Михаил Делягин

Британские элиты: факторы глобального превосходства. От Плантагенетов до Скрипалей

Применение химического оружия в центре собственной страны против граждан России с их последующим похищением и дикой русофобской истерией лишили Соединенное Королевство возможности использовать приставку «Велико-» для самоназвания в любых сочетаниях. Поэтому в предлагаемой Вашему вниманию книге, как и на современном русском языке, эта страна будет называться просто «Британия» или «Англия» (хотя по-английски последнее обозначает, наряду с Шотландией, Уэльсом и Северной Ирландией, лишь часть Соединенного Королевства).

Введение

Создание субъекта стратегического действия и контроль за ним – ключ к историческому успеху

Взлет в мировые лидеры Британии и сохранение ею, несмотря на катастрофу разрушения ее империи, исключительной, глобальной роли (признаком чего служит даже пресловутый Brexit) – урок колоссального всемирно-исторического значения.

Эта страна (в отличие, например, от России) никогда не располагала исключительными ресурсами. Уголь был весьма значим, но не более.

Еще в начале XVIII века Англия не обладала ни колониальной мощью Испании, ни военной – Франции, ни экономической – Нидерландов; подорванная полувеком революций и войн, политически нестабильная и раздираемая религиозными конфликтами, она была просто бедна и, более того, глубоко дезорганизована. За счет чего же она менее чем за век обрела всесокрушающее могущество, стала «владычицей морей» и «мастерской мира» – пионером промышленной революции?

«Правь, Британия».

Статуя, олицетворяющая Британскую империю. Плимут

Ключевым фактором сохраняющегося и по сей день стратегического британского превосходства является умение власти ставить существующие (или создавать новые) сетевые структуры – будь то банкирские дома, морские пираты, масоны или купеческие компании (см., например, К. Фурсов «Держава-купец» об Ост-Индской компании и ее весьма диалектических отношениях с Британской империей как государством [41]) – на службу своим интересам, формируя тем самым эффективный субъект стратегического действия [39] – внутриэлитную группу, объединенную хорошо осознаваемыми ее членами долгосрочными интересами, обладающую инструментами воспроизведения и поддержания своего влияния.

Королева Британии Елизавета II – одна из самых влиятельных фигур на планете

Благодаря этому умению, в частности, королевская семья Британии и сейчас остается одним из глобальных «центров силы».

О значении подобного рода сетевых структур для развития общества и государства можно судить лишь по одной-единственной цитате: «Хищнический… характер английской знати XVI в. ярко проявился в том, какую роль в подъеме Англии сыграли морские разбойники, действовавшие не просто с разрешения монархии, но по…ее лицензии. Первоначальное накопление в Англии – это грабеж не только своего населения и церкви, не только национальный…, но и международный грабеж. Дж. М. Кейнс посчитал, что награбленное Дрейком – 600 тыс. фунтов – позволило Елизавете, отказавшейся признать договор между Испанией и Португалией о разделе мира [17], не только погасить все О) внешние долги, но еще и вложить 42 тыс. в Левантскую компанию (венецианцы), а из доходов этой Компании был составлен первоначальный капитал Ост-Индской компании… Если скромно принять ежегодную норму прибыли за 6,5 %, а уровень реинвестирования прибыли за 50 %, то 42 тыс. фунтов, инвестированные Елизаветой из награбленного Дрейком в 1580 г., к 1930 г. дали бы иностранных инвестиций на сумму 4,2 млрд, фунтов, что и соответствовало действительности [55]. Вот цена и последствия дрейковского грабежа для британского процветания. А фундамент этого процветания – банальный грабеж, «крышуемый» короной» [40].

Знаменитый английский пират Эдварт Тич, он же Черная Борода, он же прототип капитана Флинта из романа «Остров сокровищ»

Среди выдающихся достижений Британии, до сих пор находящихся вне общественного сознания и наглядно иллюстрирующих преимущество управления через субъекты стратегического действия над традиционными «линейными», иерархическими методами, яркое место занимает Великая Французская революция.

Фрэнсис Дрейк – пират Ее Величества

Так, «английский банкир Вальтер открыл в Париже контору, где ссужал депутатов Делонея и Шабо отнюдь не безвозмездно (они помогли удрать из Парижа, когда Комитет общественного спасения наложил арест на все его капиталы). Австрийский банкир Проли платил Демулену и Дантону» [29].

«На… организацию «народного восстания» во Франции британцы выделили 24 млн. фунтов стерлингов – эту цифру озвучил премьер-министр Уильям Питт. Лорд Мэнсфилд в Палате общин назвал «деньги, полученные на разжигание революции во Франции… хорошим вложением капитала». Великобритания с помощью своих континентальных (в данном случае французских) [масонских] лож и французских финансистов вела самую настоящую финансово-экономическую войну против Франции…

Удары, которые должны были… подтолкнуть революцию, наносились по двум направлениям: 1) была искусственно создана инфляция – напечатано 35 млн. ничем не обеспеченных ассигнатов; 2) была искусственно создана нехватка зерна – зерно было скуплено и вывезено из страны… Велась самая настоящая информационно-психологическая война, наносились удары и по коллективному сознанию, и по коллективному бессознательному. В частности, мягкое правление Людовика XVI британско-масонская пропаганда представляла как жестокое; король и королева всячески дискредитировались…

Уильям Питт-младший. На протяжении в общей сложности почти 20 лет был премьер-министром Великобритании, причём впервые возглавил кабинет в возрасте 24 лет, став самым молодым премьер-министром Великобритании за всю историю страны

…Уже во время самой революции во Франции, особенно в Париже, активно действовала британская разведка – как британские агенты, так и их местные «помощники»… В 1792 г…британская разведка направила во Францию агентов с целью дестабилизировать политическую ситуацию с помощью раскручивания спирали насилия.

Казнь французского короля Людовика XVI

Среди организаторов и неистовых творцов террора были хорошо проплаченные агенты Лондона – прямые и влияния [47], причем британцы работали и с «белыми» (роялисты) и с «красными» (эбертистами).

…Это… свидетельствует о наличии тройного субъекта (или трех субъектов), которые, оседлав законы исторической ситуации, запустили… революционный процесс во Франции и пытались контролировать его. Это, прежде всего, банкиры. Как писал Ривароль, 60 тыс. капиталистов (имеются в виду финансисты и денежные спекулянты) и «кишмя-кишащие агитаторы решили судьбу революции» [57]. Это, далее, масонские ложи. Это, наконец, часть британского истеблишмента и его орудие – спецслужбы. Против такого трехглавого «змея Горыныча» Людовику XVI и его Франции устоять было почти невозможно» [40].

Перед Великой Французской революцией Англия уступала Франции по всем параметрам – от экономической и военной мощи до практики повседневного правоприменения, – однако виртуозное раздувание внутренних противоречий повергло конкурента Англии по доминированию на континенте в прах (как за два века до этого мощь

Луи Филипп (II) Жозеф, герцог Орлеанский, с 1792 года известный как Филипп Эгалите. В 1771 году стал великим мастером масонской ложи Великий Восток Франции. Отличался либеральными взглядами. Во время Великой французской революции примкнул к революционерам, отказался от титула, стал «гражданином» и принял фамилию Эгалите (равенство). В Конвенте голосовал за казнь своего родственника короля Людовика XVI.

Однако в том же 1793 года его сын Луи-Филипп оказался замешанным в заговор и изменил революции, покинув страну, что привело к аресту, осуждению и казни Эгалите-отца. Перед гильотиной Филипп потребовал две бутылки шампанского и взошёл на эшафот с совершенным бесстрашием. Когда палач собирался снять с него сапоги, Филипп сказал: «Оставьте; они лучше снимутся после, а теперь поспешим».

Испании была подорвана массовым натравливанием пиратов на ее растянутые коммуникации[1]: только за 1582 год убытки Испании составили фантастическую для того времени сумму в более чем 1,9 млн. дукатов [34]). Разумеется, движение энциклопедистов, увенчавшееся Великой Французской революцией, было не спецоперацией какой-то проницательной группы заговорщиков, а вполне объективным проявлением новых сил, зревших в недрах средневековой Европы, – однако именно английская управляющая система смогла увидеть, своевременно оценить и использовать его в стратегическом отношении, по-видимому, оказав ему весьма существенную помощь.

Высадка Ричарда Ченслера в Холмогорах, 1553 г. Ченслер «открыл» для Англии Россию и стал основоположником англо-русских торговых и политических связей

Стоит вспомнить и обрушение России в Смуту начала XVII века: Иван Грозный ради сдерживания западных соседей пытался вступить с Англией в союз, ради которого дал английским купцам исключительные привилегии. Когда союз не удался, он эти привилегии, ставшие к тому времени серьезным фактором внутренней напряженности, отобрал, но затем вернул, рассчитывая породниться с английским королевским домом. Его смерть (современники были уверены в отравлении, подтвержденном после вскрытия гробниц в 1963 году, как и отравление его сына Ивана[2], – правда, не наиболее популярным в то время мышьяком, а ртутью) была вызвана то ли отказом перекрестить Русь в католичество (как раз в 1582 году в Москву с миссией прибыл папский посланник иезуит Антонио Поссевино, перед этим обеспечивший по просьбе Ивана Грозного к папе Римскому заключение мира с Польшей [1, 7, 16]), то ли реакцией ближайшего окружения на реальные перспективы брака с английской княжной Мэри Гастингс.

Антонио Поссевино – секретарь генерала ордена Общества Иисуса, папский легат в Восточной Европе, ректор Падуанской академии, создатель легенды об убийстве Иваном Грозным своего сына

Не случайно дьяк Андрей ГЦелкалов, сообщая о смерти Ивана Грозного английскому послу Боусу, назвал его «вашим английским царем» [18]. Бориса Годунова, который, по одной из версий, лично участвовал в убийстве своего покровителя Грозного, современники звали «ласкателем англичан». После его смерти даже ходили слухи о его бегстве в Англию со всей казной под видом купца.

Однако, если русские цари безуспешно стремились прежде всего к политическому союзу с Англией против своих европейских противников, сменявшие друг друга английские короли неизменно рассматривали отношения с Россией преимущественно с коммерческой точки зрения.

Существенно, что Англия утвердилась в качестве одной из морских держав Европы лишь после развертывания торговых отношений с Россией и во многом именно за счет этих отношений (подобно тому, как в 60-70-е годы XIX века немецкие банки развились, став основой создания единого немецкого государства, на спекуляциях в России благодаря либеральным реформам Александра II). Не стоит забывать, что перелом во внешнеполитическом положении Англии наступил только в 1588 году после гибели испанской «Непобедимой Армады»; однако и после этого, еще ив 1601 году ее военно-морской флот насчитывал лишь 35 кораблей и был намного слабее флотов двух других держав – Испании и Нидерландов, имевших по 40 кораблей [41].

Маршрут «Непобедимой армады», места сражений с англичанами (крестики) и гибели в шторм (силуэты) ее кораблей. Из 60 потерянных испанцами кораблей только 7 были потоплены англичанами

Значимость тогдашней торговли с Россией для Англии сейчас невозможно представить (и она практически никогда не осознавалась в России), так как в то время английская торговля как таковая была еще совсем невелика. В первой половине XVI века в Англии насчитывалось всего лишь 169 богатых купцов, а морская торговля с Востоком весьма жестко контролировалась португальцами (самые первые известия о богатстве Могольской империи и перспективности торговли с Индией принес в Англию купец Фитч только в 1580-е годы, – более чем через столетие после «хождения» Афанасия Никитина, а первое плавание в Индийский океан совершила экспедиция Ланкастера лишь в 1591-94 гг.). Первая коронная колония – Вирджиния – возникла только в 1624 году (правда, после безуспешных в целом попыток колонизировать американское побережье основанной в 1606 году Вирджинской компанией).

Московская компания, созданная в 1551 году и до 1698 года обладавшая монополией на торговлю с Россией (а действовавшая и вовсе до 1917 года), была не менее активна и эффективна, чем впоследствии Ост-Индская (созданная значительно позже нее, 31 декабря 1600 года, и упраздненная в 1858 году в результате восстания сипаев). Об ее успехах свидетельствует восьмикратный (с 6 до 48 тыс. фунтов стерлингов) рост только основного капитала с 1553 по 1564 годы – еще до получения англичанами монопольного права пользоваться Северным путем, «искать» железо и строить завод на Вычегде (1567 год), а также разрешения торговать в Нарве, Казани, Астрахани и осуществлять через Россию транзит в Персию (1569 год) [18].

Джером Горсей – английский дворянин, дипломат.

Автор трёх сочинений мемуарного характера, содержащих ценные сведения по истории России. В 1573–1591 годах жил в России, управлял конторой Московской компании

Более поздние, без всякого преувеличения, выдающиеся достижения английской дипломатии – убийство Павла I, собравшегося вступить в союз с Наполеоном[3] и успевшего даже направить казачий корпус на завоевание Индии, равно как и активное участие в организации сначала Февральской революции (включая допрос, сопровождавшийся зверскими пытками, и убийство Распутина), а затем гражданской войны в России, а после Второй мировой войны – сохранение эффективного контроля за получающими формальную независимость колониями [38] и многие другие – мы не будем подробно рассматривать здесь в силу их общеизвестности и весьма подробной изученности.

Убийство заговорщиками императора Павла I

Однако яркие исторические факты не должны заслонять от нас предельно четкого понимания главного, ключевого конкурентного достоинства британской системы управления.

Оно заключается отнюдь не в самом создании нового или кратковременном использовании существующего субъекта стратегического действия, – а в умении ставить его себе на службу надолго, а часто и навсегда: на все время его последующего существования. Ведь создать субъект стратегического действия значительно проще, чем обеспечить его устойчивость, развитие и, главное, сохранить его на службе его создателей, не позволив ему начать преследовать свои собственные частные цели, что обычно ведет к более или менее катастрофическим последствиям. Классический пример подобного негативного развития событий дает, как это ни прискорбно, история советских спецслужб.

Советские войска в Афганистане. Фото Д. Жирова

Пример 1

Самостоятельность советских спецслужб как фактор войны в Афганистане и распада СССР

Распространенные представления о спецслужбах позднего СССР как полностью находившихся под гражданским контролем и оттого утративших эффективность представляются результатом успешной попытки выдать желаемое за действительное.

Насколько можно судить в настоящее время, они являлись полноценным субъектом стратегического действия (а точнее, несколькими такими субъектами), однако контроль за ними высшего политического руководства был утерян уже в ходе борьбы после смерти Сталина (а если предположить, что Сталин, в соответствии с рядом мемуарных свидетельств, был убит Берией, – то и в завершении сталинского периода).

В более поздние времена ряд весьма знающих людей называли одной из существенных причин афганской войны соперничество высокопоставленных и влиятельных представителей ГРУ и КГБ за исключительно значимый с точки зрения тогдашней советской «теневой экономики» канал поставок контрабанды из Пакистана в Афганистан и далее в Среднюю Азию.

В 70-е годы XX века речь шла еще не о наркотиках, а о бытовой электронике, которая, однако, приносила сопоставимую в условиях тогдашней советской экономики доходность. Канал был разработан для систематических поставок компьютерной техники в обход западных санкций (российские физики вспоминали о стремительном, за месяц после составления заявки, получении большого числа необходимых им высокопроизводительных компьютеров «через Пакистан»), но быстро стал использоваться и для извлечения частной прибыли.

В непримиримом столкновении групп «Парчам» и «Хальк» в руководстве Афганистана активно участвовали советские спецслужбы: за приходом к власти в сентябре 1979 года премьера и министра обороны Амина («Хальк») стояли профессионально близкие к нему (и, как положено, прямо контролировавшие его) представители ГРУ; за Кармалем («Парчам») – представители КГБ, которые и обеспечили свержение Амина.

Разумеется, в борьбе за контрабандный транзит участвовали не спецслужбы как целое, а лишь неформальные и крайне влиятельные кланы в их составе. Поэтому ГРУ; представители которого охраняли Амина и обеспечивали его охрану (а также, вполне возможно, и вошедшее в историю «неожиданно ожесточенное сопротивление его охраны»), одновременно с его защитой играло, как ему и полагалось, главную роль в вводе советских войск в Афганистан.

Конечно, даже в случае соответствия этой гипотезы действительности борьба высокопоставленных представителей ГРУ и КГБ за каналы контрабанды явно была не главной причиной войны в Афганистане. Достаточно указать на то, что президент США Картер подписал директиву о финансировании антиправительственных сил в Афганистане еще 3 июля 1979 года [52], прекрасно понимая при этом, что она делает неизбежной советское вмешательство. Его тогдашний советник по национальной безопасности Бжезинский 19 лет спустя констатировал в ставшем знаменитым интервью Le Nouvel Observateur: «Мы не толкали русских вмешиваться, но мы намеренно увеличили вероятность того, что они это сделают».

Однако руководители Советского Союза, принимавшие решение о вводе войск в Афганистан (Брежнев, Андропов, Громыко и Устинов), в том числе руководители КГБ и Минобороны, явно не имели ни малейшего представления о наличии у формально подчинявшимся трем из них советских спецслужб собственного мотива в развитии и тем более эскалации афганского конфликта.

А затем на основе «афганского транзита» выросла, как это почти неизбежно бывает в подобных случаях, советская наркомафия, и по сей день обладающая колоссальным политическим влиянием.

Другим примером пагубной самостоятельности (чтобы не сказать «самодеятельности») сервисных, обслуживающих по своей природе спецслужб представляется сам распад Советского Союза. По всей видимости, важнейшим элементом, а для непосредственных инициаторов и целью задуманной Андроповым операции «Звезда» по переводу страны на рыночные рельсы [14] (М. Любимов, – вероятно, в целях конспирации – описал ее в гиперболизировано-художественной форме под названием «Голгофа» [22]) являлся переход власти от прогнившего к тому времени и дискредитировавшего себя ЦК КПСС к наименее коррумпированному (что признавал даже Сахаров) и наиболее адекватно понимающему ситуацию в стране и мире КГБ.

Методом перехода власти от ЦК КПСС к КГБ виделась, насколько можно судить сейчас, искусственная организация глубокого комплексного, всеобъемлющего кризиса советского общества при помощи всемерного поощрения национального сепаратизма. Подъем последнего при полной и все более очевидной беспомощности ЦК КПСС должен был дискредитировать партийное руководство в глазах общества и привести к переходу власти от него к выступающему в роли спасителя страны КГБ.

Как свидетельствуют воспоминания ряда участников тех процессов, практически все деятели национал-демократических движений, поднявшихся в СССР в конце 80-х, были секретными сотрудниками КГБ, действовали по приказам его руководства и опирались не только на защиту, но и на поддержку этой могущественной структуры. Некоторые из секретных сотрудников (включая как минимум одного руководителя соседнего «независимого государства», впоследствии с легкостью принятого и в Евросоюз! и тем более в НАТО) понимали смысл происходящего и буквально валялись в ногах своих кураторов, умоляя не подводить их под расстрельную статью, – но тщетно.

Однако смысл действий по реализации разностороннего стратегического плана после смерти Андропова был утрачен, и в условиях активности окрепшей национальной бюрократии[4], развития рыночных отношений (включая легализацию теневой экономики и обретение организованной преступностью собственного политического значения), краха потребительского рынка после ноября 1987 года и активного вмешательства западных спецслужб в политическую жизнь страны инспирированные КГБ национал-демократические движения стали главным непосредственным фактором распада Советского Союза.

Другими элементами операции «Звезда» в настоящее время представляются:

• интенсивная подготовка кадров «молодых реформаторов», сопровождавшаяся резким повышением их социального статуса и, насколько можно судить, колоссальными выплатами им в Международном институте прикладного системного анализа в Лаксенбурге под Веной (после смерти Андропова перешедшая под практически полный контроль США);

• превращение советских хозяйственных министерств и ключевых ведомств в глобальные корпорации, активно и эффективно действующие на мировых рынках и манипулирующие ими (частично – за исключением способности манипулирования рынками – эта идея была реализована в отношении «Газпрома»; создание подобных корпораций в рамках ВПК сорвано «делом кооператива АНТ» в январе 1990 года);

• полное административное переустройство Советского Союза с переходом от национальных республик и иных национально-территориальных образований к 40–50 «штатам» с примерно одинаковым экономическим потенциалом (было разработано академиком Арбатовым, по его воспоминаниям, по указанию Андропова, но по политическим причинам никогда не обсуждалось в практическом плане).

Возможно, предусматривались и иные направления преобразований.

Данный пример убедительно иллюстрирует общее правило невозможности осуществления стратегии при помощи спецопе-раций, так как стратегические действия по своей природе долгосрочны и обычно переживают своих организаторов, что в условиях неизбежной для спецопераций секретности ведет к утрате понимания их смысла, перехвату управления ими и глубокому искажению как их смысла, так и преследуемой ими цели.

Для успешной реализации стратегии необходимо не только формирование субъекта стратегического действия, но и его способность дополнять спецоперации (которые объективно совершенно необходимы в практической политике) значительно более важной системной политической деятельностью, свободной от следующих пороков спецопераций:

• спецоперация предусматривает крайнюю узость (и, соответственно, уязвимость) круга осознающих ее смысл организаторов при непонимании происходящего по крайней мере основной частью исполнителей (которые поэтому могут следовать своим интересам, начиная с простой человеческой лени), в то время как члены субъекта стратегических действий сверху донизу объединены осознанием своих общих интересов: «каждый солдат понимает свой маневр», пусть даже и блюдет его тайну;

• спецоперация обычно осуществляется спецслужбой – бюрократической структурой, власть членов которой может быть аннулирована (вплоть до увольнения) решением вышестоящих бюрократических структур, которые могут быть никак не связаны с осуществляемым спецслужбой действием и, более того, даже не подозревать о нем; субъект же стратегического действия обладает собственными ресурсами власти и сам включает в себя элементы сторонних для себя бюрократических структур, подчиняя их своему влиянию, но не подчиняясь их интересам и логике функционирования;

• в силу изложенного спецоперация по своей природе краткосрочна, одноразова и локальна (более того, при тиражировании и перерождении в стратегию она приобретает собственную логику и инерцию и может выйти из-под контроля организаторов – подобно тому, как «Синдикат-4» в середине 30-х годов стал одним из самостоятельных факторов попадания высшего военного руководства страны в жернова Большого террора), в то время как деятельность субъекта стратегического действия долгосрочна, постоянна и комплексна; в силу этого он может проигрывать спецслужбам в отдельных столкновениях, однако, как правило, весьма убедительно выигрывает у них в длительном систематическом противостоянии.

Генеральный секретарь ЦК КПСС Ю.В. Андропов на трибуне Мавзолея

Какие же факторы обусловили способность британских элит ставить и решать задачи создания и направления субъектов стратегического действия и, главное, по каким объективным историческим причинам эти факторы возникли? Понимание этого необходимо для нашей, русской и российской попытки воспроизвести эти факторы для обретения стратегической мощи, как минимум сопоставимой, – а с учетом наших способностей и возможностей и далеко превосходящей британскую даже в лучшие годы ее существования.

Изучение английского долговременного исторического опыта свидетельствует, что, несмотря на наличие весомых объективных предпосылок (вроде защищенного островного положения) ключевыми факторами способности Британии к формированию и длительному сохранению субъектов стратегического действия стали развитие науки и внутренний демократизм власти, позволивший эффективно и в значительных масштабах применить ее достижения.

Глава I

Истребление элит и открытый характер их пополнения

Источником внутренней демократичности английской власти (ни в малейшей степени не мешавшей проявлениям абсолютной жестокости с ее стороны к социальным низам) является, насколько можно судить, война Алой и Белой розы (1455–1487 годы), вспыхнувшая сразу после поражения Англии в Столетней войне и во многом под влиянием этого поражения. Беспощадное взаимное уничтожение противников привело к тому, что, как во Франции после Ватерлоо, «воевать дальше было уже…некому.

Англия во время войны Алой и Белой роз

Английская знать… истребила друг друга, а заодно и разорила собственную страну» [33]. Погибли практически все принцы крови обеих боровшихся династий, почти все аристократы, рыцари и служилое сословие в целом. Общее число убитых оценивается историками в 105 тыс. чел. – около 3,75 % населения Англии [5].

Даниэль Дефо – известный писатель и руководитель английской разведки

Богатства истребленной аристократии и рыцарства достались в основном торговцам (в том числе небольшой части рыцарей, уклонившихся от войны ради личного выживания и занявшихся торговлей, а также разбогатевшим на спекуляциях крестьянам), которые стали массово покупать дворянские и аристократические титулы, прежде всего выморочные. Как писал в 1701 году руководитель английской разведки Даниэль Дефо, автор «Робинзона Крузо», в поэме «Чистопородный англичанин»: «При чем тут рыцари – их нет у англичан! Бесстыдством, золотом тут куплен пэров сан!» Эта наиболее умная часть общества (кровопролитная междоусобная война оказалась исключительно мощным инструментом социального отбора) стала опорой династии Тюдоров; нынешняя британская аристократия в основном является их потомками.

Агент 007 Джеймс Бонд – публичное лицо британских спецслужб

Истребившая сама себя старая феодальная знать уже даже чисто физически не могла противостоять формированию абсолютизма, который был по сравнению с ней прогрессивной организацией власти. В результате переход к нему произошел неизмеримо быстрее и проще, чем во Франции или Испании. Абсолютизм в Англии опирался непосредственно на мелких и средних дворян (в том числе бывших торговцев), сражавшихся в феодальной войне не за убеждения и даже не против врагов, а за покровительство «своего» лорда-протектора, – наместо которого после самоистребления феодальной знати пришел король.

Поэтому влияние и самостоятельность парламента как института, большинство в котором составили такие дворяне, снизилось, а власть короля окрепла.

Неожиданным следствием войны Алой и Белой розы представляется интенсивное развитие такого важного фактора конкурентоспособности, как спецслужбы. «Секретная служба… получила не виданное прежде развитие… Генрих VII Тюдор…чувствовал себя…непрочно на престоле. Чтобы иметь исчерпывающую информацию о… своих врагах, он создал… разведывательную организацию… Люди… на секретной службе… делились на четыре группы. Первая… – секретные агенты, которыми обычно были резиденты (английские дипломаты и купцы[5]), занимавшие… высокое положение в…стране или области, где они проживали. Ко второй… принадлежали «информаторы» – …люди из низших слоев общества, нанимаемые для добывания… определенных сведений. Третью… составляли профессионалъные разведчики, которым поручалось… следовать за определенными людьми, выявлять их связи, если нужно – организовывать их похищение. К четвертой группе относились профессиональные шпионы…прикрывавшиеся какой-либо респектабельной профессией…, дававшей предлог для переезда… и обеспечивавшей…доступ в круги, которые обладали нужными сведениями» [36].

Но главное следствие войны Алой и Белой розы, имевшее колоссальное историческое значение, – жесточайший дефицит элиты в целом, создавший в Англии уникальный социальный механизм: мелкое и среднее сельское дворянство (джентри), в отличие от континентального, было открытым сословием, интенсивно пополнявшимся купцами и богатыми крестьянами. Торговцы, более всех выигравшие от войны, не в порядке исключения и с нарушением правил, а открыто, законно и массово пополняли ряды дворянства.

Открытый характер формирования дворянства создал предпосылку устойчивой системы «социальных лифтов».

Генрих VII король Англии и государь Ирландии, первый монарх из династии Тюдоров

Таким образом, опираясь на мелкое и среднее дворянство, абсолютизм опирался тем самым и на купцов, и на разбогатевших крестьян, расширив свою социальную базу до непредставимых на континенте масштабов. Это обеспечило внутренний демократизм английской элиты – и, соответственно, ее эффективность.

Форсировало это и развитие прогрессивных в то время рыночных отношений, так как новое английское дворянство вырастало непосредственно из них (пусть даже и в форме спекуляций на выморочном послевоенном имуществе) и было вскормлено им, а не враждебно противостояло ему (в отличие от континентального).

При этом, пусть и с кардинальным персональным обновлением, в Англии сохранилась аристократия как социальный механизм – значимый и устойчивый слой, ассоциирующий себя со своей страной, связывающий с ней будущее своих потомков, свободный от изнуряющей и развращающей борьбы за выживание (пусть даже и социальное, а не непосредственно физическое).

Лорд Джон Стюарт и лорд Бернард Стюарт. Художник А. ван Дейк

Эти качества превращают аристократию в исключительно значимый стратегический фактор конкурентоспособности, единственный социальный механизм, в долговременном плане гарантирующий общество от саморазрушения из-за возникновения олигархии с ее самоубийственным эгоизмом [42].

Король Англии Георг V и Император Всероссийский Николай II

Британский король Георг V отнюдь не случайно после революции в России не пустил к себе российского двоюродного брата. Дело было> скорее всего, не только и не столько в благородном для английского джентльмена желании украсть российское «туземное» золото, переведенное в Англию в начале Первой мировой войны (как отмечает В.Ю. Катасонов, 498 тонн, из которых, правда, 58 тонн вскоре было продано), сколько в стратегическом подрыве конкурентоспособности России путем уничтожения в огне революции стержня ее аристократии – царской семьи. [6]

Глава II

«Новое дворянство» как локомотив капитализма

Лишенное всякой сдерживающей силы (феодальная аристократия была истреблена практически полностью, а островное положение и бедность тогдашней Англии надежно гарантировали от внешнего вторжения), развитие капитализма приобрело зверский характер, форсировав процесс «огораживания». Богатые землевладельцы (те самые джентри) сгоняли крестьян с земли, превращая ее в огороженные пастбища для овец. Продавать шерсть в Нидерланды, а после запрета ее вывоза (в рамках протекционистской политики, обеспечившей развитие экономики) на суконные мануфактуры Англии было выгоднее, чем зерно, и «овцы съели людей»; для увеличения площадей пастбищ крестьян выгоняли и из домов.

Экономическая карта Англии XVI – первой половины XVII века

Впрочем, насколько можно судить, зверства «огораживания» весьма существенно преувеличивались в политических целях, в том числе и современниками. После страшной разрухи, вызванной чумой 1348–1349 годов и войной Алой и Белой розы, Англия лежала в руинах, и еще в 1520-х годах «земли было больше, чем людей»; общий дефицит земли появился лишь в 1550-е годы [63]. Всего же уже к 1500 году было огорожено (то есть выведено из долевого владения в частную собственность отдельных владельцев) около 45 %, а за весь XVI век огородили еще не более 2,5 % всех английских земель [53, 62].

Крестьянские восстания в Англии против «огораживания»

Конечно, болезненность «огораживаний» могла быть качественно усилена тем, что с развитием капитализма им подвергались в первую очередь наиболее плодородные, близкие к рынкам сбыта и населенные земли (так что на 2,5 % земель могло собираться 10 % урожая и жить 20 % крестьян, а то и больше). Кроме того, с земель сгоняли людей, незаконно занявших их за годы разрухи, которые возделывали их иногда поколениями, – и этих сквоттеров никто не считал.

Нищие.

Адриан ван де Венне, XVI – начало XVII века

Однако значительно более важным фактором массового обнищания стал поток серебра после открытия Америки Колумбом, который обесценил его во всей Европе и привел к «революции цен»: «В XVI в. из-за огромного наплыва серебра из Южной Америки цены на основные продукты выросли в среднем по Европе в 3–4 раза…» [28]. В частности, только за 1510–1580 годы в Англии цены на продовольствие выросли втрое, а на ткани – в 2,5 раза, что обогатило торговую буржуазию и «новое дворянство» при разорении крестьян и не занимавшихся спекуляциями или созданием производств землевладельцев, чьи доходы были фиксированы [43]. Это объясняет то, что земельная собственность джентри росла в том числе за счет собственности крупных лордов [56, 59, 60], и прежде всего именно «к джентри перешли… земли в результате распродажи секуляризованных в XVI веке монастырских имуществ» [32].

Лондонские бедняки, XVII век

Таким образом, капитализм в Англии развивался через не только «огораживание», но и недооцениваемую «инфляционную революцию», которая не менее эффективно разоряла крестьянство.

Когда вызванное этими процессами массовое бродяжничество стало повседневной проблемой, за него ввели смертную казнь, обеспечив приток крайне дешевой рабочей силы на мануфактуры и в поместья новых дворян, а затем и на флот, несмотря на его каторжные условия. (Правда, часть бродяг гуманно загнали в работные дома, создав крайне пригодившееся после изобретения паровой машины разделение сложного труда на простейшие операции, однако, несмотря на создание первого работного дома в Брайдуэлле еще в 1556 году, распространение в Англии они получили лишь после 1631 года). Общее число казненных за бродяжничество в XVI веке оценивается в более чем 160 тыс. чел. – в полтора раза больше числа убитых в войне Алой и Белой розы [5].

Английская деревня XVII века

Длительное беспощадное подавление бедных, истребление асоциальных, в том числе и не по своей вине элементов общества, решительное поощрение и всемерная защита богатства стали методами социальной инженерии, сформировавшей английский национальный характер – законопослушный, упорный, патриотичный, гордящийся властью, уважающий права соотечественников и отрицающий права остальных. Этот характер стал самостоятельным фактором конкурентоспособности; он хорошо иллюстрирует применительно к нации притчу об английском газоне, который надо подстригать каждый день 300 лет подряд.

В результате развития капитализма при отсутствии феодальной реакции английское крестьянство было «уничтожено как класс», деревня форсировано перешла на капиталистические рельсы, но главное – сложился и укрепился открытый характер формирования элиты, при котором успешные торговцы и богатые крестьяне массово и свободно становились дворянами. Естественно> по мере их укрепления возник объективный конфликт с абсолютизмом, увенчавшийся Английской революцией 1640–1660 годов, главной движущей силой которой стало имеющее прочный экономический фундамент «новое дворянство» – джентри.

Глава III

Банкирские дома как ускоритель прогресса

«Новое дворянство» энергично инвестировало свои средства не только в Англии, но и за границей и вступило в союз с банкирскими домами, финансировавшими торговлю и занимавшимися обменом денег и ростовщичеством. Они возникли в итальянских городах-государствах, прежде всего Венеции (а также в Генуе и Ломбардии; уже в первой трети XIII века они «опутали долговой сетью значительную часть Европы», разжигая для последующего финансирования самые разнообразные войны [40]).

Джованни Арнольфини с женой – итальянский купец и финансист, один из первых перенесший свой бизнес из Италии во Фландрию.

Ян ван Эйк, первая пол. XV века

Из-за укрепления Османской империи, перекрывшей сухопутный путь в Индию, прорыва в последнюю Португалии через Индийский океан и открытия Нового Света эти банкирские дома стали переносить свою деятельность в Западную Европу – вслед за переходом туда общего центра деловой активности.

Габсбургская и антигабсбургская коалиции в начале Тридцатилетней войны 1618–1648 гг.

В 1582 году венецианская аристократия приняла стратегическое решение об установлении своего контроля над Голландией, которая являлась в то время одним из новых формирующихся «центров силы» Европы (альтернативные проекты предусматривали в качестве источника приложения сил Ватикан и Испанию). Вместе с еврейскими купцами венецианцы открыли амстердамскую биржу, а в 1609 году амстердамский Wisselbank, «который контролировался 2 тыс. депозитариев и был главным в Европе до первых десятилетий XVIII в….когда пик Голландии в мировой торговле остался на полстолетия в прошлом» [40].

Венецианцы первыми признали Голландию в 1619 году, однако начавшаяся годом ранее Тридцатилетняя война убедительно продемонстрировала ее совершенно неприемлемую уязвимость. Кроме того, венецианцы вынуждены были конкурировать в Голландии с опередившими их буквально на чуть-чуть евреями-марранами (криптоиудеями); бежавшими туда из Испании и Португалии в конце XVI века.

«Единственной альтернативой Голландии была Англия – мало того; что остров…; но государство с…потенцией превращения в ядро североатлантической мир-экономики. К тому же… Англия была уже подготовлена венецианцами в качестве запасной площадки – они работали над этим с конца 1520-х годов…» [40].

Еврей-ростовщик Шейлок – одно из главных действующих лиц в пьесе У. Шекспира «Венецианский купец»

Венецианские финансисты (вместе с еврейскими банкирскими домами, в которых они со временем растворились; а также французскими беженцами-гугенотами; уже в конце XVII века «правившими бал» в финансовой жизни Лондона [15]) оказали колоссальное оцивилизовывающее воздействие на английскую элиту оплодотворив косную и некультурную среду «новых дворян» богатейшей и изощреннейшей политической и интеллектуальной традицией Венеции (и иудаизма).

Герб лондонского Сити.

Девиз: «Господь руководит нами». На гербе виден и тот самый меч, перед которым должен преклоняться английский король

О глубине преобразования ими (и объективными требованиями того периода истории) Англии свидетельствует стремительное и драматическое изменение английского языка, за какие-то сто лет превратившийся из богатого и изысканного языка Шекспира в идеально упрощенный язык торговли и управления – и ничего более.

Финансисты использовали в Англии (как и везде, как и всегда) имевшуюся власть, делая при этом особую ставку на способные сменить ее под их контролем и в их интересах перспективные политические силы. Поэтому в Английской революции 1640–1660 годов они решительно поддержали парламент, бывший оплотом джентри (тем более, что Елизавета I взяла под полный контроль чеканку монет и в целом денежное обращение, лишив финансистов значительных доходов и вызвав тем самым их вполне естественное жесткое неприятие). Оплачивая Кромвеля в ходе гражданской войны, финансисты в результате его победы взяли под свой контроль практически всю хозяйственную жизнь Англии.

В частности, они захватили квадратную милю в самом центре Лондона и добились предоставления ей особого статуса, во многом сохранившегося и до наших дней. И в настоящее время, как это ни парадоксально, «Лондонский Сити… имеет…признаки суверена над…властями Великобритании. Премьер-министр Великобритании должен в течение десяти дней приехать в Сити, когда Корпорация Сити…просит его о встрече. Если в Сити хотят видеть монарха, то он должен явиться в течение недели. Ежегодно министр финансов выступает в Гилдхолле (здание ратуши) и резиденции лорд-мэра, где он отчитывается…, как служит интересам финансов. Британский монарх может попасть на территорию Сити только с разрешения лорд-мэра. Порядок въезда на территорию лондонского Сити выглядит так. На границе Елизавету II ожидает лорд-мэр Сити с полицейскими, оруженосцем и жезлоносцем. После преклонения перед Жемчужным мечом (Pearl Sword), королева может въезжать в город» [25].

Глава IV

От союза монархии и джентри – к союзу парламента и купцов

Хозяйственное процветание Англии в первой половине XVII века оставалось крайне неустойчивым, так как после запрета вывоза необработанной шерсти опиралось на единственный предмет экспорта – шерстяные ткани (составлявшие более 80 % экспорта [6]). Экономика являлась моноотраслевой. Английские купцы отчаянно нуждались в защите от голландских конкурентов, правительство – в повышении налогов; результатом стало вполне разумное и принесшее обильные плоды усиление протекционизма.

Навигационные акты, издававшиеся с 1651 по 1673 годы (то есть и при республике, и после Реставрации, которая не противодействовала ключевым интересам бизнеса и не мешала его развитию), устанавливали, что импорт может доставляться в Англию только напрямую из страны-производителя и только на ее либо английских кораблях. Это выводило за рамки английской торговли флот и порты всех европейских конкурентов, и в первую очередь Голландии. Нужные Европе колониальные товары (включая табак и сахар) шли непосредственно в Англию, – соответственно, и колонисты покупали все необходимое именно на ее рынках. Это сделало английских купцов посредниками между колонистами и европейцами, обеспечив им сверхприбыли при помощи искусственно созданной монополии.

Типичный корабль Ост-Индской компании, XVII в.

Голландцы безуспешно пытались защитить выгодную им свободную торговлю в морских войнах 1652–1654 и 1665–1667 годов. В войне 1672–1674 года Карл II, заручившись в обмен на поддержку католицизма (вызывавшую серьезное напряжение внутри страны) союзом с Людовиком XIV, сумел заставить Голландию защищаться. В результате действия Навигационных актов Голландия начала стагнировать, а Англия бурно развивалась (за первые 40 лет XVII века обороты ее внешней торговли выросли вдвое, а за столетие вдвое увеличилось число ее кораблей и таможенные доходы) и достаточно быстро заняла место Голландии в качестве торгового лидера Европы (став лидером, соответственно, и в работорговле).

Голландский корабль XVII века

Стремительное развитие капитализма в силу уничтожения остатков феодальных ограничений продолжалось и после Реставрации Стюартов: Карл II вернулся в другую страну и не пытался ее переделать (за исключением заигрываний с католицизмом, которые обеспечили ему союз с Францией против Голландии и субсидии от Людовика XIV, позволившие в конце правления отказаться от налогов, сбор которых регулировался враждебным ему парламентом). Сложившиеся в середине 1670-х в английской элите тори (сторонники монархии и англиканства) и виги (сторонники парламента и протестантов), борясь друг с другом за власть, одновременно с этим были объединены неприятием католиков и французов, а значит – и настроений Карла II. Это единство позволяло им избегать войны, что стало грандиозным шагом к цивилизованному устройству государства, не ослабляемого, но лишь усиливаемого внутриполитической борьбой.

Взошедший на престол после отравления Карла II ртутью в ходе алхимических опытов его младший брат Яков II («веселый король» Карл II, признавший целых 14 своих внебрачных детей, умудрился не оставить ни одного законного наследника) сумел восстановить против себя Англию за рекордные три года: народ возненавидел его за политику последовательного восстановления католицизма, а элита («новое дворянство» и финансисты) – за крайне жесткий курс на построение абсолютизма по французскому образцу.

Тори и виги.

Английская политическая карикатура

Виги и тори объединились против Якова II, но нового Кромвеля в их рядах не нашлось. В результате банковские дома профинансировали «Славную революцию» 1688 года – интервенцию Вильгельма Оранского и государственный переворот. Результатом стал Билль о правах 1689 года, помимо перечисления гражданских прав англичан объявивший вне закона любой абсолютистский режим, каким была и монархия Стюартов. De facto Билль о правах означал переход Англии к конституционной монархии, в которой король подчиняется законам, издаваемым парламентом, и является лишь первым чиновником государства.

В лондонской кофейне обсуждают новости «Славной революции»

Подход вигов в конечном итоге победил, однако это стало возможным только благодаря энергичной поддержке тори (получивших в качестве политической компенсации главенство англиканства). Результат Славной революции стал компромиссом для англичан; основанное на экономическом интересе единство элиты укрепилось, включая партнерство между парламентом и купцами, – и оказалось направлено против Франции как естественного внешнего врага [9]. Через сто лет оно сокрушит Францию, прямо организуя Великую революцию и направляя ее через разветвленную сеть тайных обществ и скрытого финансирования [40].

Тривиальный государственный переворот в ходе внешней интервенции и по сей день зовется революцией (да еще и Славной) не только из-за естественного стремления к самовозвеличиванию и даже не из-за действительно значимого окончательного перехода от абсолютной монархии к парламентской. Ключевым результатом Славной революции стало окончательное формирование сохранившегося до наших дней одного из фундаментальных факторов британской конкурентоспособности: патриотического единства управленческой и коммерческой элиты, достигаемого, несмотря на все неизбежные и естественные внутренние конфликты, формированием единого стратегического интереса, основанного на общем использовании государства как своего инструмента во внешней конкуренции.

Осознание этого единства само по себе явилось мощным стабилизирующим фактором, способствующим систематическому компромиссу во внутриполитической борьбе и урегулированию внутренних конфликтов при помощи универсального политического механизма – общей организацией внешней экспансии.

Как отмечают знатоки британской системы, в ней был невозможен выход декабристов – победителей в Отечественной войне 1812 года – на Сенатскую площадь с требованием, по сути, своего «куска пирога» от великой победы. На месте России англичане открыли бы в Париже свои банки и ломбарды, запустили бы в обращение «золотой червонец» и взяли бы завоеванную территорию под свой долгосрочный финансовый контроль, значительная часть прибылей которого досталась бы дворянству и умиротворила его.

Традиция объединения разнородных и частично враждебных друг другу интересов ради общего дела породила важнейшую специфику Британии, ставшую ключевым фактором ее конкурентоспособности, – тщательную проработку процедур, то есть правил поведения во всех ситуациях, позволяющих последовательно действовать совместно, преодолевая неизбежные постоянные разногласия. Если Франция сознательно обеспечивала свое влияние (в том числе в России) созданием стиля жизни (искусства, моды, кухни и других форм потребления[7]) и, в XIX веке, конституционных норм (не столько как инструмента повышения эффективности управления, сколько элемента этого стиля, обеспечивающего безопасность и комфорт буржуазии в условиях абсолютизма или его пережитков), то Британия основывала свое влияние на более глубоких социальных технологиях – создании системы процедур наиболее эффективного поведения[8] и обучения им в метрополии.

Принципиально важна стихийность возникновения[9] процедур: закрепленные традицией, со временем они, не обновляясь, становились архаичными и снижали конкурентоспособность Англии.

Созданное Славной революцией новое качество английской элиты проявилось уже через несколько лет в неожиданной, но фундаментальной для новой эпохи финансовой сфере.

Глава V

Финансовая революция: банк Англии как первый частный центральный банк мира

Славная революция, надежно обеспечив патриотическое единство английской элиты, создала необходимые предпосылки для глубочайшего преобразования финансовой системы, в результате которого купцы и лендлорды с охотой стали кредитовать правительство, контролируемое ими через парламент, а королевский долг стал национальным и превратился в локомотив развития страны. (Во Франции одалживать королю деньги было весьма рискованным делом, что существенно ограничивало кредит – этот двигатель экономики – и весьма заметно способствовало ее поражению в борьбе с Англией).

Разумеется, оборотной стороной функционирования этого социального механизма стали сверхприбыли финансистов. Кредитуя торговлю, они стремились к ее росту; когда же способствовавшие ему меры вели к столкновениям (вроде англо-голландских войн, спровоцированных Навигационными актами), они с удовольствием финансировали и войны, используя кредитование государства для расширения своего влияния на него.

Вестминстерское аббатство (здание английского парламента)

Так, в 1690 году победители в Славной революции – Вильгельм III Оранский и парламент – были вынуждены взять большие займы под высокие проценты для войны со сторонниками Якова II в Ирландии и с Францией – в Северной Америке. Денег в казне просто не было, как обычно бывает после революций, да еще славных.

Девятилетняя война (1688–1697) между Францией и созданной Вильгельмом Оранским Аугсбургской лигой после превращения последнего в Вильгельма III потребовала участия Англии – тем более, что Яков II бежал к своему покровителю Людовику XIV, который сразу же начал военные действия против Англии и Голландии.

Король Яков II Стюарт

Славная революция (как и мир, быстро заключенный Австрией – тогда Священной Римской империей – с Османской империей) изменила соотношение сил не в пользу начавшей войну Франции, но финансисты с обеих сторон, стремясь закабалить свои государства, практически исключили возможность заключения мира.

Новые деньги для ведения активных боевых действий понадобились Англии уже в 1693 году, однако финансисты категорически отказали в них ради достижения качественно нового уровня своего влияния: создания частного банка в качестве центрального и установления таким образом своего контроля за всеми финансами общества. Ситуация была настолько отчаянной, что для поиска денег даже создали специальный комитет палаты общин.

Английский порт Бристоль в XVII в.

Предложение шотландца Уильяма Патерсона о создании такого банка для эпохи государственно-частных компаний, когда классическое государство еще только начинало формироваться, отнюдь не было чем-то выходящим из ряда вон: финансисты предложили королю и парламенту позволить им применить в сфере их деятельности в принципе тот же механизм, который купцы того времени уже давно и привычно использовали в торговых компаниях.

Новизна заключалась в двух факторах.

Прежде всего, объектом деятельности была не торговля с дальними странами, а финансирование собственного государства. Обязательства частного банка были обеспечены государством (собираемыми им налогами и его вкладами в банке) и выпускались для оплаты долга правительства. Парадокс (и смысл частного центрального банка) заключался в том, что любое обязательство (банкнота) Банка Англии с момента выпуска являлась в конечном счете долгом правительства перед ее держателем, – однако выпускаться она могла и без согласования с правительством. Требование сделать банкноты Банка Англии полноценным платежным средством, объективно конкурирующим с монетами, которые чеканило само правительство, последнее поначалу отвергло с формулировкой «это зашло слишком далеко», – но деваться было некуда. Правда, банкноты Банка Англии, что представляется весьма существенным (и что выгодно отличило Англию от аналогичной французской попытки, предпринятой позже Джоном Ло), обладали крупным номиналом, недоступным для большинства населения (что ограничивало разрушительный потенциал их возможного обесценения), так что их появление заметила только элита.

Второй фактор новизны заключался в радикальной смене характера государства. После Славной революции оно уже отделилось от короля; сказать по примеру французского соседа нормальное для абсолютизма «государство – это я» было уже невозможно. Поэтому вхождение короля в учредительный капитал, по инерции, возможно, еще воспринимавшееся современниками как естественное участие государства в «государственно-частном партнерстве», на деле было участием частного лица, пусть даже и исключительно влиятельного.

Таким образом, приватизация государства нового типа, – le stato Макиавелли (юридически оформленного Вестфальским миром более чем через столетие после осознавшего его становление гениального флорентийца), отделенного от королевской семьи и представляющего собой уже общественный, а не частный институт, – в Англии произошла практически в момент создания этого государства.

И стала одним из факторов его будущего могущества, поскольку приватизаторы вое-принимали себя как неотъемлемую часть Англии и ее владельцев, не имея и не приобретя за последующие века иной идентичности, кроме английской (несмотря на свой, вероятно, пестрый этнический и даже конфессиональный состав).

Банк Англии – первый в мире частный[10] центральный банк – был создан в 1694 году для финансирования войны с Францией точно так же, как ФРС в 1913 году была создана для финансирования Первой мировой войны [40]. Однако, если для американских финансистов XX века раздуваемая ими война была инструментом завоевания господства не только над США, но и над всем миром и представляла поэтому самостоятельную ценность, их английские предшественники использовали ее в более скромных целях: всего лишь как способ загнать английское государство в безвыходное положение и захватить экономическую власть в тогда еще отдельно взятой Англии[11].

Вид на старое здание Банка Англии

Пример 2

Как был (не) оплачен капитал Банка Англии и что это значило

Акт парламента от 27 июля 1694 года основал Банк Англии как акционерное общество в результате соглашения между практически обанкротившимся к тому моменту правительством и группой финансистов. Для покупки акций банка в момент его учреждения инвесторы, чьи имена так никогда и не были названы, должны были предоставить 1,25 млн. фунтов стерлингов золотом. Однако уплачен был лишь 1 млн. фунтов [31], а по некоторым данным, и вовсе 750 тыс. [65] (в дальнейшем мы будем исходить из более консервативной версии, по которой уплачена была все же большая сумма).

Иногда капитал Банка Англии называют равным не 1.25, а лишь 1,2 млн. фунтов: «Была открыта общественная подписка на заем в 1 200 000 фунтов; подписчики на него составили привилегированную компанию…которой были отданы переговоры обо всех последующих займах. Список подписчиков заполнился в десять дней» [8], – но, вероятно, речь идет о первом займе, предоставленном Банком Англии правительству как раз в размере 1,2 млн. фунтов [65]. Речь идет, таким образом, не о подписке «на» займ, а о подписке [на финансирование капитала Банка Англии] «для» последующего предоставления займа правительству. При этом вполне естественно, что сумма займа была меньше суммы уставного капитала, так как разница в 50 тыс. фунтов резервировалась для использования на собственные нужды Банка Англии.

По официальной версии, указанными подписчиками, то есть основателями Банка Англии стали «40 купцов» [68]. Однако представляется значительно более вероятным, что в их число (помимо выдвинувшего идею Петерсона) вошли король и наиболее влиятельные члены парламента. По крайней мере, это объясняет поразительный механизм оплаты подписчиками капитала Банка Англии, по степени наглости вполне сопоставимый с грандиозными махинациями российских либеральных реформаторов в 90-е годы XX века и в последующий период [11].

То, что капитал Банка Англии был оплачен лишь частично – 1 млн. фунтов вместо 1,25 (весьма вероятно, что Вильгельм III воспользовался неформальной «королевской привилегий» и просто переложил свои формально обязательства на подданных, ставших в новом общественном институте его партнерами), то есть только на 80 %, – оказывается наименьшей из неожиданностей, поджидающих историка.

Из миллиона фунтов стерлингов золотом, о котором говорилось выше (вероятно, для укрепления репутации Банка Англии с самого начала его существования), не было оплачено вообще ничего. Лишь 20 % суммы было внесено банкнотами (обязательствами банкирских домов), причем, скорее всего, при оценке их стоимость была серьезно завышена. Однако это завышение, каким бы оно ни было, не имело никакого значения на фоне главного: основную часть капитала – 80 % – в капитал Банка Англии внесли при его основании средневековыми «мерными рейками» tally sticks [49] – деревянными деньгами (обязательствами правительства или его региональных его агентов), имевшими в то время цену до 60 % ниже (то есть в 2,5 раза меньше) номинала [64].

Правительство, оплатив заем с процентами, тем самым обеспечило сверхприбыльную операцию для создателей банка в самом начале его существования. Внеся обесценившиеся средневековые рейки вместо золота и получив возврат полноценными деньгами, они только на одном этом, без процентов по займу получили почти двукратную прибыль (а с учетом не оплаченной части объявленного капитала рентабельность операции для учредителей составила и вовсе 2,4 раза – 140 %)[12]!

Система «мерных реек» была введена английским королем Генрихом I около 1100 года в качестве казначейских обязательств для защиты от подделки монеты. На деревянные полированные рейки наносились зарубки, обозначающие номинал, после чего они расщеплялись вдоль рейки так, чтобы зарубки сохранялись на обеих частях. Фактура дерева, характер расщепления и зарубок исключали подделку практически полностью. Одна часть расщепленной рейки оставалась у короля, вторая выплачивалась в качестве его обязательств и принималась в уплату налогов, что и обеспечивало ее ценность. В то время подобные рейки применялись на многих территориях Европы, но были вытеснены из обращения монетами из драгоценных металлов.

Один из значимых факторов уникальности Англии заключается в том, что забытые нормативные акты не отменяются de facto за ненадобностью из-за исчезновения объекта их применения и формально продолжают действовать, порождая самые разнообразные и неожиданные коллизии (обычно, правда, безобидно анекдотические).

Формально хождение мерных реек было отменено лишь в 1826 году; пожар, уничтоживший здание парламента в 1834, был вызван именно сожжением мерных реек, загромождавших его архив. Возможно, они хранились так долго именно как инструмент потенциального влияния парламента на Банк Англии: как свидетельство мошенничеств а, с которого началась его история, – на случай конфликта с ним.

Возможно, именно описанной финансовой вакханалией и объясняется то, что в условиях отчаянной нехватки денег у правительства и согласованности механизма создания Банка Англии финансирование его уставного капитала («подписка») затянулась на долгие 10 дней.

Учреждение Банка Англии, 1694 г.

Начало деятельности Банка Англии ознаменовалось грандиозным провалом: для оплаты долга правительства он мгновенно выпустил в оборот новых денег на 760 тыс. фунтов стерлингов. Это вызвало резкий скачок цен; за два года Банк Англии практически утратил платежеспособность, что создало хаос в денежном обращении. Свободный обмен его обесценившихся банкнот на серебряные монеты создал огромные возможности для спекуляций.

Мерная рейка короля Генриха I

Денежное обращение было в конечном итоге нормализовано титанической деятельностью Ньютона на посту руководителя Монетного двора (см. главу 6), однако утрата платежеспособности Банка Англии создала угрозу возникновения конкуренции ему.

Уже в 1696 году когда проблемы управляемого вигами Банка Англии стали очевидны для всех, конкурирующая с ними политическая сила – тори – попыталась учредить National Land Bank с аналогичными в принципе функциями. Будучи землевладельцами, тори, по всей видимости, предполагали вносить в капитал реальный актив – землю, однако, насколько можно судить по их действиям, они просто не знали ни о вероятном тайном участии короля в Банке Англии (что – в случае справедливости этой гипотезы – обеспечивало его прочный политический союз с вигами), ни о фиктивности его капитала, что делало его чисто спекулятивным и оттого более мощным в краткосрочном плане предприятием.

Выборы в парламент. Гравюра Уильяма Хогарта

В силу объективной заинтересованности короля в Банке Англии (и союза финансистов прежде всего с вигами) попытка тори не увенчалась успехом, и уже в следующем году Банк Англии учел ее опыт и надежно закрепил свою монополию: парламент запретил создание новых крупных банков и ввел смертную казнь за подделку банкнот Банка Англии.

В 1708 году закон был еще более ужесточен: Банк Англии получил монополию выпуска векселей на предъявителя и краткосрочного (до 6 месяцев) кредитования. Запрет создавать компании больше чем из 6 партнеров надежно блокировал создание мало-мальски значимых банков.

Перевозка африканских рабов через Атлантику на барке «Вилдфайер».

Апрель 1800 г.

Пример 3

Конкуренты Банку Англии: Компания Южных морей и Джон Ло

В правление королевы Анны тори, воспользовавшись изменением политической ситуации, все-таки сумели создать крупного конкурента Банку Англии: в 1711 году под руководством канцлера казначейства, в том же году ставшего лорд-канцлером (премьер-министром) Роберта Харли, ранее спикера Палаты общин, была основана Компания Южных морей (South Sea Company).

В то время предполагалось, что после ожидаемой победы Англии в войне за испанское наследство она получит «асьенто» – исключительное право на ввоз рабов-негров из Африки в испанские владения в Южной Америке. Компания Южных морей получила эту еще не завоеванную привилегию в обмен на обещание выкупа на деньги акционеров государственного долга, который драматически увеличился за время войн герцога Мальборо (собираемые в то время налоги едва покрывали половину расходов правительства).

Стремительное вздувание государственного долга (с около 1,25 млн. фунтов в 1694 году до 16 млн. в 1698 и 22,4 млн. в 1711 году) еще рассматривалось тогда как «прямая и явная угроза» государству. Перед глазами английской общественности был пример Шотландии, только что (в 1707 году) утратившей независимость и объединившейся с Англией из-за своего банкротства после краха Дарьенского проекта 1698–1700 годов. (Проект заключался в создании на берегу Панамского перешейка колонии, призванной организовать торговлю с Дальним Востоком и богатыми полезными ископаемыми европейскими колониями на атлантическом берегу Америки. Интересно, что его инициатором был тот самый Патерсон, который внес идею о создании Банка Англии. Нельзя исключить> что Дарьенский проект был диверсией Англии для установления контроля за попавшей к тому время в тяжелое положение Шотландией.)

Придя к власти, тори провели аудит контролируемого вигами Банка Англии и обнаружили, что государственный долг на 9 млн. фунтов (40 % его суммы) не обеспечен источниками выплаты (что естественно и, более того, совершенно неизбежно при исходно спекулятивном характере деятельности Банка Англии и тем более – при использовании государственного долга как локомотива кредита и экономического развития в целом). На эту сумму не обеспеченного государственного долга и были выпущены акции Компании Южных морей, обмененные на государственный долг (впоследствии величина ее капитала была увеличена до 10 млн. фунтов). Процентные ставки по нему были в ходе этой операции снижены с 6,25-9% до 6 % годовых, а компания гарантировала отказ от требования скорого погашения суммы государственного долга.

В результате Компания Южных морей стала одним из трех основных держателей государственного долга – вместе с Банком Англии и Ост-Индской компанией [54, 66].

Однако ее ожидания (и, соответственно, ее обещания акционерам) оказались существенно завышенными: война за испанское наследство окончилась лишь в 1713 году, через два года после создания компании. В свою очередь, ей удалось начать коммерческую деятельность лишь в 1717 году, причем ее привилегии оказались значительно меньше изначально обещанных акционерам (да к тому же еще и подрывались массовой нелегальной торговлей рабами), а уже на следующий год после этого дипломатические отношения Англии и Испании резко ухудшились. Таким образом, Компания Южных морей попросту не имела источника погашения принятого на себя государственного долга Англии; единственным выходом из этой ситуации виделось наращивание масштабов ее деятельности.

Бурный расцвет финансовых спекуляций (с 1717 по 1720 годы инвестиции населения Британии в акционерные фонды выросли в два с половиной раза – с 20 до 50 млн. фунтов) создал для этого все предпосылки, и в 1719 году парламент предоставил Компании Южных морей право выпустить дополнительные акции в обмен на государственный долг. В 1720 году благодаря интригам (включая подкуп членов парламента) компания получила в управление 64 % всего государственного долга Англии на сумму около 30 млн. фунтов под обязательство снизить его стоимость до 5 % к 1727 году и до 4 % после него.

Получение этого государственного долга финансировалось через четыре публичных размещения акций компании; размещения проводились по их текущей стоимости на Лондонской фондовой бирже. На акции компании было обменено около 80 % подлежащего обмену государственного долга; росту спроса способствовала широко разрекламированная возможность рассрочки, а также взятки акциями представителям элиты и интенсивно распускаемые спекулянтами (в том числе, вероятно, и руководством самой компании) слухи.

Результатом стало удорожание акций компании почти в 8 раз: со 128 фунтов в январе до 1000 в начале августа 1720 года. Однако, когда стало известно, что директора компании начали продавать свои акции, их котировки рухнули до 150 фунтов в конце сентября, а 24 сентября банк компании (но не сама она!) объявил себя банкротом. В результате этого потеряла деньги почти вся тогдашняя британская элита, включая руководителя Монетного двора Ньютона, возомнившего себя к тому моменту непогрешимым (в расстройстве чувств он сказал: «Я могу рассчитать ход небесных светил, но не степень безумия толпы»), и его ярого критикана, патриота Ирландии Джонатана Свифта. Часть акций компании были распределены между Банком Англии и Ост-Индской компанией, а сама Компания Южных морей продолжала свою деятельность вплоть до 1855 года.

Вопреки широко распространенным представлениям, банкротство банка Компании Южных морей не «сожгло» государственный долг Британии: достигнув максимума в 1720 и 1721 годах (54,0 и 54,9 млн. фунтов), он лишь на 4 % снизился в 1722 году. Спекулянты, вложившиеся в акции компании по чудовищно завышенным ценам, разорились, но ее актив – государственный долг – сохранился почти в неприкосновенности.

Нежелание банкротить компанию и списать принадлежащий ей государственный долг, несмотря на выявленные многочисленные подкупы и подлоги, выражало, с одной стороны, интерес ее крупных владельцев (купивших ее акции по неспекулятивным целям или вовсе получивших их даром – в качестве взяток) и в целом крупного капитала, а с другой – стремление (к тому времени уже, безусловно, сознательное) сделать государственный долг Англии самым надежным финансовым инструментом и тем самым основой ее экономического могущества.

Интересы же Банка Англии были достигнуты разорением его прямого конкурента по управлению государственным долгом (к которому он, вполне возможно, приложил руку через организацию биржевого ажиотажа в критический момент) и упрочению его монополии в этой сфере.

В политике виги вернули себе лидерство, и тори более никогда не пытались создать собственный, альтернативный финансовый инструмент, перейдя к конкуренции за влияние на уже существующий…

Акция Компании Южных морей, обещающая акционеру на 100 вложенных фунтов 1 пенни прибыли в день

* * *

Медальон тамплиеров.

Не правда ли, чем-то напоминает обратную сторону однодолларовой купюры?

В 1716 году конкурент Банку Англии появился и во Франции, которая попыталась скопировать английский опыт, уступив после смерти Людовика XIV настойчивым предложениям также шотландца – Джона Ло. Удивительная, бросающаяся в глаза грамотность шотландцев того времени в финансовой сфере – можно вспомнить и Якова Брюса, заинтересовывавшего Петра I в том числе вопросами денежного обращения [15, 27], – вызвана бегством тамплиеров с частью их богатств после их разгрома в 1307 году во Франции не столько в Португалию (королю которой они помогали в борьбе с сарацинами) и только что возникший (в 1291 году) Швейцарский союз, но прежде всего в Шотландию, где в то время правил отлученный от церкви Роберт Брюс и потому не действовала объявившая тамплиеров вне закона папская булла.

При создании и функционировании Banque generate (с 1718 года он был превращен в королевский Banque royale, а Джон Ло стал министром финансов) английский опыт копировали почти во всем до мельчайших деталей.

Роковым для многообещающего начинания оказалось раздувание спекулятивного пузыря Индийской компании (как и в случае с Компанией Южных морей, переоценка возможностей вылилась в искусственное завышение курса акций для построения финансовой пирамиды), которое шло с лета 1719 по февраль 1720 года. После ее банкротства оказалось, что значительная часть банкнот Banque royale была выпущена для операций с ее акциями и после их обесценения лишилась обеспечения. Паника, вызванная крахом компании, привела к массовому предъявлению этих банкнот к оплате.

Запрет иметь на руках более 500 ливров золотом и серебром, а затем и полный запрет обращения золотой и серебряной монеты (для обеспечения ее притока в Banque royale) не спасли положение, и попытка создать второй в мировой истории центральный банк с превращением государственного долга в мощный инструмент экономического развития была сорвана и заняла место в истории мошенничеств. Вполне возможно, что английские спецслужбы и финансисты содействовали такому развитию событий (например, поддерживая упорство Ло в его ошибочных решениях или даже способствуя их принятию).

Карикатура XVIII века:

Джон Ло, выдувающий деньги из воздуха

В результате банкротств банков Компании Южных морей и Джона Ло (в одном и том же 1720 году) английская пирамида государственного долга осталась единственной в Европе. Банк Англии не пытался использовать для обеспечения своих обязательств спекулятивные операции, ограничиваясь налоговой базой правительства, и эта консервативная по тем временам политика обеспечила ему успех.

Одна из первых французских ассигнаций

Крах Компании Южных морей, вызвав общенациональную панику, не только подверг Банк Англии мощному натиску вкладчиков, но и обеспечил ему еще одну монополию, подтверждающую его исключительное положение: право приостанавливать платежи монетами, то есть приостанавливать исполнение своих обязательств золотом и серебром (на фоне французского полного запрета хождения золотой и серебряной монеты это выглядело совершенно безобидно). Данное право свидетельствовало: управление государственным долгом – важнейшая государственная функция, ради которой можно пренебрегать интересами обычных, не связанных с управлением государством субъектов экономики и даже самим обычным правом, из которого и было сделано исключение.

«Пузыри Южных морей». Английская карикатура XVIII века, символически изображающая крах Компании Южных морей

Почему же государственный долг оказался так важен? Для понимания этого рассмотрим финансовую систему созданную в конце XVII века Ньютоном и ставшую ключевым фактором британской мощи. Уже в 1698 году она позволила окончательно отменить подушевой налог, впервые введенный в 1377 году (и после этого несколько раз отменявшийся и вводившийся вновь – в критических ситуациях; в XVII веке, вплоть до создания института государственного долга, подушевой налог считался одним из основных источников финансирования военных действий). Однако наиболее емко эффект новой финансовой системы описал один из основателей геополитики контр-адмирал Альфред Тайер Мэхэн: «Хотя мы вышли из тяжелой войны в 1697 году обремененными долгом, слишком значительным для погашения его в течение кратковременного мира, мы… уже около 1706 года, вместо того, чтобы видеть флот Франции у наших берегов, ежегодно посылали сами сильный флот для наступательных действий против неприятельского» [30].

Глава VI

Исаак Ньютон как подлинный отец Британской империи

Как было отмечено выше, создание частного Банка Англии, монополизировавшего операции с государственным долгом, на первом этапе даже усугубило проблемы денежного обращения. Помимо временной утраты контроля за государственным долгом, вызванным переходом управления им в частные руки, либерализация и общее ослабление власти после Славной революции способствовали усилению порчи монеты (не говоря о также процветавшем банальном фальшивомонетничестве), что стало самостоятельной причиной глубочайшего финансового кризиса.

Основой тогдашнего денежного обращения был серебряный шиллинг крайне низкого качества чеканки. Отсутствие ребристого ободка делало массовым явлением срезание части монет для последующей переплавки. Подобные действия карались виселицей, однако режим был слишком слаб, чтобы выявлять и наказывать вредителей, счет которых шел, по самым оптимистичным оценкам, на тысячи.

Борясь с систематической и повсеместной порчей денег, правительство еще в 1662 году начало чеканить высококачественные полновесные монеты, в том числе с надписью на ребре, что не давало обрезать их, – однако их в силу сложности производства было немного. Главная же проблема заключалась в том, что именно из-за невозможности обрезки, что гарантировало полноценность, их либо сразу же прятали, как сокровища, выводя тем самым из обращения, либо немедленно переплавляли в серебряные слитки и вывозили в Амстердам и Париж[13] (так как из-за систематической порчи денег серебро в слитках, в качестве товара, было заметно дороже, чем в виде английских монет [13, 15]).

Обрезанный английский серебряный шиллинг. Сер. XVII в.

В результате в обращении по-прежнему оставались лишь обрезанные монеты все более низкого качества, что создавало реальную угрозу коллапса торговли и производства. Маколей называл массовую порчу монет, затрагивавшую интересы всех слоев английского общества, злом хуже любой измены [23]. Падение качества денег стало одной из причин начавшихся в 1694–1695 годах массовых банкротств. По оценке Ньютона, к началу Великой перечеканки около 12 % серебряных монет в обращении было фальшивыми (что составляло до 10 % всех используемых денег [13]), а у оставшихся было срезано около 48 % их общего веса [58].

Между тем страна с предельно расстроенным денежным обращением вела войну с Францией, где укрылся свергнутый Славной революцией король Яков II; казавшаяся реальной перспектива его возвращения с последующими тотальными репрессиями вызывала всеобщий ужас.

Для спасения Англии было жизненно необходимо оздоровить денежное обращение. Решением этой задачи занялись четыре человека, сочетание которых демонстрирует проявлявшуюся уже в то время уникальность английской политической культуры: ученик Ньютона Чарльз Монтегю (граф Галифакс), внесший билль о создании Банка Англии и назначенный после этого (в том же 1694 году) канцлером казначейства (министром финансов); Джон Сомерс – глава партии вигов, с 1697 года – лорд-канцлер Англии; Джон Локк – врач, философ, теоретик парламентаризма, а с 1696 года – комиссар по делам торговли и колоний; и, наконец, Исаак Ньютон – автор великих «Математических начал натурфилософии».

С участием в решении ключевой для страны проблемы денежного обращения министра финансов и одного (из двух, так как основных политических сил было только две – тори и виги) политических лидеров все ясно, но каким образом оказались среди денежных реформаторов философ и ученый? Почему правительство Англии обратилось за советом об оздоровлении денежного обращения к никак не связанному с ним ранее Исааку Ньютону [67]?

Сэр Исаак Ньютон

Непосредственной причиной является описанная выше внутренняя демократичность английской элиты. Среди прочего эта демократичность проявилась в существовании «Лондонского Королевского общества по развитию знаний о природе» (далее – Королевского общества; Локк был его секретарем, Чарльз Монтегю – президентом в 1695–1698 годах, уступив этот пост Сомерсу, занимавшему его в 1698–1703) и в приглашении в него пусть и блестящего, но отнюдь не знатного, не богатого и не обладающего серьезными личными связями Ньютона (который, впрочем, тоже стал его президентом, сменив Сомерса в 1703 году и пробыв на этом посту почти четверть века, до самой своей смерти в 1727 году).

Однако приглашение Ньютона и Локка к решению проблемы нормализации денежного обращения было вызвано и необычным даже для нашего времени, а для той эпохи и тем более исключительным положением науки в тогдашнем английском обществе.

Пример 4

Англия: исключительная роль науки

В результате страшных и длительных социальных катаклизмов практически все общественные институты Англии, особенно в эпоху Реставрации, безнадежно скомпрометировали себя. И королевская власть, и церкви (и англиканская, и протестантская, и католическая), и аристократия, и суды, и парламент, и представители «третьего сословия» (выражаясь французским политическим языком конца следующего столетия) многократно публично и откровенно лгали, предавали и совершали все неблаговидные действия, какие только можно себе вообразить, – и потому категорически не годились на роль арбитра в столкновениях интересов внутри общества.

В результате, поскольку выполнение этой функции является совершенно необходимым для нормального существования общества, таким арбитром стали ученые как сословие, сочетающее интеллект с определенной независимостью, вызванной оторванностью от политической и хозяйственной жизни. (Традиция использования ученых в государственном управлении восходила еще к Фрэнсису Бэкону ставшему старшиной юридической корпорации в 1586 году) генеральным прокурором в 1613, Лорд ом-хранителем Большой печати в 1617 и занимавшим высший пост государства – лорда-канцлера – с 1618 по 1621 годы.)

Обращение власти к авторитету ученых было исключительно важным для формирования общественной морали и как наглядное свидетельство признания властью наличия объективной истины и самостоятельной ценности знаний. Более того: «Современники Ньютона воспринимали научные достижения ученых не… столько как… умножение… знаний…, сколько как доказательство способности человека установить на Земле такой же незыблемый порядоккакой ученые уже обнаружили на небе. Не удивительно поэтому, что многие английские государственные деятели этой эпохи серьезно интересовались наукой, а ученые… нередко назначались на высокие посты, внося в политическую жизнь… открытость обсуждения, глубину анализа, смелость и новизну подходов…» [28].

Королевское общество, созданное в 1660 году (на первом же формальном заседании собиравшейся с 1645 года Незримой коллегии – неформального клуба выдающихся интеллектуалов, включавшего Роберта Бойля и Джона Ивлина) и почти сразу же, уже в 1662 году утвержденное королевской хартией, представляется живым воплощением этой тенденции и действенным инструментом ее использования властью. Его форма – частная организация, существующая на субвенции правительства, – выражает уникальное организационное сочетание государственных и частных начал, ставшее одним из важнейших факторов британского превосходства.

Девиз Королевского общества – латинское Nullius in verba («ничего со слов»), – означая необходимость научных доказательств любого утверждения и недостаточность традиционных не только для средневековой схоластики ссылок на авторитеты, емко и категорично выразило объективную потребность новой эпохи в новых, научных источниках истины, – и, соответственно, грандиозные перспективы, открывшиеся перед наукой (в том числе и в политической, и в административной сферах).

Заседание Лондонского Королевского общества

К тому моменту, когда правительство обратилось за советом к 52-летнему[14] Ньютону, казалось, что он «уже все совершил: с разработки дифференциального и интегрального исчисления прошло тридцать лет, с теории света и цвета – двадцать, с публикации законов механики и закона всемирного тяготения – почти десять» [13].

Его «основным достижением…стало объединение законов планетарного движения Кеплера, законов падения тел Галилея, концепции инерции, развиваемой Галилеем и Декартом, и… собственной концепции гравитации в единой физико-математической системе… 20 лет прошло, прежде чем Ньютон убедился в своей математической правоте… В 1687 г. он сформулировал свою теорию притяжения и движения тел и описал ее в эпохальном труде, «Математические начала натуральной философии», обычно известном по своему латинскому названию «Принципы» (Principia). Она продавалась по 5 шиллингов за копию.

Ньютон соединил вместе математические, астрономические и механические открытия века…

«Принципы…» Ньютона

Его описание Вселенной не требовало исправлений в течение целого века, а физика продолжала работать…до века Эйнштейна. «Принципы» были признаны произведением искусства… В отличие от Галилея, вокруг Ньютона поднялась шумиха. Он был…избран членом Королевского общества…» [9].

Таким образом, к моменту обострения денежного кризиса авторитет Ньютона был исключительным: он являлся самым уважаемым и известным из живущих ученых не только Англии, но и всего тогдашнего мира.

Ключевая проблема денежного обращения была проста: кому платить за замену порченой монеты на полновесную? В прошлую перечеканку XVI века казна брала на себя расходы непосредственно по перечеканке монет, а сами они обменивались по весу, то есть по стоимости сданного серебра. Это представлялось совершенно логичным: государство не должно платить за нарушения закона подданными, и, раз в нормализации экономики заинтересовано общество, то и платить должно оно. Однако та перечеканка обернулась подлинным разорением населения: после обмена человек получал в 1,5–2 раза меньше, чем сдавал, – а долги и налоги оставались прежними. В результате обобранное население с удвоенной энергией бросилось портить уже новую монету.

Революционное решение Ньютона, поддержанное Монтегю, заключалось в полной оплате перечеканки правительством: деньги менялись по номиналу, и даже обрезанные до половины своего веса шиллинги менялись на полновесную новую монету один к одному, – и уже в конце 1695 года парламент принял закон, потребовавший в течение месяца сдать в казну всю старую (до 1662 года выпуска) наличность – монеты ручной чеканки [13, 48, 51].

Принципиально важно подчеркнуть, что Великая перечеканка, как и большинство других фундаментальных общественных преобразований, отнюдь не была чем-то заранее спланированным и затем точно исполненным. Ее принципы рождались в интеллектуальных муках и отчаянной борьбе за власть, и жестокая политическая борьба кардинально изменила ее характер прямо в ходе ее реализации.

Ручной станок для чеканки монет

На первом этапе, перед рождеством 1694 года, король подписал указ о том, что изготовленные вручную (и потому систематически подвергавшиеся обрезке и фальсификации) деньги не будут приниматься по их номинальной стоимости с июня 1695 года. «Указ переносил все тяготы реформы с буржуа на бедных людей. Ведь новая монета входила в обращение через правительственные платежи, а изъятие старой монеты… проводилось посредством правительственных налогов и займов. Участвовать в них могли только богатые люди: те, кто платил прямые налоги, кто получал жалованье. Только они могли заменять свои неполноценные деньги по номинальной стоимости. Бедняки же были вынуждены продавать серебряные деньги на переплавку, теряя пятьдесят процентов» [15].

Таким образом, первоначально предполагалось провести перечеканку за счет основной массы населения, – так же, как в XVI веке (новым было лишь пресечение возможности фальшивомонетничества за счет технологического прогресса), предоставив возможность избежать потерь только обеспеченной части общества.

Это вполне соответствовало людоедскому характеру раннего английского капитализма, однако вызывало брожение и не стимулировало развитие экономики расширением внутреннего спроса.

Насколько можно судить, именно Ньютону принадлежит основная заслуга в коренном изменении принципов Великой перечеканки (благодаря которому она и стала «Великой»): в стимулирующем спрос, а значит, и экономику в целом распространении обмена денег по номиналу на все слои общества.

Великий Лондонский пожар 2–5 сентября 1666 года

Обмен обошелся в 2,7 млн. фунтов стерлингов – почти полтора годовых доходов казны[15], основную часть которых пришлось одалживать у английских и голландских банкиров и купцов, заинтересованных в стабильности английской валюты. Монтегю прославился прогрессивностью и гуманностью, отказавшись от восстановления налога на печные трубы (введенного в 1660 году и отмененного в 1684 после вызванного массовым отказом от них домохозяев Лондонского пожара) в пользу введения налога на окна (из-за дороговизны стекла бывшего налогом на богатых). «Чтобы оценить смелость реформаторов, можно вспомнить, что… в 1992 году…Гайдар заявил, что компенсация обесцененных вкладов потребует суммы, равной доходу бюджета за 6 кварталов. Величина…произвела на депутатов огромное впечатление, но именно такую сумму…государство выплатило англичанам в конце XVII века» [26].

Перечеканка монет за счет государства простимулировала спрос и, что не менее важно даже для экономического развития, убедительно продемонстрировала справедливость новой власти: она не стала наказывать все общество за ошибочную политику своих предшественников (даже ценой прощения огромного числа оставшихся невыявленными мошенников).

Логично, что автора идеи назначили ее исполнителем (как столетия спустя сформулировали в нашей стране, «инициатива наказуется исполнением»). Возможно, при назначении Ньютона сыграло ключевую роль и то, что, несмотря на славу, он жил скромно (после уплаты налогов, покупки научного оборудования и книг на жизнь ему оставалось, по оценкам, 500-1000 фунтов стерлингов в месяц в ценах 2018 года [44]), болел[16], – и высокопоставленные друзья искренне думали, что нашли ему синекуру[17].

Однако результат этого назначения оказался диаметрально противоположным.

Обмен денег, едва начавшись, был сорван (что вынудило впервые в Европе выпустить в обращение кредитные билеты): Монетный двор оказался не в состоянии обеспечить чеканку нужного объема денег. Строго говоря, это было невозможно в принципе, – однако ситуацию значительно усугубило полное разложение работников, вызванное бездельем его директора Нила (связи последнего были так сильны, что отправить его в отставку, пока он не умер, оказалось попросту невозможно, и поставить на его должность Ньютона удалось только в 1699 году [15]). В Монетном дворе царили пьянство и воровство; нормой были дуэли; дело доходило до продажи фальшивомонетчикам чеканов, используемых для изготовления монет.

Казнь фальшивомонетчика расплавленным металлом. Средневековая миниатюра

Сразу после назначения хранителем Монетного двора (должность, в тот момент вообще не предусматривавшая каких бы то ни было властных полномочий), Ньютон добился от парламента диктаторских прав, вплоть до создания своей тюрьмы и сыскной полиции[18], а также получения прокурорских полномочий [13] и статуса Главного обвинителя короны по финансовым преступлениям [19] [44].

Великий ученый развернул подлинную войну с фальшивомонетчиками (в 1696–1699 годах он потратил на их поиски и доказательство их вины более 626 фунтов только личных денег, что превышало его годовую зарплату) и добился осуждения более ста и казни 28 из них.

Автор многочисленных памфлетов и доносов о недостатках в работе Монетного двора, исключительно богатый Уильям Чалонер убедил специально созданную по его жалобам и предложениям комиссию Палаты общин заставить

Монетный двор выдать ему все инструменты, используемые для чеканки денег (что было величайшим государственным секретом), а комиссия высоко оценила предложенные им усовершенствования. Из-за распускавшихся им слухов «комендант Тауэра лорд Лукас не раз и не два врывался в Минт [Монетный двор]…где безуспешно искал бывшего короля Якова II» [15].

В результате Чалонер привлек пристальное внимание Ньютона. Тщательнейшее изучение личности и прошлого Чалонера, проведенное Ньютоном на безукоризненной научной основе, позволило изобличить этого талантливого инженера как выдающегося мошенника – крупнейшего фальшивомонетчика Англии. Используя свое значительное политическое влияние, Чалонер отчаянно защищался и сам атаковал Ньютона (последнему даже пришлось доказывать неправомерность его обвинений перед парламентской комиссией), но со второй попытки после неудачной симуляции сумасшествия он был осужден, и его мольбы не только о помиловании, но и о замене способа казни были проигнорированы.

«За государственную измену полагалась самая страшная из известных – «приятная» смерть, поистине дьявольское изобретение… Приговор гласил: «Вернуть его… в Ньюгейт, оттуда влачить по земле через все лондонское Сити в Тайнберн, там повесить его так, чтобы он замучился до полусмерти, снять с петли, пока он еще не умер, оскопить, вспороть живот, вырвать и сжечь внутренности. Зачем четвертовать его и прибить по одной четверти тела над четырьмя воротами Сити, а голову выставить на лондонском Мосту»» [15]. По настоянию Ньютона на виселице Чалонеру еще и повесили на грудь медные матрицы, которыми он подделывал популярные тогда лотерейные билеты [19].

Переселение в Тауэр, где располагался Монетный двор[20], позволило работать почти круглосуточно (тогда Ньютон спал не более 4 часов в день). Помимо обеспечения дисциплины, он вникал во все технологические и организационные тонкости производства. Совершенствование технологий, открытие пяти временных монетных дворов в других городах и даже строительство передвижных машин для чеканки денег, оперативно удовлетворявших потребность в них «на месте» в районах наиболее острого дефицита; позволило в кратчайшие сроки нарастить выпуск денег почти в десять раз. Интенсивность работ была такова; что «лошади подыхали; не выдерживая бешеного ритма» [15].

«Приятная смерть»: повешение, потрошение и четвертование. Чисто английская казнь

Установленные Ньютоном порядки были настолько эффективны; что английское государство в целом достигло установленного им уровня контроля и управляемости; по оценкам; лишь в середине XIX века! В Монетном же дворе введенные им правила; несмотря на коренное изменение технологий; сохранились; по крайне мере; частично; на протяжении почти четверти тысячелетия. Весьма знаменательным представляется то, что, когда в 1936 году архивы, связанные с управлением Ньютоном Монетным двором (обнаруженные в 20-х годах), попытались выставить на аукцион в Лондоне, они были немедленно засе-кренены, так как оказалось> что содержащиеся в них сведения о правилах работы Монетного двора частично сохранили актуальность и потому могли помочь немецкой разведке.

Ньютон спас Англию менее чем за два года, ликвидировав катастрофический дефицит монет уже к концу 1697[21]. Однако в результате этого выдающегося достижения созданный им лучший в мире Монетный двор стал попросту не нужен: огромные (и крайне дорогостоящие) производственные мощности лишились загрузки.

Блистательным выходом из положения стала чеканка серебряных монет для международных торговых компаний, прежде всего Ост-Индской, именно тогда остро нуждавшейся в их большом количестве. Незначительные заказы такого рода Монетный двор выполнял и раньше, – однако Ньютон, чтобы спасти его и обеспечить постоянный приток заказов, добился установления цены серебра почти на 10 % ниже среднеевропейской.

Фронтон с гербом над воротами Монетного двора в Тауэре, повторяющий герб лондонского Сити

Сугубо конъюнктурная поначалу (по-видимому) политика, вызванная стремлением просто поддержать загрузку мощностей и спасти кровью и потом налаженное производство (не говоря уже, разумеется, о головокружительных личных доходах, которые были лишь второстепенным стимулом), исключительно удачно вписала Англию в тогдашнее мировое разделение труда. Уже в 1699 году это было осознано как самим великим ученым, так и его учеником – канцлером казначейства Монтегю – и стало основой финансовой стратегии Англии.

Монета Ост-Индской компании. 1835 г.

Индия, Китай и в целом страны Востока в то время торговали с Европой в основном за наличное серебро, бывшее (благодаря наибольшей распространенности из всех драгметаллов) главной мировой валютой. Для прорыва на рынки Востока и закрепления на них, для установления контроля за торговыми путями необходимо было щедро платить серебром. Поэтому несколько компаний-монополистов, сосредоточивших ко времени Великой перечеканю! в своих руках основную часть мирового торгового капитала, испытывали постоянную нужду в серебре, особенно в высококачественной монете. Монетный двор Ньютона, удовлетворяя их жажду (да еще и по льготной цене, да еще и быстро, и да еще практически в любых объемах), тем самым надежно привязывал их к английской экономике. Крайне существенно, что за поставку монет на льготных условиях эти компании стали предоставлять Англии льготные кредиты и займы, обеспечившие быстрый рост ее хозяйства (дополнительным фактором относительной дешевизны кредита стало поддержание дешевизны серебра).

Интересно, что аналогичный вывоз серебра в торговле с Востоком и ранее использовался Венецией, Антверпеном и Амстердамом, пусть и в сравнительно небольших масштабах [4]. Таким образом, Ньютон использовал (или заново открыл) старый опыт венецианских банкиров, перенесших свою активность через Голландию в Англию, в качественно новых условиях: когда мощные торговые компании, наличие свободных капиталов в Европе и уникальный баланс сил в английской политике позволили ему превратить государственный долг в мотор форсированного экономического развития.

Тем самым Ньютон поставил на службу Англии и ее социально-экономическому прогрессу, включая создание емкого внутреннего рынка и необходимое всякому полноценному государству преодоление разрыва в уровне развития между центрами торговли и остальной страной (задача, решенная тогда только Англией, а в большинстве стран не решенная и сейчас!), энергию и мощь всего мирового торгового капитала. Дешевый кредит, породив беспрецедентную деловую активность, не только преобразил страну, но и позволил без всяких негативных последствий собирать беспрецедентно высокие налоги – около 20 % ВНП. (В других европейских странах предельным налоговым бременем, всерьез грозящим социальными катастрофами, считалось 10 % ВНП; попытка достичь его стала в конце XVIII века роковой для Франции. Англия же без труда собирала почти ту же сумму налогов, что и Франция с в два с половиной раза большим населением [4].)

Анна, королева Англии, Шотландии и Ирландии. Первый монарх

Соединённого Королевства Великобритания. Последняя представительница династии Стюартов на английском престоле

Хотя возведение Ньютона королевой Анной в рыцарское достоинство было «не данью его успехам в науке или верной службе в Монетном дворе», а всего лишь прагматичным способом «укрепить партию вигов на выборах 1705 года» [15] (которые Ньютон проиграл, как и партия вигов в целом, пусть и с минимальным перевесом: тори получили 267 депутатов, виги – 246), в историю оно вошло как акт признания его исключительных заслуг, причем в первую очередь именно в качестве финансового реформатора (так как именно они проявились в полной мере к этому времени; наиболее известные же научные результаты были достигнуты Ньютоном задолго до этого). Существенно, что Ньютон стал первым ученым, получившим дворянский титул; вторым – более чем через сто лет после него – стал химик Дэви.

Пример 5

Ньютон: скрытая системность поиска

Интересно, что сам Ньютон, похоже, воспринимал свою деятельность прежде всего через призму богословия и алхимии.

Первое позволяло проникать в божественный замысел, находя его воплощение в природе и пытаясь привести ему в соответствии жизнь людей, вторая давала надежду на его использование в практических целях преобразования материи. Таким образом, для него деятельность в самых разнообразных (для нас) сферах философии, математики, физики, управления, истории и финансов была объединена поиском и воплощением в жизнь замысла творца и носила строго системный, единый, комплексный характер.

При этом деньги рассматривались им не только как инструмент преобразования общества (хотя это уже было революцией по сравнению с тогдашними представлениями о них как о простом посреднике в торговых операциях), но и как «мощный исследовательский прибор, позволяющий обнаруживать и использовать скрытые или недоступные пока социальные ресурсы» [28].

В частности, алхимия отчаянно искала метод «Великого делания» – создания ценностей из ничего. Еще описание китайских бумажных денег Марко Поло в XIII веке, представляло собой «по сути, воплощение мечты алхимиков: неблагородные материалы обретают силу золота, ценности – кредит – возникают из… договоренностей, из слов – собственно говоря, из ничего… Ньютон с таким энтузиазмом взялся за работу на Королевском монетном дворе…потому, что считал эту работу продолжением алхимического Великого делания, которому он отдал едва ли не больше… времени и…сил, чем разработке дифференциального и интегрального исчисления, формулировке теории света и открытию законов механики[22]» [13].

Быстрый рост экономики позволил Банку Англии начать регулярный выпуск государственных облигаций^ по которым пунктуально выплачивались постоянные проценты (в среднем 5 % годовых).

Спецификой стремительно растущего английского государственного долга стало идеально точное его обслуживание; – по всей вероятности; вызванное тем, что король и верхи политической элиты как тайные совладельцы Банка Англии оказались на стороне кредитора; а не заемщика; которым являлся обладавший повседневной властью парламент.

Если принять гипотезу о тайном совладении королем Банком Англии; то получается; что отказ короля от абсолютной политической власти (в результате Славной революции) сопровождался захватом им (при учреждении Банка Англии) части власти экономической: так «система сдержек и противовесов» в политике получила аналог в экономике. Знать; уступив торговофинансовому капиталу весомую часть политической власти, захватила в обмен часть власти экономической и вместо борьбы с капиталом слилась с ним в единый властно – хозяйственный механизм («политический комбайн», по меткому выражению А.И. Фурсова в отношении союза князей и бояр Московского княжества).

«Удовольствие глупца». Аллегорическое изображение алхимика

Это слияние было подготовлено внутренним демократизмом английской элиты и стало основой британской мощи: энергию, которую Другие нации растрачивали на внутреннюю борьбу за власть, англичане смогли направить вовне, на расширение своего влияния.

Точность и безусловность обслуживания английского государственного долга перевела его в качественно новое состояние, при котором он стал самым надежным объектом вложения средств для капиталов всей Европы. Тем самым для Англии он превратился в качественно новый и совершенно самостоятельный источник развития, влияния и богатства. Резко расширив бюджетные возможности государства, он обеспечил его подавляющую мощь.

Современный госдолг Британии

Уже к середине XVIII века он достиг астрономических 140 млн. фунтов стерлингов и стал самым большим в мире, вызывая (как сейчас государственный долг США) ужас публицистов (которые начали осознавать его позитивное значение лишь к концу века) и растущий энтузиазм кредиторов. Достаточно указать, что, когда в 1782 году после поражения в войне с североамериканскими колониями Британия попросила у ведущих банкирских домов Европы займ в 3 млн. фунтов стерлингов, ей немедленно предложили 5 млн.

Тогдашнее мировое разделение труда выглядело как извлечение странами Европы серебра из Нового света и обмен его на Востоке на товары. Англия смогла занять уникальное положение объекта вложения всех свободных капиталов мира и получать благодаря этому практически ничем неограниченный кредит. Последний сыграл ключевую роль в ее стремительном техническом перевооружении в ходе промышленной революции: паровые машины мог строить кто угодно, а вот средства на быстрое оборудование ими множества фабрик были только у Англии [26].

Систематическая недооценка серебра по сравнению с золотом (необходимое для наращивания торговли с Востоком, требовавшим именно серебро) вела к тому, что в Англию для перечеканки в английскую золотую монету ввозилось золото (поток которого хлынул и так после установления Англией благодаря Лиссабонскому договору 1703 года фактического контроля за Португалией и ее главным активом – золотыми рудниками в Бразилии), а вывозились серебро и серебряные монеты. Так сложилась биметаллическая система с преобладанием золота над серебром; английский фунт стерлингов стал первой валютой новой Европы, основанной на золотом стандарте, и затем увлек за собой весь мир.

Разумеется, будущее этой системы, как и в целом будущее Британии, было отнюдь не безоблачным.

Достаточно вспомнить потерю североамериканских колоний: проживший в Лондоне почти 17 лет Бенджамин Франклин[23], отстаивая их интересы и протестуя против чрезмерного налогообложения, имел несчастье объяснить представителям Банка Англии расцвет их экономик использованием собственной валюты – «колониальных расписок», – которые выпускались в строгом соответствии с потребностями хозяйства.

Североамериканские колонии Британии, 1763 г.

В результате в 1764 году парламент Британии «Законом о валюте» запретил колониям выпуск своих денег и обязал выплачивать все налоги только золотыми и серебряными монетами. Франклин писал: «…За один год…эра процветания закончилась… Улицы городов заполнились безработными». К 1775 году британская система налогообложения обескровила колонии, изъяв из них все золотые и серебряные монеты и поставив их перед выбором между гибелью и восстанием; это и привело к возникновению США.

Британские и французские колонии в Северной Америке в XVII в.

Стоит отметить, что в июне 1776 года Людовик XVI предоставил своему агенту, великому драматургу Бомарше[24] один миллион ливров на финансирование войны повстанцев Северной Америки против Британской империи. Так что финансирование и разжигание Англией Великой Французской революции (см. введение), строго говоря, представляло собой лишь ответный удар, – еще раз убедительно подтвердивший чеканную формулу Макиавелли: не смертельный удар смертелен для того, кто его наносит.

С 1797 года война с Францией (в которой Англии очень быстро пришлось противостоять Наполеону в одиночку) породила обесценивающийся бумажноденежный стандарт, сохранявшийся до 1821 года.

Однако, несмотря на эти и другие кризисы, во многом созданная именно Ньютоном пирамида госдолга Англии, наряду с симбиозом аристократии и предпринимателей обеспечивающая ее могущество и опиравшаяся на него, продолжала эффективно функционировать и рухнула лишь в XX веке – вместе с Британской империей.

Насколько можно судить, подобные общественные организмы, опирающиеся на общность интересов и патриотизм влиятельных элементов общества, государственный долг как средство привлечения свободных капиталов всего мира, а также эффективные науку и разведку, обеспечивающие разумность управления, могут погибать лишь по внешним причинам, под ударами более эффективных и мощных конкурентов или в же в силу кардинального изменения самой среды своего существования (например, из-за появления принципиально новых технологий, изменяющих объективные требования к управляющей системе).

* * *

Во второй половине XIX века немцы, соревнуясь с Англией и отстаивая свои интересы в противостоянии обслуживающему ее нужды либерализму создали науку в ее современном виде, в том числе и науку об обществе, как фактор национальной конкурентоспособности [37].

Однако англичане прошли (разумеется, в совершенно других формах, свойственных другому времени и другим технологиям) этот путь значительно раньше – еще в конце XVII века, что и стало одним из факторов британского превосходства и британской конкурентоспособности, далеко переживших Британскую империю и еще и по наши дни оказывающей огромное влияние на глобальную политику, экономику и культуру

Глава VII

Частные школы: основы социальной инженерии

Необходимым условием жизнеспособности любого организма является его воспроизводимость: способность продолжать себя в следующих поколениях при любых внешних обстоятельствах. Социальный организм обеспечивает это условие воспитанием своих членов и подготовкой управленческих кадров (невнимание к формированию последних означает быструю смерть, что показал, в частности, пример просуществовавшей всего лишь три поколения советской цивилизации).

Особенно высоки объективные требования к качеству государственного управления (и, соответственно, к подготовке кадров для него) империй, объединяющих разнородные территории, по-разному откликающиеся на одни и те же управленческие импульсы.

Опираясь на богатый опыт религиозного образования, Британская империя решила эту задачу созданием специфической системы воспитания элиты, включающей частные школы и университеты. Основанная на них подготовка имперских управленческих кадров стала важнейшим фактором британского превосходства над остальным миром и одним из высочайших достижений социальной инженерии Запада[25]. Не случайно в первой трети XX века систему английских частных школ рассматривали как высшее достижение модной тогда евгеники.

Ключом к этой системе стали частные школы-пансионы, куда сдавала своих детей в возрасте 6 лет вся английская элита и которые в конце XIX века, в период расцвета Британской империи и максимального уровня ее самодовольства, считались ее представителями главным достижением империи и ее фундаментом.

По сути, дети элиты в интересах империи в самом раннем возрасте изымались из семей и навсегда становились в них лишь редкими гостями, изредка приезжающими на каникулы. Это делалось формально без какого бы то ни было насилия, абсолютно добровольно – просто потому, что являлось категорическим условием повышения и тем более сохранения их социального статуса.

В частных школах (как и в университетах [20, 21]) детям и студентам не давали знаний, имеющих какое бы то ни было практическое применение. До 50-х годов XX века включительно главными предметами изучения были латынь и греческий язык; все остальные, за исключением спорта, просто не имели значения.

Итонский королевский колледж. Частная школа для мальчиков.

Основан в 1440 г. королем Генрихом VI.

Среди его выпускников было 19 премьер-министров Великобритании

При помощи бесконечной зубрежки в детях вырабатывалось автоматическое, нерассуждающее послушание руководству, трудолюбие, упорство и дух соревнования. Все признаки критического мышления беспощадно выжигались каленым железом, равно как и чувствительность, способность к сопереживанию и вообще эмоциям, гуманизм и другие качества, противопоказанные колониальным администраторам.

Викторианская школа, Гравюра XIX века

О поистине чудовищном уровне психологического насилия, которым детей превращали в «эффективных менеджеров», свидетельствуют воспоминания второй жены Дж. Оруэлла, Сони Броуэлл (она писала о католических школах, но частные школы Англии опирались на те же незыблемые принципы): «Единственная цель – целиком и полностью властвовать над каждый вздохом и каждым помыслом… Каждый ребенок в отдельности должен быть управляем, все потаенные уголки детских душ надлежит найти и раскрыть; а для этого следует убивать в них в зародыше любую веру в то, что люди способны приходить на помощь друг другу…

Все, кто через эту школу прошел, безошибочно распознают ее друг в друге. Словно члены некоего тайного братства, они обнимают друг друга, забывают на миг зло, что им причинили, и осторожно, робкой лаской пытаются хоть немного успокоить свою боль…» [2].

Несмотря на наличие неизбежного даже в самой эффективной системе брака (о котором свидетельствует приведенная цитата, автор которой все же сохранил способность чувствовать), частные школы и, далее, элитные университеты представляли и представляют собой конвейер, эффективно обеспечивающий детям элиты ликвидацию эмоций, глубокую социализацию в своей среде, развитие административного интеллекта и укрепление физического здоровья.

С этого конвейера и по сей день сходят одинаковые энергичные молодые люди, свободные от содержательных знаний, но являющиеся носителями общих для них процедур управления (этого залога конкурентоспособности Британии), спаянные в единую касту и преисполненные единственными оставленными им чувствами – всепоглощающей преданности (термин «лояльность» непозволительно слаб) короне и друг другу, а также глубочайшего собственного превосходства по отношению ко всем остальным. Это безгранично уверенные в себе и своем всемогуществе функционеры, на которых можно положиться их руководству и таким же, как они, выпускникам британской системы элитного образования.

Униформа учащихся Итонского колледжа – кузницы кадров Британии

Беспощадная многолетняя тренировка (чтобы не сказать «дрессировка») учеников превращала их в части единого монолитного целого, не просто одинаково выглядящих, говорящих и в целом ведущих себя (по формуле «манеры делают мужчину»), но и одинаково действующих и думающих. Оборотной стороной этого была объективная невозможность какой бы то ни было специализации, получения каких-либо конкретных знаний и навыков, кроме «командной игры».

Однако, пока система управления не нуждалась в содержательных технологических знаниях, эффективность основанной на этом образовании и закладываемом им глубоко в подсознание ритуальных социальных практиках [46] административной системы была поразительной. Гак, колониальная администрация Британской Индии (намного превышающей по размерам сегодняшнюю Индию) управляла в 1907 году более чем 1,2 млрд, человек силами нескольких тысяч гражданских служащих (не считая, правда, нескольких десятков тысяч военных).

Элитное образование Британии обеспечивало создание и воспроизводство монолитного социального слоя, непреодолимо отделенного от остального общества и даже собственных семей (разумеется, если их члены не проходили ту же самую школу)[26]. Этот слой с пренебрежением и презрением относился ко всем управляемым, в том числе и собственным согражданам[27]: их интересы для него существовали лишь в той степени, в которой могли создавать ту или иную проблему для эгоистических интересов элиты или ее представителей.

Частная школа Хэрроу была основана в 1571 году на средства богатого фермера Джона Лиона (ум. в 1592 году) в нескольких милях к северо-западу от Лондона. Среди учеников и преподавателей школы Хэрроу было немало таких, которые оставили заметный след не только в английской, но и в мировой политике, науке и культуре. Из них следует особо выделить таких личностей, как Уинстон Черчилль, Джордж Г. Байрон, Роберт Пиль, Бенедикт Камбербэтч, Генри Дж. Пальмерстон-первый, премьер-министр Индии Джавахарлал Неру. В школе Хэрроу обучались монархи – король Иордании Хусейн беи Талал, король Ирака Фейсал II, Низам Хайдарабада Мукаррам Джа, эмир Катара Тамим бин Хамад Аль Тани.

Принципиально важно, что основным инструментом социального продвижения в рамках частных школ были и, насколько можно судить, остаются подчинение и унижение.

Кейт Миддлтон и принц Уильям – представители сегодняшней британской элиты

Разумеется (в том числе и по только что названной причине), в британских частных школах для мальчиков как минимум были широко распространены гомосексуализм и педофилия преподавателей: одна из старейших и наиболее уважаемых школ, просуществовавшая более 400 лет, в конце концов была даже закрыта по этой причине – правда, уже совсем недавно [46]. Помимо использования гомосексуальности как инструмента формирования обособленной от общества и жестокой элиты (см. ниже пример 6), живущей по своим собственным правилам, принципиально важным было и то, что до 1967 года гомосексуализм в Британии являлся уголовным преступлением[28]. Соответственно, элитарных носителей этой ориентации дополнительно сплачивало сознание общей преступности, страх перед весьма суровым наказанием и, главное, ощущение своей сверхчеловечности, то есть способности и права пренебрегать общепринятыми нормами, включая мораль и закон.

Чисто английские гомосексуалисты

Пример 6

Гомосексуализм как технология власти

Неустанная и венчающаяся все новыми победами борьба за права гомосексуалистов (давно уже ставшая подлинным крестовым походом против каких бы то ни было прав «натуралов») – один из значимых феноменов постсоветского времени. Конец «холодной войны», избавив мир от страха гибели в пламени ядерного апокалипсиса, практически прекратил антивоенное движение, – и общественная активность обрела новые массовые формы.

Наиболее масштабными стали не только экологическое движение и все более агрессивная борьба этнокультурных меньшинств и крайних феминисток за гражданские и религиозные права (переходящая в борьбу за право подавлять большинство), но и столь же агрессивная борьба за права гомосексуалистов и в целом всех лиц нетрадиционных сексуальных ориентаций.

Можно только мечтать о результатах, которые могло бы принести направление этой энергии на защиту например, материнства и детства или на решение реальных (а не выдуманных от начала и до конца или просто служащих инструментом глобальной конкуренции) экологических проблем. Однако факт неоспорим: по влиянию на общественное сознание и, соответственно, политику рядом с гей-активистами в настоящее время можно поставить только превративших свою национальность или религию в профессию еврейских и иудейских активистов, а также исламистов и, с некоторыми оговорками, «зеленых».

С каждым годом крепнет ощущение, что гомосексуализм стал на Западе (а значит, и в глобальных масштабах) одним из ключевых инструментов формирования новой глобальной управляющей элиты, идущей на смену традиционным.

Ведь создание элиты – крайне сложная задача, решение которой может быть успешным лишь в том случае, когда оно подчинено четким и вполне объективным закономерностям.

Прежде всего, реальная власть, какой бы демократичной она ни была, жестко отделена от управляемых, – хотя бы уровнем ответственности. Помимо прочего, это обеспечивает чувство общности, солидарность и взаимовыручку в элите. Проявления этих качеств друг к другу (в том числе со стороны непримиримых политических соперников) иногда бывают настолько парадоксальными, что изумляют далеко не только сторонних наблюдателей.

На уровне практической политики обособление элиты достаточно долгое время достигалось и закреплялось поддержанием ее специфического образа жизни. Однако уже массовая пресса и индустрия моды (и только затем радио, а потом еще и телевидение, гламур и массовый туризм) сделали образ жизни управленческой элиты вполне доступным для значительной части даже среднего класса.

С другой стороны, власть часто отделялась от управляемых языком и национальностью, однако интенсификация международных контактов и превращение английского в lingua franca смело этот барьер, – как минимум, в странах современного развитого мира.

В прошлом элита воспитывала своих детей совершенно особым образом. Апофеозом специфически элитного образования стала описанная выше в этой главе английская система частных школ и университетов, однако она в силу самой своей природы не могла давать содержательных знаний, необходимых в эпоху технологического прогресса, и потому беспощадно трансформируется его бурным потоком.

Решением этой задачи в новых условиях был призван стать, насколько можно судить, Болонский процесс, представляющий собой мощное комплексное продвижение к отказу от равного образования и к обеспечению возможно более раннего, средневекового деления на власть и подчиненных (в том числе подчиненных специалистов).

Однако время драматически ускорилось: воспитывать – ни специалистов, ни элитных управленцев – стало попросту некогда, да и власти в настоящее время нужны таланты в самых различных сферах человеческой деятельности, а отнюдь не наследники. При этом социальная значимость знания как такового (в том числе и тщательно скрываемого от управляемых, еще недавно бывшего сакральным) стремительно размывается информационной революцией, как и другие устои эпох Просвещения и НТР.

Наконец, имущественный ценз, долгое время надежно обеспечивавший обособление реальной власти от общества, перестал быть достаточным: в результате беспрецедентно долгих и успешных спекуляций богатых стало слишком много (хотя глобальная депрессия скоро исправит этот перекос), а реальной власти остается по-прежнему слишком мало.

В этих условиях замена всех описанных и на глазах перестающих работать социальных цензов власти простым и надежным физиологическим барьером, как это ни кощунственно; представляется почти естественным.

Принципиально важно и то, что наиболее мощному и хаотическому информационному воздействию в условиях информационной революции и тотального применения технологий формирования сознания подвергается именно управленческая элита каждого общества. Соответственно; трансформация психики под этим воздействием идет у ее членов значительно быстрее и, насколько можно судить; по-другому чем у основной массы управляемых; – что не может не проявляться и в такой всеобщей сфере, тесно связанной с феноменом власти; как сексуальная.

Наконец; необходимо в полной мере учитывать ТО; что власть; заключающаяся в конечном счете в распоряжении чужой жизнью при заведомо недостаточных для принятия правильного решения данных; объективно требует от ее носителя преодоления морально-этического барьера. Существенно, что высочайшее достижение Макиавелли, за которое его помнят, а в профессиональном сообществе и чтут до сих пор, заключается отнюдь не в каком-то особом цинизме (представителей управляющих структур им попросту невозможно у дивить), а в научно безупречном доказательстве того, что ответственный руководитель в принципе, по совершенно объективным причинам не может не нарушать в своей повседневной деятельности нормы морали, выработанные для абсолютного большинства любого общества – управляемых – и потому считаемые ими универсальными [42].

В традиционном обществе это вынужденное нарушение общих норм морали отчасти компенсировалось воспитанием чувства ответственности, однако на смену этому обществу пришло принципиально безответственное общество постмодерна, основанное на гипертрофированной до абсурда ценности одного лишь собственного «я» (доходящей до субъективного идеализма) и финансовых спекуляциях как непримиримой противоположности производительному труду.

Таким образом, в современном обществе между управляющей элитой и обществом исчез и традиционный барьер, основанный на массовой морали управляемых и индивидуальной ответственности руководителей, – а потребность в нем сохранилась и в силу своей объективности (а значит, и неустранимо-сти при данных обстоятельствах), вероятно, ведет к возникновению «нетрадиционного» барьера.

Представляется весьма существенным и то, что власть также объективно, по самой своей природе должна быть сосредоточена на своей ключевой миссии, – а отсутствие детей у большинства лиц нетрадиционных сексуальных ориентаций позволяет избежать «хозяйственного обрастания» и отвлечения.

Наконец, власти – любой – опять-таки объективно необходима жестокость[29]. Это технологическое требование: каким бы развитым, гуманным и инициативным ни было общество, подчинения попросту не существует без демонстративных кар (а вот степень их тяжести – от легкой печали по поводу нерадивого сотрудника до массового террора – действительно зависит от состояния общества). Сегодняшний (а на самом деле уже вчерашний) европейский гуманизм стал возможен исключительно потому что вырос на самом чудовищном изуверстве – причем не только Средних веков, но и викторианской эпохи, и Великой депрессии, и Второй мировой. Ведь при одной бомбежке американцами и англичанами Дрездена, призванной всего лишь впечатлить советское руководство, а также сократить получаемые им ресурсы, погибло больше людей, чем в Хиросиме и Нагасаки вместе взятых.

А криминалисты хорошо знают, что исключительная жестокость весьма часто связана именно с гомосексуальностью.

Таким образом, представляется весьма вероятным, что агрессивная борьба за ущемление носителей традиционной сексуальной ориентации предоставлением исключительных прав (пресловутой «отрицательной дискриминацией») сексуальных меньшинств является не столько одним из перегибов в обеспечении прав человека и не столько признаком дробления современных обществ, сколько внешним проявлением процесса формирования новой глобальной элиты – и, возможно, не стихийного, а направляемого сознательно.

…А всерьез полагающим, что гомосексуализм бывает только врожденным и не поддается воспитанию и навязыванию, стоит хотя бы попытаться подумать о причинах его непропорционального распространения в ряде специфических социальных групп – от танцоров балета до заключенных.

Если, конечно, они не убеждены в том, что эти группы исходно отбираются по гомосексуальным наклонностям.

Певец и композитор Бой Джордж и сэр Элтон Джон – типичные представители современной британской элиты

Непосредственной причиной деградации и исторического поражения Британской империи стала, скорее всего, деградация управляющего слоя из-за замыкания в себе и отрыва от общества (в 1919 году министерство по делам колоний перестало принимать на работу иначе, кроме как по рекомендации преподавателей частных школ и элитных университетов), но прежде всего – из-за последовательного и всеобъемлющего пренебрежения системы образования содержательными знаниями[30]. По мере усложнения технологий это создало перманентный, всеобщий и неустранимый конфликт между специалистами и управленцами [20,21], напоминающий наблюдавшийся в позднем Советском Союзе, а также сделало систему управления неспособной выполнять свою важнейшую с 30-х годов XX века функцию – эффективно направлять технологический прогресс.

Британские колонизаторы расстреливают из пушек восставших сипаев. Индия, 1857–1859 г.

Безусловно, в Англии этот конфликт развился существенно в меньшей степени, чем на завершающем этапе существования СССР, и не привел к столь катастрофическим последствиям (так как Британскую империю на этапе ее разрушения подстраховывали возвышающиеся, в том числе и за ее счет, США) – однако он также оказал свое разрушительное влияние на государство и общество.

Вице-король Индии лорд Джордж Керзон и его жена Мария осматривают со слона свои владения. Индия, 1902 г.

Во дворе

Ленинградского института авиационного приборостроения, начало 1970-х гг.

Пример 7

Старое общество против новых технологий: очерк одной пирровой победы

О категорической важности комплексного рассмотрения всех составляющих технологической сферы и недопущения отставания системы управления от развития производственных (и в целом производительных) технологий свидетельствует история «застоя» и распада Советского Союза.

Развитие производственных технологий (в первую очередь необходимых для поддержания обороноспособности) уже с конца 50-х годов XX века предъявляло к технологиям управления заведомо неприемлемые для тогдашней политической системы требования – обеспечения гибкости, делегирования полномочий, сокращения числа уровней управления, стимулирования инициативы и самостоятельности. Когда приспособление общественной системы управления к этим объективно обусловленным производственными технологиями требованиям начало угрожать ее принципиальным основам и непосредственным интересам, она закостенела и под действием инстинкта самосохранения начала не приспосабливаться сама к развитию технологий, но, напротив, приспосабливать их развитие к интересам своего сохранения с наименьшими изменениями.

В результате система управления локализовала объективно подрывавшие ее существование передовые технологии в ключевых для ее выживания научной и оборонной сферах, оторванных от общества (в случае «закрытых городов» – даже территориально, но в целом – в разраставшейся по мере роста потребности общества в свободе системе научно-исследовательских институтов) и потому наименее опасных с точки зрения самосохранения этой системы. (Весьма убедительной в своей яркости иллюстрацией этого представляется раскованный стиль поведения физиков 60-х годов и талантливой научной молодежи из разнообразных «наукоградов», шокировавший в то время основную часть советских граждан. Недаром одна из самых знаменитых записей В. Высоцкого называется «Концерт в НИИ»: дело не только в наибольшей восприимчивости и, соответственно>, благодарности относительно свободной аудитории, но и в том, что вне научно-исследовательских институтов исполнение подобных песен было сопряжено с качественно большими политическими и идеологическими трудностями.)

Действуя подобным образом, отсталые технологии управления довольно быстро остановили несовместимый с ними и потому угрожавший им технологический прогресс в остальных сферах жизни общества, в том числе прекратили «внедрение» (термин, уже на лексическом уровне подразумевавший преодоление сопротивления) научных разработок в гражданские отрасли.

Затем произошло постепенное стихийное торможение развития угрожавших отсталым технологиям управления современных производственных технологий и в ключевых для выживания управляющей системы сферах, связанных прежде всего с обороноспособностью. Это окончательно затормозило технологический прогресс в Советском Союзе в целом, привело к отторжению советским обществом носителей этого прогресса, необратимому и нарастающему отставанию СССР в ключевых направлениях мировой конкуренции (в первую очередь в организации финансовой деятельности, конструировании политических структур и в формировании массового сознания), а затем – и к его гибели.

Однако конфликт между относительно передовыми производственными технологиями и отсталыми технологиями управления отнюдь не прекратился с разрушением одной лишь системы государственного управления.

Так как с распадом Советского Союза технологии управления обществом не только не были усовершенствованы, но и весьма существенно деградировали[31] (с созидания они переориентировались на разворовывание ранее созданного потенциала – как материального, так и социального; российское государство и возникло-то как инструмент частного и бесплатного присвоения «советского наследства», сопровождавшегося необратимым разрушением непропорционально большой части общественного богатства), непримиримый конфликт между ними и относительно передовыми производственными технологиями был отнюдь не изжит, а всего лишь перенесен на более низкий уровень.

Уже к 1995 году порожденная чрезмерно жесткой финансовой политикой либеральных реформаторов «экономика неплатежей» в гротескной и варваризированной форме не только возродила, но и драматически усугубила целый ряд ключевых элементов административно-командной системы управления: государственное распределение дефицитных ресурсов (правда, прежде всего финансовых, а не материальных), множественность разнородных и в основном не конвертируемых платежных средств, чрезмерное влияние коррумпированного чиновничества при политическом бесправии и отсутствии социальной перспективы подавляющего большинства населения [12].

Одновременная примитивизация технологий и интеллектуальная деградация общества показывают, что несоответствие между отставшей системой управления и «забежавшими вперед» производственными технологиями было решено не прогрессивным, но регрессивным способом: в интересах не передовой части технологического потенциала, но устаревшей системы управления (собственно, при сохранении принципиальных, ключевых элементов этой системы по-другому не может и быть: ведь политическая власть принадлежит им, и принципиальные решения принимают в конечном счете именно они!) Вместо оздоровления последней и придания ей способности продолжать развитие передовых технологий, с разрушением

Советского Союза произошло уничтожение их основной части ради удобства деградирующих опережающими темпами и не справляющихся со своими функциями институтов управления.

Это было вызвано доминированием не современных технологий, конфликтовавших с устаревшей системой управления, но устаревших воспроизводственных контуров, находящихся с ней в гармонии (еще в начале 80-х годов треть работников реального сектора даже по открытым официальным данным была занята ручным трудом). Устаревшая управленческая система победила элементы высоких технологий из-за незначительности удельного веса и общественного значения последних, связанных в том числе с их территориальной и социальной локализацией.

Последствия этой победы были эффективно и беспощадно усилены внешними конкурентами нашего общества, кровно и объективно заинтересованными в его деградации.

В результате Россия откатилась назад – именно тогда, когда Запад сделал рывок вперед. Строго говоря, он сделал его на наших костях: использовав выкачанные им из Советского Союза, а затем и из его беспомощных обломков колоссальные интеллектуальные и технологические, а также финансовые ресурсы, он в первую очередь именно благодаря им вошел в эпоху информационных технологий.

Таким образом, невнимание к взаимодействию технологий производства и управления породило глубочайший внутренний конфликт, длящийся уже более полувека, приведший к беспрецедентным в новейшей истории разрушению общества и технологической деградации. Этот конфликт еще продолжается; он и сегодня еще далеко не полностью реализовал свой разрушительный потенциал.

Конечно, советское общество и тем более государство (бывшее основой указанных отсталых технологий управления) не могли не то что разрешить этот конфликт, но даже адекватно осознать его.

Это еще раз показывает категорическую необходимость осознанного управления развитием, не говоря уже об их применении, технологий формирования общественного сознания. Ведь Советский Союз стал первой крупной жертвой их широкомасштабного, комплексного и длительного применения. Причины катастрофического характера реформ 1987-98 годов нельзя постичь без осознания того факта, что они планировались и проводились людьми, ставшими (во многом под воздействием этих технологи) сознательными и непримиримыми врагами того самого государства, которым они непосредственно или идеологически управляли.

Поет Владимир Высоцкий

Пустые прилавки. Горбачевщина. Москва, 1991.

Глава VIII

«Британским агент» как синтез государства и бизнеса

Специфика английского права – наследование всего (или, по крайней мере, основной части) имущества старшим сыном. Это заставляет младших самим искать себе пропитания и превращает их из потенциальных иждивенцев, разрушающих хозяйство (что происходит там, где имущество родителей гуманно делится между всеми детьми), в фактор развития общества, вынужденно использующий все, пусть даже самые призрачные возможности прогресса.

Сохранение родственных отношений обеспечивает начинаниям младших сыновей (в английском языке устойчивым словосочетанием является «второй сын», но, разумеется, в прошлом их обычно было больше) поддержку старших, – если, конечно, они обладают минимум способностей и добросовестности. Таким образом, их инициатива проходит хотя бы минимальную экспертизу и получает необходимые ресурсы, что повышает ее шансы на успех.

Это в полной мере касается и детей элиты, получающих прекрасное образование и тесно спаянных в единую социальную группу, а внутри нее – в несколько кланов (по частным школам и университетам, а также в зависимости от брачных союзов).

Поддержка «вторых сыновей» естественно распространяется и на их друзей, становясь основой системы мощных «социальных лифтов». Эти молодые люди (структурированные в студенческие братства и землячества) использовались как неисчерпаемый резервуар менеджеров для самых разных предприятий, – в первую очередь для освоения колоний. Если же у кого-то из них появлялась стоящая идея, он без труда получал финансирование и организационную помощь «старших», в том числе родителей и старших братьев своих знакомых. Масштабным проектам банки обеспечивали военное прикрытие и технологии, – с непременным условием возврата заработанного капитала в метрополию. Британия так стремительно выстроила империю, что сумела создать кипящий социальный котел и (опираясь на силу незыблемых процедур) направить его энергию на освоение и подчинение мира.

В частности, государство постоянно имело в распоряжении массу высокообразованных, патриотичных, социализированных и подготовленных по его потребностям молодых людей, опирающихся на средства своих семей и их партнеров и жаждущих «свернуть горы» для сохранения достатка и социального статуса и его повышения, – под страхом впадения в полное ничтожество.

Разумеется, когда какая-то частная компания или государственное учреждение начинает испытывать потребность в кадрах, к их услугам оказывается значительное количество зарекомендовавших себя за время учебы и хорошо известных общим знакомым «вторых сыновей», о которых надо просто навести справки и выбрать из имеющихся наиболее подходящих под конкретную задачу.

Наличие огромной массы высокоэффективных и при этом хорошо известных, «просвеченных» со всех сторон и в самых разных ситуациях молодых менеджеров, жаждущих карьерного роста и обладающих универсальной подготовкой, само по себе качественно повышает конкурентоспособность общества и эффективность элиты.

Однако в Англии оно дополнено специфическим неформальным, но повсеместно распространенным опытом тесного, вплоть до личной унии и управленческого симбиоза, взаимодействием органов госуправления (в особенности спецслужб) с частным бизнесом (сложившимся благодаря и в стиле Московской, а затем Ост-Индской компании). Одним из плодов этого взаимодействия является широко распространенное в Англии, но не в других странах, понятие «британский агент»: влиятельный энергичный человек, самостоятельно действующий в интересах английского государства.

Он может иметь прямое, как неформальное, так порой даже и формальное поручение от тех или иных официальных лиц, но может действовать и без него, на свой страх и риск, по собственной инициативе. Секрет его влияния (и отличие от обычного авантюриста, являющееся причиной массовости этого социального типа) обычно заключается в совпадении соответствующих интересов английского государства с интересами той или иной частной компании, которая предоставляет ему необходимые для выполнения его миссии ресурсы, включая деньги, информацию и контакты.

При этом наличие значительных ресурсов и вкуса к стратегической работе позволяет частному английскому бизнесу ставить в своих интересах долгосрочные задачи, вполне соответствующие государственному горизонту планирования, что весьма эффективно маскирует исходные интересы (так как прямых контактов с государством у таких агентов нет, а иногда даже есть конфликты, а задачи, в решении которых их могут заподозрить, слишком масштабны и сложны для обычного частного бизнеса).

Кроме того, представители государства могут просить обеспечить решение той или иной государственной задачи (например, разведку территорий только что освобожденной от басмачества советской Средней Азии или оплату секретных сотрудников английских спецслужб за счет частной корпорации) являющихся «британскими агентами» руководителей частных фирм, не заинтересованных в этой задаче, – но заинтересованных в партнерстве с теми или иными государственными структурами (как из-за будущих коммерческих преференций, так и просто в силу личных отношений).

Наконец, награбленные в колониях богатства и высокий уровень жизни позволил многим представителям британской элиты в качестве хобби достигать высот в специфически некоммерческих видах деятельности (например, орнитологии), могущих быть прекрасным прикрытием для службы государству (под видом, например, безобидных чудаковатых путешественников-натуралистов).

Таким образом, «британский агент» – действующее самостоятельно, инициативно и с высочайшими степенями свободы высокообразованное и хорошо подготовленное физическое лицо, решающее те или иные задачи в интересах одновременно британского государства и британского частного бизнеса (но при этом имеющее возможность при противоречии между их интересами на время становиться на позиции одного против другого по своему усмотрению) с опорой на ресурсы того и другого.

Этот сверхэффективный образ действий (впоследствии, как и другие факторы британского превосходства, унаследованный, а затем и институционализированный американцами) стал неотъемлемым элементом национальной культуры, вошел в плоть и кровь англичан, большинство из которых слепо и с энтузиазмом подражали внешним проявлениям поведения «британских агентов», не подозревая о его реальной природе и не интересуясь ей.

Так, вплоть до подрыва британского национального характера реформами Тэтчер (под ее давлением страну покинуло 15 тыс. признанных интеллектуалов, и Великобритания навсегда превратилась в Англию) обеспеченный джентльмен считал своим долгом бесплатно или за минимальные деньги поработать в колониях, даже бывших. Даже когда эта работа действительно носила благотворительный характер и не была связана с закулисной поддержкой государства, она улучшала репутацию последнего в этих регионах, внося весомый вклад в формирование «мягкой власти» Англии.

Глава IX

Doublespeak: больше, чем лицемерие

В мини-сериале «Шака, король зулусов», посвященном создателю зулусской государственности, с которой Британская империя долгие десятилетия ничего не могла поделать и которая представляла собой огромную потенциальную угрозу ее колониям[32], английский колониальный администратор мотивировал свою абсолютную уверенность в конечном уничтожении своего туземного противника (несмотря на скудость тогдашних английских ресурсов в том регионе) тем, что «за нашей спиной двести лет doublespeak».

Двоеречие (из которого потом выросло оруэлловское «двоемыслие») представляется одним из фундаментальных и фатально недооцениваемых сторонними наблюдателями факторов британского превосходства над остальным, неанглосаксонским миром. Он имеет лишь отдаленное отношение к «демагогии», как обычно (и поверхностно) переводят это слово, и значительно глубже и более объемлюще традиционного «лицемерия».

Doublespeak подразумевает одновременное нахождение пользующегося им субъекта в принципиально разных ценностных измерениях. Он предусматривает, с одной стороны, полное приспособление к собеседнику, безупречное следование его логике, системе ценностей и интересам, а с другой, в то же самое время, – осознание при этом себя представителем интересов империи и своих собственных с манипулированием собеседником ради их достижения. Этот термин подразумевает сознательную и успешную ложь в полном соответствии с принципом «правдивого мошенника» [10], в рамках которого лжец абсолютно уверен в правдивости своих слов, воспринимаемой в глубине своей личности как их простая целесообразность.

Зулусы.

Фото конца XIX века

Подмена истины целесообразностью восходит еще к иезуитам, но именно английская управляющая элита сумела поднять ее до уровня культурной и юридической нормы: «правда» для нее (и для наследовавшей ей в этом американской элиты) означает не «реальное, объективное положение дел», а лишь «то, что выгодно мне и ложность чего не доказана английским (или американским) судом» и глубоко переживается на личностном уровне именно в этом качестве.

Поэтому разоблачение прямой лжи представителя английской элиты (и в целом носителя англосаксонской управленческой культуры), как правило, не вызывает у него ничего, кроме искреннего негодования, так как с точки зрения doublespeak является наглой манипуляцией, подменяющей священные и основополагающие интересы сверхчеловека (каким он себя ощущает и сознает, отказываясь признавать это в явной форме ишь из-за скомпрометированности термина Гитлером) не имеющей непосредственного значения для него реальностью.

Английский джентльмен

На личностном уровне doublespeak представляется результатом частного школьного воспитания, приучающего постоянно совмещать жесткий мир формально однозначных официальных норм с инициативной реализацией собственных интересов – от карьерных и учебных до еще не до конца выжженного естественного детского стремления к шалости.

Уличная жизнь Лондона. Вторая пол. XIX в.

Органическая естественность корыстной лжи джентльмена всем, стоящим ниже него по классово-сословной лестнице (и тем более иностранцам), составляющая практическую сторону феномена doublespeak[33], естественно дополняется принципиальной невозможностью лгать равному себе и тем более стоящему выше него по этой лестнице (см. глава 7): иначе основанное на данном принципе общество просто не могло бы существовать.

Таким образом, doublespeak является мощным фактором не только повышения конкурентоспособности общества, но и сплачивания его элиты, что дополнительно повышает его стабильность.

Глава X

Скрипали: парадоксальная жертва Brexita

Со времен Второй мировой войны утратившая в ее результате глобальное лидерство Англия остается верным младшим партнером США.

Несмотря на диалектичность этого партнерства (США вместе с Советским Союзом вплоть до начала 60-х последовательно и эффективно уничтожали Британскую империю как общего стратегического конкурента), Англия в политическом отношении традиционно остается значительно ближе к США, чем к континентальной Европе, и выполняет роль их верного представителя и в НАТО, и в Евросоюзе. Эта стратегия, сформированная еще Черчиллем во время войны (во многом под влиянием фактического банкротства Британской империи в ее ходе – как финансового, так и политического) и подкрепленная курсом на «особые отношения» Тэтчер, породила не совсем благозвучную, но предельно внятную формулу «не мочись в Атлантику!», которая и по сей день, несмотря на все причуды текущей конъюнктуры, остается неоспоримой квинтэссенцией практически всей внешней политики Соединенного Королевства.

Тем не менее, в последние годы отношения верного вассала со своим сюзереном внезапно приобрели заметный оттенок самостоятельности, а в 2018 году – уже и соперничества.

Английская семья покидает Индию после предоставления этой стране независимости

10.1. Глобализм Обамы пробудил британское политическое самосознание

Толчок к этому насколько можно судить в настоящее время, дала стратегия Обамы по разрушению глобального рынка в интересах США. Транстихоокеанское и Трансатлантическое торгово-инвестиционное партнерства (соответственно TPP и TTIP) должны были не просто вырвать из мировой торговли посмевшие задуматься о своем суверенитете (и, соответственно, независимости от глобальных финансовых монополий) страны БРИКС, но и принципиально изменить сам характер взаимодействия государств с глобальными (преимущественно американскими) корпорациями.

Главное содержание указанных партнерств (равно как и продвигавшегося одновременно, а с содержательной точки зрения – и в одном пакете с ними Соглашения о торговле услугами – TISA), насколько можно судить (ибо они были секретными, и их участники не имели права открыто сообщать, какие же именно обязательства они подписывают, в том числе и своим народам, которых эти обязательства касались самым непосредственным образом) заключалось в принципиальном изменении характера рассмотрения споров государств с корпорациями. В рамках всех трех соглашений предполагалось установить, что вошедшие в них государства отказываются рассматривать такие споры сами на основе своего собственного или международного права и обязываются признавать решения специальных арбитражных органов, создаваемых под решающим влиянием глобального бизнеса.

Таким образом, отношения глобальных корпораций с государствами, на территории которых те действуют, должны были регулироваться в конечном счете самими этими глобальными корпорациями (в первую очередь американскими). Это объективно, вне зависимости от чьего бы то ни было желания низводило подписавшие хотя бы одно из трех названных соглашений государства до положения региональных представительств глобальных корпораций, не имеющих реальных обязательств перед своими народами и реальных прав – перед этими корпорациями.

Европейская карикатура на Трансатлантическое торгово-инвестиционное партнерство (TTIP).

Подпись: «D-день. Высадка на Обама-бич» (по аналогии с высадкой англосаксов в Нормандии во время Второй мировой войны)

Стратегия Обамы, основанная на невероятной переоценке возможностей США и базирующегося на их территории глобального бизнеса, провалилась и, более того, вызвала перенапряжение и провал всей глобалистской Америки, ознаменованные победой Трампа.

Однако Евросоюз, рабски зависимый от США (прежде всего интеллектуально), живущий почти полностью в рамках задаваемой ими повестки дня, обсуждал TTIP совершенно серьезно, – хотя это соглашение с неизбежностью означало уничтожение его экономики по образцу Восточной Европы (просто потому, что свободная торговля с США, Канадой и Мексикой делала эту экономику неконкурентоспособной из-за сравнительно больших социальных и административных издержек) и ликвидацию суверенитета как европейских стран, так и самого Евросоюза, причем в пользу даже не США, а глобальных монополий (правда, базирующихся в основном на их территории).

«Дядя Сэм и его друзья»

(Кадровый дипломат, служивший в Германии, Индии и Саудовской Аравии, адвокат и политический обозреватель – автор статей по вопросам национальной безопасности Майк Спрингманн, в своём твиттере опубликовал карикатуру «Дядюшка Сэм и его друзья». Источник: pic.twitter.com/qWpQYvJUR8)

Серьезность рассмотрения этой перспективы как вполне допустимой и реальной, насколько можно судить в настоящее время, вызвала подлинный шок в английском правящем классе. По всей вероятности, именно это и стало главной причиной Brexit: находиться в одном Евросоюзе с настолько обезумевшей, утратившей идентичность и чувство реальности континентальной элитой для англичан стало попросту невозможно. Именно поэтому противнице Brexit Терезе Мэй в конечном итоге пришлось заниматься его практической реализацией, несмотря на рекомендательный характер (для всех, кроме премьера Кэмерона, – и он подал в отставку именно для того, чтобы развязать руки английскому государству) и весьма неоднозначные итоги референдума.

Наследников Британской империи шокировала именно готовность европейцев безоговорочно, по первому предложению США отказаться от своей идентичности и превратить свои государства в придаток глобального бизнеса. Свободная же торговля с НАФТА для Англии, превращенной к тому времени либеральной политикой в глобальный финансовый бутик с добычей газа, не создавала проблем, так как большинство своих производств страна к тому времени уже утратила. Это было наглядно подтверждено демонстративно скорым после принятии решения о Brexit'e созданием зоны свободной торговли с Канадой (а значит, и со всей НАФТА).

Однако по горячим следам событий мало кто из наблюдателей в то время обратил внимание на то, насколько серьезно Brexit подорвал стратегические интересы США в Евросоюзе.

10.2. Brexit: удар в спину США

Заголовок этого раздела ни в коей мере не является преувеличением, – по крайней мере, с точки зрения вашингтонского истеблишмента.

Англия была наиболее влиятельным представителем США в Евросоюзе и единственным значимым его донором, последовательно поддерживавшим безумное иждивенчество режимов, созданных США в Восточной Европе. (Откровенно колониальный характер освоения последней корпорациями «старой» Европы лишило их экономики, а с ними и общества, каких бы то ни было приемлемых перспектив и превратило их элиты, за весьма редким исключением, в оторванных от своих народов наемников, скупленных США и используемых для ослабления Евросоюза с тем, чтобы он ни при каких обстоятельствах не смог стать их полноценным глобальным конкурентом.)

Англия обеспечивала 10 % бюджета Евросоюза, утрата которых становится стимулом серьезного сокращения финансирования с 2020 года стран Восточной Европы, утративших из-за евроинтеграции свою хозяйственную жизнеспособность (на их поддержку, – а точнее, на обеспечение практически гарантированных прибылей в них корпораций «старой» Европы, – шло в 2017 году 43 % бюджета ЕС). Помимо ускорения национальной катастрофы стран Восточной Европы (хозяйственной – прежде всего Прибалтики, Болгарии и Румынии, политической – прежде всего Польши и Венгрии), это подорвет саму модель Евросоюза, являющегося финансируемой населением «старой» Европы зоной гарантированных прибылей для ее же корпораций, и придаст этой модели прочно забытый и не только неконтролируемый, но и мало предсказуемый динамизм.

Этот динамизм распахивает новые перспективы перед Россией (равно как и создает для нее качественно новые и весьма серьезные угрозы), однако он впервые после завершения Первой мировой войны выводит ситуацию в Европе из-под системного контроля США, что представляется для них совершенно неприемлемым.

Брекзит.

Британское видение

Представляется принципиально важным, что США ни сейчас, ни исторически не питают ни малейших симпатий к английскому правящему классу, нынешнее непокорство которого, помимо прочего, объективно грозит ускорить превращение Европы (средний класс которой едва удалось отвлечь от его обеднения угрозой безопасности, созданной наплывом мигрантов) в Большой Ближний Восток либо, наоборот, привести к восстановлению европейского политического самосознания. Для США оба эти варианта представляются равно неприемлемыми и опасными.

Кроме того, отделившейся от Евросоюза Англии поневоле приходится думать о своем позиционировании в мире, – и привычной роли «младшей сестры» США становится для этого катастрофически недостаточно (особенно с учетом объективного падения геополитического значения этой роли, больше не сопряженной с присмотром за европейцами). И здесь, просто следуя своей исторической памяти, британский правящий класс невольно начал пытаться подрывать американское доминирование – и более независимым поведением в арабском мире, и выстраиванием оси с Китаем (пусть даже перенос в Гонконг глобального финансового центра из Сити не удался, и партнерство с ним осталось более символическим, чем стратегическим), и робкой попыткой укрепления своих позиций в Африке, опять-таки символически предпринятой Мэй.

Королева Британской империи и кормчий империи Поднебесной – альянс, который мало кто мог представить в прошлом веке

Даже слабая и непоследовательная активизация Англии, более не сдерживаемой путами в виде Евросоюза, на пространстве бывшей Британской империи воспринимается США как стратегическая угроза, – и уже вызывает ответную, хотя, насколько можно судить в настоящее время, пока еще в основном инстинктивную и не осознаваемую в своей целостности реакцию.

10.3. Солсбери – Париж: зарницы невидимой грозы

Применение химического оружия против предателя Скрипаля и его дочери (то есть против двух граждан Российской Федерации), их похищение, изоляция и развязанная вокруг этого безумная антироссийская истерика странны поразительным непрофессионализмом. Английские спецслужбы отличаются глубоким пониманием реальности (вызванным и традицией инициативной поддержки гражданами, включая специалистов, своего государства). Данный же скандал изобилует нелепыми заявлениями и чудовищными для западного сознания действиями (вроде немотивированного зверского умерщвления домашних животных и голословных обвинений в адрес очевидных представителей ЛГБТ-сообщества, пусть даже и российского), дискредитирующими правительство Мэй даже на современном западном информационном фоне.

Эта дискредитация вызывает ощущение как минимум побочной цели организаторов провокации (насколько эффективно могут и по сей день работать английские спецслужбы, можно, по всей видимости, вполне полно судить по убийству собравшегося вернуться в Россию Березовского или по серии «загадочных» смертей ряда других видных эмигрантов из нашей страны, часть из которых носит откровенно демонстративный характер).

Ведь крах правительства Мэй может привести Англию обратно в «европейское стойло» (косвенный признак надежд на это – отсутствие активации весьма мощного шотландского проевропейского сепаратизма при том, что в Шотландии находится половина английской промышленности, включая почти всю добывающую). Главный европейский интересант подобного развития событий – Германия – после войны кастрирована англосаксами в политическом плане и утратила способность к стратегической игре, однако США вполне могли рассчитывать на резкий протест и активные встречные действия России (прежде всего юридические), превратившие бы Мэй в недоразумение и всемирное посмешище.

Однако России – в силу глубочайшего объективного противоречия интересов с развязавшими против нее беспрецедентную по своей все-объемлющности агрессию США – нужна Англия вне Евросоюза и, соответственно, нужно правительство Мэй, какую бы степень русофобии оно бы ни демонстрировало. Поэтому (хотя нельзя сбрасывать со счетов и возможность проявления таким образом простой политической импотенции современной управленческой элиты) Россия категорически отказалась поддаваться на провокацию, включающую отравление и похищение ее граждан.

Возможная модель действий американских спецслужб против англичан была, по-видимому, отработана самое раннее на Украине еще на «малайзийском боинге»: непосредственно руководившие бандеровской хунтой американские специалисты, насколько можно судить, просто обманули своих подопечных, объявив регулярный малайзийский рейс полетом личного самолета В.В. Путина и потребовав его сбить. Выполнив команду украинские фашисты (и не столько в Днепропетровске, где находились исполнители, сколько в Киеве, где располагались политические марионетки) стали заложниками своих американских хозяев, которые теперь имеют полную возможность в любой момент по своему произволу отдать их под суд (и даже организовать их смертную казнь) за организованное самими американцами преступление.

Дело Скрипалей глазами западных карикатуристов: «Расслабьтесь, это не «новичок», это всего лишь нервный агент «брексичек»!!!

Вероятно, в истории со Скрипалями английские спецслужбы получили от своих американских «старших братьев» команду похитить их и обеспечить соответствующие политические заявления в рамках протоколов «трансатлантической солидарности» или сотрудничества в рамках НАТО. Скорее всего, американцы потребовали немедленных действий, обещая представить необходимые доказательства чуть позже, – а, когда англичане, подчинившись им, загнали себя в капкан, с удовольствием отказали им. Хотя, с другой стороны, представляется невозможным a priori исключить возможность того, что в рамках этой провокации английские спецслужбы (или какие-то весьма существенные и влиятельные их элементы) осознанно сработали против правительства Мэй на стороне американцев.

Лондонский район Ноттинг-Хилл: Борьба с нелегальной иммиграцией? Нет, не слышали!»

Не сумев свалить правительство Мэй провокацией со Скрипалями, США энергично взялись за его реформу «изнутри». Признаком этого представляется знаменательная (особенно на фоне крепнущих даже в «старой» Европе патриотических настроений, дошедших до намерения Макрона коренным образом «реорганизовать ислам» во Франции) замена министра внутренних дел, уличенной в позорном для английского истеблишмента намерении бороться с нелегальной иммиграцией, на произраильского мусульманина Джавида, публично мечтающего о жизни своих детей в Израиле. Характерно, что сразу же после его назначения наблюдатели начали интенсивно прочить его на место Мэй (и, глядя на современное состояние английской политической элиты, нельзя полностью исключить, что пост премьера станет для Джавида лишь промежуточной остановкой на пути к английскому трону).

Почти незамеченным на фоне глобального скандала со Скрипалями прошел беспрецедентный в истории развитых демократий арест Саркози с его не менее беспрецедентным 25-часовым допросом (правда, с перерывом на ночлег дома). То, что за последующие долгие месяцы его нахождения под судебным контролем это не вызвало ни малейшей истерики дрессированных медиа «свободного мира» (США, Европы и Японии), означает, что проанглийский президент Макрон де-факто полностью лишил проамериканского экс-президента Саркози глобального политического статуса: теперь это самый обычный подозреваемый.

Формальный повод представляется совершенно бесспорным: Саркози, по-видимому, действительно брал значительные деньги на президентскую (как минимум) кампанию у лидера Ливии Каддафи, совершая тем самым тягчайшее уголовное преступление, а затем действительно развязал чудовищную агрессию против Ливии, втянув в нее и все НАТО, в основном просто для того, чтобы замести следы.

Гражданская война в Ливии под французским флагом

Однако во всем этом Саркози был всецело поддержан США, которые с энтузиазмом возглавили начатый им крестовый поход против суверенитета, законности и демократии. И суд над Саркози, если таковой хотя бы начнется, уже в силу официального обнародования на Западе (пусть даже в качестве лишь версии) реальных причин агрессии НАТО против Ливии нанесет весьма серьезный ущерб и США, и проамериканской части английской элиты, и пресловутой «атлантической солидарности» (смысл которой заключается в полном, безоговорочном и нерассуждающем подчинении европейцев американцам не только в НАТО, но и во всей мировой политике целом).

Поэтому «дело Саркози» во Франции представляется потенциально крайне эффективной антиамериканской акцией английской элиты. Безусловно, это дело можно без особых технических трудностей «спустить на тормозах», однако США придется пойти ради этого на весьма существенные и неприятные для них уступки.

* * *

Весьма прозрачное англо-американское измерение имеет, насколько можно судить, и «цветная революция» в Армении, осуществляемая, как и на Украине, со второй попытки (после «энергомайдана»). По всей видимости, несмотря на связь многих приводимых к власти политиков с Англией, эта революция, непосредственно направляемая прибывшими из США под видом дипломатов оперативниками, была направлена на вывод армянских элит из-под английского влияния (которое было среди них весьма значительным, так как до охлаждения отношений с США Британия выполняла функции неформального представителя США и проводника их интересов на территории своей бывшей империи, включая примыкавшие к ней регионы не только Ближнего, но и Среднего Востока и Закавказья).

Основные битвы тихой войны между США и Англией, безусловно, еще далеко впереди, – и пока все, что мы видим, представляется всего лишь весьма сдержанной и локальной разведкой боем.

Непосредственным полем столкновения, скорее всего, станет Ближний Восток (возможно, в связи со все еще остающимся возможным нападением на Иран США по инициативе Израиля и Саудовской Аравии), а объективной задачей США является запихивание Англии обратно в Евросоюз. Эта цель недостижима, хотя промежуточный этап, – привод к власти в Англии (пусть даже и в результате становящейся традиционной для американских спецслужб «волны террора») проамериканского правительства, объективно противостоящего нынешней королевской семье, – представляется в настоящее время вполне реальным.

Литература

1. Андреев А.Р. История ордена иезуитов. Иезуиты в Российской империи. XVI – начало XIX века. М.: Русская панорама, 1998.

2. Багаев А.В. Презумпция лжи. М.: Товарищество научных изданий КМК, 2017.

3. Брикнер А.К. Смерть Павла I. СПб., 1902.

4. Бродель Ф. Время мира. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVTII вв. Т. 3. М., 1992

5. Войны Алой и Белой розы. http://www.zaxodi-v-internet.ru/wars-of-the-roses.html

6. Всемирная история // Эпоха английской революции. М.: ЛСТ, 2000.

7. Голованов С. Католическая Церковь и Россия. СПб.: Мария Царица Апостолов, 1998.

8. Грин Дж. Р. История Англии и английского народа. М.: Кучково поле, 2007, с. 724.

9. Данн Ричард. Эпоха религиозных войн. 1559–1689. https://history.wikireading.ru/196288

10. Делягин М.Г. Мировой кризис. Общая теория глобализации. М.: Инфра-М, 2003.

11. Делягин М.Г. Светочи тьмы. Физиология либерального клана. От Гайдара и Березовского до Собчак и Навального. М.: Книжный мир, 2018.

12. Делягин М.Г. Экономика неплатежей. М.: Оригинал, 1997.

13. Ефимов А. Исаак Ньютон и «Великая перечеканка 1696 года». N+1, 8 августа 2017; https://nplusl.ru/ blog/2017/08/08/tao-physics

14. Калашников М., Кугушев С. Россия против Голема. Третий проект. Точка перехода. М.: ACT, 2006.

15. Карцев В.П. Ньютон. М.: Молодая гвардия, 1987.

16. Кузьмичев П. Из истории униатской церкви. Гомель: Сож, 1993.

17. Кулитер И.М. История экономического быта Западной Европы. Челябинск: Социум, 2004, т. П.

18. Лабутина Т.М. Англичане в допетровской России. СПб.: Алетейя, 2016.

19. Аевенсон Т. Ньютон и фальшивомонетчик. О том, как величайший ученый стал сыщиком. – М.: Корпус, 2013.

20. Аинн Дж., Джей Э. Да, господин министр. Из дневника члена кабинета министров достопочтенного Джеймса Хэкера, члена парламента. М.: Римис, 2005.

21. Линн Дж., Джей Э. Да, господин премьер-министр. Из дневника достопочтенного Джеймса Хэкера. М.: Римис, 2007.

22. Любимов М.П. Декамерон шпионов. М.: Центрпо-лиграф, 1998.

23. Маколей Т.Б. История Англии // Полное собрание сочинений. Т. 6–13. СПб.-M.: Изд-во М.О. Вольфа, 1863–1868.

24. Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. М.: Мысль, 1986

25. Маслов В. На поклон банкирам в лондонский Сити. ИЦ Aftershock, 1 ноября 2015 года, https:// aftershock.news/?q=node/345604&full

26. Менцин Ю.Л. Закон испорченной монеты. // «Независимая газета», 7 ноября 2015 года.

27. Менцин Ю.Л. Засекреченная встреча Петра I и Ньютона. // «Независимая газета», 12 октября 2016 // http://www.ng.ru/science/2016-10-12/9_secret.html

28. Менцин Ю.Л. Монетный двор и Вселенная. Ньютон у истоков английского «экономического чуда». Великая Перечеканка, или монетаризм по-английски. Ньютон и Маркс. Загадка золотой гинеи. Государственный долг Англии и промышленная революция. У основания английской «финансовой пирамиды». // Вопросы истории естествознания и техники. 1997. № 4.

29. Миронов В.Б. Народы и личности в истории. Том 1. М.: Звонница, 2000.

30. Мэхэн А.Т. Влияние морской силы на историю 1660–1783. СПб.: Terra Fantastica, 2002.

31. Овчаров А. История денежного обращения в Британской империи, http://akmos-trade.tumblr.com/ post/308726346/история-денежного-обращения-в-британской-империи

32. Семенов В.Ф. Джентри. Советская историческая энциклопедия в 16 томах. М.: Советская энциклопедия. 1973–1982. Том 5.

33. Сидорчик А. Резня Алой и Белой Розы. Настоящая история «игры престолов». // Аргументы и факты, 29 марта 2016 года, http://www.aif. ru/society/history/reznya_aloy_i_beloy_rozy_ nastoyashchaya_istoriya_igry_prestolov

34. Сгпенюи Р. Сокровища Непобедимой армады. М.: Мысль, 1979.

35. Тарле Е.В. Крымская война. М.: ACT, 2005.

36. Черняк Е.М. Пять столетий тайной войны. Из истории секретной дипломатии и разведки. М.: Международные отношения, 1991.

37. Убайдуллаев С.Н. Инновационный тип развития экономики: способы перехода. // Свободная мысль, № 3, 2018.

38. Уолтон К. Британская разведка во времена холодной войны. Секретные операции МИ-5 и МИ-6. М.: Центрполиграф, 2016.

39. Фурсов А.И. На пороге нового мира – есть ли субъект стратегического действия? // Однако, №№ 1–2 (64–66), 9 февраля 2011 года.

40. Фурсов А.И. Di Conspiratione. О заговоре. М.: Товарищество научных изданий КМК. 2016.

41. Фурсов К.А. Держава-купец. М.: Товарищество научных изданий КМК, 2006.

42. Хазин М.А.^ Щукин С.И. Лестница в небо. Диалоги о власти, карьере и мировой элите. М.: Рипол Классик, 2017.

43. Хилл К. Английская революция. М.: Иностранная литература, 1947.

44. Шаров К.С. Исаак Ньютон как финансовый чиновник. // Экономическая история; https:// cyberleninka.ru/article/у/ isaak-nyuton-kak-finans о vyy- chinovnik

45. ШумигорскийЕ.С. Павел! Русский биографический словарь. Т.13. СПб.: Типография И.Г. Скороходова, 1902.

46. Яновский О., Фурсов А. Все, что нужно знать о британской элите. // https://www.youtube.com/watch?v=i3WHkjylgS4

47. Blanc О. Les hommes de Londres. Histoire secrete de la Terreur. P.: Albin Michel, 1989.

48. Brew J. The Sinews of Power: War, Money and the English State 1688–1783. Unwin Hyman Inc., London, 1989.

49. Carswell J. The South Sea Bubble (Revised ed.). England: Alan Sutton Publishing Ltd., 1993.

50. Craig J. Isaac Newton and the counterfeiters. “Notes and Records of the Royal Society”. Vol. 18.1963.

51. Craig J. Newton at the Mint. Cambridge University Press, 1946.

52. Gates R. From the Shadows: The Ultimate Insiders Story of Five Presidents and How They Won the Cold War. – Simon & Schuster, 2007.

53. Gay E.F. The Inquisitions of Depopulation in 1517 and the 'Domesday of Inclosures’ «Transactions of the Royal Historical Society» 14.1,1900.

54. Kennard E, Hanne A. Boom & Bust: A Look at Economic Bubbles. 2015.

55. KeynesJ.M. ATreatiseonmoney. L.: MacMillan, 1930. Vol. II.

56. Habakkuk H. J., English landownership 1680–1740, “The Economic History Review”, 1940, v. 10, № 1.

57. La Haute Finance et les Revolutions. Numerospecial. Lectures fran^aises publie sous la direction de Henry Coston. Rennes.: Imp. Reunies, 1963.

58. Roseveare H. The Trasury 1660–1870. The foundations of control. London, 1973.

59. Tawney R. H., The rise of the gentry, 1558–1640, “The Economic History Review”, 1941, v. 11, № 1.

60. Tawney R. H., The rise or the gentry, “The Economic History Review”, 1954, v. 7, № 1.

61. Westfall R.S. The Life of Isaac Newton. Cambridge, 1993.

62. Wordie J.R. The chronology of English enclosure, 1500–1914. “The economic history review”, Vol. 36, No.4(l983).

Интернет-ресурсы

63. https://antoin.livejournal.com/865880.html

64. http://igor-grek.ucoz.ru/publ/derevjannye_ dengi/1-1-0-823

65. http://www.mindcontagion.org/banking/hbl694. html

66. http://msfo-dipifr.ru/komp aniya-yuzhnyx-morej-i-nacionalnyj-dolg-anglii/

67. https://sobiainnen.livejournal.com/49288.html

68. https://velikobritanya.org/istoriya-velikobritanii/istoriya-anglii-v-xvi-xix-veka.html

Примечания

1

Правда, мощь Испании была уничтожена все же главным образом не английским противодействием и нападениями поощряемых Британией пиратов, а массовым притоком серебра, в отсутствие способных аккумулировать его финансовых институтов разложившим не только элиту, но и все испанское общество – до ремесленников включительно. «Экономику Испании – главной колониальной державы того времени – этот поток серебра… разорил, превратив воинов, крестьян, ремесленников в авантюристов, бездельников и мотов, чьи легко доставшиеся деньги обогащали не собственную страну, а нидерландских купцов» [28]. Финансовых же институтов не оказалось в наличии в нужный момент из-за изгнания евреев (которыми была ключевая часть тогдашних финансистов) как раз в 1492 году: сложившийся в отчаянной борьбе с арабами абсолютизм в силу своего военного характера просто не умел делиться властью и изгнал из страны потенциальных конкурентов, набиравших силу на развитии рыночных отношений, – лишив тем самым себя и свою страну их потенциальных возможностей.

2

В смерти которого Иван IV был обвинен в рамках «информационной войны» того времени совершенно несправедливо, – но с такой эффективностью, что это обвинение уже в Новое время было заново (и опять-таки в политических целях) впечатано в сознание нации гениальной картиной И.Е.Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» (мало кто помнит ее правильное название: в историю она вошла как «Иван Грозный убивает своего сына»).

3

«Они промахнулись по мне Ъ нивоза, но попали в меня в Петербурге», – в ярости говорил Наполеон, имея в виду англичан и убийство Павла I. «И позже, на острове Святой Елены, вспоминая об убийстве Павла I, с которым Наполеон сумел установить дружеские связи, он начинал всегда с имени [бывшего английского посланника, высланного из России Павлом I в 1800 году после перехвата его депеши с сообщением, что «государь буквально не в своем уме»] Уитворта» [24]. Уже будучи посланником в Дании, Уитворт энергично и эффективно участвовал в организации убийства Павла I и перехода власти к англоману Александру I через своих высокопоставленных партнеров при дворе [3,45].

4

Первые массовые выступления на национальной почве в Советском Союзе произошли в середине декабря 1986 года в Алма-Ате. Причиной стала замена руководителя республики – первого секретаря ЦК Компартии Казахстана казаха Кунаева русским Колбиным, а не казахом Назарбаевым, тогда председателем Совета Министров Казахстана (Назарбаев все же занял место Колбина – в июне 1989 года – и продолжает руководить Казахстаном и в момент написания этой книги, почти 30 лет спустя). Массовые беспорядки, включавшие попытку штурма здания ЦК компартии, продолжались три дня. Погибло по различным оценкам от 3 до 150 чел (включая зарезанного в троллейбусе 16-летнего русского юношу), около 1700 чел. было тяжело ранено, однако осудили лишь 99 чел. Блокирование бензовозами в аэропорту самолетов, которыми на второй день беспорядков в Алма-Ату были переброшены подкрепления силам правопорядка, свидетельствует о весьма серьезной поддержке протестующих тогдашними казахстанскими властями. В настоящее время представляется наиболее вероятным участие в организации этих беспорядков как минимум представителей Назарбаева.

5

Возможно, именно с того времени всемерное и безоговорочное сотрудничество со спецслужбами своей страны и стало неписаной, но непререкаемой нормой поведения практически любого английского джентльмена – и, соответственно, важным и обычно драматически недооцениваемым фактором британской мощи.

6

Характерны в этом отношения и сообщения исследователей о том, что реальным источником приказа об уничтожении бывшего императора Николая II вместе с семьей был, насколько можно судить, один из наиболее влиятельных американских банкиров Джейкоб Шифф. В начале XX века он стоял у истоков создания Федеральной резервной системы, этой американской государственной финансовой машины, а затем, в качестве едва ли не «бухгалтера русской революции», финансировал Троцкого и был как минимум тесно связан со Свердловым.

7

Изысканность потребления была осознанным оружием французских королей против крупных феодалов на этапе становления абсолютизма. Блеск, роскошь и распутство королевского двора привлекали к нему дворянскую молодежь, превращая его в центр активности правящего класса и тем самым обеспечивая первенство монарха.

8

Во второй половине XIX века Германия бросила вызов Британии, создав инженерную науку – науку о также наиболее эффективном поведении, но по отношению к технике. Социальные механизмы, ранее созданные англичанами во многом случайно и интуитивно и ставшие архаичными (да и соответствовавшие английской, а не немецкой культуре) были заново разработаны немцами на основе научного подхода, системное применение которого для реорганизации общества стало таким же важным и революционным вкладом немецкой культуры в развитие человечество, что и инженерия.

9

Так, страховое общество «Ллойд» возникло на базе расположенной на Тауэр-стрит кофейни, посещаемой в силу своего удобного расположения капитанами судов, судовладельцами, банкирами и купцами и бывшей поэтому центром обмена новостями. Ее владелец, Эдвард Ллойд, упоминаемый с 1689 года, вывешивал на стене сведения о различных торговых судах и давал посетителям чернила, перья и бумагу, упрощая заключение сделок. Создание Банка Англии и института госдолга обеспечило взрыв деловой активности, – и к 1713 кофейня, переехав на Ломбард-стрит, была закрытым клубом для занимающихся мореходством и морским страхованием; там же устраивались аукционы по продаже судов. Характерно, что эта деятельность шла помимо и даже отчасти вопреки правительству: в 1720 году оно дало монополию страхования Королевской и Лондонской биржам, и участники клуба смогли сохранить свою деятельность (зарегистрировавшись в формально не попадающее под запрет, в отличие от компаний, общество) лишь потому, что биржи избегали морского страхования как слишком рискованного.

10

После национализации лейбористами в 1946 году, после Второй мировой войны, Банк Англии стал «публичной корпорацией» – некоммерческой организацией, обеспечивающей не прибыль, но предоставление обществу необходимых ему услуг. Это гарантировало американскую ФРС от малейшей возможности конкуренции со стороны бывшей метрополии в ключевой для нового времени сфере глобальных финансов. Акционерный капитал Банка Англии был передан Казначейству, а его бывшие владельцы получили компенсацию в виде гособлигаций, по сумме вчетверо превышавших номинальную стоимость акций.

11

Признаком качественного усиления финансового капитала стало создание уже в следующем, 1695 году Лондонской фондовой биржи – вторичного рынка торговли ранее выпущенными акциями (в то время в Англии имелось 137 акционерных обществ).

12

Таким образом, сетования некоторых отечественных жуликов, уличенных в «нулевые» годы в завышении рыночной стоимости активов, вносимых ими в капитал организаций (для последующего получения кредитов под их залог), на то, что «а вот в Англии в капитал госбанка вообще внесли дрова полутысячелетней давности», как это ни парадоксально, имеют самое непосредственное отношение к реальности.

13

Вывоз серебра в Париж даже во время войны с Францией не то что не прекращался, но даже не замедлялся!

14

Средняя продолжительность жизни в Европе составляла тогда 35 лет; правда, ее сильно занижала младенческая и женская смертность, а также низкая продолжительность жизни простых людей. Мужчина-аристократ, доживший до 21 года, еще в первой половине XVI века жил в Англии в среднем до 71 года (и даже в XIII веке – до 66 лет).

15

Эти расходы за несколько лет были полностью компенсированы приростом налогов с возраставшего благодаря нормализации денежного обращения товарооборота.

16

Незадолго до назначения хранителем Монетного двора Ньютон «пережил тяжелую нервную болезнь: депрессия, бессонница, расстройство пищеварения, приступы паранойи, – вероятно, последствия отравления ртутью при алхимических опытах или самолечении» [13]. Правда, уже в наше время следов отравления ртутью в его волосах не нашли [15], так что, возможно, причина заключалась в возрастном кризисе или эмоциональном истощении.

17

Так, Монтегю писал Ньютону 19 марта 1696 года, за несколько дней до его назначения: «…эта должность не потребует…больших затрат времени и сил, вы сможете работать столько, сколько захотите сами» [15,61].

18

Занимавшейся расследованиями финансовых нарушений и преступлений по всей стране и ставшей, таким образом, предтечей современных финансовых полиций.

19

Весьма важно, что, помимо изложенного, 16 июня 1696 года приказ лорда Казначейства дал Ньютону право (до того бывшее лишь у директора Монетного двора) получать сверх жалованья определенный процент с каждой отчеканенной монеты, – хотя, конечно, его рвение в ходе перечеканки и последующей денежной экспансии определялось далеко не только и не столько этим [50]. Однако в результате Ньютон стал получать «один из самых высоких честных заработков во всем королевстве» [15].

20

Тем не менее, по некоторым данным, Ньютон лишь оплачивал (за 40 фунтов в год) полагающийся ему по должности дом на Монетном дворе, но почти не жил в нем из-за грохота и суеты расположенного в непосредственной близости от него производства. Уже в августе 1696 года он переехал в тихий дом «на Джермен-стрит недалеко от Сент-Джеймской церкви в Вестминстере, где прожил больше десяти лет» [15].

21

К 1700 году, за 4 года под руководством Ньютона было отчеканено монет более чем на 5,1 млн. фунтов стерлингов – в полтора раза больше, чем за предшествующие 35 лет с начала машинной чеканки в 1662 году (3,3 млн. фунтов). Из оборота было изъято около 95 % фальшивой и бракованной серебряной наличности [50].

22

Интересно, что значительную часть алхимических работ Ньютона приобрел после их обнаружения второй после него по значимости экономист в истории человечества (по праву делящий эту позицию с создателем межотраслевого баланса Василием Леонтьевым) Джон Мейнард Кейнс.

23

В 1724–1726 годах Франклин работал и учился в типографиях Лондона, а в 1757–1770 годах представлял интересы сначала Пенсильвании, а потом еще трех североамериканских колоний в Британии.

24

Правда, предоставил в такой форме, что в итоге Бомарше разорился: Людовик XVI пообещал североамериканским повстанцам эту огромную сумму в кредит, а дал ее Бомарше. После победы повстанцы тактично забыли об услуге, оказанной им французским королем, и не вернули долг (заложив тем самым один из краеугольных камней американской политической и коммерческой культуры), а король не признал своих обязательств перед Бомарше. Этот эпизод ярко характеризует опасности финансовой поддержки королей, – на фоне безрискового финансирования английского национального долга, – и иллюстрирует финансовую причину поражения Франции в ее противостоянии с первоначально несравнимо более слабой Англией.

25

О не менее выдающихся и изощренных плодах социальной инженерии других цивилизаций, – например, Османской империи, – мы знаем непозволительно мало.

26

В Оттоманской империи практически тот же самый результат достигался более простым способом – созданием сословия янычаров из детей, похищенных в раннем возрасте из семей и просто не помнящих своих родителей и своей культуры.

27

В частности, Кима Филби, насколько можно понять по имеющимся воспоминаниям, так долго не могли раскрыть в том числе и потому, что следствие по нему вели выходцы из обычных слоев английского общества, которым было житейски страшно и политически опасно обвинять представителя элиты. Когда же совокупность доказательств, пусть даже и косвенных, стала казаться неопровержимой, решать судьбу Филби пришлось представителю элиты, который просто не захотел позорить собрата. Правда, помимо прочего, раскрытие Филби означало бы и дискредитацию верхов общества перед низами признанием правомерности обвинений последних в его адрес, что с классовой точки зрения было совершенно невыносимо. Лишь когда дальнейшее промедление стало невозможным, к Филби был послан его соученик, чтобы задать прямой вопрос о шпионаже, – и Филби признался, так как не мог солгать представителю своего социального слоя и тем более члену своего университетского братства. В результате, по всей видимости, ему дали возможность, «сохранив лицо», избежать наказания, – по сугубо классовым причинам (а также потому, что действовавшая в рамках общих с Советским Союзом теневых глобальных проектов «кембриджская пятерка», строго говоря, не нанесла никакого реального ущерба интересам Англии; из-за этого судебное наказание ее членов оказалось попросту невозможным, что создало ряд поразительных коллизий, вплоть до юридической, хотя так и не реализовавшейся, возможности посещения ее членами своих родственников на ее территории).

28

В Шотландии уголовное наказание за гомосексуализм было отменено лишь в 1980 году, в Северной Ирландии – в 1982, а на заморских территориях – и вовсе с 1983 (остров Гернси) по 2001 год (когда гомосексуализм декриминализовало оставшееся большинство таких территорий: Ангилья, Британские Виргинские острова, Монтсеррат, острова Святой Елены, Вознесения и Тристан-да-Кунья, Южная Георгия и Южные Сандвичевы острова, Теркс и Кайкос).

29

Характерно воспоминание Горького о Ленине, который, страстно любя «Аппассионату» Бетховена, не мог позволить себе ее часто слушать, так как от нее «хочется милые глупости говорить и гладить по головкам людей… А… гладить по головке никого нельзя – руку откусят, и надобно бить по головкам, бить безжалостно, хотя мы, в идеале, против всякого насилия над людьми».

30

Один из самых ярких в истории примеров пагубности для элиты отказа от содержательных знаний дала стремительная деградация российской армии после восстания декабристов. Страшась образования как источника неблагонадежности и новых заговоров, Николай I практически прекратил обучение офицеров даже сугубо воинским дисциплинам, что наряду с коррупцией стало одной из фундаментальных причин катастрофического поражения Российской империи в Крымской войне, на основном театре военных действий в которых ее армии противостоял всего лишь англо-франко-турецкий экспедиционный корпус [35]. Правда, в Англии наблюдались схожие проблемы: средневековая практика продажи офицерских патентов была прекращена именно в результате осмысления итогов Крымской войны, в частности, неадекватного поведения многих офицеров, ведшего к бессмысленным потерям. (Знаменитая «атака легкой кавалерии» под Балаклавой, вызванная, скорее всего, простым недоразумением, представляется лишь наиболее ярким в своей катастрофичности из бесчисленного множества подобных эпизодов.)

31

И, надо отметить, распад Британской империи дал старт аналогичным процессам, хотя, разумеется, глубина и последствия этой деградации были качественно иными.

32

Ужас перед Чакой (1787–1828), как произносится его имя на русском языке, был таков, что и более полутора веков спустя главный персонаж серии американских фильмов ужасов о кукле-убийце Чаки (с 1988 по 2017 годы вышло 7 фильмов, и планируется начать снимать ремейки) был назван, – вероятно, неосознанно – его именем. В собственной исторической роли Чака вошел в первую-шестую серии компьютерных игр «Цивилизация» (как правитель цивилизации зулусов), а также в многочисленные художественные произведения. На момент написания книги последний фильм о нем был снят в США в 2001 году – уже в третьем тысячелетии.

33

Хотя, безусловно, с точки зрения культурологов, психологов и лингвистов подобное упрощение совершенно неприемлемо: сила феномена doublespeak как раз и заключается в том, что его корыстно лгущий носитель при этом совершенно искренне считает свою ложь святой правдой.

Content

Михаил Делягин
Британские элиты: факторы глобального превосходства. От Плантагенетов до Скрипалей

Введение Создание субъекта стратегического действия и контроль за ним – ключ к историческому успеху

Глава I Истребление элит и открытый характер их пополнения

Глава II «Новое дворянство» как локомотив капитализма

Глава III Банкирские дома как ускоритель прогресса

Глава IV От союза монархии и джентри – к союзу парламента и купцов

Глава V Финансовая революция: банк Англии как первый частный центральный банк мира

Глава VI Исаак Ньютон как подлинный отец Британской империи

Глава VII Частные школы: основы социальной инженерии

Глава VIII «Британским агент» как синтез государства и бизнеса

Глава IX Doublespeak: больше, чем лицемерие

Глава X Скрипали: парадоксальная жертва Brexita

10.1. Глобализм Обамы пробудил британское политическое самосознание

10.2. Brexit: удар в спину США

10.3. Солсбери – Париж: зарницы невидимой грозы

Литература

Примечания