.

Он боится меня и того, что я могу сделать.

В полдень следующего дня я иду отмечаться в полицейский участок. Я должна являться туда каждый день.

Снова идет снег.

У стойки уже стоит человек с датчиком, отслеживающим передвижения, на лодыжке, и я сажусь на один из серых стульев, прикрученных к полу. Датчик похож на широкий фитнес-браслет, и у него серый экран с глазком, как у веб-камеры. Обтягивающие джинсы парня смялись вокруг датчика. Он явно носит его недавно: спрашивает, как ему принимать теперь душ, активно жестикулируя правой рукой и подтянув вверх левую ногу, как танцор. Женщина за стойкой скучающим тоном поясняет, что датчик водонепроницаемый. Парень ругается, и она грозится сообщить о неподобающем поведении.

Отходя от стойки, мужчина звонит по телефону:

– Я закончил. Теперь на мне постоянно будет какая-то дрянь.

Я моргаю, старясь его игнорировать. Может, у полиции не будет ко мне вопросов, пока я сижу спокойно с сумочкой на коленках.

У меня нет датчика, никаких особых ограничений кроме ежедневных отметок: каждый день, даже в выходные, просто чтобы доказать, что я здесь. Бессмысленное повторение.

Пока я стояла у стойки, зашли две женщины, обе худые и болезненного вида.

– Отметиться, принять метадон и по магазинам, – говорит одна другой.

Я вздрагиваю всем телом и смотрю на них. Накатывает странное чувство – укол зависти. Я завидую тому, что для этих женщин нет ничего шокирующего в происходящем, что они не считают, что их жизни разрушены. Слушания в судах, выход под залог – это рутина для них, ерунда, просто раздражающий фактор, как мухи в летний зной.

– Слышала о твоем деле, – говорит мне женщина за стойкой. – Что бы там ни было, я на твой стороне. Он заслужил.

Я не поправляю ее, не напоминаю о своей ошибке. Просто киваю и благодарю.

– Мама звонила, – сообщаю я Рубену.

Я сижу у кухонного стола, пока муж режет лук. Сколько тысяч раз я вот так наблюдала, как он режет и обжаривает лук? Мне нравится тепло и запах кухни, возможность отвлечься. И еще один его талант, такой же, как игра на пианино. Это одна из причин, по которой мы не хотим переезжать: нам нравится теснота и близость в нашей квартирке.

Рубен не отвечает, это похоже на него. Он дает мне говорить, если я этого хочу, или молчать.

– По городскому телефону, – уточняю я.

Рубен ловит мой взгляд и улыбается.

– Ну конечно.

Мама всегда звонит по городскому. Лучше бы она научилась отправлять письма по электронной почте или писать смс, которые можно было бы вежливо игнорировать. Или хотя бы звонить на мобильный, чтобы я видела имя контакта. Я взяла трубку городского не думая, надеясь на хорошие новости – от полиции, от адвоката, от жертвы, которая бы сказала, что хочет отозвать обвинения, – но это была моя мама.

– Она не извинилась, но снова пригласила нас в гости на этих выходных.

– Зачем нам возвращаться в тот дом, где с нами были грубы?

– Потому что они моя семья.

Мои мысли вращаются вокруг старых новостных сообщений, которые я не то чтобы слушала, но их подробности каким-то образом зацепились в памяти. Отвергнутые заключенные, выпущенные на волю, но им некуда идти. И в этом виновата не система исполнения наказаний, а их родственники. Я не могла допустить, чтобы такое со мной случилось.

– Тебе они не нужны, – говорит он. – Сборище придурков.

– Я думаю, что она понимает – немного…

– Она же тоже женщина, – Рубен кивает, доставая из пакета вторую луковицу.

Уверена, что он бы не выражался так грубо, если бы не злился. Луковая шелуха падает на пол, он поднимает ее и отправляет в мусорку, затем наклоняется снова – за крохотным, почти невидимым кусочком и выбрасывает его тоже.

– Не будь таким мизантропом, – ни с того, ни с сего говорю я.

– Я и есть мизантроп. – Рубен пожимает плечами, и нож трясется у него в руках.

Снаружи идет мокрый снег. У нас на кухне круглое окно, и когда Рубена нет рядом, я притворяюсь, что наша квартира – это корабль, мне предстоит составить метеорологический прогноз для судоходства, пока кипит чайник. Я люблю следить за погодой через это окошко. Летом мир из него выглядит как террариум, и я воображаю себя ящерицей.

Муж смотрит на меня и добавляет:

– Не поедем, если ты не хочешь. Делай то, что нравится.

– Не все так просто.

В его-то мире все просто. Вещи, которые правильные – они правильные, а если неправильные – значит неправильные. Я смотрю на него, пока он обрезает верхушки и хвостики лука.

Рубен почесывает подбородок, и я замечаю, какой он уставший. В другой день – в другой жизни – я бы пошутила над его рыжей бородой, сказав, что он съел слишком много морковки. Он бы посмотрел в ответ насмешливо и легко улыбнулся.

– Кому ты уже рассказала? – Он обходит мою иррациональность, как плевок на тротуаре.

Я благодарна за это, хотя это и кажется неприятным. Его слова напоминают мне об очень специфическом периоде моей жизни, когда мне было семнадцать лет.

«Кому расскажем?» – спросил папа, когда я получила письмо. Это было нашим особым моментом. Он пришел в мою комнату с телефонной трубкой в руках и своей записной книжкой, и мы начали выбирать достойных.

«Джоанна поступила в Оксфорд», – повторял он снова и снова. Это было приятно. И тот вечер, один недолгий вечер, определил весь мой подростковый период.

Я смотрю на Рубена, выражение его глаз изменилось, а тело напряжено.

– Лоре, и больше никому.

Он кивает, уголки рта слегка опущены, взгляд прикован ко мне. Думаю, он понимает, что это – мой позор.

– Чем ты сегодня занималась? – Муж пытается завязать легкий разговор, и это непохоже на него.

Эту беседу он выстраивает как общение с непослушным ребенком, который не хочет идти в школу, но его все равно поторапливают.

– Ходила в полицейский участок, все по тому же поводу. Провела там вечность.

Выражение его лица изменилось всего на секунду, но я успела заметить. Осуждение.

«Ты знаешь, каким он может быть».

Отворачиваюсь. Я должна буду отмечаться в полиции еще шесть месяцев. Даже после позднего воскресного завтрака. Я буду ходить туда каждый божий день вместо работы. Несмотря на простуду, грипп или отравление. И он это знает.

Больше нельзя встать в одиннадцать утра и вместе принимать в ванну. Визит в участок стал краеугольным камнем моего дня.

Я устраиваюсь в кабинете Рубена и бесцельно открываю свой ноутбук. Он возвращает меня к жизни. В нем хранится заявление на грант на курс искусства, который я, очевидно, даже не смогу закончить. Я собиралась написать роман. Даже открыла новый файл и написала «Я» наверху чистой страницы, на этом дело закончилось. Мне неловко от этих воспоминаний, и я снова закрываю ноутбук, поворачиваюсь в кресле и смотрю на пустую кровать. Слышу, как Рубен идет из кухни.

– Прогуляемся, пока готовится еда? – Ловлю его взгляд в дверную щель. Виден только один глаз и половина брови, ничего больше.

– Давай.

– Там холодно, – предупреждает Рубен.

– Ага.

Он открывает дверь:

– Достать тебе подарочное пальто? – Муж смотрит мимо меня – на ноутбук.

Скорее всего, он видел заявку на грант, у нас один компьютер на двоих. Но он никогда сам не заговорит об этом, не захочет меня смущать. Зато скажет, что будет счастлив, даже если я буду решать судоку до конца своей жизни, если мне того хочется.

– Оно у судмедэкспертов, – отвечаю я. Прекрасное пальто, которое он купил мне на день рождения.

Муж морщится, словно допустил оплошность на рабочей встрече, а не обидел свою жену, с которой знаком уже девять лет.

– Извини, – говорит он, слегка отодвигаясь от меня.

– Нет, это ты прости.

Я делаю шаг к нему. Но он отступает еще, глаза смотрят на меня настороженно, голова слегка откинута назад. Неужели он тоже меня боится, как и все остальные? Неужели они все задаются вопросом, на что еще я способна?

Внезапно мне хочется почувствовать прикосновение его кожи к моей. Его руки, обнимающие и защищающие меня. Его теплую щеку, прижатую с моей. Мягкие, полные губы – я люблю их, то, как они вздрагивают за секунду до поцелуя. И услышать хриплые тихие слова, сказанные только для меня.

Я делаю шаг к нему навстречу и кладу руку ему на плечо, ожидая, что он крепко обнимет меня, несмотря ни на что. И будет любить вопреки всему.

И он обнял меня, но перед этим замешкался буквально на секунду. Это было едва заметно, но я почувствовала. Он не хотел этого делать, но решил, что должен.

Когда муж обнимает меня, я чувствую, как он вздрагивает. И даже вижу это мимолетное движение в зеркале, висящем над кроватью. Зеркало я купила, когда прочитала о том, что оно сделает комнату визуально больше, а у меня было желание обставить ее в минималистическом скандинавском стиле.

– Что-то не так? – спрашиваю я.

– Ничего, – говорит он предсказуемо. – Ничего.

Глава 15

Молчание

Сейчас мой вес пятьдесят один килограмм.

Теперь я взвешиваюсь регулярно, со странным восторгом наблюдая за тем, как копятся внутри меня секреты, а вес падает. Но хватит смотреть на цифры, пора собираться на работу.

Должно быть, это профессия моей мечты – библиотекарь. Я с детства любила читать – на моей прикроватной тумбочке всегда лежит книжка с завернутым уголком, – но я хотела и чего-то… большего. Большего, нежели книги, и проверка задолженностей, и напоминание о том, что в конце рабочего дня надо заправить автобус. Одной любви к книгам не хватает.

Я приехала на работу с пакетом с одеждой в багажнике – решила спрятать ее в офисе библиотеки.

Пальто, шарф и перчатки я собираюсь положить в ящик потерянных вещей. Никто не приходит за потерянными вещами, и Дейзи каждое лето просто их выбрасывает, не разбирая. Никто и не узнает. Пальто достаточно приметное, но если спросят, не мое ли оно, – я не признаюсь. Никто ни разу не видел мои туфли, поэтому неважно, насколько они необычные. Они совершенно новые и не связаны со мной. И, в конце концов, их тоже выбросят. А пока я буду точно знать, где они, и главное, что они не в моем доме и их не обнаружат. И при этом я смогу за ними приглядывать. Мне не нужно волноваться, что туфли найдет незнакомец или полиция.

Зимние дни идут один за одним, но животное с моей груди не исчезает. Напротив, оно только увеличивается в размерах, матереет, становится самым большим зверем в мире. Синий кит на моей груди.

Это самый короткий день в году, и я была бы рада, если бы это не означало еще и самую длинную ночь. Этот день пройдет быстро, а за ним следующий, а потом еще один.

Декабрь всегда был для меня любимым месяцем, а 21 декабря – особенно хорошей датой. Разве не у каждого из нас есть счастливые даты?

Каждый год в такие дни происходит что-то хорошее. 21 декабря я сдала на права – вспотевшая, чрезмерно восторженная девчонка – с четвертой попытки. В то время я была правильной отличницей, которая уже через год поступила в Оксфорд. Я играла Сэнди в школьной постановке мюзикла «Бриолин», выиграла соревнования по плаванию, была капитаном хоккейной команды. Короче, разносторонне одаренным человеком. Сейчас я вроде как тоже мастер на все руки, но не преуспела ни в чем. У каждого есть свой узкий круг интересов, кроме меня. Мой широкий и рассредоточенный – и ничего конкретного. Я ничего не делаю. Я сама ничто.

21 декабря, почти через десять лет, Рубен сделал мне предложение. Я рада, что это произошло после Оксфорда, что Рубен попросил моей руки у моей второй ипостаси, а не первой – успешной. Так его любовь казалась мне безусловной.

И вот снова эта дата. Колесо сделало очередной оборот, и все изменилось.

Весь день сыплет мокрый снег, через который едва пробивается дневной свет, и поток машин еле едет. Мы добираемся до Брентфорда дольше обычного. Иногда, пока мы ползем в пробке, я представляю себя знаменитостью в торжественном кортеже. Рубен считает это глупым, Эд об этом не знает.

Это случилось в 11:03 утра. Мы только подъехали на наше обычное место стоянки, и там уже кто-то ждет. Высокая женщина, держащая за руку маленького мальчика. У него мягкие темные волосы, вздернутый носик и полные щеки, как у хомяка. На женщине светло-зеленые кеды и черная кожаная куртка, покрытая мокрым снегом.

Я притворяюсь, что не узнаю ее, и занимаюсь расстановкой карточек в шкафчике. Эд открывает дверь, впуская облако холодного декабрьского воздуха. Но как только посетители окажутся внутри, я не смогу их больше игнорировать.

Женщина поднимаясь по ступенькам, мальчик идет позади нее. У нее длинные, костлявые ноги, как у кузнечика, и один ее шаг по длине равен двум обычным.

Я стою за стойкой, прислушиваясь к падающему с неба дождю со снегом, специально смотрю вверх, но не на нее. Когда все-таки перевожу взгляд, женщина смотрит на мальчишку, который стоит на верхней ступеньке и ловит снежинки. В нетерпении она подходит и дергает его, как собаку, которая слишком увлеклась обнюхиванием травы.

Мальчик подходит к ней, и теперь они оба смотрят на меня. И я узнаю ее темные глаза, родинку. Ее печаль. В уголках глаз и на лбу еще больше морщин, чем прежде.

Мое тело вспоминает случившееся, в желудке как будто зажглось огненное колесо. Оно крутится и нагревает все вокруг. Я чувствую подступающую тошноту. Пот выступает по всему телу: на пояснице, верхней губе, стекает из подмышек. Она здесь из-за меня. Все кончено.

Аиша, сестра мужчины, которого я убила. И ребенок. Чей он?

– Привет! – здоровается Эд, подходя к женщине, и смотрит на меня.

Мимолетный взгляд, но я знаю, что он значит. Ему интересно, почему я застыла посередине автобуса, вместо того, чтобы помогать нашему единственному посетителю. Наверняка он пытается понять, почему я так пристально смотрю на нее, может быть, он даже уловил панику на моем лице. Эд очень восприимчивый и проводит время так же, как и я, наблюдая за людьми. Мы часто обсуждаем свои наблюдения. Точнее, обсуждали.

Но сейчас мне все равно, что он думает. Мне нужно выйти из автобуса. Отвернуться от ее лица. Мне нужно вдохнуть холодного воздуха.

– Я снова нехорошо себя чувствую, – тихо говорю я Эду. И это почти правда.

– А-а-а, – нерешительно кивает Эд. На стойке за нами лежит раскрытая книга, которую он недавно начал читать, когда я перестала с ним разговаривать. – Тебе нужно выйти?

– Да.

Спускаюсь по ступенькам и выхожу на мороз. Что она здесь делает? Чей это мальчик? Дыхание вырывается облачками пара. Падает мокрый снег, такой же холодный, как и обычный, и такой же быстрый и острый, как дождь. Чувствую, что замерзаю, но мне все равно.

Слышу голоса Эда и Аиши. Вытягиваю голову, стараясь разобрать слова.

Аиша старается приучить мальчика – Биляля – к чтению. С лондонским акцентом она объясняет, что недавно у них были некоторые проблемы в семье. Я и забыла, насколько хриплый у нее голос.

– Очень недавно, – добавляет она. – Всего две недели назад, но ведь никогда не слишком рано попробовать что-нибудь новое, не так ли? Может быть, чтение книжек с картинками поможет ему отвлечься?

Эд как обычно молчит, пока посетитель что-то объясняет.

– Итак, тебе нравятся книжки с картинками? – в конце концов он мягко спрашивает мальчика. Его голос был более приглушен, чем должен быть. Наверное, присел на корточки, ищет книги, подходящие Билялю по возрасту. Я бы справилась с этим гораздо лучше, чем Эд. При всем хорошем отношении к Эду, его молчаливость нервирует. Я бы выяснила, что нравится мальчику: приключения, книжки с картинками, уход от реальности.

– Мой брат был… Хотя мы не знаем, что случилось, – говорит она. – Биляль хотел, в смысле его дядя был… Ну, то есть я думаю, он должен… В общем, разве книги не должны хорошо отвлекать?

Кровь застучала в голове. Дядя Биляля. Вина и сожаление ударили по мне, как первые морозы. Я думаю о множестве вещей, которые дядя и племянник никогда не сделают вместе. Да и дядю он никогда по-настоящему не узнает. Они уже не проведут вечер за просмотром «Крестного отца». Биляль не сможет позвонить ему и поделиться секретом, который не может рассказать родителям. Не будет и дальнейших взрослых отношений между дядей и племянником. Я настолько живо могу представить все эти сцены, как будто они разворачиваются передо мной прямо сейчас. Бедный Биляль, думаю я, возвращаясь в реальность. Я чувствую себя разбитой. И я противна самой себе.

– Отвлекаться – это хорошо, – говорит Эд.

– Да, – отвечает Аиша так мягко и тихо, что я едва ее слышу.

Возможно… возможно, она здесь и не из-за меня. Может быть, она не знает. Может, это действительно из-за книг и того, что чтение может сделать для человека. Я бы точно пошла в библиотеку после трагической ситуации. Почему и ей так не поступить?

К моему разочарованию, Эд ничего не говорит Аише. Разве он не может утешить ее вместо меня? Но за утешением – это не к Эду. Сколько раз он сидел молча, жуя конфеты, когда я жаловалась на проблемы? (Он любит конфеты, а у меня особых предпочтений нет, так что в автобусе мы чаще всего едим грушевую карамель и банановое суфле.) Такое случалось сотни раз, и всегда Эд просто слушает. Без осуждения и с пониманием. И раньше меня это не раздражало.

Остаюсь на воздухе, пока не слышу шаги Аиши и Биляля, спускающихся вниз по ступенькам. У Биляля в руках две книжки с картинками, и еще несколько у Аиши. Я замечаю, что она мельком смотрит на меня. Эд выходит на верхнюю ступеньку, машет им вслед и осторожно поглядывает на меня.

Избегая его взгляда, я поднимаюсь в автобус. Моя травмированная рука ударяется о косяк, и я морщусь от боли. Эд пропускает меня внутрь, но сам остается снаружи. Он запрокидывает голову и смотрит наверх, в его огромных толстых очках отражается небо. Некоторое время мы оба молчим.

И вдруг Аиша возвращается, стоит у ступенек и смотрит на меня, шмыгая носом.

– Эй, – окликает она меня звонким, будто не ее, голосом.

Я замираю, зная, что произойдет дальше.

– Как дела у вашего брата? – спрашивает она.

Эд смотрит на нас, переводя взгляд то на нее, то на меня.

– Я узнала вас, когда увидела тут на улице, – добавляет Аиша.

– Ох, – только и говорю я, не имея возможности что-либо объяснить.

В мечети мои волосы были покрыты шарфом. Может, сделать вид, что я ее не знаю… Но ведь она не спросила, была ли это я, – она точно уверена, что узнала меня. Нет, не могу соврать. Снова прилив жара и тяжесть в груди. Я переступаю с ноги на ногу, сглатываю, стягиваю с шеи шарф. Тот самый шарф, вот же я недогадливая. Зачем я туда поехал? Как я могла быть такой глупой?

– Мой брат…

Она ободряюще кивает мне, но на лбу появляется легкая морщинка. Она уже жалеет, что спросила меня, смутив своим вопросом. Еще и поэтому я не могу сделать вид, что она ошиблась. Нечестно притворяться, что я не знаю, о чем она говорит. Я оказалась в каком-то новом странном мире с противоречивыми правилами.

Эд все еще в своих мыслях глядит на небо, поэтому я ей отвечаю:

– У него все будет в порядке. Я надеюсь. – Пожимаю плечами с должной долей обеспокоенности, но с выражением надежды, играя роль всей моей жизни: сочувствующей сестры. Сочувствующей по поводу воображаемой смерти.

– Пусть так и будет, – говорит Аиша и берет Биляля за руку. – Мы вернемся на следующей неделе, – добавляет она перед тем, как уйти.

Мое тело наполняется холодным беспощадным страхом. Я раньше этого не осознавала, но страх оказался худшей из всех эмоций. Если тебе грустно, ты плачешь, а когда печально – это может быть тоска по кому-то. Но страх… Страх проникает под кожу, и не остается ничего, кроме как чувствовать его каждой клеточкой.

Она вернется, и этого не избежать. А я должна придерживаться придуманной лжи, вести себя так, будто все это правда.

Оглядываюсь на Эда. Он все еще смотрит вверх, но краем глаза следит за мной – какой-то странный эффект, будто зверь следит за жертвой. Очень медленно он приподнимает брови, выражение его лица становится выжидающим.

– Девушка Уилфа умерла, – поясняю я.

– Что? – переспрашивает шокированный Эд.

– Некоторое время назад… – Надеюсь, что смогу сейчас все объяснить моему коллеге и другу. Такую историю я не должна была скрыть от него. – На самом деле он ее мало знал, они были вместе совсем недолго.

– Боже, как это произошло?

– Автомобильная авария. – Я выбираю самую статистически вероятную причину смерти.

– Боже.

Эд отворачивается к полке с детским книгами, с которой Биляль вытащил несколько книг, и теперь она похожа на рот с отсутствующими зубами.

– Насколько у них все было серьезно?

– Несколько свиданий.

Думаю, стоит снизить накал, уменьшить ложь, будто медленно-медленно убавляя огонь. В следующем разговоре я скажу ему, что, оказывается, было всего лишь одно свидание и скоро Эд обо всем забудет. Моя ложь исчезнет, как татуировка под лазером, бледнея с каждой неделей.

– Когда это произошло?

– Несколько недель назад. Не хотела раздувать из-за этого шум…

– Все равно так жаль Уилфа, – задумчиво говорит Эд, продолжая поправлять книги.

Вообще-то Эд прекрасно знает, что нет и не было у Уилфа никаких отношений. Он регулярно выслушивал мои стенания по поводу того, что брат трудоголик и ценит не отношения, а вещи. А точнее, деньги.

– И тебе сочувствую, Джо-Джо, ты должна была сразу все рассказать, – добавляет он мягко.

Я только неловко пожимаю плечами, не имея возможности ничего поделать с его активным состраданием.

– Мне так жаль, Джо, – снова говорит Эд, глядя на меня и ловя мой ответный взгляд.

– Я знаю. Но это был несчастный случай. – С этими словами я принимаюсь грызть ноготь.

После работы прошу Эда завезти меня обратно в офис, объяснив, что оставила там машину. Заодно обещаю все проверить и запереть. Он смотрит на меня с удивлением – ведь почти всегда мы едем сразу к моему дому.

Когда мы подъезжаем, он говорит:

– У меня еще куча дел.

И тут я понимаю, что мой рабочий день заканчивается гораздо раньше его. Никогда раньше не задумывалась об этом.

– Я могу помочь, – предлагаю я, заходя за ним в офис, хотя мне нужно забрать одежду из машины.

Пока он проверяет какие-то книги, я смотрю на шкаф с потерянными вещами, полный свитеров, футболок и детских курток. Мои вещи точно там затеряются. А потом их выкинут, и я не буду иметь к этому никакого отношения.

Но шкаф оказывается заперт. Эд носит всю связку на поясе, как уборщик. Да и в любом случае, у меня не хватит времени дойти до машины, а затем положить вещи в шкаф так, чтобы он не заметил. Он разбирается с книгами, но я всю дорогу у него на виду.

Спрятать одежду так и не получилось. Эд не выходит из офиса, пока не заканчивает с делами, а потом еще ждет меня и провожает до машины.

Я оглядываюсь на дверь и вижу в окне тот самый шкаф. Моя упущенная возможность.

Глава 16

Признание

Прошло уже пять недель «После», когда мне наконец позвонила Сара. Это было самое странное Рождество, полное плохих предчувствий вместо радости. Где я встречу следующее Рождество?

– У нас есть заявления свидетелей, – говорит Сара и просит меня прийти к ней в офис в ближайшие дни. Я не могу ждать и готова идти прям сразу. Она соглашается неохотно, но мне кажется, время у нее есть.

– Ты пойдешь? – спрашиваю я Рубена, уже надев плащ, недостаточно теплый для январской погоды. – Не знаю, что они скажут.

– Конечно, – немедленно соглашается он. – Конечно пойду. – Он собирается и не смотрит на меня.

Я надеваю ботинки и слышу, как Рубен говорит по телефону, – отменяет какую-то встречу. Когда он выходит из комнаты, его лицо ничего не выражает, но одет он в костюм. Не спрашиваю, что это была за встреча, может, он собирался в суд вместе с клиентом.

Мы сидим в фойе офиса Сары. Обветшалые стены, обшарпанный красный ковер в коридоре, заставленном коробками. О секретарше в приемной и речи не идет.

– Это хорошо, – шепчет Рубен, пока мы ждем. – Значит, они зарабатывают не слишком много кровавых денег.

На улице была вывеска «Агентство Пауэлла». Я даже видела их рекламу и теперь вспомнила название. Их рекламные щиты висят в не самых хороших районах: на многоквартирных домах и на зданиях автостоянок; а визитки разбросаны в метро. Будто специально предлагая помощь совершившим ошибку. Да и разве это неправда? Достаточно посмотреть на меня.

Сара приглашает нас в комнату для переговоров. Мне нравится, что она не начинает с пустой вежливой болтовни – никаких обсуждений, как мы добрались, погоды, моего самочувствия. На ней костюм с юбкой и футболка. Образ дополнен массивным ожерельем, может, даже слегка вызывающим для офиса. На ключах брелок с эмблемой океанариума. Может быть, это первый подарок ко Дню матери от ее ребенка, если у нее, конечно, есть дети. Или шутка ее мужа – опять же, если он есть.

Окна выходят на центр Лондона и виден небоскреб «Огурец». Закрываю глаза и представляю, что я оказалась здесь по важному деловому вопросу, а не потому, что совершила ужасную глупость.

В центре комнаты стоит большой стол, но он шаткий и сделан из какого-то дешевого дерева. Справа от Сары стоит горшок с растрепанными лилиями и старенькая кофемашина.

– Я нашла Сэдика по той визитке, которую вы мне дали, – говорит она. – Надеюсь, он подтвердит все, что вы рассказали о той ночи.

Выдыхаю через нос.

– Хорошо. Он, конечно, подтвердит. И Лора тоже.

– Будет отлично, если версия Сэдика совпадет с вашей, – говорит Сара. – Я встречаюсь с ним на следующей неделе. Как бы то ни было, жертва пришла в себя, но он не может дать объяснений. Показания дали его сестра и его лечащий врач – о текущем состоянии, которое, очевидно, немного хуже, нежели мы думали. Мы получим еще одно экспертное заключение о его здоровье, но на данный момент уже есть некоторое представление.

Сара будто поясняет нам сложную и утомительную процедуру, наподобие оформления ипотеки или оспаривания штрафа за парковку.

– Ему хуже? – в шоке переспрашиваю я.

Внезапные осознания случаются со мной постоянно. В душе, когда я открываю новую бутылочку геля для душа. Делаю первый глоток кофе утром, смотрю в окно, чувствую холодный зимний воздух на лице. Если мы проиграем в суде, я буду в изоляции очень долго. Я не искала информацию в сети, не спрашивала Сару, но я знаю, сколько это продлится, из одного слова, подсмотренного в ее записях.

Пожизненно.

Ирония в том, что такой приговор – это прямая противоположность жизни.

Сара на меня не смотрит, разливая воду из кувшина по трем стаканам и добавляя по дольке лимона. Капли падают на стол, я растираю их указательным пальцем. Рубен следит за моими движениями.

Просматриваю показания свидетелей. Строки сливаются воедино. Осознаю только одно: мозг Имрана поврежден, но никто не знает, до какой степени.

Не хочу читать это все, но читаю. Слова втыкаются в кожу, как сотни игл.

На данный момент он не может заботиться о себе, вероятнее всего, непригоден к работе и скорее всего никогда не вернется к прежней жизни. У него сложности с контролем эмоций. Провалы в памяти, и он постоянно заново представляется медсестрам. Как печально констатирует его сестра, это уже не Имран. Он пьет чай механически, через соломинку, чашку держит медсестра; по словам его сестры он забыл, что ненавидит чай.

Мои глаза наполняются слезами.

Чай стал для меня символом травмы, навсегда меняющей жизнь.

Сара смотрит на меня, пока я переворачиваю листы.

– Пока это просто предположения. Мы не знаем, каково в действительности его состояние, он пока стабилен, – говорит она, – поэтому пока не принимайте близко к сердцу. Потом появятся более полные данные: о прогнозе и его травмах. Нам нужно сконцентрироваться на том, что его сестра сообщила о той ночи, и связать как-то эту информацию с вашей ошибкой. Чтобы люди увидели, как легко можно было эту ошибку совершить.

Она мельком показывает мне пару фотографий, сделанных в больнице. Рана на голове глубокая и красная. Лицо с закрытыми глазами. Он совершенно непохож на Сэдика. У него выступающие, высокие скулы, широкий чувственный рот с опущенными вниз уголками.

– Могу я его увидеть? – хриплю я.

– Кого? – переспрашивает Сара.

– Имрана. А как он выглядел раньше?

– Я не знаю.

Рубен забирают у меня бумаги и кладет их на стол текстом вниз. Благодарно смотрю на него, но в действительности обдумываю последнее предложение, которое прочитала в заявлении свидетеля.

Раньше Имран любил бегать, танцевать, учился на курсах шеф-поваров в центре Лондона. Он страдал социофобией, но учился справляться с ней с помощью упражнений и когнитивно-поведенческой терапии. В тот вечер он вышел на пробежку.

Он бегал, он просто бегал.

Я почти смеюсь. Я могу представить это, как рассказ; вся жизнь вела меня к этому моменту.

Когда мне было пять, я думала, что видела клоуна рядом с нашей машиной на заправке, пока мама, папа и Уилф были внутри. Я клялась, что видела его, а они только смеялись. «Джоанна-фантазерка – говорили они. – Она путает фантазии и реальность».

Последние годы школы я проела, выдумывая истории о странных людях из моих учебников. Оглядываясь назад, понимаю, что все мои одноклассники были одинаковыми, и внезапно в Оксфорде все оказались такими… разными. Мужчина с темными волосами длиной до талии. Вместо того, чтобы обсуждать «Улисса», я представляла то, как он расчесывает их каждое утро, проводя расческой сто раз. Веселая девушка с кудряшками, концы которых выкрашены в красный. Юноша, который так тщательно делает записи, что его папка битком набита безупречными, изящными конспектами.

И я придумываю истории про каждого посетителя библиотеки. Или придумывала, не важно. Мужчина с маленькими повторяющимися шрамами на предплечьях. Женщина с лысиной на макушке. Парень с бородой, косматой шевелюрой и мудрыми, добрыми глазами, которого я про себя называю Гэндальфом. Кто они? Я воображаю их жизни.

И вот сейчас. Прекрасный, разворачивающийся в реальном времени рассказ о женщине-фантазерке. Пальцы Бога подняли меня и поместили в неправильном месте, в неправильное время, и я представила, что кто-то, кто просто вышел на пробежку, пытался напасть на меня.

Его жизнь изменилась, и гораздо больше, чем моя. Я заслужила наказания. Самое худшее – это его раны, его жизнь.

Рубен откашлялся.

– И в чем суть всего этого? Она неопасна, ее не нужно изолировать. Скорее всего даже он не хочет, чтобы ее посадили в тюрьму.

– Меня вам убеждать не надо, – Сара отвечает ему даже с какой-то добротой в голосе, а не в своей обычной авторитарной манере.

– Наказать и подавить. – Рубен же говорит с ней голосом, которым обычно разговаривает с консерваторами.

Замечаю, как Сара непроизвольно отодвигается от него. Чего Рубен не понимает, так это того, что он никогда не сможет поменять чьего-либо мнения.

– Это же и есть цель тюрьмы, не так ли?

– Да, но…

– Ее не надо наказывать, она не собирается делать этого снова. А что дальше? Попытаться исправить ее? Приставить к ней офицера надзора? Вариант. Она оказалась не в том месте, не в то время. Еще одна цель тюрьмы – изолировать нарушителей из общества, верно? Потому что они опасны. Но она же – нет. Я просто не понимаю, почему… Ей же грозит солидный тюремный срок, так?

Сара ничего не отвечает, только кидает на меня быстрый взгляд. Она знает, что я не хочу ничего знать, поэтому молчит, она хороший адвокат.

– Вы упустили одно.

– Что? – спрашивает Рубен.

– Правосудие.

– Правосудие? – повышает он голос.

– Это закон, – говорит Сара, широко разводя руками. – Обвинение должно доказать, что Джоанна нарушила закон. Она невиновна, вот за что мы боремся. Самооборона, ошибка. Если мы докажем, что ошибка была совершена ненамеренно, по недосмотру, то тогда закон будет рассматривать ваше дело, как будто бы это был Сэдик. Затем нам нужно будет доказать только, что вы действовали в рамках самообороны.

Я думаю об Имране и его чае. Но тихий, слабый голос на задворках моего сознания соглашается с Рубеном: в чем польза наказания? Что изменится для Имрана, если я сяду в тюрьму? Для чего это все? Эта мысль похожа на дождевое облако, перемещающееся по моему сознанию. В чем смысл?

Если вы совершили преступление – вы заслуживаете наказания. Это закон Великобритании. Идея в том, что закон должен учесть все возможные причины и оправдания. Если у вас таковых нет, вы получаете наказание.

Я ничего не говорю, я не хороший человек.

– Но это была ошибка, – продолжает Сара. – И на этот случай есть закон, который на нашей стороне… Я думаю, это наш лучший вариант, хотя он используется не очень часто. Сэдик должен помочь. Я буду убеждать его, что лучше всего быть честным – помочь доказать, что с вашей стороны это была ошибка. – Ее черты смягчились, и я вижу даже какую-то симпатию, а не только юридические объяснения. Возвращалась ли она когда-нибудь одна домой после веселого вечера? Возможно, она избежала пули, которая попала в меня.

– Ошибка, – говорю я. Все это было ошибкой.

– Да, мы используем термин «ошибка» для того, чтобы подчеркнуть вашу убежденность в том, что жертва была другим человеком, и затем будем говорить о самообороне.

– Хорошо.

Я протягиваю руку и касаюсь одного из лепестков лилии. Цветок пластиковый, и пыльца тоже пластиковая. Они выглядели очень реально, если бы не тонкий слой пыли.

– У нас получится, – говорит Сара.

– Хорошо.

– У нас получится.

– Да, – я киваю.

– Тогда давайте приступим. Нам нужно вместе составить заявление для защиты. Ваши доказательства. – Она поворачивается к Рубену. – Итак, согласно записи телефонных звонков, Джоанна звонила вам в одиннадцать тридцать три.

– Верно.

– И как звучал ее голос?

– Ну… испуганно, – сказал Рубен, глядя на меня.

Сара смотрит на меня.

– Так, вы повесили трубку, затем вы должны были дойти до…

– Я не знаю.

– Вы позвонили в службу спасения в одиннадцать тридцать девять.

Я вынуждена соображать быстро.

– Все и случилось в одиннадцать тридцать девять.

Но в действительности, конечно, это произошло в одиннадцать тридцать четыре, сразу после того, как звонок Рубену оборвался. Остальное было… остальное как в тумане.

– Итак, вас преследовали, пока вы разговаривали с Рубеном, а потом еще в течение пять минут.

– Да, – вру я.

– Хорошо, – говорит Сара, – И где вы были, когда позвонили Рубену?

Говорила ли я ему, что была рядом с мостом? Не думаю.

– У бара, – говорю я, надеясь, что более точных записей телефонных звонков не будет. Я благодарю небо за то, что Рубен отключил мне GPS, заявив, что «Фейсбук» отслеживает каждый мой шаг.

Сара записывает. Потом смотрит на Рубена:

– И вы согласны со сказанным? Все подтверждаете?

– Все, что говорит Джо, – правда, – говорит Рубен, и в голосе его слышно доверие.

* * *

Мы с Рубеном сидим в машине у офиса Сары и молчим. Это один из тех январских дней, когда кажется, что небо никогда не посветлеет, а дождь стучит так, как будто бог барабанит пальцами по крыше машины. Несколько лет назад я заставила Рубена поехать со мной на музыкальный фестиваль, ради выступления группы The Killers, и тогда тоже шел дождь. «Ты же ненавидишь все это, правда?» – спросила я Рубена, когда мы также сидели в машине. Он кивнул и улыбнулся. «Никогда не заставляй меня снова ездить с тобой по фестивалям», – ответил он, газуя, чтобы машина выбралась из грязи. Выехать нам не удалось и пришлось вызывать эвакуатор, так что все затянулось до темноты. По пути домой я не могла перестать смеяться и, в конце концов, Рубен тоже развеселился.

– Не могу поверить, что у него такие серьезные травмы, – говорит наконец Рубен. Его голос звучит низко, хрипло.

– Я… Я тоже.

– Он даст показания, если достаточно восстановится, – продолжает муж. – И мы… мы увидим его в суде, человека, которого ты…

– Я знаю, – говорю я тихо. – Я знаю.

– Чувствую себя козлом из-за того, как это все звучит. Будто я обвинитель.

– Да нет. Просто такая дерьмовая ситуация.

– Да. Если бы только тебя там не было… Ты ведь не поджидала его, чтобы покалечить.

Я вижу, как он борется с принятием происходящего. С моим преступлением, с законом – со всем.

– В смысле, ты же ничего плохого не сделала. Так ведь? – продолжает мой муж, и, когда он поворачивается ко мне, в его глазах отчаяние.

Он будто постарел. Сжимаю его руку и не знаю, что сказать. «Конечно, сделала», – хочу ему сказать, и это печально.

– Ты допустила ошибку, но затем сделала все возможное, чтобы исправить ее, – говорит он. – Я… Я не знаю, почему они с тобой так поступают.

Не могу об этом думать. Конечно, кто-то может мне посочувствовать, но не многие. Человек из-за меня стал инвалидом. Я сглатываю, думая, что бы было, выйди я из бара на две минуты позже или раньше. Если бы на Имране были другие кроссовки. Если бы Сэдик не напугал меня – ведь явно же на нем есть часть вины? Ничего бы этого не произошло. Если бы я была достаточно храброй для того, чтобы всего на несколько градусов повернуть голову, то я бы его разглядела.

Боже, я такая глупая. Я разрушила свою жизнь, жизнь Имрана, жизнь Рубена. Единственный человек, которому будет польза – это Сара.

– Хотела бы я, чтобы все было по-другому, – говорю я дрожащим голосом.

– Я тоже, – ответил Рубен. – Если бы я только продолжил говорить с тобой, если бы звонок не разъединили.

– Я правда думала… Я думала, что мне конец. Боялась, что он собирается… Собирается схватить меня. – На этой фразе мой голос обрывается. Потому что в итоге я тоже жертва. Имрану гораздо хуже, чем мне, но и я жертва чего-то.

– Я знаю.

Думаю о своей лжи, о той небольшой лжи, которая кажется бессмысленной. Я сразу же вытащила его из воды. Во мне борются два инстинкта: самосохранение и потребность сказать правду. Они столкнулись, как два оленя рогами, стоя у меня на груди, и их рога протыкают мое сердце. И внезапно я решаю все рассказать мужу, и, может быть, он поможет мне, разделит со мной этот груз.

– Господи, – говоря я, желая уменьшить степень обмана, – если бы я вытащила его из лужи немедленно.

В машине как будто взорвалась тихая бомба. Все выглядело прежним: рычаг переключения скоростей, свеча-освежитель воздуха, оставшаяся с прошедшего Рождества и выцветшая до светло-розового. Бегущий по окнам дождь, капли, оставляющие дорожки. И одновременно все изменилось. Воздух раскололся, как будто в момент между молнией и громом, между двумя финальными аккордами в конце пьесы для пианино.

– Что? – переспрашивает Рубен медленно, мягко, но с ноткой угрозы в голосе.

Смотрю на него. Его щетина уже стала полноценной бородой, волосы отливают рыжим в угасающем зимнем свете, что контрастирует с белой рубашкой. Конечно же, его так легко не запутать.

– Что? – повторяет он снова.

– Я не вытащила его из лужи настолько быстро, как рассказывала. Я была… Я была так напугана, что ничего не могла сделать.

– Как долго? То есть эти записи звонков, твои показания по их поводу – они все ложные? Мои показания ложные?

– Минуты. Я почти набрала твой номер еще раз. Почти… Почти ушла оттуда совсем. – Остальные его вопросы я оставляю без ответа.

Рубен резко хватается левой рукой за рычаг переключения передач, будто за руку врага.

– Ты почти ушла?

– Я была так напугана, думала, что он убьет меня. Я потом, я так испугалась… того, что сделала, была в шоке. Ты даже не представляешь, как все происходит в такой момент.

– Как-то да представляю.

Его слова напоминают мне, что это дело касается не только меня. Что не только моя жизнь изменилась навсегда.

– Да. Просто все было… Я даже не могу вспомнить все подробности, – говорю я, хотя все отлично помню. Абсолютно все: морось, яркий лимонно-желтый цвет уличных фонарей. Человека, про которого я думала, что это Сэдик, лежащего внизу ступенек со странно выгнутыми конечностями. Насколько мокрой была моя одежда, волосы, прилипшие к шее, как змеи. Как я была парализована страхом возможного нападения и шока от своего поступка.

– Разве ты не понимаешь, что я была в ужасе и в стрессе?

Рубен молчит.

И тогда я добавляю:

– Никто об этом не знает.

Надо было рассказать ему об этом иначе. Я должна была быть честной с ним, смотреть ему в глаза, признаться полностью и откровенно, сказать, что мне ужасно стыдно. А не вывалить все самоуверенно, глупо и бесцеремонно. Я вломилась через черный ход, вместо того, чтобы зайти через парадный, как грабитель в середине ночи.

– А ты бы не думал уйти, не засомневался хоть на секунду? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня своими зелеными глазами.

– Ты видела лужу? Знала, что он не может дышать?

– Нет. Нет!

Он кивает.

– Но ты сам бы никогда не подумал о том, чтобы уйти? – я продолжаю давить на него, пытаясь найти хотя бы намек на прощение и понимание. Но не вижу ничего.

Рубен не отвечает. Вставляет ключи в зажигание и заводит машину, методично смотрит в каждое зеркало. Я жду, хочу услышать хоть что-то. Но вокруг только шум дождя, как таймер, ведущий обратный отсчет.

– Нет, – говорит Рубен после нескольких минут молчания. – Прости, но нет. Это была чья-то жизнь, там, в той луже, пока ты ждала. Пока ты стояла и ничего не делала.

Глава 17

Молчание

Рубен сделал мне необычный подарок на Рождество: тяжелую, толстую свечу с ароматом гвоздики, которую я зажигала до самого Нового Года, хотя наслаждаться ей не могла, а просто смотрела на пламя и чувствовала вину.

Сейчас уже январь. Я иду на работу, холод пробирает до костей. Я все раздумываю, как бы мне добыть ключи от офиса и спрятать наконец одежду. И тут я вижу их.

Полицию. Меня уже ждут.

Стоило бы удивиться после всех этих недель, но не получается.

– Они приехали к тебе, – мягко говорит Эд и уходит к автобусу. Я же прохожу мимо него и направляюсь к дверям офиса.

Эд уже устроился на сиденье водителя, с открытой дверью, когда полиция окликает меня:

– Надеемся, вы не возражаете против нашего визита – мы не смогли застать вас дома и оставили записку. Нужно поговорить о том, что случилось в одну из пятниц в декабре.

Когда я вместе с ними захожу в офис, то вижу голову Эда, слегка наклоненную вправо, будто он прислушивается.

– Детектив инспектор Лоусон, а это – детектив сержант Дэвис, – представляются они, когда мы оказываемся в комнате для собраний.

Я разливаю чай, и руки все время дрожат. Складывается впечатление, что Лоусон главный. Интересно, дружат ли они? Если кто-то из них начальник – то, наверное, и отношения основываются на субординации. Может быть, Лоусон – ярый сторонник правил на работе, но приятный собеседник в баре, а Дэвис считает, что это только все усложняет…Дэвис надеется на повышение. Лоусон должен быть лидером, его принимают всерьез, но еще он должен и вызывать симпатию. Они смотрят на меня как-то странно. Я ставлю чашки с чаем на стол, левая рука болит от этих усилий.

Они в костюмах, как адвокаты или Люди-в-Черном.

– Растянули связки на запястье? – спрашивает Лоусон.

– Неудачно упала на стоянке у супермаркета.

Я не знаю, откуда эта ложь, но звучит убедительно – он кивает, как только мы встречаемся взглядами.

– Мы просто хотим кое-что уточнить об инциденте, который, как я уже сказал, произошел в декабре, – поясняет Лоусон.

«Кое-что», «просто». Он явно пытается говорить так, будто ничего серьезного и не произошло. Смотрю ему в глаза, они такие бледные, что почти серебряные, с легким намеком на синеву.

– Мы из отдела уголовных расследований, – поясняет Лоусон. – Было найдено тело мужчины, на которого напали в одну из пятничных ночей – может, вы знаете про это из новостей.

Я быстро киваю.

Вот оно. Все кончено. Моя попытка побега провалилась. У меня остались считаные недели.

Глубоко дышу.

Лоусон поворачивается ко мне, его жесты расслаблены, открыты, локти лежат на коленях. Он смотрит прямо мне в глаза.

И тогда я думаю о перчатках, которые были на мне тем вечером – конечно, с ДНК Имрана на них – и которые сейчас лежат у меня в машине. Их образ четко стоит у меня перед глазами. Я так рада, что полицейские не могут этого знать, что я все еще выгляжу нормальной в их глазах. Просто нервная женщина.

– Мы знаем, что вы были в районе Маленькой Венеции той ночью, Джоанна. Ваша подруга дала нам ваш рабочий адрес, когда мы не застали вас дома.

– О, она говорила, что вы ей звонили, – отвечаю я. Мозг лихорадочно работает. Лора не говорила, что сообщила им мой рабочий адрес. Хотя почему бы и нет? Она же тоже абсолютно уверена в моей невиновности.

Стараюсь изобразить на лице бесстрастную улыбку. Что я могла знать, если бы меня там не было? Только информацию из новостей, и все. Я бы помнила дату, место, где я была, потому что все произошло совсем рядом, – и Сэдика, конечно, – но ничего больше.

– Да, мы звонили. И вам тоже. Вы получили нашу записку?

– Простите, была очень занята на Рождество, сами понимаете, – вру я.

– Когда вы вышли из бара? Вы были в «Гондоле», верно?

– Да. Около половины одиннадцатого.

Лоусон смотрит на Дэвиса – тот кивает.

– Вы попали на камеры видеонаблюдения, – продолжает Лоусон. – Снаружи бара, вы и Лора. Вы попрощались с подругой и пошли по направлению к каналу, мы видели на записи с камер.

В комнате как будто разорвалась граната, и тишина буквально гудит так, что больно ушам. Дэвис смотрит на меня, Лоусон ждет, пока я заговорю. Я не продумала заранее, что буду говорить. Я же не злой гений, а ограниченная, глупая Джоанна.

Куда я пошла? Видела ли я кого-нибудь? Была ли я у канала? Что у меня за история? Почему я не подумала об этом раньше? Вот же я идиотка.

Не могу встретиться с ним взглядом, с этими бледными, волчьими глазами.

– Джоанна. Вас видели недалеко от меня преступления. Было бы прекрасно, если б вы могли нам помочь.

– А, ну… – бормочу я. – В действительности я пошла другой дорогой. Собиралась идти сразу вдоль канала, а потом передумала.

– Правда? – Голос Лоусона звучит незаинтересованно, но его глаза спокойно и внимательно на меня смотрят, замечая трясущуюся руку, которая тянется за чаем в пластиковом стаканчике. Он все замечает.

– Я собиралась пойти по дорожке вдоль канала, но… – запинаюсь я. Нужно сказать им о Сэдике. Это то, что бы я сделала, если бы все обстояло по-другому. – Человек по имени Сэдик домогался меня в баре, поэтому я не хотела идти по пустынной улице.

Это могло быть почти правдой, ложь имеет больше смысла, нежели правда. Правда грязная и подозрительная.

Но мешает только одно – этого не было.

– Я пошла длинным путем, от «Гондолы» и… вдоль дороги. А затем через второй мост, – вру я. – Если нужно… Он оставил мне… – я шарю в кошельке и достаю его визитку, думая про себя: «Прости меня, Сэдик».

– Какого рода домогательства?

– Сексуальное…

Лоусон вертит в руках потрепанную визитку:

– Все было настолько плохо, что вы пошли другим путем?

– Да.

– Мы разыщем его, спасибо, – говорит Лоусон. Он спросил меня о подробностях общения с Сэдиком. Спросил, как он выглядел и в чем был одет.

– Так что я хотела убежать от него, поэтому и выбрала другой маршрут. Хотя сперва думала пойти вниз по каналу.

– Хорошо, – кивает Лоусон. Потом молчит, отпивая свой чай. Смотрит на меня и произносит всего три слова: – Каким именно путем?

– Каким путем? – переспрашиваю я. Бьюсь об заклад, что он посещал спецкурс по определению лжи, да и практику имел немалую. И нет сомнений, что я веду себя абсолютно типично.

Мы все думаем, что мы особенные, блестящие обманщики, если от этого зависят наши жизни. Но все мы одинаковы. Рубен часто рассказывает мне о прочитанном (он всегда говорит «Я тут читал…») и однажды рассказал о структуре лжи. Что там либо может быть недостаточно деталей, либо слишком много, я не помню.

– Итак, – говорит Лоусон и затем лезет в сумку, которую он поставил на пол, достает оттуда лист бумаги и раскладывает его на столе. Через секунду я понимаю, что это распечатанная карта.

Пытаюсь думать, но под его взглядом это невозможно.

– Покажите на карте, где вы шли, – продолжает он. – Не спешите.

Беру карту и подтягиваю ее к себе. Ставлю указательный палец на «Гондолу». Бар точно там, из окон было отлично видно мосты через канал.

Глазами я прохожу свой настоящий путь, через мост к Уорвик-авеню, останавливаясь наверху лестницы. Если камера видеонаблюдения сразу за баром, меня должны были видеть направляющейся к каналу. А значит, я должна была описать полный круг, пойти налево, а не свернуть направо.

– Итак, сперва я пошла вот таким путем, – говорю я, показывая путь от бара к дороге, – но потом я сделала крюк вот так. – Веду пальцем вниз по улице и через другой мост, который тоже привел бы меня прямо к станции метро на Уорвик-авеню и с той же стороны. Уж там наверняка были камеры наблюдения.

Лоусон проследил по карте мой путь.

– Значит, если мы посмотрим на запись с камеры вот здесь и здесь, – говорит он, указывая на точку у дороги на карте, – мы вас увидим?

– Да, – говорю я. Мне ничего не остается кроме как соглашаться.

Стараюсь вспомнить, как выглядят улицы в том районе, и найти на карте. Это пригород, но там тоже могут быть камеры. Но возможно, с его стороны упоминание о них было просто провокацией. Могут ли офицеры полиции так поступать? Понятия не имею.

– Что ж, в этом случае вы не сможете нам помочь, – говорит он.

– Кажется, да, – охотно подтверждаю его слова.

Тут вдруг подал голос Дэвис и продолжил говорить даже тогда, когда Лоусон перевел взгляд с меня на него:

– Значит, вы ничего не видели.

– Нет, не видела.

Наверное, если бы они интересовались моими показаниями только в качестве свидетеля, а не подозреваемого, они бы сейчас сказали об этом.

Чувство неловкости пробралось в комнату и осталось между нами. Интересно, мне нужно позвонить адвокату? Сейчас это кажется бессмысленным, я не чувствую угрозы от этих мужчин. Но внешность обманчива. И это не значит, что они не арестуют меня в зависимости от того, что я скажу.

– Если нам что-нибудь еще понадобится, то мы свяжемся с вами, Джоанна, – завершает разговор Лоусон.

Чувство облегчения расцветает во мне, вырываясь, как горячий воздух из духовки, но я пока не отваживаюсь расслабляться. Он может остановиться, совершенно невинным образом держа руку на ручке двери, и попросить показать одежду, в которой я была той ночью. Мою шапку, перчатки, шарф, подошвы обуви. Все эти вещи лежат в припаркованной на улице машине, всего в нескольких метрах отсюда.

– Странный путь вы выбрали, – говорит офицер уже на выходе. Это прощальный выстрел, предупреждающий сигнал, зажженный в ночи.

Мы идем через офис. Эд сидит за столом, ожидая меня.

– До встречи, – говорю я, обхватив себя руками и постукивая пальцами по ребрам, желая, чтобы полицейские скорее перестали болтать и оставили меня в покое.

– Вы могли бы пойти к метро через мост, это ведь по прямой, – продолжает Лоусон. – И очень оживленное место, если вы волновались из-за преследователя.

Про себя я проклинаю его знание города.

– Наверное, – тупо соглашаюсь я.

– А вы не думали сообщить нам про домогательство? Ведь мы как раз ищем кого-то, кто ведет себя подозрительно?

Угроза не может быть более очевидной.

Это понимает даже Эд, поглядывающий на нас со все большим интересом.

– Как-то не пришло в голову…

Лоусон кивнул один раз, и кажется, понимающе. Может быть, он привык доверять людям. Может быть, я становлюсь слишком циничной, слишком похожей на Рубена.

Говорю себе, что это конец, что уже поздно. Но я буду стараться, как могу, чтобы избавиться от улик.

Мне нужен еще один шанс.

Полицейские идут к машине, стоящей на другой стороне улицы.

Эд все еще сидит и ничего не делает, просто смотрит на меня. Он не спрашивает ни чего они хотели, ни что случилось, хотя он многое слышал. Не спрашивает даже, соврала ли я тогда про грабежи. Молчит и смотрит на меня, как будто ждет, что я что-нибудь скажу.

Но я не могу.

Глава 18

Признание

Мы ждем к обеду Лору и Джонти. Рубен пригласил их, не спросив меня, – раньше он так никогда не поступал. Он отправил приглашение в нашу общую группу в «Ватсапе», так что я узнала о нем одновременно с гостями. Как будто мы с Рубеном просто старинные друзья, и ничего более.

Лора всегда восхищается, насколько милая наша квартирка с растениями, расставленными на лестнице, и травами, растущими на кухонном окне. Мы смеемся над этими растениями – самым ярким символом моего чудачества. Она даже как-то изобразила их на картине: прекрасный портрет ребенка среди цветов; редкая работа, не посвященная феминизму.

– Джонти надел обувь от разных пар, – говорит Лора, как только они заходят.

Мы с Рубеном смотрим вниз. На Джонти кеды разных цветов. Мы смеемся, и я благодарна друзьям. Это первый раз, когда мы собираемся вместе с тех пор, как все произошло. Вполне возможно, что сегодня я засмеялась впервые за долгое время.

– С тем же успехом это может быть одна пара, – добродушно объясняет Джонти.

Рубен отвечает с легким смешком:

– Они разные, это разные кеды.

Лора оделась необычно для себя. Куда-то делась ее привычная одежда: длинные летящие брюки, больше похожие на юбки-макси. Сейчас на ней облегающие джинсы темного цвета, которые выглядят дорого, шелковый топ и блейзер. Волосы тоже выглядят по-другому – менее торчащие, менее вздыбленные.

Выглядываю в иллюминатор нашей кухни. Снаружи туман. Джонти и Лора впустили в дом зимний холод. Провожу по окну пальцем и чувствую, будто в моих песочных часах время идет в два раза быстрее, нежели у остальных. Или у меня в два раза меньше песка. Надеюсь, что в конце концов буду помнить все эти приятные моменты из моей жизни. Или же я изменюсь навсегда и буду неспособна наслаждаться жизнью, мечтать. Еще я думаю о Сэдике. Он готов дать показания, которые могут изменить всю мою жизнь. Думаю об Имране, лежащем в больнице. Когда я дотронулась до окна, повисло неловкое молчание, которое нарушил Рубен, – что было необычно. Он смотрит на Джонти с тем же недоверием, с которым смотрит на меня снова и снова.

– Разве они не показались тебе разными, когда ты завязывал шнурки?

Джонти пожал плечами и засмеялся:

– Меня отвлекли мои прекрасные, блестящие бутылочки для духов, – сказал он, и Рубен тоже развеселился.

Лора делает большие глаза и говорит:

– Очень сложная работа – раскрашивать бутылочки блестками.

– Я думал, это только для Рождества.

– Духи же не только для Рождества, – сказал серьезно Джонти.

Лора кажется отстраненной, и я легонько трогаю ее за локоть. Мы с трудом можем выкроить время наедине, когда собираемся с мужьями. Но я бы хотела прогуляться с ней или просто провести полчаса в отдельной комнате. Нам всегда есть что сказать друг другу.

– У тебя все в порядке? – тихо спрашиваю я Лору.

– Даже шнурки разные, – говорит Рубен, который никак не может закрыть эту тему.

– Я не завязываю шнурки, – отвечает Джонти.

Рубен улыбается ему снисходительно, как ребенку, а затем они отходят к холодильнику за пивом.

Лора опускается на один из стульев у кухонной стойки. Я сажусь на другой и смотрю на нее. Подруга тянется за старомодной солонкой, которую я купила в прошлом месяце, и высыпает немного соли в руку. В эти дни я постоянно ищу какие-то знамения, и сейчас не могу удержаться и не смотреть, как белые кристаллы сыплются в ее ладонь.

– Ты больше не ходишь на работу, – говорит она, и это звучит странно официально.

– Нет, – я моргаю. – Мне не разрешается…

– Может быть, когда судебный процесс завершится?

Я киваю, хотя и думаю о том, что это случится еще не скоро.

Она высыпает соль на столешницу. Я морщусь, хотя и не возражаю, – а вот Рубен точно будет недоволен.

– Твое дело заставило меня задуматься. Нам же уже по тридцать…

Стараюсь не сердиться на то, что мое преступление, оказывается, заставило ее задуматься. Потеря работы. Неизбежный суд. Это меняет все и для всех, не только для меня.

Вне зависимости от того, что самые большие изменения случились у меня, произошедшее также важно для Лоры, Рубена, Уилфа. Человеческий разум всегда сосредоточен на себе. По крайней мере, мой. Не могу представить, как бы я себя чувствовала и вела, какой бы кризис переживала, если бы это Лору судили за намеренное причинение тяжкого вреда здоровью.

Смотрю на нее, раскладывающую по двум кучкам соль, одетую в дорогие на вид вещи.

– У меня сегодня было собеседование, по программе работы для выпускников, – добавляет Лора.

– Почему? Ты же не выпускница.

– Нет, но я…

– Что?

– Не знаю, Джо. Разве не пора прекратить валять дурака? Я хочу сделать карьеру, правда. Прежде, чем я захочу ребенка. Это…

– Что? – мой вопрос звучит резко.

Кажется, любой человек из моего окружения готовится к чему-то, двигается дальше, пока моя жизнь стоит на паузе.

– Дети, – говорю, – я тоже их хочу.

– Правда?

– Конечно хочу. – Мой голос звучит и подавленно, и вызывающе одновременно. – Но для меня сейчас дети – недопустимая роскошь.

– Ну, нет, я же не говорю, что вот прямо сейчас.

Мы проваливаемся в молчание, и потом она добавляет:

– Маркетинг.

– Что?

– Отдел маркетинга в банке.

– Маркетинг чего?

– Банка.

– Звучит бессмысленно.

– Для меня будет полезно оказаться в реальном мире.

– Крысиные бега, – злобно говорю я, хотя на самом деле так не думаю.

Я всего лишь завидую. И ей самой, и возможности выбора. Тому, что можно вступить в программу для выпускников и не иметь проблем глобального масштаба, простирающихся настолько далеко, что оставшаяся жизнь вращается вокруг них. Не ждать судебного процесса и потом его результата. Возможности выбирать: родить ребенка в этом году, в следующем или еще через год.

– Так будет лучше для нас обоих. Джонти тоже собирается пойти работать. Может быть, мы продадим баржу.

– Джонти не может даже надеть одинаковую обувь, – я пытаюсь пошутить про их хаотичную жизнь на барже, дрейфующей по Темзе. Но прозвучало очень надрывно, осуждающе, как будто я цепляюсь за ту, прошлую Лору, которую она хочет забыть.

– На самом деле, учиться никогда не поздно. – Она смотрит на меня с теплом в глазах, а может быть, даже и с жалостью.

– Ты же продолжаешь писать картины? – Я думаю о ее прекрасных, похожих на фотографии, работах, в который всегда есть феминистский или политический подтекст. Один из недавних проектов – нарисованные таблоиды, на всех страницах которых были изображения мужчин в женских костюмах, а на третьей странице – в мужских.

– Нет.

Она сделала маникюр, выпрямила волосы и выглядит совершенно по-другому. И пока мы смеялись над шутками, рассказывали друг другу одинаковые истории о работе, за кулисами она готовилась к большему, как амбициозный дублер актера на главной роли. Моя жизнь разрушена, а ее – только начинается. Скоро у нее будет всё, все правильные вещи: пенсия, машина, секретарь. Она будет думать, что продалась за деньги, а я нет. Я просто не нашла Дело, которым бы хотела заняться.

– Ты переживаешь из-за всего этого? – спрашивает она так, как будто «все это» всего лишь надвигающийся дедлайн или скорое сокращение штата, а не реальность, которая встряхнула мою жизнь как в солонке, стоящей перед нами.

– Да, – отвечаю коротко. – Нет. Я не знаю.

Когда мы вот так сидим, разговаривая через стойку, а за круглым окном простирается дождливый темный мир, то это как будто происходит в кафе или баре. Рубен и Джонти решили устроиться на диване в нашей небольшой гостиной. Слышу звуки их шагов по деревянному полу позади нас.

Лора растирает соль подушечкой указательного пальца.

– Просто… Я не знаю. Пора уже повзрослеть, правда? – Она выглядит взволнованной. – Мне понадобились столетия, чтобы осознать, и я сделала это на несколько лет позже, чем все остальные. Но я хочу нормальную карьеру, хочу найти работу – такую, чтобы загрузить мой мозг, который небесполезен.

– Небесполезен, – соглашаюсь я, надеясь, что она не думает, что мой мозг именно такой.

Слышу, как разговаривают Рубен и Джонти. Они обсуждают что-то, связанное с июлем.

– Да, точно, – говорит Рубен таким тоном, который он использует, когда соглашается с чем-то, что отрицал раньше.

Руки Лоры сцеплены, она всегда о чем-то волнуется, что-то анализирует. Не сомневаюсь, что она мечтает о карьере. Это я блуждаю в мечтах из одного места нашего автобуса-библиотеки в другое.

– Это шестнадцатое, – раздается голос Джонти.

Внимательнее прислушиваюсь к их разговору. Не хочется сейчас даже думать, что моя лучшая подруга меняет свою жизнь из-за того, что я сделала. Наша квартира настолько мала, что слышны все разговоры.

– Это суббота? – спрашивает Рубен, но уже не так снисходительно. Его тон странный, и я поворачиваюсь в его сторону.

– Вроде да, – подтверждает Джонти.

Лора погрузилась в свои мысли, снова и снова водя пальцем по кучке соли, и ее кристаллы оставляют на ее коже маленькие отметки.

– Скорее всего, буду только я, если речь идет об июле, – говорит Рубен.

– А, точно, – Джонти внезапно начинает говорить тише.

Я хмурюсь.

Повисает пауза. Мы с Лорой не разговариваем, Рубен и Джонти тоже молчат.

И затем я снова слышу Джонти.

– Да, конечно. Прости.

И это не слова, не взгляд, которым, как я думаю, Рубен одарил его перед извинением. Нет, это тон. Таким обычно люди говорят о моем преступлении, моем проступке. Как будто меня внесли в список насильников или я состою в обществе анонимных алкоголиков. Что-то постыдное.

– Извини, приятель, – мягко добавляет Джонти.

Лора снова молчит. Я смотрю на подругу, зная, что она слышала моего мужа, говорящего о моем тюремном заключении так, как будто это уже решенное дело, но она не подает вида. Я сгребаю соль в ладонь и выбрасываю правой рукой через левое плечо. На удачу, чтобы избавиться от дьявола, терпеливо стоящего позади меня.

– Джонти спрашивал о вечеринке на барже этим летом, – непринужденно пояснил Рубен после того, как они ушли.

Я вспоминаю их последнюю летнюю вечеринку. Рубен отправил мне типичное для него сообщение, когда мы находились в разных концах баржи и очень скучная женщина говорила со мной об альтернативной системе голосования.

С тобой все в порядке, или нужно спасать?

Спаси меня.

И он пришел со словами: «Простите, моя жена выглядит очень скучающей».

– Понятно. – С этими словами я начинаю убираться на кухне, не глядя на него.

Рубен с любопытством наблюдает за мной – убираюсь я крайне редко.

– Я не собирался отвечать за тебя, – поясняет он, будто это неважное дело.

Он подходит к двери и прислоняется к косяку. Ощущаю, как он смотрит на меня. Я оборачиваюсь и выжимаю из губки воду.

– Ладно, – легко соглашаюсь.

Я должна обернуться и посмотреть на него, возможно, по выражению его лица я увижу ответ – то, что он думает. Это про тюрьму или что-то другое? Не хочет говорить за меня, когда моя жизнь в таком беспорядке?

– Джо.

– Да?

Он подходит, забирает губку у меня из руки и бросает ее в раковину.

– А что случится? – спрашивает он просто.

Мы оба знаем, что он имеет в виду, но я притворяюсь, что ничего не понимаю.

– Что случится, если что?

Его лицо мрачнеет. Он выглядит каким-то тощим, может быть, похудел? Он всегда был стройный, но сейчас я могу видеть его ключицы, немного выпирающие под футболкой. А я набрала вес, питаясь так, как будто в тюрьме меня будут морить голодом.

– Ты знаешь что, – говорит он тихо.

– Нет, я не знаю. – Я понимаю, что упираюсь просто из принципа. И не могу объяснить, почему решила вести разговор именно так.

– Что случится, если тебя отправят в тюрьму? – спрашивает от мягко. – Хочу обсудить, если это… если это произойдет. Мы не сможем обсудить это там, в суде. У нас есть время сейчас, когда мы вдвоем и вместе.

Эти слова шокируют меня. «Отправят в тюрьму». Они такие обыденные, такие неуместные.

– Ты слышал Сару, это ошибка и самооборона.

Рубен чешет нос, промычав что-то, будто не верит, что план Сары сработает. Но такого не может быть.

Он никогда ничего не избегает, в отличие от меня. Разорванные, спрятанные штрафы для парковки – они исчезают для меня, но не для него. Он не такой. Рубен встречается со всеми сложностями лицом к лицу. Спокойно, не истерично. Не так, как я. Он не убегает от проблем годами. Это не он с глубокими драматическими вздохами вытаскивает из-под кровати штраф, который стал уже поводом для вызова в суд, и не он смотрит на него с ужасом.

Но я не готова к этому разговору. Не готова стоять лицом к несущемуся навстречу поезду.

– Я не смогу обсуждать с тобой квартплату, когда тебя уведут, – поясняет он. – Нам нужно… выработать стратегию.

– Выработать стратегию. Мы же не на конференции, – говорю я, одновременно представляя, как меня уводят.

А меня уведут? Не могу с этим жить. Неужели он думает, что я буду как животное, которое ведут на бойню? Все еще не смотрю на него. Уже скучаю по тому, как он меня обнимает и как мы перечисляем в кровати всякие вещи друг про друга. Скучаю по тому, как на лице Рубена появляется сдержанная улыбка, когда я с ним болтаю. Скучаю по нашим вечерам с фильмами. Как-то мы смотрели «Добрые сердца и короны», и Рубен на половине фильма обернулся ко мне со словами: «Понятия не имею, что вообще происходит на экране, а ты?»

– В интернете появились статьи, ты их видела?

– Нет. – Мой ответ слишком резок.

– В твою защиту, феминистические статьи. Знаешь о них?

– Ничего не смотрела. – Я наконец поднимаю голову.

На его лице сменяются разные выражения, как на телевизоре с плохим сигналом. Это не раздражение, скорее понимание. «Конечно, ты не смотрела», – вот что это значит.

Я снова хватаю губку и возобновляю уборку.

– Хорошо, дай мне знать, когда будешь готова все это обсудить, – говорит он.

Такого тона я не слышала, во всяком случае, при разговорах со мной. Зато слышала при разговоре по телефону с клиентами, которые звонят на выходных. Сложные клиенты, которые делают неправильный выбор.

Я смотрю на него, и он смотрит в ответ, как доброжелательный советник или завуч, который знает, что ученик что-то натворил и не хочет в этом сознаваться.

С удвоенной силой я начинаю оттирать со стола пятна, которых там на самом деле нет.

Глава 19

Молчание

Был уже конец января, когда мне наконец удалось достать ключи от шкафа с потерянными вещами на работе так, чтобы никто не видел. Кто-то оставил связку на кухне, рядом с кофемашиной, и я быстро их стянула.

Дальше все было просто.

Написала Рубену, что встречаюсь с Лорой, и после того, как Эд довез меня до дома, вернулась в библиотеку. Январский воздух обжигал мои легкие. Было уже после восьми, в офисе никого не должно было быть, но я огляделась по сторонам прежде, чем зайти. Посмотрела наверх, проверяя, есть ли камеры видеонаблюдения. Должна же я хоть чему-нибудь научиться.

Прикрепленный к ключам розовый помпон вытерся по краям, и мех стал серым.

Включается сигнализация, но я выключаю ее с помощью четырех цифр кода, которые подсмотрела, когда Эд открывал и закрывал офис. Вообще этот код знают все, даже уборщик. Сигнализация смолкает, и я оказываюсь внутри одна.

Ночью все выглядит по-другому, как в заброшенной больнице или в тюрьме. Офисные столы залиты светом от уличных ламп, и шкаф странно скрипит, когда я вставляют ключ и открываю его.

Корзина с потерянными вещами почти полная. Свою одежду я засовываю на самый низ. Из-за больной руки времени на это требуется несколько больше, чем я ожидала.

Я не могу выкинуть одежду и обувь в какой-нибудь случайный мусорный ящик, подсунуть в чей-то мусор. Звучит, наверное, ненормально, но я хочу знать, где они. И иметь возможность проверить, что их не нашли. Знать, что мои прекрасные туфли надежно спрятаны и след их подошв не приведет ко мне. Никто из коллег их никогда не видел, они никогда не узнают, что это мои.

Ухожу, быстро пересекая парковку и на всякий случай наклонив голову.

Рубен появляется в прихожей, как только я появляюсь на пороге. На мне старый плащ, который я заранее взяла с собой.

– Я потеряла пальто, – сразу сообщаю я. Кажется, я худший лжец на свете.

– Что значит потеряла пальто? – переспрашивает Рубен.

Его тон – смесь недоверия и осуждения. Как я и ожидала.

– Ну, я… – стараюсь что-то придумать, но не могу. – Понятия не имею. Оно было, а теперь его нет.

– Ты видела его сегодня утром?

– Нет, а ты? – Конечно, об этом я должна была спросить его раньше.

Боже, это просто нелепо. Они найдут меня.

– Ох, это же твое пальто на тридцатилетие, – говорит он. – Я посмотрю в машине.

Рубен открывает дверь и направляется на улицу, туда, где припаркована наша машина.

Я стою у двери и дрожу. Вокруг темно – уличная лампочка перегорела. Смотрю на нее и замечаю, что она вся обмотана грязной паутиной, а внутри – дохлые мухи.

Рубен роется в машине, перебирая сумки для покупок, обертки от конфет. Нашел даже мои резиновые сапоги. Он пользуется машиной редко, и она вся забита моим мусором.

Муж закрывает багажник, поворачивается ко мне и хмурится, сбитый с толку.

– Не могу понять, как ты могла потерять пальто, – говорит он, возвращаясь ко мне.

Я съеживаюсь, не глядя на него. Это как раз одна из тех вещей, которые сводят Рубена с ума. Не просто моя неряшливость и творящийся вокруг беспорядок, но нелогичность всего этого. Почему я не могла сказать, что забыла его где-нибудь, когда гуляла с Лорой? Вернуться домой без него? Нужно было все продумать более тщательно. Но в моей голове нет места для таких вещей. Я могу думать только о том, как избежать наказания за убийство.

Рубен возвращается в квартиру с озадаченным выражением на лице.

– Ты проверяла гостевую комнату? Иногда ты заходишь куда-нибудь и просто бросаешь вещи в разных местах…

– Я везде проверяла, Рубен, – говорю я отрывисто.

– Не злись на меня, – мягко отвечает он.

Улавливаю удивление в его глазах. Я уже ранила наши отношения совершенным преступлением и сейчас делаю еще хуже.

– Пожалуйста, оставь это, – прошу я в отчаянии.

Если он продолжит давить, то я признаюсь. Но я должна сдержаться. Мой секрет на самом кончике языка, и я расскажу все, если пророню хоть одно слово.

Я убила.

Я скрыла улики.

Я вломилась в офис.

Мои преступления накапливаются.

Его глаза темнеют. Он не заслуживает этого, но ведь и я тоже. Он подходит ко мне: правая рука поднята вверх, а левая двигается к моей талии. Мы часто так прижимаемся друг к другу, почти как в танце, но сейчас я отстраняюсь. Я не могу, не могу быть близко к нему. Не могу положить голову ему на плечо, вдыхая привычный запах кондиционера для белья. Я признаюсь ему, где мое пальто и почему оно там оказалось. Это будет не отпущение грехов, а эгоистичное, порочное признание, которое разрушит его жизнь. Я уже разрушила свою и должна на этом остановиться.

– Я думал, ты любила то пальто, – бормочет он.

– Любила.

– Но ты его потеряла.

В мире Рубена все просто: если тебя нравятся твои вещи, ты заботишься о них. Люди никогда не бывают пренебрежительными, или безрассудными, или бездумно небрежными.

Отворачиваюсь от него и ухожу вглубь квартиры. Чувствую, как мою шею греет его взгляд, словно потерянное пальто.

На следующий день на нашей остановке в Чизуике посетителей не было. Эд припарковался, открыл дверь и вернулся обратно на водительское сиденье. На нем флисовая ветровка, руки спрятаны в карманы. Я замотана в плащ, вообще, его можно обмотать вокруг меня дважды. Мой вес все меньше и меньше.

Эти дни проходят медленно, и я всегда несчастна, неважно, где я нахожусь – дома или на работе. Но дома я думаю, что на работе лучше, а потом наоборот.

Эд начинает заполнять карточки для новых читателей. Он вклеивает фотографии, а затем передает их мне для ламинации. Вообще-то я ненавижу это делать: у меня то остаются небольшие пузырьки воздуха, то прилипает пух и волосы; но сегодня мне нравится медитативность этой работы.

До тех пор, пока он не передает мне карточку Аиши.

Мои руки замирают, будто наткнувшись на силовое поле. Большой палец запечатывает пластик на ее лице и замирает. А я продолжаю смотреть на фотографию.

Эд проходит сзади меня, пока я верчу карточку в руках, разглядываю ее номер, штрих-код и изучаю фото.

– Решила хорошенько рассмотреть, – говорит он бесстрастным тоном.

Я немедленно роняю карточку на пол.

Глава 20

Признание

Уже конец января, и кажется, что у каждого в интернете есть мнение на мой счет. Рубен был прав, каким-то образом мое дело стало чем-то важным. Статьи в «Дэйли Мэйл», «Экспрессе», «Хаффингтон Пост». Некоторые говорят, что это могло случиться с любой из нас. Что каждая женщина чувствовала, как начинает быстрее стучать сердце, когда она слышала шаги позади себя, возвращаясь с вечеринки или просто прогуливаясь в одиночку. Кто-то считает, что Маленькая Венеция давно стала опасной. Другие говорят, что накапливается эффект от запугивания; что угрозы, брошенные оскорбления и неуважительное отношение суммируются, и многие женщины все время ждут, что на них нападут. Конечно, женщины бурно реагируют, потому что это всегда было на поверхности, и провокации длятся десятилетиями.

Я видела посты обо мне на «Фейсбуке». Инстинктивно кликала на них, закрывала вкладку, открывала заново. Я бы не смогла вечно избегать этого. Процесс по моему делу приближался. Я читала первые несколько предложений. В конце концов, некоторые комментаторы – как и говорил Рубен – были вполне доброжелательными.

Наверное, я не рассчитала свои силы и приложила больше усилий, нежели это было необходимо – это мнение одной женщины-адвоката. Скорее всего, я намеревалась только защитить себя. Никто, обороняясь, не нападает первым и с такой изначальной силой.

Они не знают, что он уже бежал, уже приближался к ступеням. Они не знают, и им плевать. И та же женщина задается вопросом, действительно ли можно было ошибиться? Разве разумный человек не должен все проверить?

В статье моя фотография, на ней я смотрю куда-то направо. Не видела ее много лет. Должно быть, взяли из моего профиля. Я печально смотрю вдаль, у меня в руках рождественская кружка из кофейни, а в спину светит зимнее солнце.

И ниже фото Имрана. Я задыхаюсь, в первый раз глядя ему в глаза. Они широко расставлены, почти выпучены. Он улыбается кривоватой, застенчивой улыбкой. Его выдающиеся скулы бросают тени на щеки. Несомненно, он был привлекателен.

Пролистываю страницу дальше, потому что не могу больше на него смотреть.

Я везде: на клятых журналистских сайтах в интернете и написанных женщинами статьях – дама по имени Кэролин так сочувственно пишет о моем положении, и в разделе комментариев на сайте газеты «Гардиан». «Была ли я права, напав первой? Может ли самооборона быть превентивной? Обязана ли я была проверить? Это вопрос феминизма?»

Есть масса статей о том, что женщин всегда обвиняют во лжи в суде, и все же они редко врут в реальности. Мы же не обвиняем людей, которые были ограблены, в случившемся и не говорим, что они сами на себя это навлекли. «Давайте поверим Джоанне», – весьма страстно пишет одна женщина, поясняя, что я же немедленно спасла мужчину. Давайте поверим, что это была чистосердечная ошибка; что, если бы это был в действительности мужчина из бара, ее бы оправдали. Давайте перестанем обвинять женщин, сразу считая их виновными, а не наоборот.

Шокированная, я таращусь в экран. Мои руки и спина покрылись гусиной кожей. Лицо освещено синим от экрана компьютера – вижу свое отражение в окне.

Статья сочувствующая и страстная, и написана хорошо. Но внутри меня тихий голос говорит: я соврала. И я продолжаю врать. Я оставила его в луже, пока сама теряла время, пока решала, что делать. Может ли одна ложь, которая дополняет основную историю отвратительным образом, ослабить мою защиту? Я не знаю и никогда не узнаю. Не знаю, как это трактуется законом, и не могу спросить Сару.

Закрываю ноутбук, и мое лицо погружается в темноту, полностью исчезая из окна.

Потом мне звонит Сара.

– На следующей неделе я встречаюсь с Сэдиком, – говорит она. – Я возьму у него показания.

– Хорошо.

Глава 21

Молчание

Январь проходит, и я едва это замечаю. В новостях постоянно говорят о погоде – сколько было снега, насколько устойчивы морозы. Даже Рубен иногда пытается обсудить со мной эту самую банальную из тем, но я не могу говорить с ним даже об этом. Не могу вспомнить, когда последний раз смотрела ему в глаза. Я плохо сплю и совсем не сплю рядом с ним. Лежу без сна большинство ночей, слушая вой сирен, ожидая звонка в дверь, вздрагивая от вибрации телефона, лежащего на прикроватном столике. Снова и снова переживая случившееся: как я его толкнула, как потом ушла. Представляю, как это виделось ему. О чем он мог думать, пока просто бежал позади меня. Каково это – чувствовать, что заканчивается жизнь здесь, в Маленькой Венеции, в то время как твой убийца стоит в паре метров, даже не пытаясь помочь.

На дворе снежный февральский день, и Эд подробно рассказывает мне о планах расширения своего дома. «Мы не можем просто взять и перестроить чердак из-за этой бюрократии, ну ты знаешь…»

Повязку на руке я больше не ношу, но рука до конца не восстановилась. Наверное, надо было сразу идти к врачу.

Перестаю слушать Эда, когда появляется Аиша. Она возникает как раз в тот момент, когда я, игнорируя болтовню босса, думаю о том, насколько сильно хотела бы ее увидеть.

Она выглядит по-другому. Или, может быть, она изменилась только у меня в голове. Стала еще красивее, чем я запомнила. Этот широкий, гладкий лоб.

– Простите, что так задержала, – говорит она, показывая на стопку книг, которую держит. – Это те самые, которые я… Черт, это было месяц назад. Я почти решила не возвращать их, так стыдно было, что нарушила срок. Но потом подумала: «Нет, Аиша, отнеси их обратно!»

На обеих ее руках розовые с золотом браслеты. Они звенят, когда Аиша поднимает обе руки, чтобы остановить Биляля, карабкающегося по ступенькам.

– Ох да, простите, даже не поздоровалась. Добрый день.

Запрокидывает голову, глядя на меня и, видимо, вспоминая про Уилфа. Ту самую ложь.

– Привет, – здороваюсь я в ответ.

Биляль стал выше и стройнее, повзрослев всего лишь за несколько недель, и он машет мне. Хотя его руки пухленькие и с ямочками, это уже руки ребенка постарше.

– Во сколько оценивается моя вина? – спрашивает она, взмахнув книгами.

– Да ни во сколько, – бормочу я. Как вообще можно оштрафовать ее?

Она с Билялем идет в конец автобуса, и я, как луна в притяжении Земли, следую за ними. Бессильна остановиться.

В автобусе работает обогреватель, и Аиша останавливается рядом с ним. Она такая худая, и, наверное, мерзнет. Но я думаю только о том, как мне повезло: никто не услышит наш разговор – гул обогревателя поглотит наши слова. Я могу спросить ее… обо всем.

Биляль садится на пол и вытаскивает книгу Джулии Дональдсен с нижней полки, разворачивает ее, как бабочку на своих коленях.

– Бил, – говорит Аиша мягко, а затем на месте поворачивается ко мне, так что ее правая и левая ступни оказываются перепутанными.

– Как у вас дела? – спрашиваю я.

– Измотана всеми этими родительскими штуками… А как ваш брат?

Пожимаю плечами, стараясь не выглядеть глупо.

– Он будет в порядке. Он уже в порядке, ему лучше.

– Хотела бы я, чтобы и мне стало лучше.

– Понимаю.

– Все такие злые, – добавляет Аиша. – И это не помогает.

– Кто злой? – уточняю я резко.

– Всем все равно, представляете? – Она моргает, а затем, кажется, слышит мой вопрос с задержкой в несколько секунд и отвечает: – В интернете. Люди на форумах. И во всяких организации. Они думают, что возможно, полиция не расследует это дело как следует из-за того, что мой брат был мусульманином. У нас была небольшая акция протеста, снаружи мечети, но пришло всего восемь человек. – На ее лице появляется горькая улыбка.

– А что сейчас делает полиция? – спрашиваю я странно участливым тоном, как будто бы я не заинтересованная сторона. Скорее как тетушка или дружелюбный семейный врач. Даже не как сочувствующий библиотекарь. Я хочу быть уверенной, что у Биляля все хорошо и что она сама в порядке. И конечно, мне отчаянно хочется знать, что меня не подозревают.

Смотрю вниз, на Биляля. Эта его новая худоба – возрастное или что-то еще? Он водит пальцем по верхушкам книг, поправляя их так, чтобы все корешки стояли на одном уровне. Меня захлестнула ностальгия от воспоминаний, как я в пять, десять, пятнадцать лет сама ходила в библиотеку. Уилф направлялся в секцию научной фантастики, а я к полкам с романтическими историями и книгами из серии «Клуб нянек». Потом мы встречались у выхода из автобуса, со стопками книг в руках, и радостно несли их домой. Мы почему-то никогда не брали с собой сумки. Читали по книге в неделю, передавая друг другу особенно интересные. Мой брат жив, и я могу позвонить ему хоть сейчас. Смотрю на Аишу и представляю, как бы я чувствовала себя на ее месте.

– Каким был ваш брат? – мягко спрашиваю я, и за вопросом скрывается сложная смесь любопытства, желания искупления и грусти.

Она достает из кошелька фото, где они с Имраном вдвоем.

Это селфи, камеру держал Имран. Точно так же, как и Сэдик за двадцать минут до самой большой ошибки в моей жизни.

Чувствую, что подглядываю за чужой жизнью, но не могу остановиться. Рассматриваю его худое, улыбающееся лицо с высокими скулами и белоснежной ровной и широкой улыбкой. Он выглядит, как если бы был звездой футбола в Америке.

– Имран, – говорю я, водя пальцем по фото.

Если бы она только знала, если бы знала, кто сейчас стоит напротив нее.

– Да. У нас с ним куча фото, но эта моя самая любимая.

– Расскажите мне о нем.

– Он не был совершенством, – говорит она удивительную вещь. – Вы же знаете, что как только кого-то убьют, – она удивительно спокойно произносит это слово, – то все только и говорят, что этот человек был яркой звездочкой или что-то в этом роде. Так вот, он не был. У него была социальная тревожность. Он ходил на вечеринки и все такое прочее, но потом возвращался домой и рассказывал все, чего он там наговорил… надеясь на мою поддержку. Грузил меня по полной программе.

– Ничего себе.

– Ага. Но он был талантливым, любил кулинарию, учился на курсах шеф-поваров. Украшал блюда такими шикарными мазками на тарелках, привозил еду домой на метро. – Она замолчала, изучая свои ногти, а затем добавила: – Он был хорошим.

– Могу представить, – говорю я, и слова застревает у меня в горле. Старое животное, которое обосновалось у меня на груди, временно перебралось повыше, сделав мой голос тяжелым и хриплым.

– Еще он занимался бегом. Вставал в восемь каждое воскресенье. А какой была девушка вашего брата?

– Мне больше нравится слушать о вашем брате.

В задней части автобуса жарко, и моя майка под джемпером уже прилипла к спине. Приступы потливости вернулись, но я даже не пытаюсь уйти. Просто не могу.

– Он был забавным, – продолжает Аиша. – Веселым таким, вы понимаете? Одним из тех людей, которые делают все веселее.

Я киваю, знаю такой тип. Уилф раньше был таким, пока мы росли вместе, до того, как потеряли друг друга. Раньше мы разбрасывали диванные подушки по полу гостиной, пока мамы с папой не было дома, и бесились. С родителями случился бы припадок, узнай они, что мы устраивали.

Мы прыгали с дивана на диван, претворяясь, что пол покрыт лавой. И хохотали. Я следила за подъездной дорожкой, следя, что мама и папа не вернулись. Уилф чуть ли не писался от смеха, так что я всегда напоминала ему сходить в туалет перед нашими играми.

И вот сейчас я стою и таращусь в пустоту. Как бы я себя чувствовала, если бы брата больше не было рядом? Не могу представить масштабов этой утраты. Даже несмотря на то, что мы видимся редко или наоборот именно из-за этого.

– У него были традиционные похороны, которые он ненавидел. Но так уж вышло. Мама и папа приехали из Пакистана. А так мы жили самостоятельно.

– Они уже уехали обратно?

– Да, – говорит она. – Остались только мы с Билялем, комната Имрана стоит пустой. Скоро придется съезжать, невыгодно снимать квартиру с лишней комнатой.

Я прикрываю глаза. Мне так тяжело слушать об их утратах.

Когда я открываю их снова, Аиша смотрит на меня.

– Он ходил на курсы шеф-поваров, потому что ему нравилось готовить. А еще ему приходилось все время для нас готовить.

– А, теперь понятно.

– У меня много фотографий, – говорит она, открывая кошелек и протягивая мне еще два фото. На одной они с Имраном загорают у моста через реку. Вторая – детская, на которой они совсем маленькие. Их высокие, выступающие скулы притягивают взгляд и выделяются тем больше, чем дольше я на них смотрю.

Я бы могла сейчас ей все рассказать, это было бы так просто. Она может даже не сразу понять – из-за моего будничного тона. Не осознать всю чудовищность того, что я рассказываю. Но вскоре бы она все поняла, конечно. Возможно, я бы смогла одурачить ее на какое-то время, извиниться, покаяться, и она бы даже сказала, что прощает меня. А потом бы пришла в бешенство и сдала меня полиции.

Мои руки трясутся, глаза наполняются слезами. Я смотрю вниз, как будто жду, что слезы исчезнут, но они продолжают собираться, стискивая горло.

– Но сейчас все кончено, понимаете? – спрашивает Аиша.

– Мне жаль. – Мой голос еле слышен.

– Скорее всего, он не понял, что вообще произошло.

Я думаю об обстоятельствах его смерти. Он не мог вздохнуть. Все вокруг было замерзшим: земля, воздух, вода в его дыхательных путях. Может быть, он думал о сестре, пока умирал, видел родителей. Может быть, задавался вопросом: «Кто сделал это со мной?»

Встречаюсь с ней взглядом. Ее глаза влажные, нижние ресницы слиплись.

Не могу удержаться и спрашиваю:

– Вы знаете, что с ним произошло?

Мой голос скрипучий и странный, звучит отчаянно.

– Той ночью? – резко переспрашивает Аиша.

– Да.

Она закрывает глаза, как будто в молитве. Ее кожа гладкая, но сейчас покрывается морщинами. Не от счастья – морщинками вокруг глаз и рта от улыбки, а от жалости – линиями на лбу.

Потом открывает глаза.

– Нет, – отвечает она, моргая. – Полиция говорит… Они говорят, что все это было очень подозрительно. Но сейчас… Сейчас мы не знаем. Мы просто не знаем, что с ним произошло, и никто не знает.

– Но хоть какие-то версии? – Мне кажется, что мой тон выдает мое желание узнать как можно больше. Я в очередной раз удивляюсь тому, что никто не знает, не замечает неоновую вывеску над моей головой.

Я подхожу к ней, она отстраняется.

– Версии? – переспрашивает Аиша. Сейчас она выглядит обеспокоенной, делает шаг назад. Ее рюкзак задевает за стойку с книгами, но она ловко подхватывает ее.

– Вдруг им удалось что-то выяснить…

Убираю волосы от лица и замечаю, что моя рука трясется. Очевидно, она это тоже видит. Она смотрят сначала на мою руку, а потом мне в глаза.

Замолкает на мгновение. Встряхивает головой, прикусив губу своими белыми зубами. Смотрит на мое лицо. Заметила ли она мои слезы?

– Нет, ничего не известно.

На мгновение паранойя отпускает, сменившись странным чувством ликования. На самом деле это все чувство вины, от которого так меняется настроение. Непоследовательное чувство. Облегчение, после которого снова становится плохо. Потому что полностью успокоиться уже невозможно.

Я киваю.

– Если надо, вы всегда можете поговорить со мной обо всем этом.

– Хорошо, – сказав всего лишь одно слово, она отворачивается к книгам.

Я ее напугала.

Собираюсь уйти, но вдруг ощущаю прилив адреналина к сердцу и ниже, к моим рукам и ногам. Эд стоит прямо позади меня. Я не слышала, как он подошел. Нужно быть более осторожной. Но потом я понимаю, что он ничего не слышал за ревом обогревателя. Выражение лица его спокойное и бесстрастное.

Аиша выбрала восемнадцать книг. Это превышает максимально допустимое число, но я ничего ей не говорю.

Когда она уходит, Эд очень легко дотрагивается до моей руки.

– У тебя все в порядке? – спрашивает он мягко. – Ты, должно быть, думаешь о Уилфе.

– Я в порядке.

– Ты так сильно похудела.

– Я знаю.

После работы мы планировали встретиться с Лорой, поддерживая традицию пятничных гуляний. Дождь все еще идет, и я прячусь на крыльце офиса. Воздух такой серым, какой бывает только в феврале; будто на мир наложили фильтр из «Инстаграма».

Подруга обещала, что напишет, как закончит работу. Нет смысла сперва идти домой, вот я и жду перед офисом, после того как Эд запер его в конце дня. Я сказала Эду, что не нужно подвозить меня домой, но, может, и стоило уехать.

Лора даже не спрашивала, будем ли мы встречаться, а говорила, будто такой план – само собой разумеющееся. Мы видимся почти каждую пятницу, и было бы странно отказаться в этот раз. Но решила, что мы пойдем не в бар, а в кафе.

Я представляю, как Лора завершает свои дела. У них с Джонти всегда находятся дела вместе со случайными людьми, оказавшимися у них на барже. Завозят гостей в аэропорты или ездят за новой машиной для человека по имени Эрик, который жил с ними несколько недель. И всякое такое.

Но она скоро проявится, я знаю. Она надежная, и весь день ждет этой встречи. Я чувствую себя расстроенной и все еще не в себе после визита Аиши. Может быть, она следит за мной. Может быть, она знает. Я буду вынуждена соврать Лоре о том, почему расстроена, возводя между нами стену, которой не существовало раньше. Ужасный забор из бетонных блоков прямо посередине одних из самых важных для меня отношений.

Мне нужно домой, оказаться подальше от всех.

Дома Рубен. От этой мысли скручивает желудок. Может, я смогу избежать встречи и с ним тоже, избежать новой лжи. Но куда мне пойти?

Встречу с Лорой я отмен. И домой тоже не пойду, а пойду в кино, одна. Посмотрю какой-нибудь фильм с Уиллом Смитом, пялясь в экран, не моргая, пока глаза не заболят. Сюжет не важен, просто хочу забыться.

Рубен пишет мне в десять.

Хорошо проводишь время?

Я чувствую укол удовольствия. Недавно он стал писать мне чаще, думаю, стараясь вернуть близость. И затем еще сообщение.

Я устал. В случае, если ты вернешься очень поздно – факт 2650: то, что твоим приоритетом является время с Лорой.

Тупо таращусь на финальные титры фильма. Он ошибается даже в своей любви ко мне.

В половине одиннадцатого я возвращаюсь домой. Кажется, именно в это время два месяца назад все и произошло. И я приняла решение, навечно изменившее все.

Прошло шестьдесят дней, и что я сделала, чтобы себе помочь? Моя одежда в библиотеке и скоро исчезнет навсегда. Не получаю от всего этого никакого удовольствия. Это не мой выбор. Это как с женщинами, которые сделали аборт, и потом в прессе их описывают как сторонниц абортов. В этом нет никакой правды, мы просто делаем наилучший выбор в плохой ситуации.

Тихо захожу в спальню, но Рубен еще не спит, свет включен. Я останавливаюсь, как грабитель, которого застали врасплох, замерев на полушаге.

– Как Лора?

– Раздражающе, – говорю я, сама не зная, почему. Видимо, чтобы добавить живости вечеру, которого не было. Потому что я чувствую, что она меня раздражает, и он тоже – иррационально – потому, что ожидает от наших отношений того, чтобы они остались прежними, когда все уже изменилось.

– Не будь стервой, – мягко говорит Рубен. – Ее здесь нет, защититься она не сможет.

– Прости, – я наконец-то встречаюсь с ним взглядом.

Эта стервозность – далеко не самое худшее, что я сделала, даже не близко.

Каким-то образом я понимаю, что это именно они стучат в дверь на следующий день. Рубен на работе, я уже собираюсь уходить. Полагаю, что этот ранний визит рассчитан на то, чтобы застать меня врасплох.

Это те же двое мужчин: низкий и высокий, блондин и брюнет.

– Джоанна, – кивает Лоусон.

Они проходят внутрь, или это я их пропускаю, отойдя в сторону. Руки трясутся, уши краснеют, и зрение затуманивается. Они здесь.

– Здравствуйте, – говорю я.

Они проходят через гостиную, я следую за ними. Их жесткие костюмы выглядят странно среди моей мягкой мебели.

– Мы говорили о вас с этим Сэдиком, – говорит Лоусон.

– Да? – Страх расползается от моего желудка по рукам и ногам.

– Он говорит, что не домогался вас, сказал, что ничего такого не было.

Останавливаюсь в задумчивости. Конечно, конечно же он этого не признает. Боже, какая я глупая.

– Ну, он вряд ли бы признался в подобном двум полицейским, не правда ли?

– Может, и нет. Может, стоит проверить камеры видеонаблюдения? Если он очевидно вел себя настолько плохо с вами, может быть, это наш нападавший.

– Может быть, – покладисто соглашаюсь я, думая: «А они точно знают разницу между сексуальным домогательством и случайным нападавшим»? Сэдик мог совершить первое, а вот я – второе.

– Итак, все действительно было так, как вы рассказали? – спрашивает полицейским будничным тоном. – Поведение Сэдика в баре? И произошедшее после?

– Да, – говорю я, стараясь выглядеть возмущенно, как если бы я была невиновна. – Точно так, как я уже рассказала.

– Ок, – выжидающе тянет Лоусон, сидя на моем диване и глядя на меня. – А ваш маршрут?

– Такой, как я показала. Я пыталась скрыться от Сэдика. – Я встаю, готовая защищать себя и выпроводить их прочь.

– Если вы вспомните что-то еще, пожалуйста, дайте нам знать, – встает Лоусон.

– Вы будете первыми, кому я позвоню.

Лоусон останавливается у двери. Похоже, это его фирменная манера.

– Большое спасибо за содействие. Вы самый важный человек в этом расследовании. До скорого.

Глава 22

Признание

Я встречаюсь с Сарой в кофейне. У них скидки на специальные зимние напитки – со странными сочетаниями вкусов. Сара приходит всего через несколько минут после меня.

– Привет! – просто здоровается она. – И приготовьтесь, – добавляет она, чем сбивает меня с толку. Она стоит напротив, складывая зонт и ставя сумку под столик. – Что вы будете?

– Обычный чай.

Адвокат кладет на стол небольшую пачку бумаг в папке, которую она несла в руках.

– Почитайте, а я пока закажу нам напитки.

У нее темная, сливового цвета, помада, которая старит ее, подчеркивая морщинки вокруг рта.

Открываю папку. И обнаруживаю доклад эксперта о повреждениях жертвы, который полон непонятных слов.

«Купирование. Повреждение от противоудара. Травма лобной доли».

Сара возвращается. На ней брюки с широкими длинными штанинами, которые собирают весь мусор с пола, пока она идет.

– Не понимаю, – говорю ей.

– Не переживайте из-за этого, – она забирает у меня бумаги. – Доклады экспертов всегда запутанны. Имрану становится лучше, – добавляет Сара.

Что-то в ее словах меня тревожит. И эта ее легкая нахмуренность. Она смотрит вниз, затем снова поднимает взгляд на меня.

– Он вспомнил?

– Вспоминает, – говорит она кратко. – Это я и хочу обсудить с вами.

Оно берет первое свидетельство и передает его мне. Последняя страница помеченная СаХ1 и на ней фотография. Она переворачивает ее изображением вниз и передает мне показания.

Просматриваю первые три предложения, затем останавливаюсь.

– Это Сэдик, из бара?

– Да, – говорит Сара, водя своей тонкой рукой по бумагам. – Я встречалась с Сэдиком. Но боюсь, что он пошел в полицию после того, как поговорил со мной.

– Но почему?

– Он не согласен с вашей версией событий и обещал выступить на их стороне. Думаю, была заключена некая сделка. Он не хочет, чтобы его обвинили в сексуальных домогательствах, поэтому помогает им. Вот его заявление. – Она молча переворачивает фотографию.

Конечно же, это то самое селфи.

– Он сказал, что вы были болтливыми и дружелюбными. Флиртовали, обнимались, и больше ничего не произошло.

– Но он… он же схватил меня. Он меня толкнул своим… – Останавливаюсь, не в силах продолжать и вспомнить все это еще раз. Не только тот вечер, который привел к моей теперешней жизни и встречам в кафе с адвокатом, пытающимся уберечь меня от тюрьмы, но также и тот самый момент: мужчину, прижавшегося ко мне против моей воли. Я не говорила ни с кем об этом. С этим просто нельзя смириться.

– Я знаю. И у нас есть Лора и ее показания в вашу поддержку. Тем не менее, у меня есть запись с камеры видеонаблюдения, – говорит она, доставая из кармашка сумки для ноутбука компакт-диск. Молча наблюдаю за тем, как она включает компьютер, вставляет диск и находит нужный файл. Разворачивает экран ко мне.

Там три файла. На первом видео видно, как мы делаем селфи. Я над чем-то смеюсь, наклонившись к Сэдику. Лора первая уходит прочь, потом я следую за ней. Всегда поражаюсь тому, как выгляжу на видео: такой маленькой и глупой, как будто в моем разуме ничего не происходит, в то время как в реальности он занят и переполнен. Странно это видеть.

Второе видео. Вид с верхнего правого угла, когда среди танцующих он хватает меня. Вижу его руки, протянутые ко мне, но на видео я выгляжу соучастницей. Я ничего не делаю, лицо нечеткое и пустое. Он удерживает меня, а я ничего не предпринимаю.

И затем последний ролик. Он держит меня за руку, я смотрю на него. Я тоже держу его, ничего не делая, просто протягивая руку по направлению к нему, не отбиваясь, не пытаясь привлечь ничье внимание.

– О черт, – шепчу я, посмотрев видео.

– Я знаю, – говорит Сара.

– Это было не так – все было не так.

– Я знаю.

– Он пугал меня, он так сильно сжимал мою руку, что я просто не могла ничего сделать.

– Я знаю, Джо, знаю. Но нужны доказательства. На этих видео вы не выглядите напуганной.

– Лора подтвердит.

– Конечно, конечно, подтвердит.

– Может быть, и другие люди из бара, – говорю я, но понимаю, что бесполезно.

Со стороны это выглядело как объятия и рукопожатие. С чего бы кому-то вообще обращать на такое внимание?

Думаю о том, каким было мое лицо с этим пустым взглядом. Тупая Джоанна, ругаю я себя. Притворялась, что я в тот момент была где-то в другом месте, игнорируя, выглядя отсутствующей и пассивной, когда надо было бы действовать.

– Я буду искать любых свидетелей, – говорит Сара, хотя, кажется, она просто успокаивает меня для вида. Она на меня не смотрит, уставившись вдаль и ритмично барабаня пальцами по столешнице.

Она подталкивает мне чашку чая, и несколько капель переливается через край. Здесь используют необезжиренное молоко, я вижу его разводы в перламутровых водоворотах на поверхности кирпичного цвета чая.

Глава 23

Молчание

– Ты не поднималась вчера наверх, – говорит Рубен. Он всегда говорит «наверх», хотя никакого верху у нас и нет. Это привычка из его детства: воспоминание о доме и старом пабе с многочисленными деревянными лестницами и комнатами под крышей.

Вчера мы смотрели «Крестного отца» (номер шестьдесят в нашем списке). Я сказала, что пойду спать, но не пошла, а вместо этого считала, сколько дней прошло со времени «До».

Прошло уже шестьдесят пять дней. Кажется, как раз столько провел Иисус в лесах, каясь? Или всего сорок? Нужно уточнить у Рубена. Он, конечно, ярый атеист и всегда готов ввязаться в спор на вечеринке, но он читал Библию. Для того, чтобы опровергнуть ее, как рассказал мне однажды. Это меня очаровало – то, насколько сильно человек может быть предан своим личным убеждениям.

В итоге я заснула на диване. Казалось, что буду в большей безопасности, оставшись в гостиной, вдали от его обнаженного тела. Убеждала себя, что полиция опрашивает всех подряд, потому что понятия не имеет, кто это сделал.

Мне снились Сэдик и Имран, и я проснулась среди ночи от стука в дверь, думая, что это полиция. Но никакого стука вообще не было. В следующее мгновение я вспомнила о ключах от библиотеки, все еще лежащих в моей сумке. Очень боюсь их возвращать. Боюсь, что кто-нибудь меня с ними заметит, а остаться в офисе одной мне пока не удалось. Да и не хочу отдавать их – а вдруг понадобятся. Знаю, что звучит это все очень глупо.

Шея затекла, и рука пульсирует. Сны исчезают из моей памяти, и я как будто отделяю реальное от воображения. Конечно, Сэдика и Имрана не было здесь, в моем доме. Но остальное – реальность.

Рубен вытирает насухо свою любимую кружку с надписью «Верь мне, я социальный работник». Это подарок родителей на его выпускной. В тот день я тоже была там, когда его объявили магистром политических и экономических наук. Считаю, что он по-настоящему повзрослел именно тогда. Повзрослел, когда преодолел все сложности обучения, справился с огромным количеством заданий и в конце концов нашел работу – настоящую, важную работу. За те два года магистратуры он даже каким-то образом стал выше и мускулистее. И вести себя стал по-другому. Я была очарована этими переменами. Переходом, который мне никогда не совершить.

И сейчас он продолжает меняться. Никогда не останавливается в своих целях. Против всех правил приводит домой трудных подростков, с которыми работает, и они остаются ночевать в гостевой комнате. С одним из мальчишек, Оззи, как-то отправился на поезде до Бристоля. Он хотел поддержать его и убедить, что тот снова может ездить на поезде после пережитой там поножовщины. И это не его обязанности. Еще эта работа с депутатом. Если бы он только знал… Если бы вообще кто-то узнал, то все точно прекратилось бы.

Внезапно рядом с ним становится невыносимо. Не могу вынести его доброту. Невозможно жить с тем, кто никогда не испытывает зависти или приступов жадности, кто никогда не принимает поспешных решений. Он не склонен к эгоизму, материализму или скупости.

– Нет, я спала внизу. Пересматривала «Крестного отца», – добавила я, хотя это и неправда.

Не знаю, зачем вообще это сказала. Может, хотела обсудить переход Майкла Корлеоне от добра ко злу. Я все время ищу способ обсудить мое преступление, не говоря о нем прямо. Обсудить не обсуждая. Как будто я могу все рассказать Рубену, не рассказывая.

– Я думал, мы посмотрим вторую часть сегодня, – говорит Рубен. – В любом случае, номер пятьдесят три в списке. «Крестный отец 2». – Он заканчивает вытирать чашку и аккуратно ставит ее в шкаф, затем поворачивается ко мне. Я никогда раньше не спала на диване и так давно не спала не рядом с ним.

– Мне пока хватит мафии, – отвечаю как-то слишком резко.

– Тогда что следующее – номер пятьдесят девять? – спрашивает он, проведя пальцем вниз по списку.

– Я не хочу ничего смотреть.

Наблюдаю за ним и думаю: «Почему ты не можешь быть таким же плохим, как я?»

– В последнее время с тобой происходит что-то странное, – замечает Рубен. Его голос мягкий и вкрадчивый, хотя сам он напряжен. – И ты не хочешь ничего делать.

Я молчу, глядя на него.

– Точнее, – продолжает он, – не то, что ты ничего не хочешь делать. А будто не хочешь ничего делать вместе со мной.

– Я… Да я просто…

– Ты раньше никогда не была такой грустной, – говорит он мне.

Слезы наполняют мои глаза, и я утыкаюсь в телефон. Открываю «Фейсбук», закрываю его. Открываю «Инстаграм», считаю лайки.

Он прав. Раньше я была беспечной и слишком счастливой; игнорировала свои проблемы, отдавая приоритет заказам одежды из интернет-магазинов и наличию достаточного количества чая, отсутствию проблем в постели и поддержанию хорошего настроения.

– А сейчас ты все время печальная, – добавляет он.

– Вовсе нет, – тихо отрицаю я, желая, чтобы он замолчал, и в то же время борясь с порывом все ему рассказать.

– Правда, ты уже очень давно в плохом настроении, – говорит он и с раздражением закрывает шкаф.

Меня восхищает его терпение.

– Перестань сходить с ума, – мне больно его обижать, но это необходимо. Он должен думать, что виноват он сам, а не я.

– Я не схожу с ума. У тебя что-то случилось? – У него твердый взгляд и мягкий голос. – Тебя кто-то расстроил?

Я почти смеюсь. Он настолько уверен в себе, что никогда не предположит, что расстроить меня мог именно он, что мое плохое настроение связано с ним. Есть некоторая красота в такой логике.

Он видит мою нерешительность и снова спрашивает:

– Что произошло?

Смотрит на меня ласково. Он уверен, что у меня что-то случилось. Он даже не предполагает, что это я сама смогла что-то наделать. Он так уверен в моей невиновности. Но мне почему-то кажется, что он считает, что я существую только благодаря его любви ко мне. Что если он исчезнет, я могу исчезнуть тоже.

– Я в порядке. И ты так странно вел себя из-за пальто.

– Из-за подарка, который ты потеряла, – говорит он. – Из-за небрежности.

– Ну, ты же знаешь меня, что я небрежная.

– Но не с такими же вещами, – он делает шаг назад прежде, чем заговорить тише. – Не с нашими вещами.

И затем он делает забавный жест. Он тянется ко мне, но я ничего не делаю – только смотрю на него, – и его рука безвольно падает, как будто Рубен заранее знал, что это будет бесполезно.

– Забудь, – говорит он со вздохом, который разбивает мне сердце.

Он уходит, и я смотрю в окошко на бесконечный февральский снег, который покрывает и медленно убивает наши и так умирающие растения.

Когда я возвращаюсь домой с работы, Эд пишет мне сообщение.

Ты не видела еще один комплект ключей? Одного не хватает.

Я, не сняв плащ, застыла посередине кухни, в ужасе таращась на экран телефона.

Он пишет снова.

Мы думаем, кто-то проник в офис.

Твою мать.

Кто мы? С кем он это обсуждал? И почему говорит это мне? Потому, что доверяет, или наоборот?

Не могу рисковать и пускать это на самотек, поэтому сразу же перезваниваю Эду.

– Нет, – говорю я, как только он берет трубку. – Почему?

– Да вот не можем найти один комплект ключей, а на прошлой неделе в один из дней оказался заперт только один из двух замков.

– Ну, я не знаю, – говорю я, выдыхая через нос.

– Не переживай, – мягко говорит Эд. – Мы поменяем замки и проверим камеры.

– Камеры?

– Да, несколько установлено внутри офиса.

– Ох. – У меня пропал дар речи.

Как я могла быть такой глупой? Камеры наблюдения есть и снаружи, и внутри. Как же я могла не проверить, не подумать? Ни разу не посмотреть вверх за все шесть лет работы в библиотеке?

Я вешаю трубку и задумчиво смотрю на доску, а затем моргаю, удивленная.

Рубен оставил мне сообщение, сразу под списком фильмов, который он оптимистично не стал стирать.

Привет. Я не знаю, как тебя спросить об этом в лицо, и ты в любом случае уклонишься от разговора, что меня расстраивает. Я бы хотел понять, есть ли что-то, что мне нужно знать? Вдруг что-то случилось. Или изменилось. Если ты поменяла ко мне отношение, просто скажи об этом, я все пойму, Джо. Ответь здесь, если захочешь. А если не захочешь, просто сотри это послание, и все будет как прежде. Я всегда буду любить тебя.

Готова поклясться, что к тому моменту, как я дочитала до конца, мой рот раскрылся в крике. Тихом животном крике отчаяния.

Это послание позволяет мне понять себя. Понять, что самосохранение для меня более важно, нежели Рубен. Какая жуткая правда. Я скорее буду жить без него, нежели попаду в тюрьму на всю жизнь.

Но правда еще более запутана. Если он узнает, что я сделала, это будет гораздо хуже, чем тюремный срок. Его мнение обо мне значит гораздо больше, чем весь остальной мир.

Я плачу, пока стираю с доски его слова, вокруг меня клубится меловая пыль. Он использовал тот же мелок, что и для списка фильмов, и на моих руках оседает красный налет.

Глава 24

Признание

В полдень вторника в нашу дверь позвонили. Как только я увидела полицию, то побелела от страха и сильно пожалела, что открыла. Суд по моему делу еще не скоро, но они уже здесь.

– Джоанна Олива, – говорит один из них. – Вы арестованы по подозрению в покушении на убийство, согласно статье…

Остальное я не слушаю. Просто думаю о том, что хуже быть не может, это просто не может быть правдой.

Сара приезжает через десять минут после меня.

– Они повторно предъявили вам обвинение в покушении на убийство, – объясняет она, как только мы оказываемся в комнате для переговоров, – из-за новых данных.

– Каких новых данных?

Мои руки так сильно дрожат, что мне приходится прижать ладони к столу.

– Эксперты предоставили свои заключения, – говорит она.

– Наши эксперты? – уточняю я. – Или их?

Она подталкивает ко мне две небольшие стопки документов и указывает на ту, что справа.

– Это заключение нашего эксперта, его вы уже видели.

– Да.

Сегодня холодно, и я закутываюсь в свитер. Но я даже рада этому морозу – можно притвориться, что еще зима. Что будущее еще не надвигается на меня, как сошедший с рельсов поезд. Весна еще не скоро, тюрьма еще далеко.

– Он поддерживает вашу версию событий. Вот послушайте внимательно, – говорит Сара, опираясь локтями о стол, пока читает заключение. – «Сильный толчок жертвы вызвал повреждение: мозг передвинулся вперед внутри черепной коробки, что было вызвано скоростью движения».

– Это еще из-за его бега, – добавляю я слабым голосом. – Он бежал, поэтому было ускорение.

– Конечно, – соглашается Сара.

Она отпивает чай, который нам принесли. Замечаю, что на краю чашки остаются отпечатки ее розовой помады.

– Повреждение, – размышляю я. – Правильно.

– Итак, мозг переместился вперед внутри черепа. А затем по инерции вернулся назад. – Она все еще смотрит в лист заключение, но пересказывает его содержание более простыми словами. – Второе повреждение, когда мозг ударился о заднюю часть черепа, называется повреждением от противоудара. Мозг опух от обеих травм, что вызвало отек и гипоксию. Понятно? Отек и недостаток кислорода.

– Да.

– Вам бы не понадобилось вникать, если бы не вот это… – Сара указывает на второе заключение.

– Что в нем говорится?

– Заключение обвинения гласит, что гипоксия была вызвана чем-то еще.

– Что такое гипоксия?

– Недостаток кислорода, – поясняет адвокат.

Точно, она же уже объясняла.

– Ох, – только и вырывается у меня, и я чувствую, что лицо начинает краснеть. Не из-за смущения, нет, мне безразлично, что подумает Сара. Но из-за паники.

Страх. Бисеринки пота выступают над верхней губой, и я раздраженно их стираю. Я знаю, что она скажет.

– Их эксперт считает, что жертва – Имран – пролежал в луже слишком много времени. Есть пара доказательств тому, что он был в воде…

– Да, он был в воде, я никогда не говорила обратного.

– Дольше, чем вы сказали. Их эксперт пришел к выводу, что его мозг начал умирать, его сердцебиение было медленнее, нежели они ожидали, и температура его тела была ниже. Сработал присущий всем млекопитающим рефлекс ныряния, – продолжает она.

– Что?.. Я… – Подробности мне непонятны, но ясно, что именно стоит за ними: они знают.

– Они заявляют, что недостаток кислорода у жертвы – от утопления, – подводит итог Сара.

– Так…

– А мы говорим, что от падения.

Я почти верю в свою собственную ложь, поэтому я растеряна и чувствую злость.

– Возможно точно сказать, что стало причиной этой гипоксии? – спрашиваю я наконец, барабаня пальцами по бумагам. – Мы можем доказать, что это от падения?

Она качает головой.

– Нет.

Я думаю обо всех достижениях современной медицины. Лазерная хирургия глаз, трансплантация сердца. Но потом я мрачно думаю о том, что рада, что нельзя сказать однозначно. Потому что они могут быть правы.

– Итак, нам нужно опровергнуть их заключение. Провести повторное исследование, – продолжает Сара. – Доказательств их правоты нет, это могут быть последствия травмы и опухоли. Если только не… – Она смотрит мне в глаза.

И я понимаю зачем она здесь – проверить. Проверить и перепроверить, как делают адвокаты.

– Мне больше нечего вам сказать. Я вытащила его сразу, и подальше.

– Хорошо, – решительно кивает Сара и снова отпивает чай. – Итак, про покушение.

– Да.

Это всю дорогу маячило где-то на заднем плане… Ожидание вопроса и надежда, что это ошибка.

– Каков может быть приговор? – спрашиваю я. – За покушение на убийство?

Она смотрит на меня и дважды быстро моргает. Она удивлена.

– Джо. Они скорее всего будут судить вас, как если бы это было завершенное преступление.

– Какое завершенное преступление?

– Убийство.

Я замираю в шоке. Сара это понимает, но продолжает говорит:

– С учетом повреждений Имрана… Это будет от двенадцати до двадцати.

– От двенадцати до двадцати чего? – переспрашиваю, полагая, что она имеет в виду вероятность в процентах. Небольшую вероятность.

– Лет.

– Лет… – повторяю я.

Мы обе молчим несколько минут.

– Недостаток воздуха, это… То есть его повреждения более серьезные?

– Они использовали выводы эксперта, чтобы получить выводы, необходимые для переквалификации дела в покушение на убийство, – говорит Сара, внимательно меня рассматривая. – Они предполагают, что вы не вытаскивали Имрана из лужи… Что вы ждали. Намеренно.

– Зачем мне было так поступать? – наивно спрашиваю я, не желая слышать ответ, но подготовив себя к нему. – И какое заключение они хотели получить?

– О намерении, – говорит мой адвокат. – Намерении на убийство.

После разговора с Сарой меня снова допрашивают.

– Джоанна, когда вы вытащили Имрана из лужи?

– Немедленно.

– Тогда каким образом он получил все те травмы, которые могут быть только у утонувшего человека? Почему он был таким холодным, Джоанна?

– Не знаю, – тихо отвечаю я. Бесстрастная Сара сидит рядом со мной. – Не знаю.

– Они изменили обвинение, – говорю я Рубену, пока мы переодеваемся ко сну.

Он был дома уже три часа, но я все это время молчала.

Его глаза в ужасе расширяются.

– Как?

– Покушение, – я задыхаюсь. – Покушение на убийство.

Но как я могла попытаться убить кого-то, кого я же и спасла?

Конечно, я знаю ответ. Достаточно даже краткой попытки кого-то убить. Одного момента. И неважно, сколько времени потом вы потратите, справляясь с последствиями.

Рубен сжимает меня в объятьях.

– Почему? – мягко спрашивает он.

– Лужа, дурацкая лужа.

Если ему и нужны какие-то объяснения, то он об этом не говорит. Просто стоит, обняв меня.

Глава 25

Молчание

После работы мы встречаемся с Уилфом в баре. Это первый день, когда солнце уже дарит немного тепла, хотя воздух все еще холодный.

– Как дела? – невозмутимо спрашивает Уилф.

Он в костюме и выглядит солидно, мы же с Рубеном в повседневной одежде. На мне уже все вещи смотрятся слишком свободными. Руке лучше не стало, хотя повязку я больше не ношу. Уилф осторожно отпивает из стакана с пивом и вопросительно смотрит на меня.

– Все в порядке. – Я все еще вижу в брате взволнованного и перевозбужденного мальчишку. Таким он был, когда мы играли вместе.

– Как твоя работа? – спрашиваю я, догадываясь, о чем он хочет поговорить.

Он стоит как-то странно – ступни почти полностью развернуты вовнутрь, – как-то неуверенно, и мне интересно почему. Рубен рядом со мной переступает с ноги на ногу, ему это все не нравится. Обычно я улыбаюсь ему сочувствующей, благодарной улыбкой, обещающей дальнейший спокойный вечер дома: кино и уединение. Но не сейчас, он едва смотрит на меня в последнее время. И я не знаю, что ему сказать. Раньше наша жизнь была такой насыщенной, думаю я про себя.

Уилф не отвечает, задумчиво глядя мне за спину, и я спрашиваю опять:

– Как твой список?

Осенью он рассказал мне о списке десяти важных вещей, которые он собирается сделать за год. Вообще, я бы не удивилась, узнав, что мы с ним разные биологические виды. С ним и похожими на него людьми: теми, кто отправляется в Индонезию строить детские приюты, или основывает свою собственную газету в двадцать пять лет, или работает в ООН.

– Хорошо, поездка к Стоунхенджу забронирована.

– Поедешь один?

Он кивает.

– Такое известное место прям рядом с домом, а я там никогда не был.

– Не думала, что тебе интересен Стоунхендж.

Хотя я бы сама была не прочь там побывать.

– Да, с таким скорее к тебе, а не ко мне, – отвечает Уилф с легкой улыбкой.

Мистицизм стал одной из моих самых первых причуд (я купила двенадцать кристаллов кварца) и вошел в сборник преданий нашей семьи.

– А что дальше у тебя по списку? – спрашивает Рубен. – Нам даже как-то стыдно. У нас самих нет никаких планов, кроме вечеринки в июле.

И это предложение сработало как зажигание, как катализатор для всех дальнейших событий.

– Вечеринка у Лоры на барже? Меня-то не пригласили.

Два года подряд Лора и Джонти заранее заходили в гости и приглашали нас лично.

Но Рубена, видимо, уже пригласили, а он мне не сказал.

– Они написали мне сообщение, и я подтвердил, что мы оба будем. – Рубен отвечает быстро и каким-то странным тоном.

Мы встретились взглядами впервые за несколько недель, и я ясно вижу, что он жалеет, что проболтался. Он не знает, что с нами будет через несколько месяцев, даже если мы сейчас женаты, даже если мы пообещали друг другу быть вместе вечно. Он не уверен.

Уилф чуть отходит от нас и заказывает еще одно пиво. Он всегда пьет быстро, он все делает быстро. Мы с Рубеном остаемся наедине.

Возможно, в баре ему разговаривать проще, потому что спрашивает:

– Ты видела мое сообщение? То, на доске.

– Да, – отвечаю я, – но там было сказано… Что если я его сотру, то ничего и не было.

– Значит, ты его стерла… – говорит он, глядя на толпу людей, собравшуюся у высоких столиков.

Парень и девушка крепко держатся за руки под столом, и я смотрю на них с легкой завистью.

Я киваю, хотя муж на меня и не смотрит, а когда поворачивается ко мне, взгляд его становится умоляющим.

– Что с тобой происходит? – спрашивает он.

И сам вопрос, и обстановка – Уилф всего в паре метров от нас и может вернуться в любую секунду – так не похожи на того Рубена, которого я знаю, что я реагирую слишком бурно.

– Ничего со мной не происходит!

Я хотела, чтобы он понял, что разговор окончен, но вышло истерично.

Мне казалось, что я хорошо справляюсь с задачей сохранять свой прежний образ. На прошлой неделе я ходила выпить кофе с папой Рубена – он передал мне книгу об истории политики для Рубена, – и вроде бы он ничего особого не заметил. Я думала, что держусь нормально.

– Ты изменилась буквально за одну ночь, – говорит мой муж. – Я знаю, что я сказал… Сказал, что ты можешь просто все стереть, но я не думал, что ты так поступишь. – Он смотрит на меня.

– Я не изменилась.

– Ты совсем другая. Раньше ты была…ласковой и счастливой и… классной. А сейчас ты такая тощая. Скелет.

– Классной? – мой тон буквально пропитан отвращением.

Рубен рассматривает меня. Рука, в которой он держит бокал с красным вином, слегка дрожит.

– Да, классной. Счастливой, а не тревожной и скрытной.

– Я не скрытная, – говорю я, и животное на моей грудной клетке снова шевелится.

Оно исчезает на некоторое время, пока я с другими людьми, когда я отвлекаюсь, но сейчас снова вернулось. Оно возвращается каждую ночь, как домашний питомец со своим режимом.

И Рубен задает вопрос, который я так давно ждала. Ждала с тем же болезненным нетерпением, что и фразу: «Джоанна Олива, Вы имеете право хранить молчание… все, что вы скажете, будет использовано в качестве доказательств…»

Он спрашивает:

– У тебя кто-то есть?

Спрашивает тихо, глядя в глаза. Он не высматривает Уилфа, не пьет вино. Он смотрит прямо на меня. Лампочки бара отражаются в его глазах, как пламя свечи.

– Кто-то? – переспрашиваю я, смущенная и его прямотой, и моими ложью и коварством.

Моя ложь накапливается, как снежный ком. Она началась с одного выдоха, который я сделала, прежде чем уйти. И с этим выдохам, подобно семенам одуванчика, частички моей лжи разлетелись везде той декабрьской ночью, хотя я думала, что будет слишком холодно для того, чтобы эти семена проросли. Но вот уже почти весна, и они проклевываются везде. Я вру Эду, Лоре. И Рубену.

Двое полицейских в форме и светоотражающих жилетах, которые жутко светятся в темноте, прошли мимо окна. Я не могу удержаться и вздрагиваю. Как будто они могли показать на меня пальцем прямо через окно. Полиция приходила уже дважды, и вскоре должен быть третий раз. Со мной все ясно. Меня хотят арестовать.

Один из полицейских толчком открывает дверь, и мои внутренности превращаются в жидкость. Я смотрю на Рубена, но он ничего не замечает. Значит, сейчас он все узнает. Узнает, почему я теперь такая. Удивительно, что он ничего не подозревает, что не заметил моего взгляда на полицейских. Что он не знает, что каждая моя мысль связана с преступлением: воспоминания, сокрытие улик, проникновение в офис библиотеки. Я чувствую клеймо на своем теле, как у животного с фермы, но никто о нем не знает. Никто во всем мире.

Полицейские проходят к барной стойке, и один из них встречается со мной взглядом. Они переговариваются с барменом и уходят. Я уверена, что они говорят обо мне.

– Ты знаешь, о чем я, – говорит Рубен тихо.

Я ничего ему не отвечаю, просто не могу. Таращусь на уходящих полицейских и размышляю, как же глупо поступила с одеждой. Но уже слишком поздно идти и забирать ее. И конечно, коллеги узнают мое пальто и шарф. Нужно было набраться смелости и спрятать их где-то еще, где-то подальше. Похоронить. Чувство безопасности оказалось ложным. И конечно, в ближайшее время меня обнаружат на записях с камер видеонаблюдения. Пока Эд ничего про это не говорил, но разумеется, это всего лишь вопрос времени.

Когда возвращается Уилф, Рубен отводит взгляд. В этом свете кажется, что его глаза остекленели.

Глава 26

Признание

Рубен расстегивает ворот рубашки. Он только вернулся из суда. Я ничего не знаю о его делах – он прямо-таки маниакально соблюдает конфиденциальность клиента, так что я никогда и не спрашиваю. На мне надеты джинсы и свитер, и я задумываюсь, ношу ли я их в последний раз? Сейчас я все время думаю, что многие привычные вещи случаются в последний раз.

Я считаю недели до моего процесса.

Свет из коридора освещает кусочек пола в спальне, и Рубен кажется актером, читающим монолог на сцене.

Прошло уже несколько недель с тех пор, как я последний раз так пристально рассматривала мужа, и сейчас что-то заставляет меня смотреть на него. Иногда я притворялась, что мы с Рубеном просто друзья, или новые коллеги, или на нашем первом свидании – и пытаюсь посмотреть на него свежим взглядом. И сейчас делаю то же самое. Представляю, что летней ночью увидела его переодевающимся у открытого окна. Приятное тепло разливает по груди от этой мысли, будто купидон поразил меня своей стрелой, пока я смотрела.

Он перехватывает мой взгляд и поднимает свои зеленые глаза.

– У тебя все в порядке? – спрашивает он мягко.

Я молча киваю, подхожу и тихо прикрываю за собой дверь спальни. Мы остаемся в темноте. Рубен скидывает рубашку, и она похожа на простынь, развевающуюся на летнем ветру.

– Я прочитала всю эту ерунду в сети.

– Да, – коротко отвечает он и снимает брюки, оставаясь только в трусах-боксерах. В темноте я могу рассмотреть только его бледные ноги. Он молчит.

– И что ты думаешь? – приходится спрашивать мне.

– О чем?

– О построении нашей защиты на ошибке. О феминизме.

– Это была ошибка, – отвечает Рубен, и интонации его словно балансируют на канате над пропастью, лежащей между вопросом и утверждением.

– Конечно так и было.

Он тянется за кофтой, и я чувствую его запах. Он изменился, но мой мозг, мое тело, они помнят, каким он был. Табак с тех времен, когда он курил. Его дезодорант, мятная жвачка. Он проходит мимо меня, надевает домашние джинсы и застегивает ширинку, стоя спиной ко мне. Сейчас у него новый дезодорант и никаких сигарет.

Я жду.

Наконец он говорит:

– Разве это не делает все хуже?

Кофта с длинными рукавами сидит на нем плохо: свисает, кажется перекошенной. Мне всегда нравилось это в Рубене – то, что он выглядит неряшливо, даже когда хорошо одет; что он часто носит рубашку навыпуск; что, забыв побриться, он выглядит, как хиппи. Но сегодня его небрежность меня цепляет.

– Что именно?

– Что это была ошибка.

Я хмурюсь, смутившись.

– Хуже, чем что?

– Ты всех запутала.

– Да.

– Знаешь что… – продолжает Рубен. – Хотя ладно, забудь.

– Ну что?

– Ничего.

– Нет, говори! – продолжаю настаивать я.

Все, что произошло с той ночи, бурлит во мне. Начиная с мужчины, который домогался до меня в баре, решив, что я его собственность. Но в тот раз я совершила свой поступок не только из-за него, причиной стали все те случаи, когда дородные рабочие свистели мне вслед или когда незнакомец слишком близко прижимался ко мне в метро.

– Ладно, – говорит он и оборачивается ко мне. – Почему ты подумала, что это один и тот же мужчина?

– Я…

Правда, а что тогда произошло? Страх. Предположение. Предположение из-за дурацких похожих красных кроссовок. Я увидела тень, выходящую из бара, и я запаниковала. Вот что произошло.

– Я не знаю, они просто были похожи.

– Я работаю на исламскую благотворительную организацию, – просто сказал Рубен.

Я не сразу понимаю, о чем он. Но чувствую, как мое тело съеживается от стыда, как будто могу укрыться от его слов, втянув голову в плечи. И тогда я впервые ощущаю и осознаю первую настоящую искру гнева на моего мужа. Не из-за его обвинений, не из-за того, как он их выражает. А из-за недосказанности и пассивной агрессии. Сейчас я даже не могу ничего ему ответить, ведь он не пояснил, что именно хотел сказать.

Раньше он никогда себя так не вел. Это одна из многих причин, по которым я выбрала его: мне никогда не нужно было догадываться, что происходит между нами. Рубен всегда ясно давал мне понять, на какой стадии отношений мы находимся.

– Но… – невнятно пытаюсь спорить вместо того, чтобы сказать все, что думаю. Я не могу сейчас оправдываться.

Если бы мой характер был больше похож на Рубена, то сейчас я бы была возмущена. «Какие глупости!» – он мог прямо сказать это людям с отличным от его мнением. Он стряхивает чужое мнение, как капли дождя с пальто, и продолжает наслаждаться днем. И точно так же, когда его хвалят, он лишь недоуменно моргает, а его мнение о себе нисколько не меняется.

– Ты действительно не понимаешь, что это значит для меня? – спрашивает Рубен, настолько резко открывая дверь в коридор, что она распахивается на всю ширину и бьется о стену.

Я жмурюсь, глядя на лампу с медным плафоном, раскачивающуюся под потолком. Мы купили ее в «Икеа», думая, что она скрасит интерьер. Но в итоге она висит очень низко и опасно раскачивается. «Потертый шик выглядит просто потертым, когда ты живешь в дыре», – печально подытожил Рубен в день, когда мы ее повесили. Тогда я с ним согласилась, но мне нравилось, какая она огромная, оранжевая и обшарпанная.

Сейчас мне хочется, чтобы он посмотрел на меня как раньше. А потом на эту дурацкую люстру. И чтобы кто-нибудь сказал: «Тебе не кажется, что здесь слишком ярко?» или «Это только мне кажется или в воздухе повеяло индустриальным шиком?» Но муж молчит, избегает моего взгляда.

– Что? – спрашиваю я, и мое сердце подскакивает так же, как тогда, в клубе, когда Сэдик схватил меня за руку.

– Это какой-то кошмар. И я знаю, действительно знаю, что тебе хуже… – говорит он, как будто читает мои мысли, – но для меня все тоже дерьмово. А ты ни разу и не спросила.

Я молчу, шокированная его резкими жестами, все еще вибрирующей от удара о стену дверью, обвинительным взглядом его широко раскрытых глаз.

– Ни разу не спросила, – повторяет он.

Это правда, думаю я, тяжело сглатывая, и в моей груди будто появляется дыра. Занятая собственной болью, я игнорировала чувства Рубена.

– Так расскажи мне…

– Расскажу. На работе надо мной смеются или полностью игнорируют. Они стыдятся меня из-за того, что сделала ты…

Я буквально слышу это многоточие. Его тон не резкий, а грустный, медлительный. Я так любила эту медлительность, хотя нет, не любила, до сих пор люблю.

– Я… – Глупо хлопаю себя по бокам, как ребенок. – Я не знаю, что сказать. Это тяжело для меня, тяжело для всех, я понимаю. – Поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, хотя это и смущает. – Мне жаль. Это катастрофическая неудача, и мне жаль.

Его челюсть сжимается. Такое же напряженное выражение его лицо принимает, когда он собирает мебель и не понимает инструкцию.

– Я работаю для мусульманского сообщества, – повторяет он.

– Ты уже говорил.

Он смотрит в сторону, проводит рукой по взъерошенным волосам. Мне надо было бы сказать: «Я понимаю, о чем ты», но я молчу. Я не готова. Я не готова быть с человеком, который всегда был рядом со мной с того дня, как надел на мое запястье свадебный браслет, а теперь обвиняет в расизме.

– И дело не только в этом, – говорит он, отступая в сторону. – Я чувствую…

– Что?

– Чувствую себя незначительным, – говорит он просто.

Пустота в груди расширяется.

– Рубен в порядке, Рубен всегда в порядке, – говорит он.

– Мне так жаль…

Я чувствую, что его проблемы нагромоздились на мои, как раскачивающаяся башня.

– Я не могу с этим справиться, – спокойно продолжает муж.

Я нервно моргаю. Не такой фразы я от него ожидала. Он может справиться со всем. Всегда спокойный, уравновешенный, деятельный. Никогда не думала, что он может возмущаться из-за жизненных обстоятельств, только из-за несправедливости.

– Ты думаешь о нем? – спрашивает Рубен, прожигая меня взглядом.

– Да. У него серьезное повреждение мозга. Он забыл, какие напитки любит. – Эта мелкая деталь кажется мне очень важной, но сейчас, под гнетом критики моего мужа, это звучит банально. Как будто мне все равно, как будто я упрощаю проблемы пострадавшего.

– Из-за тебя, – добавляет Рубен.

– Да, из-за меня.

– Он истекал кровью?

– Нет.

– Насколько сильно ты его толкнула?

– Достаточно сильно, Рубен.

– Ты знаешь, я могу справиться с этим. С твоей привычкой прятать штрафы и просроченные счета.

– Можешь справиться с чем? – спрашиваю я.

– С тобой и твоей привычкой убегать от всего. Но сейчас… Разве ты не видишь? Ты же не позволяешь мне говорить об этом.

– Так давай поговорим.

– Что ты чувствуешь по поводу всего этого? – интересуется муж.

– Я чувствую себя ужасно. И сожалею о случившемся каждый день. – Мой голос звучит надломленно, как будто старая пластинка.

– Ты никогда об этом не говорила. – Прищуренные зеленые глаза смотрят на меня, как на любопытный экземпляр. Так смотрят на хорошего знакомого, когда вдруг выясняется, что он за смертную казнь или живет в юрте. – За все это время… ты ни разу об этом не говорила.

– Я думаю о нем все время. И сожалею о сделанном. Все время. Но сейчас я под обвинениями, поэтому сосредоточилась на самозащите.

Я не стала добавлять, что не хотела его тревожить; что не хотела ныть об этом все время или строить всю нашу совместную жизнь вокруг моего процесса, моего преступления. Должна была бы сказать, но не стала. Надеюсь, он сам это понимает. Разве он не знает, что я хорошая? Почему считает, что мое молчание связано с отсутствием угрызений совести, а не с повреждениями от мины, которая разорвалась в середине моей жизни?

– Джо, я понимаю, что с тобой много всего произошло, – говорит он печально и тоскливо. В его голосе – звук битого стекла, и он не смотрит на меня.

– Ничего не произошло, – отвечаю ему. – Выпускница с тройками, без карьеры. Все, что у меня было – это ты.

Рубен не возмущен, что я говорю о нас в прошедшем времени.

– Это все уже пора принять, – говорит Рубен. – Что с того, что у тебя были тройки? Тебе был двадцать один год. Куча народа ошибается в двадцать один год, посмотри на парней, с которыми я работаю.

Я сглатываю. До сих пор помню момент, когда я узнала свои оценки. Я рассказала Уилфу и родителям на следующий день – я пахла сигаретным дымом и вином. Никто из них не сказал ничего утешительного. Не успокоил меня, что я все-таки закончила Оксфорд. Не сказал, что я для них важнее оценок.

Никто этого не сказал, кроме Рубена.

– Я знаю, – отвечаю я тихо. Он повторял мне все это сотни раз раньше. – Но это все… упущенные возможности…

– Да-да, это понятно. – Он снова машет рукой. – Твои школьные спектакли, твои отличные оценки и твои призы на математических конкурсах.

– Да, все это!

Меня задели его слова и снисходительный тон, будто мои достижения ничего не значат. Хотя что? Это археологические реликвии, так давно все это было. Они не стали чем-то материальным, как сотни семян, которые не проросли и не окрепли.

– А что с сегодняшней Джоанной? – продолжает Рубен. – С той, которая может разгадать любой кроссворд, даже самый запутанный, раньше чем кто-либо? Кто дословно помнит содержание каждого с ней разговора?

По мере того, как он перечисляет мои достоинства, в уме я их обесцениваю, будто закрываю всплывающие в браузере окна. Кроссворды – это не талант. Разве не было бы лучше, если б я интересовалась чем-то одним. Я просто любитель, любитель по жизни. А что до моей памяти, так хорошая память еще не интеллект. Это врожденная черта, как большой нос или длинные ресницы.

Я думаю о том, что мне действительно приносит удовольствие.

Люблю просыпаться воскресным утром, когда мне нечего – совсем нечего – делать, и варить кофе с молоком и коричневым сахаром, и возвращаться с ним в постель. В университете мне нравилось чувство, когда уходишь с лекции или семинара, когда уже темнеет, и идешь не в библиотеку, а домой, готовишь, принимаешь ванну и ничего не делаешь. Мне нравилось в грязных клубах Оксфорда, нравилось слышать ритм музыки, когда казалось, что ночь будет длиться вечно. В школе мне нравился первый запах скошенной травы, означавший, что скоро лето. Мне нравится первый глоток коктейля с белым вином в начале мая. Нравится выходить из магазина с покупками.

Сейчас этот список только и заставляет меня поморщиться: что общего у всех этих вещей? Все они ничего не значат. Я люблю ничего не делать. Я неудачница, женщина без Дела, которое бы определяло ее саму. Женщина, которой надо сдать работу следующим утром в девять, но вместо этого она выключает компьютер в полночь, спит десять часов и просто признает свою неудачу. И вот сейчас, когда приближается суд по моему делу – всего лишь через несколько недель, – я делаю то же самое. Избегаю, игнорирую и желаю, чтобы этого всего не происходило.

– Или то, как ты считаешь все в уме, когда мы идем в супермаркет, без всякого калькулятора. Или насколько хорошо ты понимаешь мотивацию любого человека. Ты знаешь про людей почти все лишь только по их ботинкам или выражению лица. Ты можешь все, что угодно.

Его слова приободряют меня, как будто я постепенно взлетаю вверх на воздушном шаре. Может, он прав, и я по-прежнему могу все, что угодно. Может быть, это преступление случилось не потому, что я дерьмовый, ущербный человек. Все может быть.

– Но вместо всего прочего ты выбрала вот эту жизнь, – заканчивает он, обрезая веревки моего воздушного шара.

Задело меня не слово «выбрала» – хотя и его заметила тоже. Задел его жест: Рубен указывает на меня раскрытой ладонью, как родитель на грязную комнату ребенка или злой водитель – на другого водителя. Он подчеркивает, что я сделала это, а не то, что это случилось со мной. По его мнению, виновата не моя неудачливость.

Ничего больше не говорю, лучше молчать. Отвлечься, избежать, утаить. Я не хочу знать, что он думает, совсем не хочу.

Похоже, он собирается снова заговорить. Я хорошо знаю его привычки и манеры. Он останавливается, открывает рот, протягивает мне руку. У него есть что мне сказать.

Но потом он встречается со мной взглядом. Останавливается. И я как будто вижу, как пленка в нем перематывается назад. Он отворачивается от меня и оставляет все при себе.

Глава 27

Молчание

В первый день весны Рубен заставляет меня выйти на прогулку.

– Хорошо бы выбраться и развлечься, – неуверенно говорит он, пока чистит картошку. Я ему помочь не могу, рука все еще болит.

Я сдержалась и не поехала среди ночи в офис библиотеки, решила подождать, потому что сейчас это слишком опасно. Не могу туда вломиться снова, это же незаконно. Мне позволено заходить в библиотеку днем как работнику. Но украсть ключи и идти ночью – даже если это то же самое здание – уже преступление. Нет, не могу сделать этого снова. Мои раздумья над тем, что правильно, бесконечны. Надо подождать.

Мы пошли в паб через улицу от нас. Прогулка туда навивает воспоминания о тех днях, когда мы только переехали в нашу квартирку вскоре после свадьбы. Каждый вечер мы гуляли по окрестностям, заходили в пабы и иногда так громко смеялись, что бармену приходилось нас успокаивать.

Это паб старый, с телевизором в углу. Очень во вкусе Рубена. Противоположность тем местам, куда приглашает меня Уилф: он предпочитает в винные бары с современным искусством и развешанными по стенам головами оленей. Этот бар простой, теплый и уютный, со свечами на подоконниках. Окна выходят во двор, не на улицу, и я могу успокоиться и не высматривать полицию. Никто меня здесь не увидит, Лоусон тоже.

– Джин? – спрашивает меня Рубен, опершись о барную стойку. Он уже снял пальто. Его щеки пылают, хотя снаружи ни тепло, ни холодно. Рукава белой рубашки закатаны. – Тебе точно не нужно бояться лишних калорий, – бормочет он.

– Нет, – немедленно отзываюсь я. Я ни разу не пила со времени «До». Но что-то, возможно, выражение его лица, заставляет меня передумать. А может, это просто мысль о заманчиво тонком срезе ломтика лимона и сосновом привкусе джина. – То есть да. Джин.

Он удивленно поднимает брови, но не комментирует, и мне интересно, что он обо всем этом думает. Я-то воспринимаю это странное свидание как своего рода лебединую песню. Он заказывает красное вино, и мы остаемся стоять у барной стойки.

Уже поздно, одиннадцатый час. Полагаю, что я согласилась именно поэтому. Мне нравится романтика походов в бар, совсем как раньше. И это безопасно: бар закроется через полчаса-час, за это время я не успею сознаться Рубену. Я буду недостаточно пьяна для признания. Поэтому я согласилась, и вот мы здесь.

Делаю глоток джина. Рубен замечает освободившийся столик, и мы идем к нему.

Мой напиток такой сладкий и яркий, ничего подобного раньше не помню. Как весна в моем стакане. Крохотная искра счастья зажигается в моем сердце, когда я отпиваю джин с тоником и смотрю на моего мужа. Это первая искра удовольствия в моей жизни «После». Я стараюсь загасить ее, как только что разгорающийся уголек. Не могу позволить себе приятных ощущений. Я этого не заслуживаю.

Рубен садится напротив меня. Кожаная обшивка дивана красная, выцветшая и потрескавшаяся. Поверхность столика липкая, между нами стоит огромная колоннообразная свеча. Рубен отодвигает ее так, чтобы можно было смотреть мне в глаза. Я забыла, что он всегда так делает. Он наклоняется вперед, поставив локти на стол, и выжидающе смотрит. Все чувства внутри меня перемешиваются, когда он вот так удерживает мой взгляд.

– Что нового? – спрашивает он.

– Переписывалась с твоим папой, – говорю я, стараясь завязать разговор. – Он прислал мне ссылку с видео про двенадцать веселых собак. У него явно прогресс с телефоном.

Рубен тихо смеется.

– Больше не спрашивает твоего мнения относительно распада Советского Союза?

– Жизнь слишком коротка для этого.

Вспоминаю, как впервые встретилась с родителями Рубена. Я старалась придерживаться своей точки зрения во время разговора об Ассаде, и Рубен написал мне с другого конца комнаты: «Держишься достойно».

– Итак, Олива, – говорит он, глядя на меня. – Сто лет прошло.

Я смотрю на него, джин растворяется в моей крови, пространство бара сужается только до меня и его. Так случалось всегда, так происходит и сейчас. Я точно знаю, о чем он говорит. Я представляю, как стягиваю с него одежду, его горячее сильное тело. Но потом… потом я признаюсь ему. После секса, когда я всегда плачу. Расскажу ему все.

Смотрю на него и хочу остаться здесь навечно, распятая под его взглядом. Эти глаза пригвоздили меня к стене.

Но тут картинка в телевизоре позади него меняется, я не могу удержаться и перевожу взгляд. Что-то заставляет меня это сделать.

Звук отключен, но заголовок появляется на бегущей строке.

Завтра завершается расследование смерти у канала.

Белые буквы на красном фоне. Бинты по крови. Завершение. Я даже не знала, что оно будет. Я не искала ничего в интернете и не нашла сил купить газету. Не знала, что это случится завтра.

Рубен все еще смотрит на меня, но я больше не могу смотреть ему в глаза. Не могу позволить ему узнать, что именно я увидела на экране. Нужно это спрятать, как лишний вес и физические недостатки в складках свободной одежды. Он не должен узнать.

Они могут завершить все завтра. Каков приговор? Я не помню. Случайная смерть? Незаконное убийство? Или что? Завтра я узнаю. И потом, потом они придут за мной. Снова.

Я делаю глоток джина и смотрю на маленькую картинку с лицом Имрана. Имран, чье лицо больше не имеет возраста. Имран, который похоронен на кладбище напротив мечети.

Я молчу. Рубен уперся взглядом себе в колени и качает головой, будто выражая недоверие.

Но сейчас я не могу говорить с ним, не могу отдать ни частицы себя. Прямо сейчас, когда у меня на уме только вердикт по делу, я хочу быть одна. Мне надо все это обдумать и принести свои извинения Имрану, помянуть его. Подвести всему итог.

Я допиваю джин и беру телефон, игнорируя Рубена.

– Ну, ладно, пойдем, – говорит он через несколько минут.

Он бросает на меня печальный взгляд, когда мы идем через паб, и я сглатываю слезы. Я не могу подарить ему ни одного вечера, ни единого вечера без чего-то связанного с моим преступлением. Оно, как прожорливый сорняк, распространяется и захватывает каждую часть моей жизни.

Он не протягивает мне руку, не смотрит на меня. Мы проходим под еще одним телевизором, прямо рядом с выходом, и он смотрит на экран. Этот миг кажется мне бесконечным.

– О, там будет ад, – говорит он, глядя наверх, а затем обратно на меня.

– Что? – спрашиваю я почти шепотом.

Он смотрит на мое ошарашенное выражение лица и, должно быть, видит в нем что-то еще, потому что трясет головой, сжав зубы.

– Забудь.

В темноте и холоде мы идем домой. Мы почти у двери, когда я слышу вой сирен и шаги на тротуаре. Я быстро захлопываю за нами дверь, предварительно выглянув на улицу. Ничего. Сирены утихли вдали. А шаги принадлежали дочери Эдит.

Глава 28

Признание

Утром в день слушания по моему делу звонит телефон, как будто очнувшись от дремоты.

– Привет, – здороваюсь я с Сарой.

– Джоанна?

Я смотрю на часы в спальне, светящиеся зеленым.

– Шесть утра, – говорю я. Тело дрожит от предчувствий. Может быть, они отменяют процесс, может, они осознали, что это ошибка.

– Просто проверяю, готовы ли вы, – объясняет Сара. – Вы купили костюм.

– Купила.

Она сказала, что мне нужен новый костюм. Приличный. За него заплатил Рубен – я не зарабатываю ничего уже шесть месяцев.

На кухне прохладно и тихо. Раньше за ночь на полу образовывалась лужа от конденсата, стекавшего по ступенькам с улицы. Я со смехом предложила залепить все щели изолентой. Рубен удивился, когда это сработало, назвал меня гением.

Но ощущение прохлады и запах сырости все еще сохраняются, как бывает в холодных каменных зданиях. Не думала, что можно чувствовать запах своего дома, если ты не вдали от него. Может быть, мои тело и разум готовят меня, и я уже в тюрьме.

– Хочу сходить в Маленькую Венецию, – говорю я Рубену.

Я сижу в кровати, он всю ночь лежал рядом, как деревянный. Мелькает мысль, что я не знаю, где буду спать сегодня ночью. Может быть, снова здесь.

Я должна быть здесь. И другой вариант невозможен, хотя я боюсь его, как войны в Сирии, как ураган в зимний день. Все это слишком страшно, чтобы быть реальным.

Я понимаю, что вне зависимости от того, что произойдет сегодня днем, уже ничего не будет прежним, даже если моя голова снова ляжет на эту подушку. Я не смогу просто вернуться домой и вернуть свою жизнь. Как это сделать? И сколько этой жизни осталось?

– Хорошо, – кивает Рубен. Вопросов он не задает.

Я словно приговоренный к смертной казни с последним желанием.

Рубен не сморит на время, не смотрит на меня. Движется будто на автопилоте.

Я отвожу взгляд.

– Станция Уорвик Авеню, – бесстрастно объявляет голос в метро. Моя рука скользит по красному поручню.

Двери открываются, мы выходим и повторяем мой маршрут с той ночи. Я вышла из метро, встречалась с Лорой, ранила человека и так никогда и не смогла вернуться домой. Вернуться по-настоящему. Рубен берет меня за руку, и я останавливаюсь, удивленная. Его рука теплая и сжимает мою. Это жест не любви, но поддержки. Солидарности. И в любом случае я это ценю.

Мы поднимаемся по эскалатору и несколько минут идем в молчании, пока я не вижу мосты Маленькой Венеции.

– Это там, – говорю я.

Рубен кивает, хотя он наверняка и так знает.

Сегодня чудесный день. На некоторых деревьях еще сохранились остатки цветков, но большинство уже полностью зеленые. Чувствуется приближение середины лета. На другом конце моста обнимается пара. Я не могу смотреть на них. Я, жена, пишущая последние главы своей истории, а они еще в самом начале. С таким же успехом я могла быть старым, изможденным бездомным бродягой.

Слишком больно находиться здесь, в прекрасном весеннем Лондоне, как будто смотреть на стекло, слишком ярко преломляющее свет. Маленькая Венеция только просыпается, похоже, будет идеальный июньский день.

Я перехожу дорогу и смотрю на то место, где все произошло. Никогда бы не сказала, что здесь все случилось. Нет ни сигнальной ленты, ни обведенного мелом силуэта, ни следов крови – ничего. Просто обычное место в сердце Лондона: какие-то кирпичные ступени, кусты, дерево. И это место, где навсегда изменилась моя жизнь. Трава здесь была пострижена совсем недавно и кажется слишком короткой, как только что побритое животное.

Смотрю на Рубена. Он смотри на мост.

Делаю шаг вперед и сажусь на одну из прогретых солнцем ступенек.

Сегодня я впервые за все время увижу Имрана. Я видела его снимки в репортаже на сайте Би-Би-Си, который я пересматриваю снова и снова. Тайно, как стыдящийся своей одержимости подросток. Но с той ночи я не видела его лично. Иногда я представляю Имрана с лицом Сэдика и вынуждена себя поправлять. Сэдика я увижу тоже, как свидетеля обвинения. Мы трое связаны моими действиями.

Продолжаю обдумывать заключение врача, не могу остановиться.

Он забывчивый, демотивированный, тревожный, в депрессии. Они использовали такие характеристики. Он полагается только на календари и заметки. Иначе он не может вспомнить, чем занимался в этот день.

Из-за меня, из-за моего разума, из-за моего тела и рефлексов. Череды химических процессов.

Имран и я были в центре события, которое навсегда изменило наши жизни, но мы не видим друг друга.

Смешно, но я осознаю все это не в зале суда. Нет, я не сижу на скамье подсудимых, глядя, как жертва медленно, болезненно, с трудом пробирается к своему месту. И не во время допроса и перекрестного допроса. И даже не тогда, когда судья говорит мне в лицо, насколько я была не права, или мне говорит это сестра Имрана, или его двоюродный брат, или его родители.

Нет, все происходит, пока я сижу на ступеньках моста, а мой муж стоит рядом, на расстоянии вытянутой руки. Осознание приходит, когда я смотрю на эти ступени. На них не осталось ни следа от произошедшего той ночью шесть месяцев назад.

Это было неправильно. Я разрушила чью-то жизнь без какой-либо причины. Мне нет ни оправдания, ни прощения.

Я заслужила свое наказание.

* * *

Рубен улыбается мне странной, печальной улыбкой, когда мы уходим.

– Что? – мягко спрашиваю я.

– Ничего… Просто…

– Да что?

– Ничего, – снова повторяет он, но на этот раз еще более грустно.

– Ты выглядишь печально, – говорю я прямо.

Он сжимает мою руку, и мне это вначале нравится, пока я не понимаю, что этот жест означает его отдаление. Он отпускает меня и прячет руку в карман.

– Мне грустно, – говорит он. – Грущу об Имране и о тебе.

– Мне тоже.

Всю дорогу до метро я смотрю на него.

Солнце уже прогрело Лондон, и большинство запомнит этот день как прекрасный понедельник.

Всю жизнь я игнорировала тот факт, что существуют люди, которые не могут наслаждаться такими прекрасными понедельниками. Бездомные, наркоманы, безработные. Обитатели домов престарелых, к которым никто не приходит. Хронические больные. Заключенные. Все эти люди были для меня невидимками. И вот я среди них. И я этого заслужила. У меня было тридцать лет жизни представителя среднего класса, омраченных только беспокойством об отпуске и мыслями, что, может, пора родить ребенка.

Но сейчас все изменилось, и я стала другой.

– Правда, очень жаль Имрана, – говорит Рубен.

Его слова раздражают меня, и я не могу понять почему. Я иду по улице с белыми особняками, по Уорвик-авеню, смущенная собственными эмоциями. Не понимаю, откуда они и от чего я пытаюсь спрятаться.

Но, кажется, я знаю причину. Это из-за моих ожиданий: я ждала большего от своего мужа. Думала, что будет больше сочувствия. Хотела, чтобы он рассказал всем мою точку зрения на происходящее. Но вместо этого он честен, объективен и рационален.

Но мне нужно не это.

Смотрю на него. Он щурится на солнце, и я не могу рассмотреть его глаз.

Глава 29

Молчание

Сегодня мы работаем в офисе – проводим инвентаризацию. Я люблю такие дни. Когда мы в нашей передвижной библиотеке, я все время ищу глазами Аишу. А тут можно сидеть в неподвижности. В обычные дни я постоянно слышу звуки сирены и даже прячусь в автобусе от безобидных представителей Общества поддержки полиции. Моя тревожность не исчезает, а только усиливается. Иногда я даже вижу то, чего нет, например, следующие за мной синие вспышки. Постоянно и резко оглядываюсь на камеры видеонаблюдения, которые смотрят на меня с потолка.

Я так и не узнала, каков был финальный вердикт по делу, хотя старалась смотреть новости каждый вечер и при этом не привлекать внимания Рубена. Что же в итоге? Думаю, противозаконное убийство, скорее всего. Убийство, совершенное Джанной Олива.

По поводу ключей вопросов больше не было, но я понимаю, что это всего лишь дело времени. Они все еще в моей сумке, кто угодно может их там заметить. Я слишком испугана, чтобы вернуть их – как обычно застыла в нерешительности. Полиция больше не приходила, хотя они придут, я в этом уверена.

– Художественная литература для взрослых? – спрашивает Эд, внося данные в компьютер.

– Пять тысяч и два, – отвечаю я. Моя рука болит после перетаскивания всех этих книг.

– О, – говорит Эд, и что-то в его голосе заставляет меня оглянуться.

Это Рубен. Стоит в дверях, с букетом весенних тюльпанов. Они желтого цвета и не вписываются в обстановку нашего потрепанного офиса.

– Что ты тут…

Рубен застенчиво пожимает плечами. На нем футболка с короткими рукавами, и видны его руки в веснушках. А еще я замечаю, как напряжен его пресс, как всегда, когда он стесняется. И мое сердце рвется к нему.

Муж показывает на цветы.

– Я купил их для тебя, – говорит он тихо. – Подумал, может, мы сможем пойти куда-нибудь вместе, погулять.

Прошло шесть месяцев с той ночи. Длинные ночи сменились длинными днями, Земля прошла половину пути вокруг солнца, но вряд ли что-то вообще изменилось. Я смотрю на цветы, и они разбивают мне сердце. Рубен никогда не покупал мне цветов. И вот он стоит с букетом, старается навести мост через пропасть, которую я создала, и найти подход ко мне. Представляю, как он покупал цветы. Выбирал их медленно и тщательно, проводя открытой ладонью по цветам. Возможно, он купил самый дорогой букет или самый красивый. И принес его мне на работу. Действительно ли он может вернуть нашу близость с помощью цветов? Несколько слезинок скапливаются в уголке глаза, и я мотаю головой, чтобы остановить их. Хотя слезы сейчас привычное дело.

– Ох, я… – только и могу пробормотать в ответ.

– В любом случае, вот цветы, – неловко говорит Рубен. И спрашивает, чтобы не повисло неловкой паузы или чтобы сменить тему: – Эй, может быть, твое пальто здесь? Ты не видел пальто Джо? – поворачивает он к Эду. – Она потеряла его зимой.

Конечно, он должен был спросить. Он не видел Эда сто лет, но наверняка держал в памяти, что нужно задать этот вопрос при следующей встрече.

Чувствую, как пылает мое лицо. О, нет. Рубен сразу же узнает мое пальто. Я была так обеспокоена насчет камер видеонаблюдения и дурацких ключей, что не подумала о главном: прятать улики на работе – это невероятно, непередаваемо глупо.

– Пальто Джо? – переспрашивает Эд.

– Да, она его потеряла.

– Нужно посмотреть в шкафу, – предлагает Эд.

Мир вокруг меня становится тихим и тусклым. Мне нужно как-то исчезнуть внутри своего разума. Не могу быть свидетелем происходящего.

– Его тут быть не может, – хриплю я.

– Ты же даже не знаешь, где его потеряла, – возражает Рубен.

– Я не могла уйти с работы без пальто посреди зимы, – огрызаюсь я.

– Ну, дома его нет.

Эд поднимает руку вверх, как будто мы спорящие дети, и тянется за ключами.

Ничего, уговариваю я себя, ничего страшного. В конце концов я могу притвориться, что не знаю, почему оно здесь.

Но туфли…

Рубен видел туфли. Коллеги – нет, но Рубен точно. Они очень примечательные и новые. И он не удержится от восклицания, узнав их.

А Эд знает о ключах и что какой-то беззаботный грабитель оставил один замок незапертым. Это я.

А еще Эд знает про визит полиции. И что я расспрашивала Аишу в автобусе.

Все раскроется прямо здесь и сейчас. И нет возможности этого избежать.

Теперь это уже не паника, а нечто похуже. Похожий на паутину, заставляющий дрожать ужас. Словно нож под ребрами, будто кто-то возвел курок пистолета и направил дуло мне в лоб.

Беру себя в руки, стараясь сменить тему разговора и перевести внимание на цветы и само присутствие Рубена в нашем офисе.

– Я думала, мы встречаемся с Уилфом? – спрашиваю слабым голосом. Мы собирались на открытие какого-то бара.

– Я все отменил, – говорит Рубен.

Еще один поступок, нетипичный для Рубена. Раньше он никогда не принимал такие решения в одиночку. Должно быть, он настроен серьезно.

– О, а как дела у Уилф? – спрашивает Эд, останавливаясь с ключами в руках.

Я моргаю, на секунду задумавшись, почему он это спрашивает. Обычно мой брат его не интересует. А потом вижу выражение его лица: явное беспокойство, грустные глаза за толстыми очками.

Кровь отливает от моего лица. Удивлена, что этого никто не замечает. Мне-то кажется, что кровь стекает по моей шее красными ручейками. Уилф – еще эта ложь.

Эд все еще стоит рядом со шкафом, собираясь поискать мои вещи. И вот-вот расскажет Рубену, что девушка Уилфа умерла. И каждый из этих фактов, а может быть, и оба выдадут меня. И все станет понятно.

Удивительно, насколько широк диапазон плохих эмоций.

Счастье кажется каким-то искрящимся. Но чувство, когда выходишь из самолета в чужой стране, такое же, как вечером пятницы после работы. А поступление в Оксфорд похоже на завтрак с манго летним утром. Выйти замуж на Рубена было все равно что свернуться в клубочек с великолепной книгой зимним воскресеньем. Счастье, как мне кажется, оно либо есть, либо его нет.

А вот плохие эмоции… Их размах кажется невероятным, как размах крыльев альбатроса. Ужасная, скручивающая внутренности боль в животе от вины. Глухой стук стыда. Медленное и горячее ползучее чувство разочарования. Глубокая, пульсирующая грусть. Такая сильная тоска, что мир кажется абсолютно изменившимся. Пустое и ужасное чувство одиночества. И я так одинока, наедине со всем произошедшим. Стоя под душем, я мечтаю, что смогу кому-нибудь признаться. Лора. Рубен. Эд. Уилф. Даже мои родители.

И снова паника. И желание сохранить эту жуткую тайну.

– Он в порядке, – говорит Рубен и хмурится, как будто в соседней комнате выключили лампу, эффект неуловимый.

– Правда в порядке? – переспрашивает Эд.

И все это время я наблюдаю за тем, как разворачивается катастрофа. Та ложь была глупой и ненужной. Можно было придумать что-то еще: что я навещала давно умершего родственника на кладбище рядом с мечетью или искала просветления. Зачем я упомянула брата?

Эд переводит взгляд с Рубена на меня. Это обычный взгляд, но он много для меня значит. Потом вставляет ключ в замок шкафа и поворачивает его.

Я была очень осторожна с другими людьми, Рубеном, Лорой, но не с Эдом. В его присутствии так спокойно, как со священником или терапевтом. Но на работе про нас всем все известно, от коллег ничего не скроешь.

Думаю обо всех событиях, свидетелем которых стал Эд. Как я спрашиваю Аишу о расследовании. Визит полиции. Ложь про Уилфа. Произошедшие со мной изменения. Конечно, он заметил.

– Да, полагаю, он в порядке, – говорит Рубен, глядя на меня. Он все еще сжимает цветы, но его рука безвольно висит вдоль тела, тюльпаны свешиваются бутонами вниз.

– Напомни, пожалуйста, когда это произошло? – продолжает Эд. – В декабрь? В январь?

– Когда что произошло? – уточняет Рубен. Его взгляд направлен на меня. Он открытый и ожидающий, и лишь слегка вопросительный.

– Так, давайте тут посмотрим, – говорит Эд, открывая шкаф, и снова поворачивается в Рубену. – Ну, с его девушкой.

– С какой девушкой? – переспрашивает Рубен.

Эд достает корзину с вещами и начинает в ней рыться. Все происходит передо мной, как сцена из фильма ужасов, и ничего нельзя поделать.

– Девушкой, которая умерла.

– Кто умер? – недоумевает Рубен, глядя на Эда. – Джо? – муж смотрит на меня вопросительно.

Я поднимаю глаза и вижу, что Эд пристально смотрит на меня, его глаза сужаются. Эти темные спокойные глаза. Как только я встречаюсь с ним взглядом, все вокруг на мгновение замирает.

И тут он достает мое пальто.

– Вот же оно! – восклицает Рубена. – И твои туфли!

Тут Эд слегка вздергивает брови. Он дает мне понять, что он знает. Точнее, что он подозревает. Пока без подробностей, но это вопрос времени.

От адреналина я взмахиваю руками.

Не думая, открываю дверь офиса и ухожу в темноту.

Я не смотрю назад, не оглядываюсь.

Мне нужно уйти. И ни о чем больше я думать не могу. Кто-то уже знает, и я вынуждена уйти.

Глава 30

Признание

Мы должны зайти в суд Олд Бэйли через парадный вход. Другого пути нет, говорит мне Сара, только если я не являюсь тяжело больной или не должна сохранять анонимность. Двери не особо впечатляющие для такого здания, и, толкнув турникет, мы оказываемся в фойе.

День только начинается, и вокруг тихо. Рубен идет рядом. Он выглядит так, как, по-моему, я должна себя чувствовать: руки дрожат, лоб покрыт потом. Возможно, у него свело живот. Я же спокойно иду рядом с Сарой. Я настолько привыкла находиться в гуще событий, что ощущаю себя точкой спокойствия в центре шторма. Хотя и не думаю об этом. Я полностью отделяю себя от происходящего: что бы ни случилось, это будет не со мной.

С той самой ночи я чувствую постоянное и повсеместное давление системы правосудия: в ежедневных отметках в полицейском участке, в запахе форменной тюремной футболки, выданной мне взамен моего шифонового топа, который изучали судмедэксперты, в офисе адвоката. Но сейчас я ощущаю его больше всего. В массивном мраморном строении, в рядах людей в мантиях, похожих на картинку из «Гарри Поттера», в париках, гербах, охранниках и репортерах, рыщущих вокруг в поисках истории.

– Здесь нет отдельных комнат, – объясняет Сара.

Мы сидим за мраморным столом прямо в фойе, рядом с залом заседаний номер два, и ждем.

К нам приближается какой-то мужчина. На нем очки без оправы. У него карие глаза, густые брови, а из-под парика выбивается кудрявая прядь волос, на лице небольшая щетина, как будто уже конец рабочего дня, – хотя еще нет и восьми утра.

– Меня зовут Дункан, – представляется он, протягивая мне руку, которая неожиданно появляется из складок мантии. – Я буду представлять вас на слушании.

Мне кажется абсурдным то, что я его встретила только сейчас, но, наверное, так и должно быть.

Рубен барабанит пальцами по столу, мрамор отзывается слабо и глухо. Его руки для меня как символы прошлого, хотя я все еще живу рядом с ним и ничего так явно между нами не изменилось. Но я помню, какими они были раньше. То, как они играли на пианино, чтобы успокоить меня. То, как он тянулся ко мне ночью. Ностальгия – худшая эмоция, которую можно чувствовать к своему мужу.

– Можем сейчас обсудить сканы? – Дункан поворачивается к Саре.

Она молча кивает. Она держит все под контролем.

Дункан принес портфель с документами. Я не удивлена, что они собираются обсуждать мое дело без меня. Так все и происходит. Вся ситуация гораздо масштабнее, чем лично я. Адвокаты располагаются в нескольких метрах от нас, склонив головы друг к другу. Я замечаю его носки цвета лайма, когда он чешет одну стопу о другую.

– Принесу кофе, – говорит Рубен.

Это меня не удивляет. Он принес тысячу чашек кофе за время подготовки к слушанию. Это кажется добровольно выбранной им обязанностью.

Когда адвокаты возвращаются с невозмутимыми лицами, я смотрю на них, как ребенок.

– Да, с вами я бы тоже хотел недолго поговорить, – говорит Дункан Рубену, когда тот возвращается со стаканчиками в руках. – Перепроверить доказательства.

Так странно, что о моей жизни говорят таким образом. Сумбурный телефонный звонок, который я сделала той ночью, подтверждает, что я была напугана, что меня, возможно, преследовали. Тот, с кем я говорила, стал свидетелем. Произошедшее переводятся на язык судебных заседаний, становится «заявлениями свидетелей» и «утверждением фактов». А «ключевые доказательства» – это записи звонков, свидетельство Лоры о том, что Сэдик был в баре и приставал к нам. Она будет давать показания не сегодня, и Рубен тоже. Но возможно, что лучше обсудить все сегодня, а не в разгаре процесса.

Рубен охотно кивает адвокату. Он считает, что справится с этим. Если он будет свидетельствовать достаточно полно, то сможет изменить ситуацию к лучшему. Как всегда.

– Ты будешь в порядке, если я оставлю тебя одну? – спрашивает он меня, оглянувшись через плечо.

Они отходят всего на пару метров, а мне только и остается, что смотреть по сторонам. Рассматриваю лестницы с балясинами перил в форме мечей.

Я даже рада временному одиночеству.

Когда ты участвуешь в таком большом судебном процессе, как этот, то вряд ли надолго останешься один. Я рада, что удается уйти с главной роли на должность дублера, остаться одной за кулисами. Закрываю глаза, притворяясь, что фойе менее обшарпанное. Возможно, это прихожая в Белом Доме. Я чего-то добилась в этой жизни и жду президента США. Да, может быть, я его доверенный советник. И сейчас нас, президента и меня, ждет ужин с ризотто.

Я сижу с закрытыми глазами, погрузившись в фантазии, и на моем лице появляется легкая улыбка.

Глава 31

Молчание

Когда я наконец возвращаюсь домой, Рубен поливает цветы на лестнице. Он тщательно отмеряет нужное количество воды для каждого горшка. Стоило бы объясниться, но не буду. Я практически бежала до дома после долгих часов бессмысленного хождения. Убежала от Эда, от полиции, которая наверняка уже поджидает меня.

– Где ты была? – спрашивает Рубен, хотя это не звучит как вопрос. – Что все это вообще значит? Когда ты ушла, Эд рассказал мне про Уилфа.

– Что ты ему сказал?

– Сказал, что это неправда.

О черт, даже если до этого Эд не знал…

– Это была глупая ложь, – бормочу я. Лицо горит со стыда.

Зеленые глаза Рубена расширились от неожиданности.

– Зачем ты вообще это сказала? – спрашивает он, и, к моему ужасу, его вопрос звучит сочувственно.

Он любит меня настолько сильно, что хочет услышать объяснение даже такой глупой лжи.

Я смотрю на кухонное окно – на подоконнике стоят тюльпаны в вазе.

Рубен продолжает поливать цветы, немного воды вытекает на бетонные ступени. В отличие от растений, которые только готовятся зацвести в разгар лета, наш брак умирает. Симптомы гибели повсюду: за несколько месяцев мы не зачеркнули ни одного фильма с доски; раньше мы спали голыми, но сейчас я сплю в штанах и футболке, физически и эмоционально неспособная пересечь воображаемую линию по центру кровати. А еще все мои обращения к Рубену состоят лишь из пары слов, так что он больше не задает мне никаких вопросов.

И вот мы здесь. Я стою на ступеньках с пиджаком в руках, Рубен держит лейку.

Непрошеная мысль о полиции снова всплывает у меня в голове. Эд уже вызвал их, разве нет? Это кажется совершенно ясным и неизбежным. Паранойя затуманивает взгляд, как капли, которые использует офтальмолог. Блондин-полицейский и его низкорослый темноволосый приятель. Они идут по Хаммерсмит-бродвею, поворачивают направо у бургерной, потом налево, на мою улицу. Мне нужно сбежать. Я не могу остаться. Не хочу видеть, как поменяется лицо Рубена в тот момент, когда он осознает, что я натворила.

Но до этого, печально думаю я, глядя на Рубена, мне нужно принести какую-то жертву. Совершить ритуал, совершить последнюю попытку все исправить.

В любом случае наши псевдоотношения, которые смущают и раздражают Рубена, построены на лжи. Он должен быть свободен и найти кого-нибудь другого. А еще он не должен быть связан моим признанием и необходимостью покрывать мое преступление.

– Почему ты выбросила вещи? – Он будто читал мои мысли.

Мне не кажется, что муж что-то подозревает, но он выглядит таким печальным. Рубен не знает, но Эд должен был догадаться.

– Мне больше не нравится то пальто, – я проглатываю комок слез, когда вру своему мужу.

Рубен вздрагивает, как будто мои слова его ударили. Он смотрит в пол, и я замечаю, что он не надел носки. Воздух теплый и мягкий.

Я буду скучать по его ступням, и по рукам, покрытым веснушками, и по его лицу.

– Я не могу и дальше жить так. Прости, но я несчастна. Я больше не счастлива с тобой, и уже довольно давно.

Спектакль выходит весьма правдоподобный. Это все ложь, но тон убедителен. Я говорю расстроенно, даже удрученно, но честно.

Рубен поднимает на меня взгляд и ставит лейку на ступеньку. Ее дребезжание, единственное, что нарушает поглотившую нас тишине. Его рот приоткрыт, недоверие читается в морщинах на лбу. И, что еще хуже, я вижу и осуждение: «Я знал, что ты так поступишь».

Он смотрит на меня.

– Ты сейчас серьезно?

Я смотрю прямо в его зеленые глаза и отвечаю:

– Да.

И вот оно случилось. Мы отделены друг от друга. Наш брак убит.

Он смотрит на меня еще немного. Скорее всего у него самые банальные версии: что я устала от него, что есть другой мужчина, что во всем виновата моя низкая самооценка. Он точно не может и подумать о преступлении, хладнокровном убийстве.

– Понятно. – Рубен спокойно кивает.

Он честен перед собой как во время наших взаимоотношений, так и после их смерти. Он не торгуется, не давит, не требует ответов.

Посмотрев на меня еще секунду, он просто поворачивается и заходит в квартиру, без меня.

Глава 32

Признание

Рубен разговаривает с Дунканом, и всего лишь в нескольких метрах от них Сара общается с еще одним юристом. Может быть, это кто-то со стороны обвинения? Высокая блондинка, в туфлях на низком каблуке. На ее ногтях телесный лак, тон на лице аккуратно растушеван, скулы подчеркнуты сияющей вуалью румянца. В другой ситуации я бы спросила, какой косметикой она пользуется, купила бы такую же, бестолково размазала ее по щекам, как яркий сценический макияж.

Дункан активно жестикулирует, и Рубен внимательно следит за его руками. Они склоняются все ближе друг к другу, адвокат прикрывает рот рукой.

Через несколько минут возвращается Сара и отвечает на мой немой вопрос:

– Это не сторона обвинения, просто моя знакомая.

Я моргаю, стараясь успокоиться.

Возвращается Дункан. Он какой-то ссутулившийся, будто на него только что кто-то накричал. Рубен передает мне чашку кофе – мою последнюю на свободе? – и я беру ее с благодарностью по взгляде. Дункан улыбается мне ободряюще. Ругаю себя, что снова все выдумываю. Вот и сейчас успела увидеть негатив, которого не было, в том, как Дункан потирает лоб. Волнуюсь, что он будет неспособен защитить меня, потому что сам не верит в мое дело.

– Мне нужно в туалет, – бормочу я, желая хоть на минуту, на последнюю минуту перед судебным слушанием побыть одной.

– Я должна пойти с вами, – говорит Сара. – Суд хочет держать вас вдали от свидетелей и присяжных.

– Присяжных, – повторяю я эхом.

Не думала о них, но, конечно, должны быть и присяжные. Двенадцать мужчин и женщин собрались здесь, чтобы осудить меня за то, что я сделала.

– Смотрите, – говорит Сара, прерывая мои мысли. Она указывает на какую-то метку на стене, расположенную высоко над входом в зал заседаний. – Это обломок от бомбы, взорванной боевиками Ирландской республиканской армии. Тогда пострадало двести человек, а умер только один человек, да и тот от сердечного приступа.

Я смотрю на этот обломок. Если он смог сохраниться – этот бесполезный символ непонятно чего, – думаю, тогда и я смогу.

Сара берет меня за руку и ведет в туалет. Манжеты моей белой рубашки жесткие и топорщатся вокруг моих запястий.

Но в этот момент я вижу ее. Мы могли быть людьми, чьи пути пересеклись на переполненной железнодорожной станции или в аэропорту. Она одета в длинный серый кардиган, иногда она прячет кисти в рукава, как это мог бы делать ребенок в поисках комфорта. Ее волосы длинные и гладкие, глаза подведены, как у Клеопатры. Она так похожа на Имрана.

Она меня не видит, не узнает. Не могу заговорить и втягиваю голову, но не перестаю смотреть ей вслед. Мне жаль, думаю я, мне так жаль.

Сара убеждается в том, что кабинки туалетов пусты, и потом ждет меня снаружи. Смотрю на себя в зеркало. Я выгляжу старше. Интересно, есть ли зеркала в тюрьме? Может быть, они слишком опасны, их слишком легко разбить. И возможно, пройдут годы, прежде чем я снова смогу посмотреть себе в глаза. Кажется, я сижу в уборной лет сто, Сара, наверное, гадает, чем я занимаюсь, но мне все равно. Мою руки, притворяясь, что это маленькое мыльце из отеля, заглядываю в каждую кабинку и успокаиваю себя, глядя в зеркало. Все это занимает по меньшей мере десять минут.

Когда я выхожу, то замечаю, что что-то в поведении Сары изменилось: жесты более резкие. Она ведет меня к отдельному столику, Рубен и Дункан сидят напротив нас за другим столом.

– Джоанна, – говорит Сара, – послушайте меня внимательно. – Она судорожно вздыхает, и кажется, что мое тело знает, что она скажет еще до того, как осознает мозг. – Обвинение предложило сделку, основанную на признании вины.

Я не удивлена, поскольку знала, что так и будет. Сара предупреждала, что они могут предложит сделку после того, как изменят обвинение.

– И я думаю, что следует ее принять.

Она выглядит так, словно только что бросила гранату. Я безвольно опускаю руки, шокированная и испуганная. А потом, как будто бы он уже все знает, рядом со мной появляется Рубен. Он фыркает от раздражения.

– Признать?!

– Они предложили лучшую сделку, чем я думала, – объясняет Сара. – Изначально они предлагали вернуться к статье восемнадцать, но я была очень настойчива. Намекнула на вашу заинтересованность, и они предложили статью двадцать.

– Двадцатую статью? Почему вы решили, что я буду в этом заинтересована? Я хочу иметь право голоса на моем же процессе.

– Это обвинение по менее тяжкой статье. Помните ту шкалу, которую я вам показывала? Статья двадцатая – это тяжкие телесные повреждения, Джо.

– Тяжкие телесные повреждения, точно.

– Думаю, что вам следует признать себя виновной, – повторяет Сара, глядя мне в глаза.

Никогда не забуду ее взгляд. Жалость, печаль и вина одновременно. Будто перед ее глазами самая печальная картина, которую только можно вообразить. Ворующий хлеб бездомный малыш в Алеппо. Но кроме жалости есть что-то еще в ее взгляде и напряженных уголках рта. Кажется, это облегчение. Она рада, что все это происходит со мной, а не с ней.

– Признать себя виновной – сейчас? – переспрашиваю я. – Мы же только собираемся начать, и вся эта проделанная работа…

Мои слова звучат жалко, но я думаю обо всех ее заметках, доказывающих, что это было ошибка; аргументах, насколько небезопасно чувствуют себя женщины, идущие домой ночью в одиночестве, насколько они склонны к преувеличениям. «Они не в рамках правового поля, – поясняла тогда Сара, – но это аргументы». Я думаю о заключениях экспертов и пачках бумаг, принесенных в суд в портфелях. И все ради чего? Кажется странным думать о проделанной работе, а не на том, что меня могут отправить в тюрьму. Но я именно этим и занимаюсь и не могу остановиться.

– Ваш приговор будет уменьшен на одну десятую за признание вины в зале суда, – говорит Сара. – И я даже не надеялась, что они предложат статью двадцать.

– Каким может быть приговор?

– Максимальные срок – что маловероятно – до пяти лет.

– А что будет за попытку убийства?

– Шесть лет минимум. Но в вашем случае – лет десять.

Я закрываю глаза. Надо было спросить еще месяц назад, подготовиться, не игнорировать.

– Поэтому они изменили статью, по которой вас обвиняют, – говорит она. – Чтобы вы с большей вероятностью заключили сделку. И это хорошая возможность. Они сильно снизили планку, Джо.

Я замираю. Сара воспринимает это как недопонимание и протягивает мне руку, как знак примирения. Рубен рядом со мной неподвижен. Его шея покрывается пятнами, как всегда, когда он начинает закипать. Краска подбирается к его ушам. Он паникует, как и все мы. Он думает, что я отправлюсь в тюрьму.

Перехватываю взгляд Сары. Пришло время вопроса, который я должна была озвучить месяцы назад.

– Что бы сделали вы? – спрашиваю я.

– Смотрите, Джо, – говорит Сара и потом, точно так же, как сообщающий плохие новости доктор, тянется через стол и берет меня за обе руки.

Рубен отодвигается с пути, смущенный. За нашими спинами появляется Дункан и слегка откашливается. Но для меня есть только мы с Сарой.

– Скажем так, есть следующие три года. И есть следующе двадцать лет. Выберите один вариант.

– Понятно.

– Это как ставки в казино.

– Как вы думаете, меня могут оправдать?

Она смотрит мне прямо в глаза:

– Я думаю, вам стоит признать вину.

– А есть ли шанс, что они закроют дело?

– Нет.

Огонь надежды внутри меня гаснет.

– Маловероятно. Они могут быть снисходительны при вынесении приговора. Никогда не знаешь наверняка. Они должны принять во внимание все факты. И еще будет сокращение срока за признание вины. И статья двадцать – это уже не так серьезно… Нет никакого риска, что ты получишь огромный срок.

– Может быть, они не уверены в себе? – спрашиваю я с надеждой. – Может быть, поэтому они и предложили сделку.

– Не стоит даже начинать эту игру. Думаю, следует согласится, Джо.

– Что мне грозит?

Рот, горло, глаза и грудь наполняются слезами. Чувство пустоты исчезло, но его заменило что-то еще. Может быть, шок? Я не знаю, я никогда не думала, что это произойдет. У меня с собой все мои вещи: сумочка, «айфон». Я думала, что могу отправиться в тюрьму, но не сегодня. Я думала, что будет несколько заседаний.

– Пять лет. Выйдете через два с половиной года, по особому разрешению.

Два Рождества.

Два лета.

Почти тысяча дней.

Если бы я увидела процесс по своему делу по телевизору несколько месяцев назад, я бы удивленно подняла брови. Решила бы, что женщина заслуживает больший срок. Она ведь серьезно ранила человека. «Его жизнь никогда не будет прежней», – заявила бы я. Как, ради всего святого, я могла быть так уверена? Думала ли я, что год – это нечто большее, нежели оборот Земли вокруг солнца? Думала ли я, что годы в заключении пройдут быстрее, что люди перестали быть людьми, совершив ошибку? Я не знаю. Но когда с этим сталкиваешься, выясняется, что годы – это годы. Два с половиной года, огромное количество времени. Но, рассуждая логически, я понимаю, что это лучше, чем десять лет. Ставки слишком высоки.

– Гипоксия, – говорит Сара. – Это сильный аргумент. Они будут утверждать, что вы оставили его в воде на слишком долгое время, и их эксперт это подтвердит. Они будут упирать на то, что вы знали, что там крутые ступеньки и лужа. Они спросят вас, понимаете ли вы, что будет, если упасть без сознания лицом в лужу. Они спросят, знали ли вы, что шел дождь, и когда вы ответите утвердительно, знаете ли вы, что после него остаются лужи. И тут вы попадетесь, даже если скажете, что вытащили его немедленно. Они скажут, что хватило бы и одного вдоха, чтобы утонуть. Они скажут, что вы должны были об этом знать, что вы видели, как он задыхается, потому что его грудь поднималась и опускалась слишком резко. Или заявят, что вы лжете. А на самом деле стояли там, глядя, как он умирает. И у вас не будет ответа, и неважно, что скажут эксперты. Они будут утверждать, что это было намерение на убийство. Гипоксия – сильный довод.

– Но ничего такого не было, – возражаю я.

– Я знаю, – мягким голосом говорит Сара.

Я смотрю на Рубена, по его щекам текут слезы.

– Признайте вину, Джо, – продолжает Сара все еще терпеливо, держа мои руки в своих. – Согласитесь с обвинением. Примите этот приговор, отдайте свой долг и продолжайте жить.

– Это же… – Обвожу все вокруг диким взглядом, чувствуя себя сиротой, которого увозят неизвестно куда. Беженцем, которого депортируют. Все эти ужасные вещи, которых я избегала. И против которых всегда боролся Рубен. Кризис с беженцами, реформы юридической поддержки, сокращение социальных служб – все это я игнорировала, все те вещи, которые не влияли на меня. До поры до времени.

Еще я думаю о моей исповеди в Маленькой Венеции. Это правильно не только для меня – признать себя виновной, но также для Имрана и его семьи. Им не придется переживать весь судебный процесс. Они не увидят, как я все отрицаю. И я отсижу свой срок за все, что натворила.

Я поднимаю голову. Я готова. Смотрю сначала в голубые глаза Сары, а потом на Рубена. Время пришло, надо поступать правильно.

– Я признаю себя виновной, – говорю я.

Рубен роняет голову, подбородок ударяется о грудь. Надеюсь, что однажды, когда я выйду или когда он со всем этим смирится, он будет гордиться мной, несмотря на всю эту грязь. Может, он найдет, что можно полюбить и чем можно гордиться, среди всей этой мерзости, – и это будет похоже на сверкающие дождевые капли внутри паутины. Может быть, однажды он поймет, какой я была смелой, встретившись лицом к лицу совсем, что натворила.

– Мне жаль, – говорю я ему.

– Не надо передо мной извиняться, – говорит он, и я удивлена тем, что его голос такой резкий. – Но дети, – продолжает он, глядя на меня, – как же наши рыжие малыши?

– Придется с этим подождать.

Он снова начинает плакать.

Потом меня уводят. Я вся дрожу, когда захожу в зал суда. Это последний раз, когда я дышу настоящим, чистым воздухом, это последние окна, которые я вижу, и последний раз у меня в руках сумочка, а на ногах туфли. Последний раз я держу мужа за руку. И я стараюсь принять все это, но наслаждаться этими умирающими мгновениями невозможно.

Мне дают четыре года. Приговор смягчен только благодаря признанию вины. Отсижу я года два и два года условно.

Два года.

Два Рождества.

Почти семьсот рассветов, которые я пропущу, если в моей камере не будет окна. Может быть, там будет окно с решеткой, в которую можно будет просунуть руку.

Девяносто три воскресных вечера, и ни один из них не будет проведен с беспокойными мыслями о новой рабочей неделе.

Два года.

Два оборота вокруг солнца.

Глава 33

Молчание

Казалось бы, все мои мысли должны быть заняты крахом семейной жизни, но вместо этого я думаю про Эда. Сажусь в машину и твержу про себя: «Он знает, знает, знает!» Я была такой безрассудной. Вспоминаю все сцены, свидетелем которых он стал: полиция у моего дома, разговор с Аишей в автобусе, ложь про Уилфа, раскрытая Рубеном, и поиски одежды.

Завожу машину и направляюсь в никуда, прочь.

Вот что значит быть преступником – падать глубже уже некуда, я достигла дня. Я убила человека и попыталась скрыть это, спрятав улики. И побег никак не ухудшит ситуацию. Я уже вне закона.

Еду вдоль нашей улицы, затем сворачиваю направо и выезжаю на эстакаду. Движение очень плотное, не знаю почему. Я даже не уверена, какой сегодня день. Может быть, утро понедельника и час пик?

Не включая поворотник, я на полной скорости выезжаю на круг. Моя травмированная рука онемела и болит, пока я перехватываю руль. Не могу сказать с уверенностью, что я не заметила приближающийся автомобиль, может, мне просто было все равно.

Его фары как загоревшиеся от удивления глаза, и я слышу металлический скрежет и чувствую резкий толчок вперед. Но все мои мысли заняты другим, а слон продолжает топтаться по груди.

А затем – провал, пока я не прихожу в себя.

Год и десять месяцев спустя

Глава 34

Признание

Последний ключ отпирает последний замок, и меня выпускают безо всяких церемоний. Никто не может видеть и чувствовать то, что чувствую я: как будто позвонки в моей шее вытягиваются, когда я смотрю сначала налево, потом направо и впервые за почти два года вижу горизонт вдали. Как странно слышать аромат духов проходящей мимо женщины, я даже пытаюсь выделить их основные ноты – что-то древесное. Нос отвык от новых запахов. В течение двух лет я нюхала только сигареты во дворе, безвкусную еду и пот. Запахи снаружи ощущаются странно и неуверенно.

Н автобусной остановке в конце дороги установлено электронное табло, как в метро. Я иду вперед – и это моя самая дальняя прогулка за последние годы, – и меня охватывает чувство, что все изменилось, хотя вокруг то же небо, то же солнце и апрельский ветер треплет ту же траву. Но все другое, чужеродное. Ощущаю укол беспокойства и начинаю разговаривать сама с собой, как советовал консультант. «Я в безопасности, я полноценный человек. Эти мысли обманчивы».

Успокоившись, поворачиваю за угол к парковке.

И он там.

Рубен сидит в нашей машине, работающей на холостом ходу.

– Куда ты хочешь поехать? – нежно спрашивает он под урчание двигателя. Он не поворачивается ко мне полностью, не целует меня в качестве приветствия. Консультант предупреждал, что так может быть. Офицер по надзору не захотел ничего обсуждать, но консультант все объяснил.

Консультант – Алан – сказал, что освобождение может быть непохожим на возвращение домой из отпуска. И разом оказаться в прежней жизни не удастся.

Сначала я с ним спорила. Говорила, что два года – это ничего. Даже у меня была работа на более долгий срок. Или, например, даже дешевую одежду можно носить не один год. Вряд ли что-то могло измениться за два года. Народ все так же постит мемы с котика на «Фейсбуке», настаивала я.

Алан посмотрел на меня участливо, почти с жалостью. У него на щеке родинка, про которую я всегда хотела спросить, но так и не решилась. Он сменил тему, спросив, где я буду жить.

«В нашей квартире, той же квартире на цокольном этаже», – сказала я с торжественной интонацией, как будто выиграла тот спор.

А затем он спросил меня, что я чувствую по этому поводу, и ответа не получил. Наша квартира в Хаммерсмите стала казаться мне далеким осколком прошлой жизни.

В течение двух лет для меня готовили, стирали одежду, планировали мои дни. В четыре часа – прогулка во дворе, в шесть – время для общения вне камеры. Свет выключается в десять.

– Домой? – говорю я, вспоминая, как мы возвращались домой после медового месяца.

Рубен не переносил меня через порог, конечно нет. Он так и сказал: «Я тебя не понесу», и мы просто сделали шаг внутрь. Я сразу же бросилась со страшным энтузиазмом (и ножом) распаковывать перьевые подушки и сотворила самый большой бардак, который только видела. Рубен, едва взглянув на меня, сказал: «Так вот какова семейная жизнь с Джоанной».

Муж наклоняется вперед, заводит двигатель и на ходу пытается проложить маршрут в навигаторе. Сейчас мы далеко от дома.

– Давай я, – говорю я и тянусь к навигатору.

Он на меня смотрит как-то странно.

Возможно, в прошлой жизни я бы просто сидела и мечтала, но сейчас все по-другому. У меня есть план, и вернуться домой – всего лишь его начало.

– Все в порядке, правда, – говорит Рубен.

Во время каждого его посещения, читая его письма, я думала, что он хочет дотронуться до меня, но не может. Но сейчас, когда мы одни в машине и никто – что особенно примечательно – не смотрит, он такого желания не проявляет. Я ерзаю на сиденье: привыкла к жестким скамейкам, а мягкое кресло вызывает ощущение, что я не смогу встать, когда захочу.

Рубен останавливает машину у шлагбаума, нога покачивается на педали. Интересно, смогу я снова сесть за руль? С машиной так же как с велосипедом, или мне понадобится несколько уроков? Прокручиваю в уме порядок действий: переключаю передачи, выезжаю на круговое движение. Нет, все-таки помню, еще помню.

– Чуть не забыл, – говорит Рубен, доставая из бардачка новый телефон.

– А куда делся мой прежний?

Я скучаю по старенькому «айфону», со скругленными краями. Новый кажется огромным. Я вообще технофоб. Не могу даже найти кнопку включения, и Рубен нажимает ее за меня.

– Систему старого телефона больше не поддерживают, – объясняет он, с выражением легкого недоумения на лице. И это настоящий Рубен: огромное желание помочь, но также и легкое недоверие. И может еще, проблеск осуждения.

И впервые эта его манера меня раздражает. Он вел себя так же, когда навещал меня. Смотрел поверх моей головы, а на его лице отражалась очень специфическая эмоция. Это был стыд, но какой-то опосредованный. Стыд за меня. Или что? Смущение? Я постоянно это замечала: в тот раз, когда он принес мне одежду в сумке и полицейским пришлось сперва ее проверить; или когда он видел, как я общаюсь с другими заключенными, ставшими мне друзьями.

Иногда я была счастлива даже там. Невозможно же жалеть себя все два года, не все время. И Рубен замечал это и не мог понять.

Мне нужно расспросить его о стольких вещах, но я вспоминаю выводы консультанта: я настолько сильно волновалась, что обо мне думают другие люди, что они буквально создавали меня. И когда я от всех избавилась – в момент оглашения приговора, когда меня, метафорически, раздели до костей, – то от меня ничего не осталось. Там, в тюрьме, мы с Аланом нашли мое самоуважение.

В его словах было много правды. Поэтому я делаю глубокий вдох, наблюдая, как Рубен поворачивает на круг. Вторая передача, третья, мы съезжаем с круга. Скоро я с ним поговорю.

Я вытаскиваю бумажку из кармана спортивных штанов и разворачиваю ее. На ней записаны номера телефонов трех девушек, которые вышли раньше меня. Переношу их в телефон. С непривычки это занимает много времени.

Глаза Рубена несколько раз скользят по телефону у меня в руках, но он ничего не говорит.

Пишу по первому номеру – Элли, и она добавляет меня в их группу в «Ватсапе». Она называется «Аутсайдеры». Я вышла последняя из нашей компании.

Печатаю сообщение. Рубен продолжает молча смотреть на меня.

Все растения исчезли – это первое, что я заметила. Дом кажется меньше и более обшарпанным, чем я запомнила. Но это не важно: все что угодно лучше длительного заключения в камере.

Сквозь окно я вижу гостиную. Конечно, свет выключен, но я могу рассмотреть блестящий деревянный пол, ковер нейтрального цвета.

– Все в порядке? – спрашивает Рубен, вежливо улыбаясь, как коридорный в гостинице, провожающий меня до номера.

Я быстро киваю. Мой телефон почти все время вибрирует. Я бы хотела сбежать в отдельную комнату и спокойно прочитать все сообщения.

Мы спускаемся по ступенькам, и в это время выглядывает соседка. Я рада видеть Эдит. Несколько раз вспоминала ее, решив, что скорее всего больше ее не увижу. Но вот она – старушка ста четырех лет. Машет мне, как будто ничего не произошло.

Рубен смотрит на меня.

– Собаки умерли, – говорит он, и я чувствую, что меня будто ударили в живот.

Квартира безупречна, это первое, что я замечаю. Не знаю, как он сам платил арендную плату. Конечно, не знаю – эти повседневные тонкости на встречах в тюрьме не обсуждают.

Диван другой, черный кожаный. Мне не нравятся кожаные диваны: к ним прилипаешь, зимой они холодные, а летом скользкие. Он не рассказывал мне о новой мебели. Интересно, почему? Диван выглядит очень по-мужски и явно доминирует в интерьере гостиной.

Я пока еще не освоилась в этой комнате.

Рядом со шкафом наша доска. Мы посмотрели половину списка фильмов. Список на месте. Подхожу и дотрагиваюсь до мела кончиком пальца. Надписи размытые, как будто у меня двоится в глазах. Должно быть, Рубен регулярно подновлял стирающиеся надписи.

– Ого.

Муж кивает:

– Я подумал, что, возможно, ты захочешь продолжить. Я не посмотрел ни одного из них.

Вглядываюсь в лицо Рубена. Я не могла как следует рассмотреть его в комнате для посетителей. В свете ламп каждый выглядел странно, глаза постоянно оказывались в тени. Но в любом случае, он непохож на самого себя. Одет более продуманно, нежели раньше, и его жесты демонстрируют закрытость. Интересно, чем он занимался. Он ничего не рассказывал, только «да как обычно», сопровождавшееся взмахом руки. Полагаю, не хотел сваливать на меня свои проблемы. Виделся ли он с друзьями? Чувствовал ли себя одиноким?

Сейчас самое подходящее время, чтобы начать говорить. Консультант советовал сделать это как можно быстрее.

– Значит, вот так ты жил… – говорю я, отворачиваясь от доски, случайно стерев хвостик буквы р у «Крестного отца».

– Да, – говорит Рубен, немного застенчиво разводя руками.

– Будет сложно сразу встроиться обратно, – говорю я с небольшим смешком.

Открываю шкафчик, где раньше стояли чашки, а там оказываются тарелки. А еще нигде нет чайника. Нет его и на столе. Кухня фантастически чистая, гораздо чище, чем когда мы жили вместе. Ни одной лишней вещи, все вычищено до блеска.

– А где чайник? – спрашиваю я, не подумав.

– А! – говорит Рубен и, к моему удивлению, вытаскивает его из одного из шкафчиков. – Я купил беспроводной, от него меньше беспорядка, – говорит он, набирая воду в раковине.

– Разве это не навредит шкафу, что ты ставишь внутрь горячий чайник? – спрашиваю я вместо того, чтобы задать действительно важные вопросы.

Рубен останавливается и смотрит на меня.

– Нет, все нормально, – говорит он сухо, как будто он хозяин жилища, а я квартиросъемщик.

Я все еще смотрю на шкаф. Черт возьми, каждый раз убирать чайник внутрь! Вот что происходит, когда такой педант два года живет сам по себе.

– Мы ведь не собираемся и вправду пересматривать величайшие фильмы всех времен?

Муж оборачивается ко мне, удивленный. Возможно, мой тон оказался слишком резким.

– А почему нет?

Я же думаю о том, что говорит Алан: «А всегда ли Рубен прав? И вообще кто-либо? По вашим рассказам он кажется немного незрелым; будто видит только черное и белое? И Лора тоже…»

Выхожу из гостиной и иду в нашу спальню. Кровать прежняя, и то же самое одеяло в бело-голубую клетку.

В спальня тоже полный порядок. Такая чистота, что, когда я выглядываю в заброшенный сад и провожу пальцем по подоконнику, на нем не остается ни следа пыли. И я снова чувствую какое-то недоумение. Мне должно быть приятно, что у меня есть спальня, личное пространство, свобода, в моей руке снова смартфон, в соседней комнате со спальней душ. Но ничего подобного. Я могу делать все, что захочу. Могу пойти в паб, или в кино, или куда угодно. Но я не делаю этого. Вместо этого грущу по своей камере, даже с учетом того, что я забиралась на койку с помощью стула. Я несвободна, в моем желудке поселился клубок со змеями, они не кусаются, просто хотят, чтобы я знала, что они там есть. И мне становится любопытно. Точнее, у меня возникают подозрения относительно самой себя.

Наконец этот ночной кошмар закончился. Закончился, но он всегда будет существовать, где-то на заднем плане, в памяти. И опять же, я не чувствую себя свободной и счастливой. Я… Что вообще я чувствую? Тоску? Может быть, мне станет лучше, когда закончится условный срок.

– Пятница, – говорит Рубен, заходя в спальню. – Сегодня вечер пятницы.

Вечер пятницы всегда был вечером кино и гулянок. Но в частной женской тюрьме пятницы были единственным днем, когда визиты были запрещены. Прошло девяносто три пятницы, и я ненавижу их, содрогаюсь при одном воспоминании.

– Разве? – говорю и надеюсь, что звучу убедительно.

Невозможно понять, сколько прошло времени, если не обращать внимания на дни недели и смену сезонов. Нам были разрешены прогулки во дворе по часу в день, но невозможно по-настоящему чувствовать погоду без размеренности повседневной жизни. Что значат голубое небо или дождь, высокая или низкая температура без других атрибутов этих сезонов? Первый выезд на барбекю; коллеги, ругающиеся на снег в конце марта; пустые дороги во время школьных каникул. Тюремные времена года были лишены контекста.

Рубен выходит из спальни, а я достаю телефон. Все мои контакты на месте, так что я нахожу имя Уилфа и нажимаю на вызов.

Он ответил после первого же гудка. Я улыбаюсь. Это было совершенно на него не похоже.

– О, Джоанна Олива – свободная женщина? – спрашивает брат.

– Да, – говорю я, и в разговоре с ним мой голос звучит как-то иначе. Он словно наполнен легкостью.

Уилф навещал меня в обед по вторникам и четвергам. За хорошее поведение мне разрешили принимать столько посетителей, сколько я хотела. Чаще него приходил только Рубен. И именно визитов брата я ждала больше всего, особенно ближе к концу срока.

– Ну и как оно?

Я сажусь на кровать. Новый матрас? Так мягко пружинит. Хотя нет, это просто я привыкла к более жесткому тюремному ложу. Не могу представить, как это – когда тяжелое пуховое одеяло касается моей кожи. Снова встаю.

– Странно, – отвечаю я, – неописуемо и необычно.

– Могу представить.

Во время его визитов мы говорили обо всем. Обсуждали маму и папу. Смеялись, что я всегда находила, где прятался Уилф, потому что отлично знала все его привычки. Мы вспоминали нашу первую поездку за границу, и как мы закрывали глаза во время взлета, представляя, что летим сквозь облака, как птицы. Уилф как-то рассказал мне, что однажды три дня спал без одеяла, после того как увидел в фильме, что Мэри Поппинс брала Джейн к себе в кровать, и он хотел, чтобы мама поступила так же. Но мама никогда так не делала, добавил он иронично.

Обсуждали, что я буду делать, когда все закончится.

«Ты отлично ладишь с людьми. Займись чем-нибудь, связанным с человеческим общением. Ты их понимаешь». Мне показалось, что впервые в жизни я увидела зависть в его взгляде.

В один из вторников, где-то через полтора года от начала срока, он показался мне совсем другим. Лицо у него было все то же, и темная борода, и целеустремленная походка. Но что-то было по-другому. Его губы изгибались в сдержанной улыбке, которую я часто видела на лице Рубена, когда на скучных вечеринках писала ему сообщения с другого конца комнаты.

«Что случалось?» – заинтересованно спросила я, наклонившись к Уилфу.

«Да ерунда».

Я обвела рукой комнату.

«Хочешь рассказать мне о ерунде?»

Невозможно было не замечать происходящие вокруг скандалы: мужчины и женщины постоянно ругались и охранники маячили рядом, готовые разнять драку.

«Тут ты права», – улыбнулся Уилф.

Мы только начинали шутить по этому поводу. Осторожно, как дети, пробующие пальцами ног ледяную океанскую воду, прежде чем нырнуть в нее.

«Ладно. Сразу скажу, случившееся не было в моем списке, – заметил Уилф. Он стал самоироничным, и это еще одна перемена. – Сегодня я должен был сходить на работу, увидеться с тобой, а затем отправиться на урок испанского».

Продвинутый уровень испанского языка был среди его целей на год.

«Ты же можешь делать вещи, и не входящие в список. Ты удивишься, но у некоторых из нас нет даже списков».

Он поднял голову и встретился со мной взглядом. У нас обоих были карие глаза, одинакового оттенка. Но его глаза были большими и круглыми, близко посаженными. Когда мы были маленькими, мы изучали наши лица.

«В поезде была женщина… В обычное время я бы никогда не встретил ее – середина дня, вторник…»

«Да ладно. Прям женщина?! – я конечно же поддразнивала брата. – И кто же она?»

«И она попросила одолжить ей телефон. Она бы-ла… – Он изображает руками кудрявую шевелюру. – Не знаю, как описать… Милая и симпатичная.

«И она им воспользовалась?»

«Ага, – сказал он, собираясь похлопать себя по карману, но вспомнил, что сдал телефон на охране. – Не стала звонить, но отправила сообщение».

«И?»

«Я посмотрел его…».

«Ах ты маньяк!»

На душе стало светлее. Я скучала по нашим подколкам друг над другом. В тюрьме над другими шутить нельзя. Но стоит признать, по Уилфу я скучаю гораздо дольше, чем сижу в заключении. Кажется, я скучала по нему годами.

«Я такой». – Он смешно взъерошил бороду.

«Ну и?!» – мне приходилось торопить его. Часы для посещения были такие короткие – крохотные запасы воздуха в вакууме недели, а он тратит их впустую.

«Даже не знаю. Она вернула мне телефон и потом просто посмотрела на меня очень приветливо. Она вышла на Чаринг Кросс, и я смотрел ей вслед. На ней было теплое пальто и лиловая шляпа, хотя на улице-то…» – Он машет рукой в сторону окна.

Я не могу определить погоду. Небо почти всегда одинаковое – бледно-голубое, а деревья в поле видимости вечнозеленые.

«Эта зима очень теплая», – объясняет мне брат.

Мне понравилось, что Уилф сказал об этом. Рубен смущался говорить о таких обычных вещах.

«Так что дальше?» – спросила я.

«Она подписала сообщение полным именем. В сообщении извинялась, что опаздывает на презентацию».

«И как ее зовут?»

«Минни».

«Ты уже загуглил ее?»

«Может быть. Это, наверное, странно…»

«Думаешь, ты ей понравился?»

Я чувствовала отчаяние не только из-за встреч со своим братом, но и из-за многих других вещей тоже. Например, от того, что мой случай был не просто новостью на телевидении или в газете, но повод для сплетен и обсуждений. А еще мне не хватало личной близости: недолгих визитов и писем было недостаточно. Не было мелочей, из которых все строилось. Сердитого взгляда из-за оставленных на столе крошек. Нога любимого человека рядом с твоей, когда вы валяетесь в кровати долгим воскресным утром. И глупых сообщений друг другу – остались только формальные письма, вскрытые и прочитанные тюремным персоналом.

Тюрьма обеспечивала только основные нужды: социализация и часовые прогулки каждый день, чтобы подышать свежим воздухом. У меня был консультант, и я могла ходить на курсы. Но… ничего больше. Нельзя перекусить, когда захочется. Никаких хихиканий за полуночным просмотром фильмов. Забудьте о поездках до работы со стаканчиком латте в руках и о спонтанных покупках обуви во время ланча. Заслужила ли я всех этих лишений? Конечно, да.

«Как ты думаешь, мне стоит найти ее? – спросил Уилф, и я покраснела от удовольствия, что он советуется со ной. Он наклонился вперед, рукава его дорогой рубашки трутся о пластиковый стол, и добавил: – Ты всегда все знаешь про людей, у меня никогда так не получалось. Как будто я один англичанин среди французов».

Он не сказал тогда, но потом все-таки признался, что всегда завидовал, как легко и естественно складывалось у меня общение с людьми. И по его мнению это было не только из-за моей развитой способности к эмпатии, но и благодаря интеллекту. Уифл ко всему прилагал усилия, а мне все доставалось будто само собой. Я была ошеломлена – никогда не думала, что брат может мне завидовать. Он же невероятно удивился, когда я призналась, что для меня все выглядит ровно наоборот: у него все получается, а я же постоянно должна напрягаться.

«Так вот, ее фамилия Тарлинг. И я ее загуглил».

«И?»

«И она… Она милая. Она выступает с предложениями по реформе законодательства в области здравоохранения. Вот как. Левацкая деятельность», – сказал он с кривой усмешкой. Мы оба помнили, что однажды она назвал «левацкой деятельностью» работу Рубена, и ноздри моего мужа раздулись, как у лошади.

Я уставилась в потолок, наслаждаясь неспешным ощущением, что мой мозг снова просыпается. Не в интеллектуальном плане, а скорее межличностном. Это не то же самое, что заводить друзей ради самосохранения.

«С виду ты кажешься нормальным, так что мы бы понравилось, если бы ты нашел меня. Думаю, как и большинству женщин». – Мне хотелось добавить что-то самоуничижительное, наподобие: «Но не из моего положения судить», но я сдержалась.

Мой консультант Алан мог бы мной гордиться.

Всю свою жизнь я до чертиков волновалась о том, что же думают обо мне другие. Но увязнув по-настоящему глубоко – тюрьму, конечно, не сравнить с плохими оценками в университете, – я поняла простую истину: никому до тебя нет дела, кроме тебя самой.

«Так что ты собираешься делать?» – спросила я Уилфа.

«Думаю, может, найти ее на “Фейсбуке”? Или считаешь, что это уже слишком?»

«Расскажи мне о ее улыбке».

«Она смотрела на меня и широко улыбалась, ее глаза светились. Она будто поощряла меня что-то сделать».

«Тогда, да, поищи ее в соцсетях».

Настойчивость Уилфа не имела ничего общего с настойчивостью Сэдика. Это было чистое и радостное – рыцарское – поведение.

«Так и сделаю».

Потом мы с ним успели обсудить еще много всего. Диплом консультанта, над которым я работала. Моих друзей. Наши с Рубеном дела.

Продолжения истории с женщиной из поезда я узнаю только в его следующий визит. Тюрьма превратила мою жизнь в сериал, когда с нетерпением ждешь новый эпизод.

Сейчас, когда я снова дома, я обещаю Уилфу, что мы скоро увидимся, и вешаю трубку. Не могу перестать думать о разнице между визитами Уилфа и Рубена. Брат всегда смотрел на меня так, будто я потеряла ногу. И его задачей было не смотреть на культю, чтобы я чувствовала себя как можно более нормальной. Рубен же смотрел куда угодно, но не на меня: на других заключенных, на охранников. Он цеплялся взглядом за многочисленные замки и концентрировался на ритуалах, через которые проходили посетители в тюрьме, чтобы гарантировать, что опасные заключенные – такие, как я, – не выберутся наружу.

Прохожу в коридор и оттуда в ванную. Я могу впервые за два года полежать в ванной, взять с собой книгу. Но свобода не радует, она пугает. Как люди вообще принимают решение, чем заниматься?

В ванной пахнет отбеливателем, запах щекочет мне ноздри. Полочка под окном пустая за исключением геля для душа и рекламки, сложенной в четыре раза. Должно быть, Рубен вытащил из кармана и забыл выбросить. Желая узнать больше о мужчине, с которым я буду снова жить после этих двух лет, я разворачиваю бумажку.

И удивляюсь, увидев его имя: «Рубен Олива. Джазовый пианист». И его фотография. Виден только силуэт, но я могу с уверенностью сказать, что это он. Эта поза с наклоненной головой. Раньше он играл только для меня. И раньше это была классическая музыка, не джаз. Он ненавидел джаз, считал его претенциозным. И вот… Я удивленно моргаю и вчитываюсь в подробности. Каждый третий четверг месяца он играет в джазовом клубе.

Выбрасываю рекламку. Это не так важно, спрошу его позже.

Стоя в ванной комнате, снимаю одежду, но потом останавливаюсь и подбираю с пола футболку. Сжимаю ее в руках и подношу к носу. Я не чувствую тот жуткий тюремный запах, который преследовал меня в кошмарные первые дни. Смесь пыли, паршивой еды и дешевого моющего средства. Сейчас мне кажется, что футболка пахнет – понимаю это, как только подношу ее к лицу, – домом. И пока я не готова с ней расстаться и отправить в стирку. Надеваю ее обратно, решив поносить еще немного.

Под футболкой я трогаю свой тощий живот. Тридцать два года. Мне уже тридцать два, и осталось не так много времени, чтобы завести рыжеволосого ребенка.

Мне нужно начать пробовать прямо сейчас. Сейчас или никогда. Поговорю об этом с Рубеном. При случае.

Глава 35

Молчание

Время очередного визита в клинику, надеюсь, в последний раз. Я сижу в комнате ожидания. Меня всегда трясет, когда я здесь, хотя и не знаю почему. Ничего пугающего тут нет. Я прошла дистанционный курс когнитивно-поведенческой терапии и теперь стараюсь применить эти знания на практике. Один за другим я смотрю на предметы в комнате, оценивая, опасны ли они для меня. Деревянный стол в углу? Нет, не страшный. Мусорка, полная бумаг с затесавшимся рецептом от врача на зеленом бланке? Нет. Копировальный аппарат? Тоже нет. Я в безопасности, я в порядке.

Больница расположена в пригороде Бирмингема. Большое белое здание вдали от дороги. Я сижу в импровизированной комнате ожидания с высокими потолками, за окном яркий и жаркий солнечный день, почти лето. По дорожкам движутся тени от деревьев, качающихся на ветру. Секретаря у моего врача нет, он всегда самостоятельно обзванивает пациентов.

– Джоанна. – В дверях появляется мистер Динглс.

Я пересекаю фойе, туфли скрипят по линолеуму, и следую за ним.

Мне полностью удалили матку из-за серьезной травмы таза, полученной от удара об рычаг переключения передач. Я считаю, что это произошло потому, что я такая тощая и подкожный жир не защищает мои органы, но медики говорят, что это не так.

Из-за проколотого легкого мне все еще тяжело ходить на большие расстояния. Приходится отдыхать на скамейках в торговых центрах и на автобусных остановках.

От старой травмы запястья моя рука уже никогда не восстановится. Изначально уход был неправильным, а авария сделала все только хуже.

Вот что я сделала. Вот что я сделала сама с собой.

– Наша последняя встреча, – говорит мистер Динглс тихим голосом. – Как вы себя чувствуете?

Он вежлив до тошноты. И с моего первого визита, когда я еще едва могла самостоятельно выбраться из такси, он с неподдельным вниманием интересовался моими делами и планами на выходные.

– Все нормально.

Я не избегаю посещения клиники и лечения, как делала бы раньше. Каждый раз я борюсь до конца. Учусь жить с этим. С травмами и всем остальным.

Мистер Динглс достает опросник для проверки состояния. Одни и те же вопросы каждый раз, но сейчас это скорее формальность.

– Приступы жара?

– Все меньше.

– Боль в ноге?

– Еще есть.

– Боль в руке от вашей старой травмы?

– Меньше.

– Дыхание?

– Иногда сбивается, – признаюсь я с грустной улыбкой.

– Это нормально, – говорит он, надевает очки и оглядывает меня. – Паранойя?

Я пожимаю плечами.

– Прошла.

Я говорю это каждую встречу в течение последнего года, но он все еще спрашивает.

«Не понимаю, – сказал он однажды. – Откуда появилась эта паранойя? Она не сочетается с другими симптомами».

Данные о ней были в моей истории болезни из отделения скорой помощи и интенсивной терапии. Тогда я старалась унять ее, потому что причины определенно были не медицинскими. Но сейчас, два года спустя, я думаю, что, может, дело было в постоянном напряжении из-за вины и гормонах стресса в моей нервной системе. Они затуманивали мой разум, заставляли думать, что окружающие подозревали меня. Хотя Эд… Эд знал, я до сих пор верю в это, вспоминая его взгляд.

Я не знаю, что правда, а что нет. Я не знаю, что реально.

– Вы выздоравливаете, – говорит мистер Динглс.

Я быстро киваю. Он-то ничего не знает. Считает меня катастрофически невезучей. Невезучей женщиной, которая однажды забыла посмотреть по сторонам при въезде на круговое движение. Женщиной, одиноко живущей в Бирмингеме.

Рубен навестил меня в больнице, и я продолжала настаивать на разрыве. Сказала ему, что переезжаю в Бирмингем. Попросила сообщить Эду. Обещала, что всем остальным расскажу сама. Рубен продолжал спорить, пока я не сказала, что просто больше не люблю его, и тогда он сдался. Послушно смирился, как собака, которую часто обижали.

Мистер Динглс проводит обычную серию тестов. Проверяет неврологическую реакцию, проводя инструментом по ступням. Просит произнести слова задом наперед. Оценивает мою походку. Просит решить несколько головоломок, с которыми я, разумеется, легко справляюсь.

Напоследок просит дотронуться пальцами до носа – и мы заканчиваем. Прошло больше года. Почти два. Мы закончили.

– Хорошо, – говорит он. – Я никогда не встречал никого другого, кто бы так… так хорошо со всем справлялся… – Он дважды кивает. – Во всеоружии.

Я почти смеюсь. Я справляюсь со всем во всеоружии.

Но он прав. Я читала в интернете про избегающий тип личности. Статью написали будто с меня. Я долго думала о прочитанном и затем изменилась.

Я невразумительно качаю головой и быстро прощаюсь.

Он задерживается на пороге кабинета.

– Джо, – говорит доктор, когда я собираюсь уходить, и протягивает мне руку. Очевидно, он тоже не был до конца готов к тому, что сегодня будет мой последний визит.

– Да?

– Все изменится к лучшему, – продолжает он. – Это еще… Еще не финальная стадия вашего выздоровления.

Румянец заливает щеки. Я хочу ему нравиться. И конечно, я рада, что нравлюсь ему. Вот бы я была его лучшей пациенткой.

Оглядываю пустое фойе, доктор Динглс продолжает стоять, рассматривая меня.

– Берегите себя. И не парьтесь из-за всякой ерунды.

– Что? – переспрашиваю я, подавив смешок.

– Вы слишком много волнуетесь. Обо всем.

– О своем выздоровлении, – говорю я, сама в это не веря. Я рада, что здесь нет других пациентов.

Мистер Динглс пожимает плечами, глядя на меня, но молчит. Чуть позже добавляет:

– Да. Вы скоро поправитесь. Все будет хорошо.

Я киваю.

Он открывает рот, колеблется, но все-таки говорит:

– Я имею в виду жизнь в целом, Джо. Для полного выздоровления это будет моим советом номер один: старайтесь меньше беспокоиться. Но вы, очевидно, боец по натуре».

Я улыбаюсь кривой, ироничной улыбкой – так-то все не очень смешно.

– В общем… Больше отдыхайте, – говорит он.

Доктор, конечно, не знает – и никогда не спрашивал, – почему я такая скрытная. Почему уехала из Лондона, почему не замужем. Не спрашивал он и о событиях, предшествовавших. Он наверняка подозревает, что все не просто, но никогда не спрашивал.

Смотрю через в окно. Мимо проезжает пара велосипедистов, спицы на колесах вращаются, как сильно ускоренные секундные стрелки часов.

– Обещаю, вам станет лучше, – повторят мистер Динглс.

На мгновение мне кажется, что он имеет в виду нечто большее, нежели мое здоровье. Интересно, что бы произошло, расскажи я ему обо всем и с самого начала.

– Будьте менее серьезны, – советует он мне.

Я смеюсь впервые за несколько месяцев.

– Но как?

– Просто попробуйте, – говорит он прежде, чем вернуться в кабинет.

Грустно смотрю на то место, где стоял мой доктор, прежде чем мы попрощались. Его совет сработал бы для почти любой ситуации и любого человека. Но он не знает меня, не знает, что я за человек. Этот совет не действует для плохих людей, которые совершили плохие поступки. Людей, которые должны быть наказаны. Он создан для хороших людей, которые не могут сказать «нет». Которые принижают себя, в течение десяти лет наказывают за оценки при выпуске из университета. Людей, похожих на Джоанну «До», не на Джоанну «После».

Выхожу на улицу. Я уж не мерзну так, как раньше. Я опять поправилась, хоть и не вернулась к своему прежнему весу. Время если и не лечит, то по крайней мере помогает.

Бирмингем засыпан листьями. Местами обветшалые домишки, местами – элитная застройка. Он ничем – абсолютно ничем – не похож на Лондон. Настоящий Лондон, Лондон Рубена, заполненный старыми пабами на углу, мощенными булыжниками улицами, вывесками супермаркетов. Наш Лондон.

И вот, вопреки совету Мистера Динглза – хотя, возможно, его слова послужили катализатором, – я вдруг поняла, что мне делать.

Хватит избегать всего на свете. Пришло время взглянуть правде в глаза.

Глава 36

Признание

Не могу вспомнить, как пополнять проездной. Верчу в руках кошелек – выцветший, поношенный, с потрепанными краями. Автомат для пополнения кажется слишком сложным. У него всегда был сенсорный экран? Предпринимаю еще одну попытку. Пытаюсь оплатить банковской картой. Ее прислали в середине моего срока, после окончания срока действия старой. Надеюсь, у нее тот же самый пин-код.

Через несколько секунд понимаю, то в автомате вообще нет картоприемника. С удивлением смотрю на него, чувствуя себя печальным инопланетянином.

– Вам нужно приложить карту вот сюда, – поясняет мужчина, покупающий билет в соседнем автомате, указывая на желтую панель с изображением трех изогнутых линий на ней. Как только я прижимаю к ней карту, автомат пищит. Я смотрю на мужчину, надеясь на дальнейшие объяснения, но он занят своим билетом.

Я с опаской иду к турникетам – а вдруг там тоже что-то изменилось? Кто-нибудь мне поможет? Я не до конца понимаю, как устроен этот мир. Моя кожа все еще подозрительно бледная. И может быть, другие видят на мне клеймо, о котором я и не знаю.

Но потом я вспоминаю слова консультанта и решительно расправляю плечи. Неважно, что они обо мне думают, и вообще, никому нет до меня дела.

Я писала Имрану, пока была в тюрьме. Алан сказал мне, что он скорее всего не ответит, но однажды Имран прислал ответ. Почерк был трясущимся, буквы разбегались. Я читала и плакала. «Каждый день мне становится немного лучше», – написал он в конце огромными и сползающими вниз буквами. И это детское предложение меня добило – как будто это он должен извиняться передо мной за свое состояние! Остаток ночи я прорыдала в своей камере.

Прохожу через турникет – он не изменился, – и сажусь в метро, еду к Лоре.

Она все еще живет на барже, и это как шаг в прошлое. Есть такие вещи, про которые я даже не подозревала, что помню их. Куклы Рози и Джим на окне. Крыша, забросанная хламом: тарелки, чашки и столовые приборы.

Мне навстречу выбегает длинношерстный черно-белый кот по кличке Сэмпсон, о котором я знала, но никогда не видела. Лора рассказывала о нем во время своих нечастых визитов.

Выбегает Лора и заключает меня в объятья, прежде чем я успеваю осмотреться и найти себе место.

– Ты вернулась, тебя выпустили!

– Выпустили, – отвечаю я.

Ее радость заставляет мое сердце биться чаще. Я прощаю ей и редкие визиты, и то, что она начала говорить со мной, как с дальней знакомой.

Джонти зовет нас внутрь.

И хотя я узнаю обстановку – сине-голубые кружки, узорчатые подушки, главное – это запах. Этот старомодный, пыльный запах танина. Как будто донышко чайника. Я вдыхаю его полной грудью.

И тут я замечаю коробки – штук десять или пятнадцать. Они повсюду.

– Большая закупка через интернет?

– Я же говорила, что мы переезжаем. – Лора зажигает газ под чайником, стоя ко мне спиной. – Я хотела сказать, когда приходила к тебе, что мы нашли покупателя, но это показалось не таким…

– Понятно, – я быстро киваю.

Людям трудно рассказывать о свой жизни, когда навещают тебя в тюрьме. Все время с какими-то оговорками: «Конечно, это не сравнить с тем, что переживаешь ты, но…» или: «Нет-нет, хватит обо мне, я хочу узнать, как ты». Все это из лучших побуждений, но хотелось-то нормального общения.

– И куда переезжаете? – стараюсь, чтобы голос звучал максимально буднично.

Джонти сидит на самом носу баржи, на солнце. Его загоревшая кожа светится, сам он выглядит старше. Все выглядят старше. Я видела, как они стареют, каждую неделю или раз в две недели, но в свете тюремных ламп кожа любого выглядит старо.

Руки Лоры все покрыты венами, а гусиные лапки вокруг глаз видны, даже когда она не улыбается. Джонти поправился. Его жесты все еще мальчишечьи, но несколько лет назад он бы сидел с нами и хвастался своей работой. А сейчас он сидит снаружи и дает пообщаться нам с Лорой, как взрослый человек.

Мрачно размышляю, что это я заставила повзрослеть всех нас. Ускорила наше взросление.

Когда Уилф пришел ко мне через два дня после встречи с Минни в поезде, он тоже выглядел старше. На его висках появилась седина. Это мой брат, подумала я, мальчишка, с которым я играла в камушки, распугивая крабов и мелкую рыбешку.

«Итак», – сказал он, усаживаясь напротив меня.

«Да», – я наклонилась вперед.

Общаться стало проще. Не было ни колких замечаний, ни соперничества. Никакого злорадства по поводу его бизнеса.

«Твоя борода становится серой, как у Монти», – сказала я со смехом. Монти был старым котом наших родителей.

«Разве?» – Уилф рассмеялся и потрогал бороду.

Мы оба хорошо загорали, а его золотисто-коричневые волосы создавали образ человека, который все свое время проводит на улице. Сейчас на палитру добавился серебряный цвет, и он стал выглядеть совершенно по-другому.

– «Ага», – кивнула я.

Он наклонился и дотронулся до моей руки, хотя это было запрещено. Но как же хорошо! Чужая теплая рука поверх моей, и ее касание такое деликатное, как будто бабочка села на обнаженную кожу. Было очень приятно, но я ничего ему не сказала.

«Я нашел ее на “Фейсбуке”».

Я широко улыбаюсь. Я знала, что в тюрьме мне будет грустно и одиноко. Но даже не предполагала, как часто мне будет скучно. Причем все время. Беспощадная скука. Время двигается так же медленно, как мед стекает с ложки.

«Звучит странно, да? Я никому кроме тебя про нее не рассказывал».

«Твой секрет в безопасности. Что ты ей написал?»

Уилф откашлялся.

«Ну, просто о том, что она показалась мне очень милой, и что я не какой-то маньяк, и если она захочет выпить чашечку кофе, то я всегда готов».

«Ну и?»

«Завтра у нас свидание!»

«О! А мне еще терпеть до вторника», – я расстроилась. Об этом мы с консультантом тоже говорили. Об этих потерях. Маленьких мучениях, которые я должна была терпеть. Ради справедливости.

Уилф откинулся на спинку стула, уголки рта опустились вниз. Он барабанит пальцами по столу, точно так же, как он стучал по обеденному столу все наше детство. Он был суетливым ребенком, а когда вырос, его энергия нашла новый выход: в восхождение на Килиманджаро и манипуляциях с недвижимостью. Не тогда, в тюрьме, он будто вновь стал восьмилетним ребенком, насильно усаженным за ужин летним вечером.

«Но таких новостей стоит подождать, верно?» – сказал он через несколько секунд.

Он всегда был таким, возможно, поэтому всего и достиг. Он всегда был положительно настроен, закоренелый оптимист. «Через несколько дней будет снова пятница», – подбадривал он нас, когда мы подрабатывали на заводе во время летних каникул.

«Что она тебе сказала?»

«Только то, что почувствовала то же самое. “Связь” – так она выразилась. Она тоже почувствовала связь между нами. Я уже выбрал ресторан».

«Отлично!»

Я старалась игнорировать чувство пустоты в груди. Вообще-то, оно становилось все меньше и меньше по мере того, как истекал мой срок. Прошло уже восемнадцать месяцев. Но иногда оно возвращалось. Я размышляла, будет ли меня радовать мысль о бокале вина в пятницу. И пришла к выводу, что нет… Я просто не могла представить себе жизнь вне тюрьмы Бронзфилд, и определенно не могла представить, что снова пойду куда-то вечером в пятницу. Я кивнула той Джоанне из прошлого, ее беззаботности и наивности, как мне и советовал консультант, и постаралась распорядиться тем, что у меня есть, как можно лучше.

Я качаю головой, отгоняя воспоминания, и поворачиваюсь к Лоре.

– Район Канэри-Уорф, – говорит она, зажигая газ. В воздухе появляется запах фейерверков, что напоминает о выходных и детстве. Ностальгия, вызванная запахом, сглаживает мой шок.

– Канэри-Уорф? – я переспрашиваю, потому что не могу представить себе место, меньше подходящее Лоре.

– Мы выросли, – говорит она, тяжело опускаясь на диван.

Это диван превращается в мою кровать, когда я остаюсь с ночевкой. Когда я оставалась… Я печально оглядываю баржу, скоро ее продадут.

– Агентство… – говорит Лора.

Она успешно завершила стажировку для выпускников и получила работу в рекламном агентстве. И больше она не раскладывала по вечерам карты Таро.

– Офис в Сити, – продолжает она. – Джонти работает в «Таймс». Он знает кое-кого…

– Понятно… – отзываюсь я еле слышно.

И внезапно возможность посидеть на весеннем солнце на барже лучших друзей, возможность купить по пути кофе и проехать на метро абсолютно ничего не значит. У меня нет работы. Зато есть судимость за серьезное нападение. Я не знаю, где хранятся тарелки в моем собственном доме, и дважды перепроверяю, правильно ли указала почтовый индекс.

– Не могу представить тебя в Канери-Уорф, – говорю я. Хотя считаю, что вообще не имею права что-либо комментировать. Я самозванец и не знаю этих людей.

Появляется знакомое чувство нарастающей паники. Иногда оно накатывало на меня в камере, ведь я знала, что никто за мной не придет. И сейчас я снова паникую. Хотя я свободна и окружена любимыми людьми. Кажется, солнце угасло и свобода превращается в иллюзию. Что, если я… Что, если все случится снова? Что, если меня снова обвинят? Статистика будет не в мою пользу. Я знаю, что такие мысли иррациональны. Алан объяснил мне, что это примитивная часть мозга пытается защитить меня от любого возможного исхода, – но для меня все это слишком реально.

– Что за агентство? – я пытаюсь отвлечься.

– Развития бизнеса, – говорит Лора вместо ответа. – Костюмы, туфли, квартира в Кэнери-Уорф, затем дом в пригороде, дети. – Она берет телефон и отвечает на сообщение.

– Это хорошо, – реагирую я, не глядя на подругу. – А ты еще…

– Пишу ли я картины?

Работы Лоры были такими красивыми. И у нее был особый взгляд. Она была настоящим художником и иногда погружалась в работу на целые недели.

Я ненадолго отошло за напитками, оставив ее наедине с вопросом.

– Уже нет, – отвечает она. – Рисование не… Я не знаю даже, как объяснить… Оно не делало меня счастливой. Я просто искала свое место в жизни. А потом как-то прочитала, что нужно переставать делать вещи, которые на самом деле не имеют значения. Ну, я и подумала… Случившееся с тобой заставило меня переосмыслить мою жизнь. Мне нужно прекратить разводить бардак вокруг. Понимаешь? У тебя забрали два года, и я поняла, что нужно двигаться вперед.

– Конечно, – легко соглашаюсь я, хотя у меня кружится голова.

Лора снова берется за пищащий телефон. Ее жесты становятся более сдержанными, и это заставляет меня присмотреться к ней внимательнее и в конце концов спросить:

– Кто тебе пишет?

– Таб.

– Таб?

– Табита, знакомая Джонти. Прошлым летом она была среди наших гостей.

– Гостей вашей вечеринки?

– Ага. Она милая, тебе понравится. Она учитель.

– Где она живет?

– В Кенте. Ездит в Лондон на работу.

– Могу представить, сколько у вас было совместных гулянок по пятницам.

– Мы теперь по-другому проводим время.

– Например?

Я убеждаю себя, успокаиваю, что это нормально. Прошло два года, и конечно, у Лоры могли появиться новые друзья.

– Мы собираемся у нее в саду, – говорит Лора, – он огромный. Жизнь в пригороде имеет свои плюсы.

– Но вы выбрали Кэнери-Уорф.

– Да. Но когда-нибудь мы переедем и оттуда. Это же логично, разве нет? Все же так делают.

Я внимательно рассматриваю лицо подруги. У нее все те же прищуренные глаза, здоровый цвет лица, которому не нужны румяна. Но внутри она изменилась. Точно изменилась, раз говорит такие вещи.

Как-то мы сидела на ступеньках, ведущих в бар Gordon’s и пили красное вино. «Старейший бар Лондона», – сказала тогда Лора. И в тот вечер мы договорились, что никогда не уедем из этого города. Никогда не станем одними из тех несчастных, кто каждый ждет поезд в 07.04 вечера с Паддингтон. «С чего бы нам вообще уезжать от этого?» – риторически спросила я, показывая на бар и на шумный Лондон.

– Ну, я переезжать не собираюсь, – говорю я подруге.

Лора пожимает плечами, берет одну из коробок и передает ее Джонти, который исчезает с баржи. Ее телефон снова жужжит, и она набирает ответ.

– Мы должны сходить куда-нибудь вместе. – Я киваю в сторону телефона Лоры. – Я бы хотела с ней познакомиться.

Лора задумывается, а затем продолжает печатать.

– Она про тебя не знает, – наконец говорит она, не поднимая взгляда.

Понятно, думаю я. Вот почему ты так редко приходила. Я думала, что наша дружба просто замедлилась, но что потом все будет хорошо. Но теперь понятно.

Сглатывая подступивший к горлу ком. Алан говорил мне, что это естественно – когда люди двигаются дальше. Смотрю на Лору и стараюсь посмотреть на все с ее стороны. Я не могла быть ей другом, пока была в тюрьме. Поэтому она нашла другого. Кого-то еще, с кем можно переписываться дни напролет, как раньше со мной. Но ведь теперь я вернулась! Я закрываю глаза и поворачиваюсь к солнцу, стараясь насладиться его теплом и воздухом Лондона. Нужно ценить каждое мгновение.

– Что она преподает?

– Таб?

– Да.

– Право, – тихо отвечает Лора.

Подруга избегает смотреть на меня, ее брови нахмурены. Я ее смущаю. Они меня стыдиться.

Выхожу наружу, сажусь в тень за тремя коробками без пометок и размышляю. Получается, я в ответе за то, что моя подруга забросила искусство и присоединилась к крысиным бегам, и за то, что она нашла нового друга – замену мне. Смотрю на деревянный пол баржи, вдыхаю запах спичек, чая и дерева. Интересно, перестанет ли когда-нибудь моя ошибка влиять на все вокруг? Или же последствия всегда будут распространяться и, подобно капле грязной воды, отравлять все на многие километры вокруг?..

Я деактивировала аккаунт на «Фейсбуке» еще в самом в начале процесса – не хотела, чтобы в него лезли журналисты и ворошили мои фото и посты. Настройки конфиденциальности были слишком запутаны, поэтому я просто все отключила. В какой-то момент мне даже показалось, что отказ от соцсетей и был настоящим наказанием, но на самом деле это просто сопутствующий ущерб.

Теперь я восстановила страницу. Это оказалось довольно просто. Кажется, «Фейсбук» только и ждал, когда я вернусь, как верный сторожевой пес.

За два года я почти забыла, как им пользоваться. Похоже, были обновления и на самом сайте. Проверяю некоторые из разделов. «Семейное положение: замужем за Рубеном Олива», чье фото профиля по-прежнему похоже на серое привидение. Улыбаюсь – некоторые вещи не меняются.

Захожу на страницу Лоры. Фотографии ее работ и проектов, забавные картинки и селфи с Джонти сменились на что-то совсем банальное. На фото профиля она стоит одна, возможно, на чьей-то свадьбе. Точно, нахожу в ленте еще несколько фотографий с той свадьбы. В университете Лора всегда была одинока, но каждые выходные проводила с очередным парнем, который должен был «изменить ее жизнь.» А сейчас я смотрю на фотографию потрясающей женщины, рядом с которое стоит веселый и привлекательный мужчина.

Теперь в «Фейсбуке» не только посты моих друзей, но еще куча рекламы и репостов с чужих страниц. Мне попадается сообщение с анонсом вечеров, посвященных картам Таро, в одном из пабов недалеко от баржи Лоры, и я отмечаю ее. Вижу, что она в сети – рядом с ее именем горит маленький зеленый шарик, – но она не отвечает. А через несколько мгновений огонек гаснет.

Я уже собираюсь закрыть ноутбук, как замечаю, что мой собственный статус изменился. В одно мгновение он поменялся с «замужем за Рубеном Олива» на «замужем». Смущенная, я нажимаю на имя Рубена. Его страница на месте. Не понимаю, как работает этот новый «Фейсбук». Надо будет потом спросить у Рубена.

Закрываю ноутбук. Все слишком запутано, словно я пропустила три серии из середины приключенческого сериала. Только это не сериал, это моя жизнь.

Достаю из корзины для грязного белья свою белую футболку. У нее появился какой-то новый запах: влаги и затхлости, но тюремный запах все еще чувствуется. Глубоко вдыхаю его. И стараюсь игнорировать собственные мысли и ощущения. Не могу признать, что, кажется, мне чего-то не хватает.

– Я никому не рассказывал об этом, – говорит Уилф тихо.

Мы сидим за столиком. Брат возится банкой пива, мы только что заказали бургеры. Минни присоединится к нам позже.

– Может быть успею к десерту, – написала она Уилфу.

Так странно наконец-то с ней встретиться.

Ресторан очень странный. Здесь так шумно и весело. Меню привело меня в полный восторг. Точнее, тот факт, что я могу заказать все, что захочу, и Уилф помог мне выбрать. Мой телефон постоянно пищит – сообщение из «тюремного» чата. Уилфу, конечно, любопытно, он все пытается рассмотреть, что там. Так что я переворачиваю телефон экраном вниз.

– Нет… позволь мне посмотреть, – просит он.

В смущении протягиваю ему телефон. На экране висит уведомление о почти сорока сообщениях.

– Роуз, Фай, Йош и я, – приходится пояснять.

– Йош? – со смехом переспрашивает Уилф.

Люблю, когда он смеется. Брат смотрит на меня большими выпученными глазами. Они всегда такими были, я так его и называла: Пучеглаз. Он смеялся и называл меня Джо-Джо.

Уилф все еще смотрит на меня, и я спрашиваю:

– Хочешь узнать, что за преступления они совершили, да?

На его лице смущенная улыбка.

– Да.

Я показываю ему группу. Фай жалуется на консультантов по подбору персонала, которым нужны какие-то документы, которых у нее нет. Йош советует ее уточнить у офицера по надзору. Я вижу, как Уилф пытается скрыть свое удивление, что я теперь часть этого мира.

Пожимаю плечами.

– Они были добры ко мне.

– Понятно.

– Особо тяжкие, так что приготовься.

– Я понимаю, – говорит Уилф. – Меня заставляли снимать обувь, чтобы убедиться, что я не пытаюсь пронести что-то запрещенное. – Так что они сделали?

– Фай убила своего парня. В аварии. Единственное в ее жизни нарушение. В ее крови нашли алкоголь, чуть больше разрешенного. Он умер, она села за неосторожное вождение на два года.

– Два года, Господи Иисусе!

Не ожидала, что он будет так удивлен.

– Но в чем смысл?

– Понятно, что подобное в ее жизни не повториться. Вне зависимости от того, отправилась бы она в тюрьму или нет.

– Так сколько она выпила?

– Два стакана. Но она худенькая и… – Я задумываюсь, стоит ли продолжать, но все же говорю: – И она просто не очень хорошо водит. Это основная причина. В тот день шел дождь. Она не справилась с управлением. И случилось непоправимое.

– Вот черт, – снова повторил Уилф.

Он ждет историй про остальных, я понимаю это и не обижаюсь. Это нормально, всем любопытно. Они могут спрашивать, как прошел твой день, каковы планы на выходные, но как только узнают, что ты был в тюрьме, хотят подробностей. Вся жизнь сводится к преступлению. И из нас четверых я совершила самое жестокое.

– Роуз ударила какую-то женщину бутылкой по голове. Йош – она японка – украла деньги из банка, со своей работы. Ее мужа сократили, она подключилась к их системе…

Уилф удивленно моргает. На нем зеленая футболка, которая подчеркивает его карие глаза. А когда он тянется за пивом, я замечаю легкий загар на его руках.

Экран телефона снова загорается. Йош прислала кучу смайликов. Они мои новые друзья. И они больше похожи на меня теперешнюю, нежели Лора и Джонти.

Мы молчим. Официант приносит бургеры. Я снова думаю об Имране, как это часто бывает. Интересно, что он делает. Я помню про сиделок, про потерю памяти и про изменения личности. Я не должна сейчас быть здесь, не должна хорошо проводить время. Поднимаю бокал и, прежде чем сделать глоток, мысленно произношу тост за Имрана. «Прости меня».

Прошло несколько минут, прежде чем Уилф заговорил.

– Когда я учился в университете, – начинает он очень тихо, промакая салфеткой капельки воды, которые стекли с его бутылки пива, – у меня была девушка.

Один год мы учились вместе: его завершающий год в Кембридже совпадал с моим первым курсом в Оксфорде. До этого я ездила к нему раз пять или шесть. Мама с папой хотели, чтобы я привыкала к «такой атмосфере». Но я и сама была рада повидаться.

Встречаюсь взглядом с Уилфом и замечаю в его глазах ностальгию.

Последний раз я приезжала на Рождество, как раз перед тем, как он изменился, занялся бизнесом, продавая друзьям какую-то ерунду. Но и учебу он не забросил: домашние работы давались ему легко. Перед самыми выпускными экзаменами он пробежал лондонский марафон. Тогда же он начал насмехаться надо мной. Говорить, что я пассивна и пускаю жизнь на самотек, вместо того чтобы цепляться за любую возможность.

Но я ничего не знала о его девушках. Ни об одной из них. Они выскальзывали из его комнаты, прежде, чем я туда заходила. Я часто задавалась вопросом, почему. Могу вспомнить только одни продолжительные, если можно так сказать, отношения. Две недели он встречался с любительницей ролевых игр, эльфов и всего такого. Она оказалась сексуально одержимой, и Уилф ужасно рассмешил меня историями про нее во время рождественского ужина.

– Да? – удивленно спрашиваю я. Вообще-то я не особо много знаю о его жизни времен Кембриджа.

– Да. Ее звали Бет.

Его лицо становится мрачным, как только он произносит ее имя. Он поджимает губы, и в уголках рта образуются ямочки.

– И что произошло?

Он глубоко втягивает воздух, а затем выдыхает через нос, как курильщик.

– Она умерла, – говорит он. – Она умерла.

– Что? Когда?

– Мы были вместе два месяца. Глупость, конечно. Я же ей никто, не вдовец, ничего такого… Но наши отношения не были… интрижкой. Я любил ее.

– Мы даже не подозревали…

Интересно, страдал ли он так же, как и я: от одиночества, от чувства вины и от ощущения пустоты? По-другому, но так же.

– Я был… Не знаю. Не чувствовал, что имею на это право… – Уилф продолжает рассказывать: – Я был рядом с ней. Она умерла от синдрома внезапной смерти у взрослых, во сне. Когда я проснулся, то все еще обнимал ее. Ее тело. – Он делает глоток пива.

Я быстро киваю, мои глаза мокрые. Бедный брат. Он был совсем один в университете, едва успел повзрослеть. Неудивительно, что он изменился так сильно и так быстро.

Мы встретились глазами.

– Я не считал, что имею право оплакивать ее. Так что вместо этого я составлял списки. И я безумно ревновал, когда ты начала встречаться с Рубеном. И завидовал, что у тебя есть друзья. С людьми отношения у меня не складывались, а единственный человек, который любил меня, умер.

Дело было не только в том, что мы оба страдали. Было еще горе, которое мы оба пережили, только я стала его причиной, а он – жертвой. Но было и еще кое-что: его слова, что он не имел права. На протяжении всего судебного разбирательства и всего времени, проведенного в тюрьме, я не чувствовала, что Сэдик действительно представлял опасность. Случившееся было моей виной. Виноваты были моя слишком бурная реакция, моя нерешительность и нежелание проверить, кто шел за мной. Необоснованное применение силы. Я не была жертвой. Но могла ею стать… Жизнь слишком запутанная.

– Это было твоим правом, – сказала я, взяв брата за руку, и никакие охранники больше не могли нас остановить.

Он благодарно сжимает мою ладонь.

– Но тогда мне так не казалось. Я знал ее меньше шестидесяти дней. Мы встретились на вечеринке, потом начали встречаться, но никому об этом не рассказали. Впервые мы встретились в конце зимы. Сразу после твоего приезда. Умерла она после Пасхи. Помнишь? Я тогда не приехал на каникулы.

Я киваю.

Мы все гадали, чем же был так занят наш второкурсник. Сам он сказал, что устроился на работу в бар. Но летом приехал домой, как обычно, как будто и никуда не уезжал.

– Она умерла в Светлый понедельник.

– Мне так жаль, что тебе пришлось все это пережить.

Я ловлю его взгляд, и он с благодарностью кивает.

– Кстати, ты можешь купить здесь пакет органической картошки, – внезапно говорит Уилф, указывая на рекламу на в меню.

– Нет, спасибо. – Не могу сдержать улыбку.

Уилф улыбается в ответ.

– Я хотел рассказать тебе, но вместо этого… Не знаю… Начал цепляться к тебе.

– Мы завидовали друг другу.

– Я точно тебе завидовал. Казалось, у тебя есть все.

– Что? Это ты получал все первым! Кембридж, недвижимость, работа…

Он молча смотрит на меня, и тут я вижу себя его глазами. Что у меня есть? Рубен и друзья. Вместо денег и образования. Выбор прост. Я никогда не думала о своей жизни с такой стороны.

– Боже… – говорю я. – Я и не думала, понятия не имела… И мне так жаль…

– Та история меня подкосила, – признает Уилф. – Минни первая женщина с тех пор…

– Серьезно первая?

– Не в том смысле. Конечно, девушки были, но они никогда не задерживались надолго. Я думал… Не знаю… Думал, что любая из них может умереть, если останется со мной. В голове засела дурацкая мысль, что я был в чем-то виноват, стал причиной. Конечно, я знал, что это неправда, но избавиться от нее не получалось.

Я энергично киваю. Прекрасно понимаю, о чем он говорит.

Ложные мысли так легко проходят непойманными через контроль мозга и превращаются в правду.

«Даже учитывая ваше преступление, вы не думаете, что уж слишком жестоко наказываете себя и слишком строго судите?» – как-то спросил меня Алан. Я призналась ему, что никогда не училась достаточно старательно, что всегда тянула время, не нашла сил на карьеру – мне казалось, что мое преступление стало логичным итогом. Я удивилась его вопросу. Жестоко? Нет. Суд в Олд Бэйли приговорил меня к двум годам в тюрьме. Что может быть строже?

«Но Джоанна, зачем же казнить себя еще больше? Кому от этого лучше?»

Я ответила просто:

«Искупление вины».

Алан пожал плечами, как бы говоря: «Кого это волнует…»

И сейчас я мысленно возвращаюсь к тому разговору. Странно осознавать, что ты могла ошибаться относительно всей своей жизни.

– Ты виделась с мамой и папой? – спросил Уилф, подцепив луковое колечко.

Я покачала головой. Он только криво улыбнулся в ответ.

Брат не знал, что каждую неделю мама и папа навещали меня. Но по отдельности. Даже хорошо, что они не приезжали вместе. Так всем было спокойнее Через несколько месяцев папа мягко взял меня за руки, хотя это было запрещено. «Знаешь, Джо, это все ерунда», – сказал он. Я кивнула, и глаза наполнились слезами. Мне хотелось, чтобы этот момент длился вечно и мне не нужно было бы возвращаться в камеру и сидеть там в одиночестве до следующего посетителя. «Для нас это не имеет значения». Из всех их слов эти были больше всего похожи на извинения.

Но это в прошлом. Сейчас я полноценный человек вне зависимости от того, есть ли у меня степень, гордятся ли мной мои родители, любит ли меня брат. Сейчас я отвечаю за себя сама.

Уилф кивает, снова берет бокал и делает глоток. Потом ставит его на место и накрывает мои руки своими. Его ладони холодные и мокрые из-за конденсата.

– Я рад, что ты первая, кто познакомиться с Минни, – говорит он.

– Я тоже. Я тоже.

Глава 37

Молчание

Я пишу окончание финальной сцены и делаю перерыв на кофе. Забавно, несмотря на все, мой разум становится умиротворенным. У меня нет смартфона, я не пользуюсь «Инстаграмом», никаких постов в «Фейсбуке». Конечно, люди знают, где я нахожусь – я не прячусь. Просто… отдалилась.

Откидываюсь на спинку стула и смотрю на последнюю строку. Меняю одно слово и снова откидываюсь. Вот оно.

Готово. Сто тысяч слов. Никогда бы не подумала, что способна на это. Но я писала по тысяче слов в день, каждый день после работы. Не обращая внимания ни на время, ни на планы, которых было немного. Это было нелегко, но я не сдавалась. Просто собирала историю кирпичик за кирпичиком.

Когда мне было восемь, я написала книгу под названием «В глубине души Денниса». Уилф был редактором. Мы распечатали десять копий на новом домашнем лазерном принтере и продавали ее в школе по пять пенсов за экземпляр. Интересно, помнит ли про это брат?

Повинуясь импульсу, захожу на «Фейсбук» с компьютера и ввожу в поиск имя брата. Уилфред. Он ненавидит полную форму.

Он поменял фотографию профиля: крупный нос, очки-авиаторы и отражение его руки в стеклах. Селфи. На всех других фото он всегда один: на вершине горы, во время марафона, на лодке в открытом море. Это всегда селфи.

Девушки у него не появилось, но я и не ожидала. Слишком уж он скрытный и отстраненный. Вот и нечего смотреть. Я закрываю страницу и внезапно чувствую себя одинокой в этой спальне. Как будто я только что заглянула в свою прошлую жизнь.

Роман в безопасности хранится на моем ноутбуке. Я еще раз перечитаю его и тогда отправлю. У меня есть список агентов, прилепленный к стене. Я снимаю его и забираю с собой.

Небольшой чемодан уже упакован, ноутбук я положила в первую очередь. Забавно, но я благодарна за эти два года свободы. Это была абсолютно чистая, неомраченная свобода, когда было можно делать абсолютно все, что хочется. Я писала книгу. Смотрела все, что хотела. Работала там, где хотела – часто выбирала передвижные библиотеки. Мне нравилось сидеть в окружении книг, вдыхать их запах. Автобус мягко покачивался, когда заходило слишком много читателей. Возможно, я не готова провести так всю свою жизнь. Но в тот момент все было прекрасно.

А сейчас время пришло.

Прежде чем выйти, достаю коробку с обувью. Я разрешила себе только одну коробку.

Роюсь в ней, вытаскивая предметы один за другим, будто это мои реликвии. Хотя так оно и есть: в этой коробке свидетельства моей прежней жизни. Они сохранились и даже не покрылись пылью, а сейчас я держу их в руках. Свадебный браслет. Список, который я записала в день переезда сюда: все пункты нашей с Рубеном любви, что я смогла вспомнить. Всего лишь двадцать пунктов или около того. На большее после аварии я была неспособна. Записала хоть что-то, прежде чем они совсем исчезли из моей памяти. Сейчас я перечитываю его, и по телу разливается приятное тепло, как после чашки горячего шоколада с бренди на Рождество.

Закрываю глаза, пытаясь почувствовать вкус времени «До». Той беззаботной жизни с прекрасным человеком. Тогда я ее такой не считала, но сейчас все видится по-другому.

В коробке были и другие вещи. Вырезка из газеты о протесте против закрытия библиотеки – Рубен стоит в центре снимка и держит плакат «Знание – сила». Я любила его за участие в той акции. Это означало, что мою работу он воспринимал так же, как и другие, более важные, политические вопросы. Но это также и выбивало меня из колеи. Я сама стоять с плакатом не хотела. Обычно он оставлял меня в покое, но в тот день никак не могу понять, почему стояние на холоде с плакатом в руках не было моим приоритетом. На этом снимке прекрасно видна воинственная сторона его характера, которую я любила. А еще я любила его недостатки. Я принимала его цельным, как мать принимает и любит своих детей.

Но многого в коробке и не было: его взглядов через всю комнату и фривольных сообщений, которые шокировали и возбуждали меня. И того, как он организовывал свою жизнь со мной, терпя весь хаос.

Моя квартира расположена на чердаке. Я открываю окно в крыше и смотрю на город сверху, вдыхая летний воздух. Последние несколько недель стояла жара, в комнате было душно и не хватало воздуха. Мне нравится смотреть на крыши Бирмингема. В Лондоне, с нашей квартирой на цокольном этаже, такого роскошного вида, конечно, не было. Рубен бы возненавидел жизнь здесь и те мелочи, что мне нравятся. Отдельные баки для вторичного мусора и ухоженная подъездная дорожка. Соседка, которая иногда приглашает меня на барбекю, даже зная, что я отшельник. Веревки для белья, натянутые прямо во дворе. Рубен был бы потрясен банальностью этого пригорода, живущего тихой жизнью вдали от огней города и круглосуточных магазинов. Я слегка улыбаюсь, думая об этом.

Смотрю в темнеющее небо и гадаю, живет ли он все в том же районе? Может, нашел новую квартиру, также расположенную в шаговой доступности от сотни пабов, тысяч выставок и реки. Нашей реки. Нет, не стоит о нем думать.

Достаю из коробки пачку бумаг. Кстати, травмированная рука болит сегодня немного меньше.

Имя моего адвоката – Уэстон Майклс – написано на обороте письма. Развод был безболезненным, как я и предполагала. Не то чтобы я действительно раньше думала о разводе с Рубеном. Он проявил свою рациональную, бесстрастную сторону. Был спокойным и последовательным.

«Прилагаю окончательное решение суда, уже вступившее в силу», – гласит письмо. Никаких лишних слов, «мне приятно сообщить» и всего такого. Это мне нравится в этом адвокате: он прекрасно знает, что ничего приятного не было.

Вытаскиваю один из листков: постановление суда с кроваво-красной печатью. Вожу пальцем по именам. Джоанна Олива, заявитель. Рубен Олива, ответчик.

Я могу сменить фамилию, если встречу кого-нибудь другого. Пытаюсь представить этого человека – он должен быть противоположностью Рубену. Каким бы он был? Он бы не ходил на выборы, не читал бы книг. Ему бы нравились простые вещи, вроде двухнедельного отпуска в Испании каждый август. Его бы не волновало, как обходятся со скотом – сырьем для дешевой говядины для «Макдональдса». Он был бы солнечным и теплым. Ему бы нравился секс субботним утром и футбольные матчи. Может быть, он играл бы в казино, или скачивал фильмы, или делал что-то еще, почти незаконное. Содрогаюсь при мысли об этом. Такой человек не для меня.

Интересно, получил ли Рубен точно такую же бумагу? Он ничего не говорил. Вообще ни слова после того, как я сказала, что хочу развода. Классический Рубен, с чувством собственного достоинства.

Вожу по его имени, оно прекрасно – Рубен Олива. Оно пляшет на кончике языка. Я была так счастлива стать его женой.

Не могу удержаться и гадаю, чем он может сейчас заниматься.

Хуже всего, когда я начинаю придумывать, как бы оно все сложилось, узнай он правду. Если бы он мог принять произошедшее. Защищать меня. Простить меня.

Нет. Есть много причин, почему я люблю его. И из-за них же я не могу ему ничего рассказать.

Любила.

Люблю.

Мне снится Рубен. В середине ночи я просыпаюсь и выхожу в сад: смотрю на небо, звезды и луну. Здесь они невероятно яркие. Этот момент в теплом ночном саду мог бы стать очень приятным, но я ужасно устала и все никак не могу восстановить сбившееся дыхание. Тело действует гораздо медленнее, нежели это было раньше. По утрам требуется очень много времени, чтобы проснуться.

Интересно, что он делает? Как он? Думает ли он обо мне? Может, даже прямо сейчас. Возможно, он читает что-то серьезное, значительное, правильное. Или смотрит новости, мучаясь от жары. А может, играет на пианино. Или просматривает соцсети политиков. Наверняка что-то такое. Что-то хорошее.

Глава 38

Признание

Лора и Джонти устроили вечеринку на барже. Прощальную, как она написала в сообщении. Еще с улицы мы с Рубеном заметили, что борта подсвечены гирляндами, коробки исчезли, разномастные предметы с крыши – тоже. Теперь это просто раковина, оболочка. А как только мы поднимаемся на борт, я осознаю, что баржа потеряла даже свой запах. Мы с Рубеном на минуту медлим, стоя под последними лучами солнца. Он наливает себе в пластиковый стакан красного вина, а затем вопросительно смотрит на меня.

Я киваю. Он наливает вино, и я делаю глоток. Оказывается, мне нравится вкус густого красного вина. Раньше я такое не любила.

К нам приближается Лора. Все еще не могу привыкнуть к ее новой одежде. Сейчас наряд почти офисный: укороченные брюки с узором и черный топ с имитацией жилета. Распущенные волосы выпрямлены.

– Твой второй выход в свет, – говорит Лора. – Как ощущение?

Осознаю, что Рубен даже не поинтересовался, как я себя ощущаю. Бросаю на него смущенный взгляд, словно стесняясь таких вопросов.

– Странно, – отвечаю Лоре.

Она не смеется, а вот Рубен фыркает. Лора оглядывает меня оценивающе, наклонив голову к плечу.

Время весенней жары продолжается, воздух теплый и липкий. Рубен пьет вино, щурясь в последних лучах закатного солнца. Раньше мне нравилось смотреть на его рыжие ресницы. Я рассматривала их, пока он спал, и все время боялась, что он проснется и решит, что его жена психопатка.

– Она пытается наверстать упущенное, а ты? – спрашивает Рубен.

Я киваю. Он рассказал мне обо всем, что я пропустила. Референдум, три авиакатастрофы, двое выборов в местные советы, голосование за авиаудары по Сирии, два альбома Бейонсе. Рубен постарался рассказать мне обо всем, но это было похоже на краткий пересказ фильма. А сам сеанс я пропустила.

– Так что изменилось? – смеется Лора. – Мне интересна точка зрения пришельца.

Но шутка несмешная, и про себя я думаю, что не была бы таким пришельцем, если бы подруга навещала меня чаще.

Джонти принес меня еще вина.

– Ничего и все сразу, – честно говорю я.

Рубен молча отходит от нас на несколько шагов, смотрит за борт, на что-то в канале. Я же смотрю в небо – на бледную луну и первые звезды.

Взгляд Лоры следит за Рубеном, потом замирает на чокере у меня на шее и на помаде терракотового цвета.

– Чокеры же снова в моде? – спрашиваю я подругу, стараясь, чтоб вопрос прозвучал непринужденно.

Лора смеется.

– Да, снова.

К нам присоединяется один из друзей Джонти. У него борода и брекеты.

– Грустно, что вы продаете баржу.

– Работа в корпорации обязывает, – отвечает Джонти.

– Думаю, мне нужно найти работу, – говорю я Лоре.

Нахмурившись, она уводит меня в сторону, и мы устраиваемся на борту мягко покачивающейся баржи. Эта баржа такая же, как я – неуправляемая.

– Какой у тебя план? – спрашивает подруга.

– Ну, все кадровики хотят рекомендаций. И, черт возьми, у меня же судимость. И пока я на условно-досрочном…

Все это звучит катастрофически, хотя я уже почти привыкла. Но пришлось работать с консультантом, чтобы принять это.

– Разве тебе не должны помочь?

– Да, мой офицер по над…

– Да ради бога!

Ее тон меня задевает. И то, что она перебила меня на середине фразы. Она не хочет ничего об этом говорить. Я будто безумица, которая во время вечеринки настаивает на обсуждение смертной казни или секса.

– Наверное, я хочу стать консультантом. – Сдерживаюсь и спокойно продолжаю разговор: – Я думаю, у меня получится, хотя кто знает.

Говорю это тихо, чтобы не услышали Рубен, Джонти и незнакомец, стоящие в паре метров от нас. Лора – первый человек, с кем я поделилась своими планами. Ну, кроме моего собственного консультанта. Я передергиваю плечами, смотрю на нос баржи и на канал.

Лора улыбается, придвигается ко мне ближе, толкая меня коленом.

– Уверена, ты станешь отличным консультантом. Ты ладишь с людьми, сопереживаешь. Но при этом не такая сумасшедшая, чтобы тебя невозможно было понять, как это случается со мной.

– Ты все еще занимаешься своими хипповскими штучками, несмотря на деловой костюм?

– Конечно. Я делала расклад в ночь перед твоим судом, хотя и не говорила тебе об этом. – Она убирает волосы за уши.

И теперь я вижу, что она не изменилась, просто… Повзрослела. Как и мы все. Нравится мне это или нет.

– Карты сказали, что тебя предадут, – продолжает Лора. – Выпала десятка мечей.

– Предадут… Ну, может, государство и предало меня.

– Может быть…

Мне кажется, что она что-то недоговаривает. Я хочу надавить на нее, но не делаю этого, слишком уж боюсь ответа.

– Абсолютно все перемешалось, – говорю я. – Каждую ночь, пока я была в тюрьме, я считала дни. Но сейчас это ощущается… в общем, не отпускает. Я была преступницей, сейчас я – бывшая преступница. Я свободна, но… нет.

– Ты и правда свободна, – отвечает Лора сочувствующе.

– Только не от своего прошлого. Судимость. Даже не знаю, с чего начать, чтобы стало понятно… Как только ты покидаешь общество, то словно теряешь курс. Я не могу пойти в любое кадровое агентство, их не интересуют такие как я. Я совершила одно из самых жестоких преступлений. У каждого преступника есть оправдание. И любой может сказать, что он невиновен. – Я замолкаю. Хочется добавить, глядя ей в глаза: «Даже тебе я неинтересна».

– Но ты не преступник.

Лора такая милая. Я не могу обидеть ее своими обвинениями. Так что только пожимаю плечами.

– Но меня осудили.

– Да, но…

Поднимаю руку, и она замолкает. Я много работала над тем, чтобы принять свое преступление. Мое раскаяние стало частью меня.

– Все это тяжело, – продолжаю я через несколько минут. Солнце село, и снаружи баржа освещается только гирляндами. – Сейчас все не так, как я ожидала. И я не могу игнорировать это. Все изменилось, я сама изменилась. Мне нужно начинать жизнь сначала.

– Почему? – Лора кажется обеспокоенной.

– Мне тридцать два. Я хочу ребенка. Но нам с Рубеном нужно снова привыкнуть друг к другу, к совместной жизни.

– Просто скажи ему, – она понижает голос. – Он должен знать об этом.

– Сложно… У меня нет никакого права жаловаться, я совершила преступление, но это все так запутано. У меня как будто украли время, и сейчас я чувствую, что нужно попытаться нагнать жизнь, которая так сильно изменилась. Мне уже тридцать два, и если мы подождем еще один год…

– Зато после этого испытания, ты будешь гораздо лучшей матерью, – говорит Лора.

Оборачиваюсь и смотрю на подругу. Пот капельками собирается над ее верхней губой.

– Ты так думаешь?

– Да, искренне. У тебя есть план. Ты изменилась. Ты будешь хорошей мамой, – продолжает она. – Ты даже кажешься другой. Более цельной и менее неуверенной.

– Я не была неуверенной.

– Ну не знаю, застенчивой. Ты всегда извинялась. Сейчас ты держишься прямо и решительно, как и нужно.

– Прошу прощения, – говорит мужчина с брекетами. Он отвернулся от Рубена и Джонти и смотрит на нас сверху вниз, упираясь руками в бедра. – А я знаю, кто вы. – Он с любопытством смотрит на меня, видимо, что-то вспомнил.

Я чувствую, как горят мои щеки, как будто кто-то прижал к ним прихватки для горячего, которые Уилф использовал, когда мы все вмести пекли печенье. Я скакала по кухне с радостными воплями, пока мама с папой пытались нас утихомирить.

– Вы о чем? – уточняет Лора.

– Я знаю, кто вы, и я не возражаю против того, чтобы вы были здесь, но мне неловко… – Он замолкает, в задумчивости глядя на пейзаж позади нас.

Мы с Лорой встаем. Рубен и Джонти явно смущены.

– Мне неловко слушать, как вы обсуждаете то, что она сделала, – поясняет мужчина, наконец фокусируя на мне взгляд. – Народ вроде как пришел, чтобы расслабиться.

– Вам неловко слушать наш частный разговор о жизни? – переспрашивает Лора.

– Да ладно, – бормочу я. – Мне и правда лучше уйти.

– Знаешь, приятель, – говорит Джонти, и его спокойное, счастливое, мягкое лицо становится пепельного цвета, брови хмурятся. – Кажется, тебе пора собрать в кулак все свои дискомфортные ощущения от страданий моего очень хорошего друга и свалить вместе с ними с моей баржи.

Рубен смотрит в телефон, делая вид, что ничего не происходит.

Джонти выпроваживает мужчину. Лора берет меня за руку, ее ладонь теплая и влажная, и говорит:

– Мне так жаль, Джо. Я понятия не имела, что он… Я не ожидала, что он будет таким грубым и осуждающим.

Мое лицо пылает. «Но ведь и ты тоже осуждаешь, только не говоришь», – думаю я.

– Мы всегда готовы тебя поддержать, – продолжает Лора.

Рубен все еще стоит с телефоном в руках, и мы обе смотрим на него. Джонти разобрался с грубияном, Лора утешила меня. А что сделал Рубен? Он отвернулся, когда я обсуждала тюрьму, и стоял молча, пока меня обвиняли. Как он мог промолчать?

Я смотрю на него, но он на меня нет. Читает в телефоне новости про какую-то войну и трагедию. Но что он думает о событиях в своей собственной жизни? Обо мне?

Вскоре после случившегося мы уходим с вечеринки. Этот вечер уже нельзя исправить. Освещенная баржа остается позади нас, пока мы идем по дорожке вдоль канала. Рубен берет меня за руку. А мне кажется, что рядом с нами идет сотня Джоанн. Джоанна, которая ранила Имрана и вызвала спасателей. Джоанна, которая снова пришла к каналу в тот день, когда ее отправили в тюрьму. Сейчас мы у другого канала, но это неважно. Я глубоко вдыхаю этот воздух. Лондон пахнет так же, как и всегда ранним летом: запах мускусный и насыщенный. И я снова могу его по-настоящему почувствовать, как будто после особенно длинного отпуска.

Делаю еще один глубокий вдох и решаюсь заговорить с Рубеном. Бесстрастно, прямо, по-взрослому, как мне советовали.

– Ты не защитил меня, – говорю я тихо.

Рука Рубена все еще держит мою.

– Что?

– От того мужчины, который сказал, что я заставляю его чувствовать дискомфорт.

– Нет, не защитил.

– Но почему?

– Джонти защитил тебя.

– Это правда.

Даже когда мы идем друг за другом, потому что дорожка сужается, Рубен все еще держит меня за руку. Так странно чувствовать его ладонь, как будто мы цепляемся за бесполезный спасательный круг.

Он ничего не говорит, пока дорожка снова не расширяется. Воздух густой и теплый. Мою кожу покрывает тонкий слой пота. В тюрьмах качество воздуха всегда контролируется. Я не потела месяцами. И сейчас эти ощущения на удивление приятные, как будто кожу мягко покалывают тонкие холодные иголки.

– Но почему ты промолчал? – продолжаю допытываться я.

Рубен отпускает мою руку, и мы снова идем отдельно. Я в мельчайших подробностях воображала этот вечер – как буду гулять вместе с мужем. Я два года считала дни до этого момента. Но реальность далека от совершенства. Мир ощущается таким большим, а мне кажется, что я совершенно одинока и понятия не имею, что делать дальше.

– Я…

Глаза Рубена сужаются, а тело будто распрямляется.

– Я был смущен, – говорит он честно. – Не знал, как с этим справится.

– И ты… ничего не сделал.

– Нет.

– Почему нет?

– Что все это значит – эти пристальные взгляды? – Рубен переходит в оборону. – Я потерял тебя на два года. Ты не представляешь, сколько идиотских сериалов в пересмотрел за последние семьсот ночей. Ты знаешь что-то об этом? Зачем все анализировать? Зачем все портить? – Он снова берет меня за руку и слегка ее сжимает.

– Но ты же либерал. – Слова звучат как обвинение. Будто я всегда обижалась на его либерализм, что неправда. – Ты же за восстановление в правах, за то, что человек невиновен, пока не докажут обратного. И за право на ошибку.

– Да, – подтверждает Рубен.

– Но ты вовсе не либерален, когда что-то происходит на твоем собственном пороге. Когда что-то происходит со мной на твоем пороге.

От возмущения он приоткрывает рот, но больше не произносит ни слова. Разговор окончен, лязгнув, как тюремная дверь в ночи.

Сейчас самое время. Мы оба знаем это. Вся наша интимная близость больше чем два года заключалась в общении через стол. Прикосновения были запрещены, только взгляды. Я мылась в общем душе с другими женщинами, спала под неусыпным взором охраны, но сейчас я здесь, со своим мужем, в самом обычном и интимном пространстве: нашей темной спальне. Он снимает футболку, и я вижу тело, которое не видела годами.

Он смотрит на меня серьезно, с призывом. Подходит и убирает с моего лица волосы. Я дрожу от этого прикосновения, такого чувственного и печального. Этим вечером с нами была тысяча Джоанн, а сейчас меня касается тысяча Рубенов. Рубен, который сидит на ступеньках вместе со мной на вечеринке в Оксфорде почти десять лет назад. Рубен, который сделал мне предложение, который женился на мне и оставался со мной все время заключения.

– Пункт три тысячи какой-то, полагаю, – мягко говорит он, и его дыхание щекочет мой нос.

– Мы разве продолжаем? Столько пропустили…

– Я продолжаю. Даже список составил, – говорит Рубен, указывая куда-то себе за спину. Я не сомневаюсь, что список и правда есть, он бы не стал мне врать.

– Можно его увидеть?

– Позже, – отвечает он со значением в голосе.

И мы целуемся, а потом он входит в меня на нашей кровати так же, как это происходило раньше.

А после того, как он кончает, говорит:

– Прости.

Сначала я решила, что ослышалась. Но нет…

Лежа рядом, лицом ко мне и касаясь моего бедра, он не продолжает эту тему, я тоже молчу.

Он встает и выключает лампу. Мы всегда ложились спать сразу после секса.

Но сейчас я смотрю на его тело, такое странное в свете уличного фонаря. Кажется, что он тянет время, желая что-то сказать мне, но сдерживается. Я сажусь и смотрю на него внимательнее. На какой-то момент по лицу мужа проскальзывает странное выражение – я бы сказала, агония, – но через мгновение оно исчезает.

Он уходит в душ, а я прислушиваюсь к звуку бегущей воды. Он смывает меня с себя.

Впервые я пришла на выступление Рубена в джаз-клубе. На нем костюм и кеды. И, кажется, тут все его знают. Но никто не знает меня. Даже интересно, рассказывал ли он вообще что-то обо мне.

Мы спустились по нескольким деревянным ступенькам в подвал, где с потолка низко свисают светильники пурпурного оттенка, пахнет выдохшимся алкоголем и потом. Я скучаю по запаху сигарет. Не только потому, что раньше курить можно было где угодно, но и потому, что курила в тюрьме. Там все курили во дворике, где сушилась и полоскалась на ветру наша одежда, поэтому вся она пропахла табаком. Теперь это один из многих запахов, создающих для меня ощущение дома.

Стиль игры Рубена полностью изменился, стал более театральным. Он выгибается назад, а затем почти полностью падает на клавиши, с низко согнутой головой.

Я смотрю на него и пытаюсь понять, кто же он… За последние два года мы проводили вместе по шесть часов в неделю, сидя за общими столами с другими заключенными и посетителями. Стулья в комнате для свиданий были жесткие, металлические. Мы часто болтали о том, о сем, хотя он никогда не был особо разговорчивым и вдобавок не мог дотронуться до меня. Поэтому мы говорили о глупостях, о вещах, которые никого из нас не волновали. О погоде, о том, как я наконец училась готовить. У нас не получались искренние разговоры, как раньше. Он слишком стеснялся. Мы просто не могли обеспечить близость, нужную нашим отношениям. Больше не было наших вечеров, совместного просмотра телевизора, обсуждений прошедшего дня. В тюрьме наши отношения были все время на виду, как и я сама, и я не знала, выживут они или нет.

Я смотрю на Рубена на сцене, а думаю об Имране. Сможет ли он когда-нибудь тоже сходить в бар и послушать джаз? Жить в этом мире и наслаждаться им. Я часто о нем думаю. После его первого письма я писала снова и снова, но он никогда не отвечал.

Рубен подсаживается ко мне за столик после своего выступления. Машет кому-то по пути через зал. Его легко заметить – он такой высокий, – но теперь он и двигается по-другому, как какая-то знаменитость.

На уровне груди он держит стакан с чем-то темным. Он неловко наклоняется ко мне, и я понимаю, что он пьян. Раньше он никогда не напивался, выпивал за вечер бутылку красного вина, которая на него не особенно влияла.

– Дело в том, что я не знаю, – говорит он заплетающимся языком и не глядя на меня. – Я даже не знаю, зачем ты здесь.

– Хотела увидеть, как ты играешь. Я нервничаю и все время вращаю вокруг запястья свой свадебный браслет.

В тюрьме я не могла его носить. Либо кольцо без камня, либо ничего, как мне сказали. Браслет два года оставался в камере хранения и вернулся ко мне таким же блестящим, каким туда попал. Там было не от чего тускнеть – там нет жизни.

– Да неужели? – спрашивает Рубен с тонкой усмешкой. В его тоне было что-то опасное, издевательское.

– Правда, – говорю я, глядя на него.

Наконец он встречается со мной взглядом. Его глаза почернели.

– Я не знаю, почему ты вообще хочешь оставаться вместе со мной.

Сначала я думаю, что он намекает на постоянные уведомления о сообщениях, которые я получаю в «Ватсапе». Он всегда морщится при этом, и я в конечном итоге чувствую себя непослушным ребенком, который может вдоволь пользоваться телефоном, только запершись в туалете.

– Ты о чем?

– Я не знаю, почему ты вообще остаешься вместе со мной, – говорит он в этот раз громче, прямо мне в ухо.

Когда я отдергиваю голову, то вижу слезы в его глазах.

– Я должен пропагандировать правильные вещи, но разве я сам поступаю правильно?

– Я не знаю… Я не понимаю, о чем ты.

Он наклоняется ко мне так близко, наши лица оказываются на одном уровне. Его дыхание пахнет сладким алкоголем, так же, как и у Сэдика в тот проклятый вечер. Я резко откидываюсь назад.

– Все это моя вина, – говорит Рубен. – Вот поэтому я убрал упоминание о наших взаимоотношениях с «Фейсбука».

– Что? Что это?!

– Твое заключение.

– Нет, ты не прав. – Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но он мягко тянет меня за запястье.

– Я все рассказал судебному адвокату.

И эти слова меняют все.

– Что именно ты сказал?

– Когда он спрашивал меня о твоих звонках. И как долго Имран лежал в луже. И я запутался, Джо, – сказал он тихо. – Так что я рассказал ему все. Про твою ложь.

Он говорил так тихо, что мне было его едва слышно.

На сцене новый музыкант исполняет грустную мелодию. Это женщина, и ее голос заполняет клуб.

– Как же так? Почему? – спрашиваю я.

Я смотрю на него, вспоминая то утро. Воздух в зале суда был прохладным, а в моих конечностях как будто завелись муравьи. Я помню, как Рубен отошел переговорить с адвокатом Дунканом. Оба они вернулись мрачные. А я думала, что это у меня был приступ паранойи. Вскоре после этого мне предложили сделку о признании вины, и я согласилась.

– Я признала себя виновной.

– Из-за меня.

– Что?

– Они предложили сделку о признании вины. Но Сара посоветовала заключить ее… из-за меня. Потому что я все усложнил. Я был твоим единственным свидетелем и не смог соврать твоему адвокату. Хотел, но не смог. Я был… Он спросил меня прямо, и я постарался соврать. Но это было очевидно. Он сказал, что меня подвергнут перекрестному допросу. А эксперты-медики будут настаивать, что гипоксия случилась из-за утопления. И я сказал правду. Сказал, что что ты соврала. Это был я, я отправил тебя в тюрьму.

Его голос обрывается на последнем слове, а он плачет, стоя рядом со мной. Мой муж. Мой предатель. Он держал меня за руку и втыкал нож в спину.

Я настолько шокированная, что не могу ничего сказать.

В первую ночь меня отправили в специальную камеру под постоянный контроль, чтобы предотвратить возможный суицид – настолько я выглядела потрясенной и одинокой. Флисовая подушка, в которую я плакала, сохла неестественно быстро. Все эти ночи, которые я тщательно отсчитывала. Каждый обыск. Каждый выборочный тест на наркотики, когда мне приходилось писать в горшок. Ожидание своей смены в столовой, потому что это позволяет заработать деньги на просмотр телевизора, но главное – заполняет время. Чувство полной и абсолютной паники в первую прогулку во дворе, когда я еще никого не знала. Два года я растягивала время до состояния тонкой проволоки, не знаю, за что цепляться. Теперь, когда я на свободе, моя жизнь оказалась разорванной в клочья.

И этого можно было избежать. Если бы адвокат не знал о моей лжи… Если бы Рубен не сказал ему. Мы могли бы пройти через суд, мне могло бы все сойти с рук.

Я смотрю на мужа, а он также странно смотрит на меня.

– Почему они не сказали стороне обвинения? – спрашиваю я.

– Им не надо было. Но они заставили тебя признаться. Они б не пустили лжеца в зал суда, ни одного из нас.

– Почему они не сказали мне?

Он пожимает плечами, не глядя на меня:

– А что бы это дало?

– Я не знаю.

– В общем, я хочу сказать, что стал причиной всему этому.

– Чему – всему? – мой голос чуть громче шепота.

– Этим развалинам.

– Развалины.

– Развалины нашего брака. – Он все еще смотрит на меня, держа стакан на уровне груди. – После того, как я его отравил.

– Ты его не отравил, – отвечаю я на автомате.

– Мы оба виноваты.

– О чем ты?

Рубен прислоняется к стене, голова откинута.

– Я больше не могу. Мне до чертиков надоело все это, Джо.

– Не можешь делать чего?

– Я просто… ждал, и ждал, и ждал тебя.

– Я знаю, я…

– Просмотрены: «Карточный домик», «Игра престолов» – дважды, «Родина» – перечисляет он, перебивая меня.

Я хмурюсь, сбитая с толку.

– «Хорошая жена», «Во все тяжкие», «Шерлок», «Безумцы».

Я не знаю, что сказать этому человеку, который стоит передо мной и произносит гневную речь.

– Все это просматривалось долгими часами без тебя. Я так устал смотреть телевизор в одиночестве.

– Но сейчас я вернулась, – говорю я, широко разведя руки.

Делаю глоток колы из своего стакана, разлив немного на руку и стол. Чувствую, как кожа становится липкой.

– Ты вернулась, да, – повторяет он, и его лицо неожиданно смягчается.

Нет, это не нежность, что-то другое. Я подхожу к нему ближе, и он обнимает меня, точно так же, как раньше. Стою в его объятиях и чувствую запах алкоголя и тепло его тела.

– Ты вернулась, Джо, я так тосковал по тебе. Я скучаю по тебе.

– Ты скучаешь по мне? Но я же здесь.

– Я все еще чувствую, что скучаю, будто ты ушла.

Я смотрю в сторону.

– Я тоскую по тебе, да, – говорит он.

Это наш самый длинный разговор за последнее время. Его слова натыкаются друг на друга, словно неуклюжие дети, идущие колонной во время школьной поездки.

– Я смотрел все эти сериалы в одиночестве и в конечном итоге отправился дальше без тебя.

– Дальше без меня?

Его правда настолько болезненна, что я закрываю глаза. Если бы я могла вернуться назад и не звонить в службу спасения, а уйти, я бы так и сделала.

– Я оплакивал тебя. Я ничего не делал, держал все в себе. На работе меня перевели… Отправили на полностью офисную работу. Я никуда не ходил и никого не хотел видеть. Я не носил черное, ведь похорон не было. Но траур был.

– Ну, сейчас я вернулась. Считай, восстала из мертвых. Ты разве не рад?

– Нет, Джо, – говорит Рубен, грустно качая головой.

И я понимаю, что сейчас это жалость, он меня жалеет.

– Нет, – повторяет он снова.

Женщина все еще громко поет на сцене, но мы не повышаем голос. Наш брак рушится…

– Тебе не говорили, но в печали есть большая доля гнева. Иногда люди злятся на то, что их близкие умирают… На то, что оставляют их.

– Ты злишься.

– О, да. Я ужасно, дьявольски зол на тебя, Джо.

Я откидываю голову назад, как будто мне влепили пощечину. А разве нет? Это даже хуже, чем удар. Меня как будто разрезали на куски, содрали кожу. Вскрыли череп, вытащили все внутренности.

– Ты была такой глупой, – продолжает он. Я пытаюсь возражать, но он поднимает руку. – Иногда я думаю о той ночи. Если бы ты тогда не ошиблась, то все было бы по-другому. У нас наверняка уже были бы дети, другой дом, мы были бы очень счастливы, Джо. Даже той ночью – как в любую обычную пятницу – я ждал, когда ты вернешься домой. Я всегда ждал. А сейчас это все… Все неправильно. Чувствую, что неправильно. Твое возвращение домой – это слишком…

– Но ты снова ко мне привыкнешь. И я снова ко всему привыкну.

– Но ты сейчас другая.

– Нет.

– И ты… Ты же серьезно ранила человека. И весь этот суд…

– Это правда. Ты не можешь мне этого простить? Эту ошибку? Разве быть правым и хорошим тебе настолько важнее, чем я? И любовь ко мне?

Гнев приходит вместе с осознанием, что его предательство действительно ранит меня. Как он мог? Как? Ради Рубена я бы рассказала полиции все, что угодно, вообще все. Я бы соврала ради него, закапывала бы тело вместе с ним, организовала бы ему алиби.

Но сейчас я смотрю на своего мужа и понимаю, что совсем его не знаю. Его честность и убежденность перевешивают все. Даже меня.

Рубен пожимает плечами. И все его слова, его осуждение за все те ночи, которые он провел в одиночестве, отдаляясь от меня эмоционально, пока я считала дни в тюрьме, – все это шокирующим образом заканчивается вот так. Пожатием плеч. Ленивым, высокомерным жестом.

Через два дня он переехал.

А еще через два дня умер его отец.

Глава 39

Молчание

Когда мой поезд прибывает на станцию Лондон-Марилебон, в моем списке значится только один пункт назначения, но это дело я пока откладываю. Полагаю, некоторые мои привычки могут существовать гораздо дольше, чем следовало. Прокрастинация, бесцельная трата времени. Останавливаюсь, чтобы сделать фотографию улицы, залитой светом, хотя никто и никогда ее не увидит. Я всегда любила этот район: деревья, большие пространства. Кажется, что это далекий пригород, а в реальности Лондон начинается сразу на границе района.

Я иду вдоль реки к выставочному центру, хотя путь дается тяжело, дыхание постоянно сбивается. Для меня это как возвращение домой. Я забыла, насколько сильно люблю Лондон. Я забыла его характер, но вот встретила старого друга и с радостью наблюдаю за его поведением и привычками.

Кожу покалывает от жары. Такая погода стоит уже четыре недели, и все устали, жалуются, что невозможно спать. Люди перестали постить в «Инстаграм» голубое небо и зеленые деревья, а снимают вместо этого выжженную траву по краям дороги, пересохшие каналы с остовами лодок. Мне не нравится на это смотреть. Видеть высохшее русло реки – как будто видеть кого-то без одежды.

Я не могу идти по Лондону и не думать о Рубене. Они для меня связаны навсегда. Стараюсь перестать думать о нем. Кто-то проезжает мимо на велосипеде. Отец и дочь рисуют у реки.

Сначала направо, потом налево, прямо по прохладной, темной аллее. Я не думаю, что когда-нибудь вообще забуду ту ночь. Но сейчас это пугает меня гораздо меньше. Я спокойно стою в тени и смотрю. Никто не идет за мной, сейчас я в этом уверена. Но это уже не так важно.

Виновные волнуются не только о том, чтобы их не обнаружили. Вот она я два год спустя. Я уже практически пережила все, но облегчения не наступило. Потому что страдала я не от паранойи, а от вины. У всего две стороны, и тут они были разными. Животное с моей груди никуда не делось, напоминая, что я убила человека. И оно останется там навечно. Сейчас я привыкла к его весу и уже не борюсь с ним. Оно здесь, чтобы остаться.

Пока я спускаюсь к боковой улочке, мимо меня проходят три человека. Мир полон людей, каждый это знает. Но в том мире, который знаю я, на одного меньше. Из-за меня.

Я подхожу к двери с ламинированной табличкой на ней, зеленый навес пожелтел по краям. Толкаю дверь и захожу внутрь. Снаружи такой яркий день, что глазам требуется несколько секунд для того, чтобы привыкнуть к голубоватому полумраку.

Пол из неотполированного дерева, по стенам развешаны картины. На мгновение я думаю, что случайно попала в чей-то дом, и меня бьет дрожь. Я снова зашла слишком далеко. Я уже и забрала кое-что мне не принадлежащее – жизнь Имрана. Но как только мои глаза привыкают, я осматриваюсь и убеждаюсь, что попала куда нужно.

Я узнала об этом из «Фейсбука», кто-то из общих друзей лайкнул это событие: первая личная выставка Лоры.

На одной из картин несколько человек проходят через турникеты в метро. Картина почти с фотографической точностью передает реальность. Карта метро на стене, человек, продающий цветы, прямо на станции. Люди одеты в пальто. В руках у них зонтики. У их ног осенние листья и натекшие лужи, которые отсвечивают белым в свете ламп. Понятно, что все едут на работу. Но все эти люди замерли в одном и том же положении, словно зомби проходят через турникет.

Не могу устоять и читаю подпись. «Работа Лоры Коэн». Моей Лоры. Глаза наполняются слезами. Все эти годы стараний, эти попытки и поражения. Из всех людей в мире, которые пытались сделать что-то в художественной сфере, и из всех людей, которые никогда ничего не достигнут, которые даже не заканчивают работы, Лора одна из немногих, кто добилась своего.

Я рассматриваю картину одну за другой. Они посвящены современному обществу и полны иронии. Женщина за столом, в календаре зачеркнуты все дни с понедельника по пятницу, а над ней подвешены огромные песочные часы. Мужчина сидит на кухне, над дверью написано слово «Дом», они кидает монетки в банку с надписью «Вклад». Это сатира на современную жизнь. Ее прорыв.

От этой выставки я ожидала другого, но ведь так всегда и бывает. Думала, она будет продавать свои феминистские работы. Например, ту, где женщина идет по улице, а на нее смотрят сорок пар глаз – мужчины, вмиг бросившие все свои дела. Я всегда думала, что она будет продавать их. Но успех ей принесла другая тема.

Я брожу по залу около часа, внимательно разглядывая все вокруг в поисках скрытых знаков. Вдруг она изобразила свою баржу? Или у кого-то из героинь моя форма губ, или мои жесты, или непослушные волосы. Но ничего такого нет. Никаких намеков на меня на выставке человека, который был моим самым близким другом.

Конечно, нет, я оставила ее, я оставила их всех.

Я уже собираюсь уходить, когда замечаю еще одну отдельно висящую картину. На табличке указано, что именно эта картина привлекла внимание арт-дилера.

Женщина, лежит на животе на кровати, в руках у нее телефон с открытым окном «Ватсапа». Лора совершенно точно передала глянец «айфона». Можно было подумать, что это настоящий телефон, который положили поверх портрета. Картина разделена на две половины, и во второй ее части еще одна кровать и еще одна женщина с «айфоном». Но ее фигура прозрачная, исчезающая. Мне хочется коснуться картины, но я не осмеливаюсь. Сквозь прозрачное тело видно розовое постельное белье.

Замираю на несколько минут, рассматривая картину.

И наконец понимаю: это призрак. Мой призрак преследовал ее.

И тогда она решила выразить это в картине.

На табличке под картиной есть фото Лоры, и я наклоняюсь, чтобы рассмотреть его. Ее короткие волосы убраны под зеленый, украшенный камнями шарф, завязанный в узел на макушке. Она морщит нос и широко улыбается, глядя в камеру. В руках она держит стакан. Ее руки почти полностью покрыты татуировками. Она выглядит как модный художник, но это все еще моя Лора.

Рядом с табличкой стоит подборка фотографий с открытия выставки и вырезки из нескольких газет. Вот Джонти – он ничуть не изменился – по-прежнему, с брекетами и в мягкой фетровой шляпе; глядя на его ухмылку, и не сказать, что ему больше двадцати. Там же сестра Джонти – не могу вспомнить, как ее зовут. Лора рассказывала, что она чванливая и жуткий консерватор. Кажется, Эмма…

Среди толпы я обнаруживаю лицо, увидеть которое не ожидала: Рубен. На снимке он стоит рядом с Лорой. Сперва я чувствую удовлетворение: я так много значила для него, что он поддерживал связь с моими друзьями после того, как я его бросила. Но потом закрадывается подозрение, что, может, они просто встречались, пытаясь понять, что со мной случилось, если, конечно, Эд не рассказал им. Может, они встречались в пабе и обсуждали гипотезы.

Я судорожно сглатываю, в горле будто застрял теннисный мяч.

Снова смотрю на прозрачную женщину. Она как будто здесь и в то же время отсутствует. Я смотрю на ее прозрачное тело, ее почти отсутствующую одежду. Ее тело не оставляет следа на постели, она не отбрасывает тень. Такие важные детали. Это не я, но все же она символизирует меня – прозрачную от чувству вины.

Думаю, это цена, которую мне приходится платить. Рубен, Лора, Уилф. Катастрофа. Я потеряла многое. Это мое искупление, наивно думаю я. Это был мой тюремный приговор. Я думаю об Аише и об Имране, умершем в той луже в одиночестве, без друзей.

«Забери их у меня. Пусть это будет моей расплатой», – говорю я вселенной.

Это честная цена.

Это просто цена.

И этого недостаточно.

* * *

Вечером я сажусь в метро до Сити. Я не готова увидеть мужчину, встретиться с которым хочу больше всего. Пока нет. Он мог рассмешить меня, просто недоуменно тряхнув головой, когда я возвращалась домой с полным набором инструментов для изготовления плетеной мебели.

Но прямо сейчас я хочу связаться с Уилфом. Увидеть его. Увидеть, кем он стал.

Я приезжаю в Сити и иду к нему в офис. Сегодня вечер пятницы, но скорее всего он все еще на работе. Он как-то упоминал, что работает на девятом этаже, и я запомнила. Смотрю вверх. Я ужасно устала – давно я столько не ходила. К тому же рука так и ноет. На улице тепло, начинает смеркаться, и зажигаются уличные фонари. Небо выцветает до такого бледно-синего цвета, что становится почти белым. Здание темнеет на фоне пустынного неба, за исключением одного окна, на девятом этаже – второе слева или четвертое справа. Маяк на фоне весеннего неба. Я смотрю и смотрю, надеясь хоть мельком увидеть брата, гадая, что бы мы сделали вместе, если бы он выглянул вниз и увидел меня.

«Мы, кажется, потеряли друг друга, я и Уилф», – сказала я Рубену, сидя на лестнице в день нашей первой встречи.

«Почему?» – спросил Рубен.

«Нет какой-то конкретной причины».

Думаю, Рубен тогда все правильно понял. Между нами не случилось ничего серьезного, и от этого было еще хуже. Повзрослев, мы стали слишком разными, и детская дружба больше не могла удержать нас вместе.

Как бы все сложилось, не будь мы такими разными? Нашли бы мы подход друг к другу, если бы я лучше училась? Может, я бы работала в его офисе: вертелась на стуле, заказывала бы доставку еды и помогала в меру сил. Или мы бы ходили на долгие прогулки до реки: пробирались бы между небоскребами, ориентируясь по освещенным парковкам, и так до доков, где чувствуешь себя, как в море: пахнет рыбой, и слышен плеск волн. Мы снова могли бы говорить часами, как и раньше. Что, если бы вход в Нарнию оказался внутри нашего огромного шкафа? Что, если бы мы могли летать и люди просто не нашли еще волшебную комбинацию движений для этого? Мы бы жаловались друг другу на родителей и на их высказывания. Как-то за рождественским обедом папа сказал, что ждет от меня одиннадцать отличных оценок, и Уилф захохотал. «У меня одна пятерка, и мне достаточно», – заявил он мне. Я бы спросила у него, давило ли на него их разочарование и пренебрежение? Или же все эти чувства были только моими.

Мы даже могли бы найти общее хобби. Чем могли бы заниматься брат и сестра?.. Что еще могут делать свободные взрослые люди, которые могут позволить себе много? Можно пойти за сахарной ватой на набережную или покататься на колесе обозрения. Да вообще что угодно.

На мое восемнадцатилетие именно Уилф обеспечил мне отличное настроение. И дело было вовсе не в выпивке или организованной вечеринке. Сразу после полуночи, как только наступил день моего рождения, он отвел меня в сад, и мы вместе отпустили в небо розовый шарик. И это мое самое яркое воспоминание. Что изменилось в отношениях между нами? Этого я никогда не узнаю. Но поскольку я перестала избегать проблем и начала смотреть жизни в лицо, я достаю телефон и звоню ему. После четырех гудков меня переключают на голосовую почту. Это не просто разрыв связи, он сам нажал на красную кнопку. Конечно, прошло больше двух лет с нашего последнего разговора, но мой номер должен был у него сохраниться.

Звоню еще раз, даю нам шанс. И, пока идут гудки, с надеждой думаю, что, может, это все-таки проблемы со связью. Что сейчас он ответит, и мы договоримся пойти в бар. Или выпьем по паре банок пива, как в тот вечер, перед его отъездом в университет, когда мы сидели на тюках сена в старом сарае.

Свет в окне так и горит. Я стою и смотрю на него в течение еще нескольких минут. Я больше не убегаю сама, но я и не могу заставить вещи происходить. Я не могу заставить Уилфа ответить на мой звонок.

Ничего страшного, думаю я про себя. Наш последний сколько-нибудь значимый разговор с Уилфом состоялся, когда мне было восемнадцать, а ему – двадцать. Значит, так было надо.

Мои глаза слезятся. И я уверяю саму себя, что это от слишком долгого взгляда в его окно и из-за горячего ветра.

Звонок снова переключается на голосовую почту, и я вешаю трубку. Иду прочь, пару раз оглядываясь на светящееся в темноте окно. Брат мне не перезванивает.

Глава 40

Признание

– Вы кажетесь очень собранной, – говорит мне инструктор.

Его зовут Саймон, и у него добродушный и одновременно шикарный вид: кудряшки, как у малыша и розовые щеки. Я уверен, что он любит хорошее вино и скачки и ни о чем особо не беспокоится.

– Сперва, когда я только вышла, мне было сложно приспособиться.

Я не чувствую смущения, как это обычно бывало. Мы сидим в центре для подготовки консультантов, которые сами когда-то были в трудном положении. Я не знаю предысторию Саймона, но его коллега Эммет был бездомным. Еще среди сотрудников бывший алкоголик и жертва домашнего насилия. И я. Женщина, которая тратит слишком много времени, чтобы сообразить, как пополнить проездной.

– Понимаю, – отвечает Саймон, наклоняясь вперед и упираясь в колени загорелыми руки. – Но разве это не признак того, что вы абсолютно нормальная? Не так-то просто начать новую жизнь…

– Может, и так… – Я искренне не знаю правильного ответа.

– Я думаю, это и значит быть хорошим, – продолжает он. – Вы были бы ненормальной, если бы спокойно все приняли и свыклись со случившимся.

– Я все время думаю об Имране и о его травмах. О том, как он сейчас себя чувствует.

– Это тоже нормально. Вы переживаете о нем потому, что вы человек, – говорит он с улыбкой.

– Я знаю, что он никогда полностью не восстановится, но я надеюсь, что он… Я просто надеюсь.

– Понимаю. – Он делает секундную паузу, а затем переходит к делу: – Итак, вы получили диплом в тюрьме?

Я киваю.

Такая возможность выпала мне через год. Старая Джоанна точно бы ее упустила: продолжила бы смотреть телевизор, читать книги и игнорировать все предложения. А потом бы еще жаловалась, что ничего не изменилось. Но та Джоанна была другой. Удивительным образом, когда общество решило, что я никчемная, я, наоборот, взяла себя в руки и начала как-то менять свою жизнь. Только я и еще одна женщина – Дани – получили диплом консультанта. И оно того стоило.

– Да, и сейчас мне нужна работа.

– И как вы думаете, насколько ваше преступление… повлияет на вашу работу консультантом?

Я откинулась на спинку стула, размышляя. Преступление влияет на мою жизнь буквально во всех сферах. Оно формирует меня: обтесывает по краям и перестраивает глубоко внутри.

– После пережитого я придаю меньше значения тому, что обо мне думают другие, – отвечаю наконец. – Будь то мои родители или случайные незнакомцы. Меня это больше не заботит. И… – Я делаю паузу, задумавшись. – Раньше я смотрела на других – «Приличных Людей», как я их называла. Я сравнивала то, как они выглядят снаружи, с тем, что у меня внутри. Но больше я так не делаю. Я… Я сама «Приличный Человек».

Саймон кивает, затем смеется и говорит:

– Думаю, вы готовы.

Мы с Лорой встречаемся в баре «Гондола» после ее первого рабочего дня. За лето ее волосы выгорели на солнце, и все еще заметен загар – следы ее старого хипповского стиля жизни. И он все еще заметен в ее жестах и угадывается в сережках, спрятанных под прической. Но большинство ее ярких черт стерлись, как если бы они тоже выгорели на солнце.

Она знает о Рубене и сейчас задумчиво смотрит в свой стакан. Мы сидим на улице, воздух влажный и густой, как будто на плечи положили пуховое одеяло.

– Я весь день мерзну, – говорит она. – В офисе перестарались с кондиционером.

– Ну как всегда, – комментирую неопределенно, чтобы хоть как-то поддержать разговор. Но все равно повисает пауза. Раньше такого не было.

– Как Табита? – Кажется, тон получился злым.

Лора пожимает плечами.

– Она в порядке. – Подруга внимательно смотрит на меня. – Тебя это расстраивает?

– Ну, я понимаю, что мы не могли оставаться друзьями. Сложно было бы дружить, учитывая, что я была заперта. И мне кажется, что ты мне… Ну, стеснялась, что ли. И решила двигаться дальше и жить своей жизнью.

Лора вздыхает:

– Это было сложно, Джо. Ты понимаешь? Это было тяжело.

– Понимаю.

– Мне жаль, что так получилось. Но мне казалось, что все изменилось.

– Конечно, изменилось.

– Я знаю. Прости меня. – Она протягивает мне руку, и я замечаю, что она все так же носит множество колец. – Мне нет прощения. Я была недостаточно хорошим другом.

– Это, конечно, беспрецедентный случай, – говорю я. – Что кого-то сажают с тюрьму. По крайней мере для нашего круга общения.

– И не говори, – отвечает Лора со смешком. – Но мы все старались изо всех сил. Всем нам пришлось что-то поменять в своих жизнях.

– Ну да… – говорю я тихо и снова подставляю лицо солнцу. – Я рада, что мы здесь, а не там.

– Мне очень жаль, – снова говорит она, глядя мне прямо в глаза. И мне кажется, что сейчас это искренне.

– Давай лучше перемоем косточки Рубену, – предлагаю я, а про себя думая: «Брось, Джоанна. Будь взрослой. Прости ее». Алан сказал бы, что я должна это сделать, и возможно, я смогу. Рубен не был совершенством, Лора не была совершенством. И уж точно им не была я.

Лора замолкает на мгновение.

– Рубен… Может быть, вы расстались уже два года назад.

– Что? Ты о том, что он сделал?

Она поднимает руку вверх и говорит:

– А весь последний год тебе казалось, что вы все так же были вместе?

Я вспоминаю постаревшее лицо Рубена, и как он кричал на меня два дня назад. Я думаю о чувстве пустоты, которое окружало меня в тюрьме. Вспоминаю его серьезное выражение, когда он сидел за столиком в комнате для свиданий. Он приезжал при любой возможности, но мы никогда не говорили ни о чем особенном, ни о чем важном.

– В тюрьме трудно сказать, что и как происходит на самом деле, – отвечаю я наконец.

Минуты в комнате для свиданий были настолько зыбкими – будто настоящая жизнь была дистиллирована, и ее перегоняли снова и снова, превратив в гомеопатическое средство: для сохранения отношений принимать по две капли. По одной для дружбы. Три – для обычного рождественского ужина. Было сложно поверить, что за тюремными стенами продолжается жизнь, и почти невозможно вспомнить, какой она была.

– Я это вот к чему. – Лора и перемешивает свой коктейль соломинкой точно так же, как в ту роковую пятницу. – Мне кажется, что сейчас он ведет себя так, как хотел повести себя два года назад.

– Он посадил меня в тюрьму.

– Он ребенок, – кивает она.

– Я никогда так сильно не чувствовала, что меня предали. Никогда в жизни.

– Думаю, он очень зол на тебя. Но он раскаивался. Ты знала? Он так по тебе скучал. Когда он исполнял одну песню в джаз-клубе, то всегда плакал.

– Ты ходила на его выступления?

Она кивает:

– Понимаешь, Джо, у него в жизни была только ты.

– Что это была за песня?

– Думаю, о вашей совместной жизни. Там было не особенно много текста, она называлась «Наша школьная доска».

На глаза навернулись слезы.

– Ну, – говорю я охрипшим голосом. – Не всегда мы получаем то, что хотим.

Лора щурится на солнце. Ярко раскрашенные лодки кажутся цветным узором на водной глади канала.

– Я скучаю по своей барже, – признается подруга.

– Тебе не нужно было бросать живопись, устраиваться на работу в офис и покупать дом в пригороде.

– Но именно это я и сделала, – говорит Лора быстро. – Это… будто бы узаконило мою жизнь. Это моя жертва.

– Дом. «Вольво». Трое детей.

– Не исключаю…

Чувствую, как меня захлестывает волна зависти. Мы с Рубеном были бы прекрасными родителями. Это я знаю точно. Я бы учила детей фантазировать, рассказывала бы им истории о людях и о силах мечты. А он учил бы их политике, классическому искусству и экономике. И они бы стали маленькими социалистами.

– Так вот, я хотела сказать, что его реакция была обусловлена… Скажем так, его натурой, – подводит итог Лора.

– Мы про Рубена?

– Да. Он ведь идеалист, правильно?

– Конечно.

– Может быть, он просто еще по-настоящему не повзрослел. Все мы идеалисты в двадцать лет.

– Он самая зрелая личность из всех, кого я знаю.

– Ты в этом уверена?

Летом «Гондола» кажется совсем другой, не такой, как она была в ту зиму. Почти такое же странное чувство возникает, когда переезжаешь в дом, который ты вроде бы видел, а он оказывается совсем другим. Но сказать, что именно не так, – невозможно.

Тогда я даже не подозревала, что у них есть летняя терраса. Через старомодное окно я смотрю внутрь бара, и сейчас он кажется меньше… Как-то незначительней.

– Зрелость – это еще и способность приспосабливаться, – настаивает Лора. – Посмотри на меня. Я хотела быть художником, но не получилось. Это жизнь. Она несовершенна, и люди несовершенны. Я думаю, что ведет себя по-детски, когда сердится на тебя.

– Может, и по-детски. – Я пожимаю плечами. – Но он ограбил меня, Лора.

– Конечно, – она быстро кивает. – Это так. Но он скучал по тебе.

– Это я знаю.

Это правда. Я знаю об этих вещах, и обе они – правда. Рубен и хороший, и плохой одновременно. И Лора такая же. И я.

– Давай больше не будем о нем говорить, – прошу я с болезненной улыбкой.

Экран ее телефона загорается. Я вижу, что это Табита. Лора, не прочитав сообщение, убирает телефон в сумочку. Позже она присылает мне забавную картинку. В ответ я отправляю ей смайлик.

Уилф спрашивает, хочу ли я поехать к маме с папой в конце июня.

– Я поеду на следующей неделе.

– Может быть, – отвечаю я.

Наши новые отношения, зародившиеся в тюрьме, кажутся слишком хрупкими для того, чтобы выставлять их на всеобщее обозрение. Они как буханка хлеба, которая только начинает пропекаться.

Мы идем в ресторан на Ковент-Гарден. На улицах почти нет людей, на мощеных улицах растекаются лужи. Все спрятались, лишь пара курильщиков стоит под навесом, с которого стекают дождевые капли. Уилф машет одному из них – коллеге, как он мне поясняет.

– В любом случае решай сама, – говорит Уилф.

– Может быть, я и поеду, – говорю я осторожно.

– Хорошо. – Брат берет меня под руку, пока мы идем. – Я хотел показать тебе кое-что. – Он вытаскивает телефон. – Тебе это, наверно, и неинтересно, но я подумал, что, может, стоит…

Беру у него телефон. Это переписка между братом и Рубеном.

Как она сегодня?

Это Рубен спрашивал у Уилфа. Тот отвечает, и диалог повторяется два дня спустя.

Их переписка прекратилась, когда я вышла на свободу. Одно из последних сообщений:

Слишком сложно уходить. Я слишком сильно по ней скучаю.

Уилф пожимает плечами.

– Он правда очень по тебе скучает.

– Я знаю.

Брат приобнимает меня одной рукой.

Это не компромисс, и не утешительный приз. Возможно, я потеряла Рубена, но если бы я не признала свою вину в суде, то у меня не было бы Уилфа. И это почему-то кажется чем-то правильным. Просто правильным.

Глава 41

Молчание

Пора.

Конечно же, я помню его адрес. Я никогда не была у него дома, но он постоянно о нем говорил. Эд был одним из тех людей, которые расскажут вам все подробности своей жизни: и про дядюшку, который любил рыбалку; и про мучения с поиском круглого стола в гостиную; и про уход за садом. Он обычно называл свой дом по имени – Оакхолл, – как будто это был человек.

Оакхолл, район Чизуик. Найти его не составило никакого труда. Я удивлена, что никогда там не была, мы же даже работали в этом районе. Этот дом идеальный для приема гостей. Он огромен. Каким-то образом, при всей словоохотливости Эда, ему ни разу не удалось описать действительную красоту этого дома с белым фасадом. Думаю, он стоит больше миллиона фунтов. «Подвернулась удачная сделка», – так бы сказал Эд, махнув рукой.

Сейчас чуть больше восьми часов вечера, но улицы выглядят тихо и пустынно. И мне неуютно от необходимости нарушить тишину звонком в дверь. Но я это делаю, хотя руки трясутся.

Время пришло, я готова. Глубоко вздыхаю, заметив расплывчатую фигуру за матовым стеклом. Она все ближе и ближе.

Женщина, открывшая дверь, – его жена. Узнаю ее сразу же. Каждый понедельник Эд показывал мне сотни фото: с барбекю, катания на коньках, на фоне достопримечательностей и живописных мест. Думаю, раньше он ко мне хорошо относился. Она узнала меня, понимаю это по удивленно приподнятым бровям и полуулыбке.

– Здравствуйте, Эд дома? Прошу прощения за поздний визит.

Я удивляюсь собственной вежливости, принимая во внимание то, что собираюсь сделать. Последние два года я все время задыхаюсь, но сейчас особенно сильно. Это из-за нервов. Ощущение, будто мое тело медленно распадается на куски, как во время аварии. И, хотя сейчас мне лучше: результаты анализов хорошие, все части тела на месте и снова собраны воедино; кажется, я снова травмирована и разбита на куски. И почти не способна на обычные вещи, к котором привыкло мое тело: нервничать, бегать за автобусом, вырабатывать адреналин.

– Он дома, – отвечает женщина.

На ней юбка в пол и длинное ожерелье, которое звенит, как колокольчик, когда она отходит в сторону. Я поражаюсь людям, которые не ходят дома в пижамах. Может, она принарядилась к ужину… Эд любит формальности: например, ел ножом и вилкой салат и пасту, принесенные из дома; и носил бежевые пуловеры и рубашки, сочетающиеся с ними.

Эд появляется позади жены, и я поражена, как сильно он постарел. Но постарели абсолютно все. Он загорел – недавно был в отпуске? – и потерял абсолютно все волосы. Его лысая голова покрыта коричневыми пятнами. И сутулится он еще сильнее, на спине выступает уже заметный старческий горб. Он старик… Мой Эд – старик.

– Джоанна, – произносит он одними губами, которые складываются в «о» и затем в «а» из моего имени.

– Эд…

Его жена отходит в сторону, и – к моему удивлению – Эд выходит за порог и закрывает за собой дверь. Он знает, и она знает. Все знают. Мысль пульсирует в висках. Но сейчас это неважно, уже неважно, напоминаю я себе.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу перед его входной дверью, а он смотрит на меня снизу вверх. Эд стал меньше ростом, усох.

– Я… – Слова застревают в горле.

Он смотрит на меня бесстрастно и молчит. Его глаза кажутся огромными за стеклами очков. После своего побега я связалась со всеми кроме Эда. Я вообще с ним не общалась, даже когда мне были нужны рекомендации, несмотря на шесть лет совместной работы. Даже несмотря на то, что он был моим Эдом. Я не смогла, мне не хватило сил.

– Джоанна, – повторяет он еще раз.

Я всматриваюсь в его лицо и пытаюсь подобрать слова.

Он беспомощно пожимает плечами, глядя на меня.

– Я… – он поднимает руки, затем снова пожимает плечами. Улыбается печально. – Ты ушла, – говорит он наконец.

– Да.

Он долго смотрит на меня. Его глаза изучают мои черты.

– Я никогда не думал, что ты уйдешь, – тихо говорит он.

Наши взгляды встречаются, и в глазах тысячи слов, которые мы не можем произнести вслух.

– А ты… – начинаю задавать вопрос, но слова не идут.

После двух лет – трех в декабре – бесчисленных потерь и катастроф, я не могу заставить себя сказать это. Не могу произнести. Как будто преступление переместилось в печальную, немую и абсолютно черную часть моей души. Я бы не пережила новый приступ стыда и паники.

Он делает шаг мне навстречу, и я вижу, что за шоком и печалью, вызванными моим бегством, скрывается еще и сочувствие. Конечно, сочувствие. Это же Эд.

Он все знает. Я понимаю это настолько ясно, будто это знание обрело физическую форму и материализовалось прямо на подъездной дорожке. Это не паранойя, как два года назад, это просто знание. Думаю, тогда он не был уверен, но сейчас знает точно.

Он делает еще шаг, а я пячусь назад, как лошадь, готовая сбежать в испуге. Он протягивает руку, чтобы коснуться меня, но останавливается.

– Ты знаешь, – говорю я.

Он кивает.

– Я обо всем догадался. Задал несколько вопросов после твоего столь поспешного бегства. После твоего странного поведения в офисе. Задал несколько вопросов и сделал выводы. Больше никто ничего не знает, – добавляет он.

Я благодарна ему за это. Признательность Эду пропитывает мое тело, согревая, как солнце в первый жаркий день в году.

– Моя одежда.

– Я ничего не объяснял Рубену. Все, что он знает – что ты почему-то выбросила свои вещи. И конечно, что ты соврала про Уилфа.

– Я не могу… Я вернулась, чтобы кое-что сделать, но я… Я не могу здесь остаться…

Он снова молча кивает, печально глядя на меня. Из деревянного почтового ящика, прикрепленного к стене его дома, торчит письмо. Я фокусируюсь на нем, стараясь не смотреть на Эда. Но могу посмотреть ему в глаза.

– Спасибо тебе, – благодарю его.

Он только кивает.

Эд сохранил мою тайну. Как я по-настоящему могу отблагодарить его?

– Она перестала приходить в библиотеку, – говорит Эд тихо.

Его голос становится хриплым. Или, может быть, он просто расстроен, что приходится шептаться со мной, стоя на крыльце собственного дома. Его жена не должна услышать нас, не должна узнать наш секрет. Я понимаю, что в очередной раз вспоминаю ту ночь, когда я сбежала из офиса. Я пришла домой и бросила Рубена, стараясь разделаться со всеми проблемами как можно скорее и как можно проще. Но что делал тогда Эд? Можно только догадываться. И что он сделал, когда услышал о моем побеге?

– Правда? Когда ты в последний раз ее видел?

– В тот же день, что и ты, – отвечает Эд со своим фирменным смешком. Он смущенно подносит руку ко рту, затем выдавливает из себя еще один смешок. – Аиша больше не приходила. И полиция прекратила свое расследование.

– Ох, – тихо вздыхаю я. – Я здесь как раз для того, чтобы… Я вернулась, чтобы…

Эд пожимает плечами, не глядя на меня.

Он никому не рассказал. Интересно, сколько информации ему пришлось скрывать? Посмотрел ли он записи с камер видеонаблюдения в офисе?

– Ты серьезно? – Он кладет ладонь на ручку двери, и я понимаю, что пора уходить. Он может хранить мою тайну, но наша дружба закончена. – Разве сейчас это имеет значение? – спрашивает он печально.

– Что ты имеешь в виду?

– Все закончилось, Джо. Ты… ты достаточно страдала. Разве нет?

– Да, но…

– Так кому теперь это поможет?

Я смотрю на свои ноги. Как будто он знает о моей книге. Она готова для выхода в свет. Я написала книгу о женщине, совершившей преступление и принявшей решение признаться, и о человеке, которого она толкнула, о том, каким он был и что любил. Книга уже готова, значит, и мне нужно быть готовой. Но не уверена, что прямо сейчас подходящее время. Решение признаться и сдаться казалось таким рациональным еще сегодня утром, но теперь я уже не уверена.

– Мне жаль. Жаль, что все так обернулось, – говорит Эд и открывает дверь с громким щелчком.

Смотрю на него в последний, раз.

Я убийца. Он вынужден жить с моей тайной. Интересно, сидит ли у него на груди животное?

– Мне тоже, – отвечаю я и поворачиваюсь, чтобы уйти. И сейчас нет ни чувства вины, ни стыда, ни паранойи или паники, а только печаль. Мне грустно, что все это произошло по моей вине.

На мгновение я опускаю голову. Пальцы Эда касаются моего запястья так легко, как будто это ветер. На секунду я чувствую, что слон на моей груди немного полегчал. Кладу свою руку на его, и мы сплетаем пальцы. А потом, не поднимая глаз, я отворачиваюсь и ухожу.

В документах о разводе актуальным адресом Рубена значится наша старая квартира, и я направляюсь туда. Не знаю, как он может позволить себе платить за аренду в одиночку. Эта странная мысль порождает ностальгию по тем временам – тем веселым, счастливым временам, когда мы смотрели сто лучших фильмов всех времен; слушали, как женщина, живущая над нами, возвращается домой в три часа ночи, стуча каблуками; и вместе шли под дождем к метро.

Вечер пыльный и жаркий. Когда я приезжаю к дому, уже совсем поздно. Я заставляю мозг не вспоминать о тех местах, где я пережила состояние паники: вход на станцию метро, тротуар, где я упала. Я сосредотачиваюсь на счастливых воспоминаниях. Должны же они быть. Воскресенье, когда мы с Рубеном вернулись из медового месяца: так приятно было вернуться домой, к нашим чаепитиям, нашей кровати и даже совместным поездкам на метро. Тот день, когда Рубен впервые участвовал в приеме граждан вместе с депутатом: это была суббота, он поцеловал меня на прощание, но из-за его волнения поцелуй вышел быстрым и смазанным. Я вспоминаю звуки пианино из дальней комнаты. Мне нравилось подглядывать за ним, когда он играл, наблюдать, как менялись его движения и исчезала привычная строгость.

Я стою на улице, глядя на нашу дверь. Вряд ли он дома вечером пятницы… Но я все же заглядываю в окно.

Везде есть свидетельства его присутствия. Видно, что о растениях, стоящих на ступеньках, хорошо заботятся. Наклейка с эмблемой организации «Исламской помощи» все еще на кухонном окне. Я выдыхаю горячий, летний воздух, жду секунду и звоню в дверь.

Он открывает дверь. И я удивлена. Не тому, что он дома, нет. Просто раньше он всегда игнорировал звонки в дверь. Его вообще не интересовало, кто там мог быть.

И вот он стоит напротив меня, одетый в темные узкие джинсы и белую футболку. Босиком. Не думала, что он сильно изменится, со своими веснушками и рыжими волосами. Но он постарел.

Как только Рубен понимает, кто перед ним, его лицо мрачнеет: губы поджимаются, брови хмурятся. Он резко мотает головой. Даже спустя два года, я помню все его жесты. То, как его пальцы ложатся на дверной косяк. Как он переносит вес на одну ногу, а другая остается чуть согнутой. То, как его зеленые глаза исследуют мое лицо в поисках ответов.

В конце концов, он только взмахивает руками и делает шаг в сторону, пропуская меня в квартиру, где я жила многие годы.

Внутри почти ничего не изменилось, но будто бы стало больше места. Все исчезнувшие вещи были моими: магниты, которые я цепляла на холодильник; стопки журналов, которые я выписывала, но никогда не читала. Все поверхности в квартире пусты. Странно видеть нашу квартиру без меня. Это я вносила беспорядок в жизнь Рубена.

Он тянется за одним из белых барных стульев. Я не могу сесть рядом с ним – это слишком близко, поэтому остаюсь неловко стоять.

– Давно не виделись, – наконец говорит он.

– Да. – Я ставлю сумку на пол, как делала тысячи раз раньше. Наверное, Рубен думает о том же. На мгновение мне кажется, что я вижу былой блеск в его глазах. Ах если бы…

Все осталось прежним: небо снаружи, деревянный пол под моими ногами, мужчина напротив. Почему нельзя вернуться в прошлое? Время странно застывает, и на короткий миг я позволяю себе притвориться, будто все стало как раньше.

Ну что ж, я окажу ему любезность и расскажу обо всем, а потом…

– Как ты? – спрашивает он, испытующе глядя на меня.

Я вспоминаю нашу последнюю встречу в больнице, когда я еще раз повторила, что не хочу быть вместе.

– Уже нормально…

Я вкратце рассказываю ему о своих травмах. Он знал, что я сильно пострадала, и пытался попасть ко мне много раз, но я не хотела его видеть. Я рассказываю ему все как есть: о моих бедрах, об удалении матки, о трудностях с дыханием. Расстроенным он не выглядит.

– Понятно, – это все, что он говорит.

– У меня была причина покинуть тебя, – выпаливаю я.

Навык общения с ним возвращается ко мне, будто и не было длительного перерыва. Это как ездить на велосипеде или ловить мяч. Наша манера говорить все прямо и рассказывать секреты, которые никому больше доверить нельзя. Понятно, почему я ушла. В те дни все было слишком сложно.

– Причины? Помимо того, что ты меня больше не любишь?

Я обхватываю себя руками. Я была далека от осознания масштабов причиненного мной ущерба.

– Я никогда не переставала любить тебя, – бормочу я, сглатывая.

Глаза Рубена вспыхивают, но он молчит. Потом все-таки говорит:

– Мой папа умер. Не так давно. Я собирался, но не знал, как сказать. Я знаю, тебе он нравился. Но это было…

– Ох…

И теперь я замечаю следы глубокой печали: он еще больше похудел, стал каким-то вытянутым. Не из-за возраста, а из-за всех этих драм жизни и смерти.

– Мне так жаль.

– Сердечный приступ. Я был с ним.

– Мне жаль.

– Что ты хотела мне рассказать.

– Ничего не хочу, не сейчас.

– Говори.

И вот он, этот момент. Мы в нашем «До». Но через одно предложение будет «После».

– Прежде, чем я скажу тебе, – приближаюсь я к нему. – Мог бы ты просто…

Он стоит неподвижно, не отходит от меня, поэтому я делаю еще шаг. А затем его руки обнимают меня, и это так волшебно. Я так давно его не обнимала. Последний раз был вечером перед моим побегом. Но как бы я ни старалась, я не могу вспомнить никаких подробностей. Это был абсолютно обычный день.

– Не знаю, почему я это делаю, – бормочет он.

Это фраза совсем не похожа на Рубена, и на секунду я надеюсь, вдруг что-то изменилось в этом замкнутом человеке.

Отхожу от него, но кончики его пальцев остаются на моей талии на секунду дольше, чем случалось раньше. По щекам Рубена медленно, как сыпь, расползается румянец. Я совсем забыла, как легко он краснел. Как же мне нравился этот барометр его эмоций.

Делаю два глубоких вдоха и понимаю, что пришло время перенестись в «После».

– Я убила человека.

И затем рассказываю ему обо всем.

Он говорит, что ему нужна ночь, чтобы все обдумать. Это в его стиле. Я останавливаюсь в отеле. Последняя ночь моей свободы.

Следующим утром он присылает мне сообщение, и мы встречаемся в холле отеля.

– Рассказать, что случилось с папой? – спрашивает он.

Любой может нас услышать, но кажется, Рубена это не волнует.

– Он протянул ко мне руку, пока мама делала массаж сердца. Скорая помощь была в пути. И я был так напуган этой рукой… Думаю, он знал, что умирает. И тогда я оставил его и ушел ванную, а когда вышел, его уже не было с нами.

– Ох…

Он кивает.

– Но теперь я понимаю желание убежать. Понимаю тебя.

– Я больше не убегаю.

– И даже не прячешь штрафы под кроватью? – спрашивает он с едва заметной улыбкой.

– Нет. – Мы замолкаем, глядя друг на друга. – Хотела бы я, чтобы этого никогда не происходило. Я не знаю, где бы я была сейчас, если бы всего этого не произошло, но…

Рубен поднимает взгляд на меня.

– Со мной, – говорит он просто. – Ты была бы со мной.

Мы долго смотрим друг на друга. Конечно, так и бы было. Мы бы никогда не расстались, никогда. Он молча подходит и прижимает меня к себе.

Стараюсь отстраниться от него, но не могу. Не хочу.

– Я должна сказать им. Сознаться, отправиться в тюрьму. Возможно, пожизненно или лет на пятнадцать, – бормочу я.

Но, может быть, есть альтернативное наказание. Я больше не могу ходить без одышки. Я не могу иметь детей. Я провела два года в одиночестве, в ссылке. Может быть, есть и другой путь, и он здесь, с этим мужчиной, который меня любит. Я могу выбрать счастье, принять его. Вернуться к Рубену, вернуться к жизни.

Рубен прижимает свой длинный, теплый палец к моим губам. Я чувствую запах его тела, который почти забыла.

Мы оба плачем.

– Ты знаешь, во что я верю больше всего? – шепчет он мне на ухо.

– Во что?

– Во вторые шансы.

Не знаю, что он имеет в виду – мое преступление или нас и нашу совместную жизнь, но внезапно он целует меня, и мне становится все равно.

– Я прощаю тебя. Я хочу тебя простить и прощаю, – говорит он спокойно.

Два месяца спустя

Глава 42

Признание

Я подхожу к книжному магазину и сразу же вижу его сквозь освещенную витрину: в белой рубашке, рукава закатаны выше локтей. Как же я скучала по этим рукам, веснушкам, этим предплечьям, покрытым рыжими волосами. По тому, как он стоит, я могу с уверенностью сказать, что он читает то, что ему не нравится. Вечер пятницы в книжном магазине, за чтением чего-то, с чем он не согласен. Типичный Рубен.

Мы переписывались, не могли удержаться. Первое сообщение написала я. Отправила его и пошла в душ. Там меня и застал ответ от Рубена. На его сообщения был установлен специальный звук, так что я кинулась за телефоном, залив при этом пол водой.

Я был полным дерьмом. Всегда считал, что знаю все лучше всех, но это не так. Я разрушил твою жизнь из-за своих принципов. Но кажется, они исчезли в ту же секунду, как я сделал это. Они ничего не значили по сравнению с тем, что я потерял тебя. Важны люди, а не их убеждения. Я был не вправе осуждать тебя. Прости, что казался отстраненным, что выглядел смущенным. Я был плохо подготовлен, я не мог со всем этим справиться – в отличие от тебя. Я преклоняюсь перед тобой, Джо.

И тогда мы решили встретиться.

Я замираю, положив руку на круглую, прохладную ручку двери. Смогу ли я сделать это? Войти, сесть напротив мужа, поговорить? Сомненье длится лишь мгновение.

Глава 43

Молчание

Я знаю, что он там будет, но все равно резко останавливаюсь посреди улицы. Он читает, сидя в кафе рядом с книжным магазином, и через два месяца после нашего воссоединения я все еще нахожу его вид захватывающим.

Он ждет меня. Эту пятницу мы собираемся провести за книгами и кофе.

Что-то в его жестах и позе заставляет меня замереть. Он улыбается. Еле заметной понимающей улыбкой. Той, которую он хранит только для меня.

Я замираю. Дверная ручка в моей руке холодная и влажная.

Глава 44

Признание

Я делаю глубокий вдох. Все еще держась за ручку двери. Он меня не заметил, я еще могу уйти. Мы еще не готовы, это неподходящее время. Ничего не изменилось, говорю сама себе. Он меня ненавидит. Он предал меня, посадил в тюрьму.

И все же изменения произошли, но я не знаю, какие именно.

Я и он… Сработает ли это? Возможно… Возможно, нам просто нужно время, чтобы вернуться друг к другу после двухлетнего разрыва. Потому что это был разрыв. Пока я была в тюрьме, между нами не было близости – ни физической, ни эмоциональной, никакой. Так что потребуется немного времени, чтобы вернуться друг к другу. Может быть, Рубену нужно понять, что я осталась собой. Что я все та же Джо, которая не может сосредоточиться на сотне лучших фильмов. Джо, которая из прихоти покупает шведские кашпо для растений и пытается вырастить японские цветы в квартире, где почти нет солнечного света. Джо, которая любит судоку и своего мужа. Может быть, я должна объяснить ему это. Даже если я изменилась: стала более уверенной, «Приличным Человеком» – это все еще я. Более того: это я настоящая. Больше никакого чувства вины.

Я снова смотрю на Рубена.

На мое решение повлиял не его силуэт в окне.

Не то, что он любит книги. Хотя это мне в нем нравится.

И не его руки в веснушках, хотя я их тоже люблю.

А его улыбка. Никто другой ее бы не заметил. Уголки его губ слегка приподняты. Он улыбается, и только я знаю эту особенную улыбку. Только я одна могу ее вызвать, как тем вечером, когда мы встретились, сидя на ступеньках, и я разговорила его. Любой другой посчитал бы его суровым, сварливым стоиком. Но я знаю эту улыбку, она для меня. Все-таки он меня заметил.

И все становится просто. Я хочу прожить свою жизнь с ним. Нет сомнения, что он делает меня лучше и что он будет меня поддерживать. Но самое главное, что я понимаю, почему он так поступил. Он убедил Муниципальный совет, что местный налог, с уплат которого содержатся парки, улицы, государственные сады и школы, слишком низок. Он ездит со скоростью пятьдесят девять километров в час в зоне с ограничением в шестьдесят. Мой Рубен. Конечно, он должен был сказать адвокату правду. Проблема была не в его честности, а в моей лжи.

Возможно, другой мужчина, другой муж, мог бы соврать ради меня. Но прав-то он. Я прощаю его, я хочу его простить. И делаю это.

Глава 45

Молчание и Признание

Время пришло. Я открываю дверь и захожу внутрь, туда, где меня ждет Рубен. И будь что будет.

– Пункт три тысячи. Продолжим с него, – говорит он с улыбкой, как только я приближаюсь. – То, что ты всегда опаздываешь.

– Три тысячи один. Ты всегда приходишь слишком рано и думаешь, что другие опаздывают, – отвечаю я.

Эпилог

Начало

Слишком яркие уличные огни тысячу раз преломляются в каждой капле моросящего дождя. Я вижу влагу на бетонных ступенях, похожую на тысячи бисеринок пота. Единственное, на чем я могу сосредоточиться под этой изморосью, – это синие мосты пустынной Маленькой Венеции.

И на нем.

Смотрю на мужчину, лежащего в странно изогнутой позе внизу у ступенек. Он не двигается.

Я могу подойти и помочь ему. Вызвать скорую. Сознаться.

Или могу сбежать, спрятаться, защитить себя.

Я парализована нерешительностью. Что произойдет, если я уйду? А если останусь? Не могу понять, куда приведет меня каждая дорожка.

На меня снисходит странное спокойствие, пока я стою и оцениваю возможные варианты.

Дождь становится сильнее: мой лоб намокает, и волосы приклеиваются к щеке.

Остаться или уйти. Драться или сбежать. Правда или ложь.

Что выбрать?

Благодарность

Мои волосы начали седеть, пока я писала этот роман. Поэтому первые благодарности всем, кто получил сообщение прошлым летом, в то время, пока я работала (возможно ли это?) по договору с издательством Penguin и решила написать для них роман – две книги в одной. Амбиции – это хорошо, но из-за них твои волосы покрываются сединой.

Как всегда, говорю спасибо своему агенту, Клэр, благодаря ей все это и случилось. Она, находясь в декрете, прочитала этот роман за два дня и отправила мне замечания в половину двенадцатого ночи. Она одна из самых трудолюбивых женщин, которых я знаю. Также спасибо Дарли Андерсону, который одним весенним утром отправил мне особенное письмо. И всей моей команде юристов, которые продолжают засыпать ящик для входящих сообщений потрясающими новостями о правах на издание за границей.

Моему чудесному редактору Максу – ты так много для меня сделал. Спасибо тебе за взятие шефства надо мной и «Всем, кроме правды», и за то, что превратил книгу в бестселлер. Твои замечания сделали роман гораздо понятнее и ярче, но ты никогда не просил меня поменять его суть, масштаб и посыл.

Дженни Платт, моему агенту по рекламе, и Кэти Боуден, моему маркетологу. Вы неутомимы и бесстрашны, и я поражена всем тем, что вы сделали для меня.

Увлеченной и прекрасной команде издателя Майкла Джозефа: Софи Эллетсон и замечательному редактору-корректору Шэн Морли Джонс. Не могу выразить, насколько я вам благодарна.

Эта книга потребовала очень серьезных исследований, и я не смогла бы ее завершить без великодушной помощи людей, которых я знала и с которыми познакомилась в процессе написания.

Моей сестре Сюзанне, которая отвечала на множество вопросов о гипоксических повреждениях головного мозга в течение многих дней. И моему отцу, без которого не была бы написана ни одна из моих книг: твое воображение и естественный талант к реалистичным сюжетам имеют для меня огромную ценность, но то, что ты предпочел провести все свое свободное время, помогая мне, просто бесценно.

Маме за то, что помогла мне со своей всегда идеальной грамматикой, не говоря уже о покупке кружки Penguin Classic с изображением моей собственной книги.

Элисон Харди, одной из моих любимых коллег, которая организовала мне тур по Олд Бэйли и Чарльзу Генти, который провел его.

Лиз и Марку Пауэллам, которые отвечали на мои вопросы с того самого момента, как мы встретились на вечеринке и я узнала, что они офицеры полиции; их помощь увенчалась экскурсией в полицейский изолятор, и это стало фундаментальным для этого романа.

Амире из мечети: спасибо вам за экскурсию, разъяснения по поводу исламских кладбищ, точные и понятные ответы на мои неуклюжие вопросы.

Филу и Мари Эвисонам, за чтение черновика и указание на многие ошибки относительно работы полиции («Джиллиан, они больше не носят тяжелые ботинки…»).

И Сэми Дэвису, за медицинские консультации, чтение ранней версии романа и рассказ о нырятельном рефлексе млекопитающих. Твои ответы были всегда быстрыми и никогда не подвергали сомнению мою рассудительность.

Дарин Миллар, которая прочитала эту книгу одновременно с моим агентом, и дала обратную связь в виде полезного совета относительно уголовной защиты. И Нилу Уайту, который отвечал на множество сумасшедших вопросов через личные сообщения в «Твиттер». Я бы не написала этот роман без вас обоих. И Рокси Купер, которая помогла мне с законом о превышении самообороны и ошибках. Храни Господь юристов!

Тому Дэвису, моему преподавателю английского в университете, который однажды в 2004-м написал мне письмо и сказал: «Прочитал твой блог. Слушай, ты не умеешь составлять диалоги». Так начались наши тринадцатилетние отношения ученика и наставника. Я отправляла ему первые главы, по поводу которых он был жесток и добр одновременно.

И наконец, как всегда – Дэвиду. Наставнику, психотерапевту, повару, уборщику, тестовому слушателю, лучшему другу и любовнику. Я бы ничего не смогла без тебя сделать, и уж точно написать роман.

Content

Джиллиан Макаллистер
Все, что вы скажете

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Эпилог

Благодарность