Грегори Бенфорд

Панорама Времен

Панорама Времен

Глава 1

Весна 1998 года

Не забывай улыбаться, рассеянно напомнил себе Джон Ренфрю. Людям это, похоже, нравится. Никто никогда не задумывается, почему ты улыбаешься всему, что тебе говорят. Видимо, это просто считается признаком доброжелательности… Но почему-то ему этот прием никогда не удавался.

— Папочка, посмотри…

— Черт! Смотри, что делаешь! — закричал Ренфрю. — Убери свою писанину из моей тарелки! Марджори, почему эти паршивые псины околачиваются на кухне, когда мы завтракаем?

Немая сцена. Все замерли, удивленно глядя на него. Марджори — повернувшись от плиты, с лопаточкой в руках. Никки — не донеся ложку до рта, который она так широко открыла от неожиданности, что образовалась как бы большая буква “О”. Джонни рядом с ним — держа в руках школьное сочинение. Лицо Джонни вытянулось.

"Джон чем-то очень расстроен. Он ведь никогда не срывается”, — подумала Марджори.

Да, как правило, он сдерживался. Они просто не могли позволить себе ссориться.

Все стало постепенно оживать. Никки склонилась к тарелке, внимательно изучая овсянку, Марджори пинками выпроводила через заднюю дверь тявкающих собак и отвела Джонни на место. Ренфрю глубоко, с шумом, вздохнул и откусил тост.

— Джонни, не приставай сейчас к папе. У него сегодня очень важная встреча.

— Извини, папочка, — сказал Джонни, покорно кивнув. Папочка. Они все называют его папочкой, а не папашей, а отец Ренфрю любил, чтобы его называли именно так. Папаша — это образ отца с мозолистыми ладонями, мастера на все руки.

Ренфрю окинул кухню угрюмым взглядом. Иногда он чувствовал себя чужим на своей же кухне. Вот рядом сидит сын в форменном блейзере частной школы Перси. Он четко выговаривает каждое слово, как это принято в высших слоях общества. Ренфрю помнил, что, когда ему было столько же, сколько Джонни сейчас, он относился к таким ребятам со смешанным чувством презрения и зависти. Иногда он косился на Джонни, и память о тех днях снова возвращалась. Ренфрю невольно настораживался, ожидая столь знакомого безразличного взгляда, которым “одаривали” его благовоспитанные дети тогда, и его трогало, что вместо этого во взгляде сына сквозило откровенное восхищение.

— Это я должен извиниться, сынок. Я не хотел на тебя кричать. Как сказала мама, у меня сегодня действительно нелегкий день. Что там у тебя в тетради?

— Знаешь, у нас в классе конкурс на лучшее сочинение о том, как школьники могут помочь очистить окружающую среду и все такое, — сказал Джонни застенчиво. — Как помочь экономить электричество и материалы… Я хотел, чтобы ты посмотрел мое сочинение, пока я его не сдал.

Ренфрю задумался.

— Видишь ли, Джонни, у меня сейчас совсем нет свободного времени. А когда его нужно сдавать? Если удастся, постараюсь прочитать его вечером. Ладно?

— Хорошо. Спасибо, папочка. Я оставлю его здесь. И я знаю, что ты занимаешься очень важным делом. Нам учитель английского сказал.

— В самом деле? Что же он вам сказал?

— Вообще-то… — Джонни замялся, — он сказал, что ученые в первую очередь виноваты в том, что мы попали в такое тяжелое положение, и только они могут нам помочь, а больше никто.

— Не он первый об этом говорит, Джонни. Это уже стало трюизмом.

— Трюизмом? А что это такое?

— А моя классная говорит как раз наоборот, — вмешалась в разговор Никки. — Она говорит, что ученые уже успели достаточно навредить и только Бог может нас теперь спасти, но Он, наверное, не захочет.

— О Господи, еще один пророк гибели человечества. Ну что ж, я полагаю, что это все-таки лучше, чем примми с их идиотскими призывами к каменному веку. Жаль только, что эти пророки погибели везде суются и действуют всем на нервы.

— Мисс Греншоу говорит, что и примми не смогут избежать кары Господней, даже если убегут очень далеко, — решительно заявила Никки.

— Марджори! Что творится в этой школе? Я не хочу, чтобы она забивала голову Никки такими идеями. По-моему, у этой женщины сдвиг по фазе. Поговори с директрисой.

— Я не думаю, что это что-нибудь даст, — спокойно ответила Марджори. — Теперь в округе больше этих “пророков гибели человечества”, как ты их называешь, чем кого бы то ни было.

— Мисс Греншоу говорит, что всем нам следует просто молиться, — упрямо продолжала гнуть свое Никки. — Она утверждает, что это кара Господня. А может быть, и конец света.

— Ну, дорогая моя, это просто глупо, — вздохнула Марджори. — Подумай, что бы со всеми нами стало, если бы мы просто сидели и молились. В жизни ведь всегда нужно что-то делать. Кстати, о делах. Ну-ка, дети, пошевеливайтесь, а то опоздаете в школу.

— Мисс Греншоу говорит: “Берегите полевые лилии”, — пробормотала Никки, выходя из комнаты.

— Ну, я-то не какая-нибудь там чертова лилия, — ворчливо проговорил Ренфрю, отталкивая стул и поднимаясь, — а потому мне пора отправляться и зарабатывать на хлеб насущный.

— А меня ты оставляешь вертеться здесь? — улыбнулась Марджори. — По-другому, видно, никак нельзя? Не забудь свои ленч. Мяса на этой неделе опять нет, но я купила на ферме сыр и надергала немного ранней моркови. Думаю, что в этом году у нас будет своя картошка. Хорошо бы, правда?

Она встала на цыпочки и поцеловала Ренфрю.

— Очень надеюсь, что интервью пройдет успешно.

— Спасибо, дорогая.

В груди шевелилось ставшее уже привычным беспокойство. В этот проект он вложил столько сил, мыслей и времени! Он должен получить оборудование! Установку надо испытать.

Ренфрю вышел из дома, оседлал велосипед и отправился на работу, сбрасывая с себя по дороге груз семейных забот. Его мысли устремились к лаборатории: он прикидывал, какие указания следует дать лаборантам и что нужно будет сказать в интервью с Петерсоном, который должен приехать сегодня.

Он усердно крутил педали, покидая Гранчестер и объезжая Кембридж. Всю ночь лил дождь. Теперь над вспаханными полями плыл легкий туман, смягчая яркое сияние весеннего солнца. На только что пробившихся ярко-зеленых листочках деревьев и на синем ковре луговых колокольчиков еще блестели капли влаги. Дорожка шла вдоль небольшого ручья, поросшего по берегам ольшаником и крапивой. По поверхности ручья скользили водомерки, оставляя за собой легкую рябь. Берега уже покрылись золотистыми лютиками, а с ветвей плакучих ив свешивались большие мохнатые сережки. Свежее апрельское утро — такое, которое он любил еще мальчишкой в Йоркшире. Особенно ему нравилось смотреть, как тает туман на болотах и встает бледное утреннее солнце, а зайцы прыжками мчатся прочь при его приближении. Дорожка, по которой он ехал, с годами все больше оседала, и сейчас его голова оказывалась на уровне выступающих из откоса корней деревьев. Запах сырой земли и свежеомытой дождем травы смешивался с кислым запахом сгоревшего угля.

Он проехал мимо стоявших на обочине мужчины и женщины, проводивших его безразличными взглядами. Они стояли, опираясь на осевшую изгородь. Ренфрю поморщился. С каждым месяцем в округе появлялось все больше скваттеров, которые почему-то считали Кембридж богатым городом. Справа виднелись развалины фермерского домика. На прошлой неделе кто-то заделал оконные проемы старыми газетами, досками и тряпками. Непонятно, почему скваттеры пронюхали об этом месте только сейчас.

Последний участок велосипедной трассы по извилистым проулкам на окраине Кембриджа оказался самым трудным. Улицы были забиты брошенными машинами, стоявшими в невообразимом беспорядке. Конечно, существует общенациональная программа восстановления и использования этих машин, но дальше многочисленных дебатов и дискуссий дело пока не шло. Ренфрю осторожно пробирался между раскуроченными автомобилями, с которых было снято все, что отвинчивается или отрывается. Они походили на безглазых и безногих пчел, в некоторых из них жили студенты. Когда он проезжал мимо, их сонные физиономии поворачивались в его сторону.

Подъехав к лабораторному корпусу Кавендиша, Ренфрю приковал велосипед к стойке. Мельком отметил, что в зоне парковки стоит только один автомобиль. “Неужто эта скотина Петерсон появился здесь так рано? Ведь еще нет 8.30”. Ренфрю быстро поднялся по ступенькам, почти пробежал через вестибюль. Этот новый комплекс из трех зданий он не отождествлял с лабораторией Кавендиша.

* * *

Тот, старый Кае, в котором Резерфорд открыл ядро атома, представлял собой кирпичное здание в центре Кембриджа. Теперь там размещается музей. Если посмотреть на эти новые здания со стороны Мэдингли-роуд, которая проходит в двухстах метрах отсюда, их можно принять за что угодно — страховой офис, фабрику или другое коммерческое предприятие, — но только не за научно-исследовательскую лабораторию. Когда в 70-х годах был построен “новый Кав”, он выглядел великолепно: цветовая гамма стен радовала глаз; в библиотеке, полки которой ломились от книг, полы были устланы коврами. Теперь — полутемные коридоры, многие лаборатории закрыты, а их оборудование демонтировано. Ренфрю прошел в свою лабораторию, в корпусе Мотт.

— Доброе утро, доктор Ренфрю.

— Это вы, Джейсон? Здравствуйте. Кто-нибудь появлялся?

— Да, приходил Джордж, включил форвакуумные насосы.

— Нет, я про посетителей. Я жду человека из Лондона, мистера Петерсона.

— Нет, посторонних не было. Можно запускать установку?

— Да, конечно. Как аппаратура?

— Вполне. Идет откачка. Сейчас около десяти микрон. Мы получили очередную порцию жидкого азота и проверили электронику. Такое впечатление, что один из усилителей барахлит. Сейчас отрегулируем, и через часок оборудование будет в порядке.

— Ладно… Послушайте, Джейсон, этот Петерсон — из Всемирного Совета. От него зависит размер ассигнований. Придется малость пошевелиться. Через пару часов запустите установку и прогоните по всем параметрам. Постарайтесь выглядеть бодрее и приведите помощника в надлежащий вид.

— Не волнуйтесь, все пойдет как по маслу.

— Ренфрю спустился с переходного мостика в лабораторный зал и начал обход. Он шел, осторожно переступая через кабели. На голых бетонных стенах виднелись только щитки и розетки. Ренфрю здоровался с инженерами, спрашивал о работе аппаратов для фокусировки ионов, советовал. Для него это нагромождение коммуникаций и аппаратов было простым и понятным. Он сам собирал все эти устройства по частям, а некоторые проектировал. В сосудах Дью-ара булькал жидкий азот; гудели приборы при отклонении напряжения за допустимые пределы их параметров; на зеленых экранах осциллографов танцевали плавные желтые кривые, иногда возмущаемые пульсами посторонних наводок. Здесь Ренфрю чувствовал себя как дома.

Он не замечал ни суровой наготы стен, ни забитых оборудованием углов помещения. Ему все это представлялось привычным и удобным сборищем согласованно работающих аппаратов.

Ренфрю не разделял современного увлечения механическими монстрами. Он осознавал, что стремление к созданию этих чудовищ являлось одной стороной медали, другая же должна была вызывать у окружающих благоговейный трепет перед творением рук человеческих. Однако, по его мнению, и то и другое в общем-то чепуха. Кто-то мог восхищаться, например, небоскребом, но небоскреб все же менее значим, чем человек, ибо человек создал его, а не наоборот. Вселенная артефактов — это вселенная людей. Пробираясь среди громоздкого электронного оборудования, Ренфрю ощущал себя как рыба в воде. Разработка методики сложных экспериментов, создание запутаннейших (для непосвященных) электронных схем, сопоставление всего этого с никогда не достигающей идеала действительностью — вот его стихия. Он любил искать слабые места в решениях и конструкциях, способные свести на нет ожидаемые результаты, выявить их суть и устранить.

Большую часть своего оборудования Ренфрю приобрел, роясь в соседних лабораториях. Исследовательская работа всегда казалась вызывающей роскошью, которую то и дело стремились прекратить. А последние пять лет вообще характеризовались одним словом — катастрофа. Когда его группу распустили, Ренфрю постарался сохранить и спасти все возможное. Он начал работать в группе исследования ядерных резонансов как специалист по созданию сфокусированных потоков ионов высокой энергии. Его работа была направлена на получение совершенно нового вида субатомной частицы — тахиона, теоретически предсказанной еще несколько десятилетий назад. Этой частицей Ренфрю и занялся. Ему удавалось удерживать на плаву свой маленький коллектив отчасти благодаря умению выцарапывать гранты для исследований, а также потому, что тахион — новейшая из новых частиц — вызывал у тех, кто владел фондами в Национальном совете по исследованиям — НСПИ, большой интерес. К сожалению, НСПИ в прошлом году распустили.

В этом году продолжений исследований целиком и полностью зависело от Всемирного Совета. Западные нации, стремясь к экономии средств, объединили свои усилия в области научно-исследовательских работ. По существу, Всемирный Совет был сугубо политическим образованием и, по мнению Ренфрю, поддерживал только те работы, которые приводили к видимым эффектным результатам, и этим свою деятельность ограничивал. Программа по реакции синтеза до сих пор получала львиную долю всех ассигнований, хотя ощутимого прогресса в этой области пока добиться не удалось. Лучшие группы Кава, такие как радиоастрономическая, были в прошлом году распущены, так как Всемирный Совет решил, что астрономия как наука не имеет практического значения и на данном этапе с ней можно повременить. Вопрос о том, как долго намерены “временить”, Всемирный Совет тщательно обходил. В связи с углублением социальных кризисов проводилась линия на сдерживание тех научных исследований, которые считались интеллектуальной роскошью, и сосредоточение усилий на экологических проблемах и различных катаклизмах, сообщения о которых не сходили с газетных страниц. С этим приходилось считаться и держать нос по ветру — это Ренфрю хорошо понимал. Он сумел доказать, что работа с тахионами имеет “практический” интерес, и поэтому его группу не распускали. Пока…

Ренфрю подрегулировал один из приборов — в последнее время на экранах осциллографов появлялось мерцание — и несколько секунд прислушивался к гудению аппаратуры в лаборатории.

— Джейсон, — позвал он, — я пойду выпью кофе. Посматривайте, чтобы все шло как надо.

Ренфрю снял с крючка вельветовую куртку, от души потянулся, обнаружив при этом темные пятна пота под мышками. И тут заметил двух человек, стоящих на платформе, один из которых — инженер лаборатории, что-то объясняя, показывал на Ренфрю. Второй начал спускаться с переходного мостика в лабораторию.

Перед Ренфрю неожиданно всплыла картина из далеких студенческих лет в Оксфорде. Он шагал по коридору, и шаги отдавались гулким эхом, которое возможно только в каменных зданиях. Стояло прекрасное октябрьское утро. Его переполняло желание начать новую жизнь, о которой он столько мечтал, — цель долгих лет учебы. Он осознавал свои недюжинные способности и думал, что здесь, среди людей, равных ему по интеллекту, он займет достойное место. Ренфрю приехал поездом накануне вечером из Йорка, а сегодня хотел выйти на улицу, подышать свежим воздухом и полюбоваться солнечным утром.

Навстречу ему фланирующей походкой шли двое, в коротких академических мантиях, похожих на одеяния придворных. Они двигались и вели себя так, будто это здание безраздельно принадлежало им. Громко разговаривая, они прошли мимо, удостоив новичка пренебрежительным взглядом, а один из них, лениво грассируя, бросил: “О Господи, еще один недотепа на стипендии!” Эта фраза как бы задала тон всей его дальнейшей учебе. Конечно, он стал первым на своем курсе, а теперь заработал имя в мире физиков. Тем не менее он всегда чувствовал, что даже если те двое в Оксфорде просто валяли дурака, наслаждаться жизнью они умели гораздо лучше него…

Воспоминание об этом вновь неприятно кольнуло его, когда он увидел приближающегося Петерсона. Прошло столько лет, и Ренфрю, конечно, забыл лица тех снобов, да, вероятно, Петерсон и не походил на них, но был столь же элегантен и прямо-таки излучал надменную самоуверенность. Кроме того, Ренфрю обратил внимание на осанку и костюм Петерсона, а он очень не любил замечать за собой такое. Высокий, худощавый и темноволосый Петерсон издали казался молодым, атлетически сложенным денди с легкой походкой теннисиста или игрока в поло, а может быть, копьеметателя, в отличие от Ренфрю, который в юности играл в регби. Когда он приблизился, стало заметно, что Петерсону уже за сорок. Несомненно, он привык командовать. Его, пожалуй, даже можно было бы назвать красивым. Хотя его лицо не выражало презрения к окружающим, Ренфрю с горечью подумал, что Петерсон научился скрывать свой сробизм только с возрастом. “Джон, соберись, — одернул себя Ренфрю. — Не он ведь специалист, а ты. И, пожалуйста, улыбайся”.

— Доброе утро, доктор Ренфрю. — Ровный, спокойный голос, как и можно было ожидать.

— Доброе утро, мистер Петерсон, — пробормотал Ренфрю, протягивая большую тяжелую руку. — Рад вас видеть. — “Ч-черт, зачем он так сказал?” Фраза напомнила ему отца, ведь сейчас он поздоровался почти так же, как отец когда-то: “Я оч-чень рад видеть тебя, паренек”. Наверное, это уже паранойя. Выражение лица Петерсона говорило только об одном: он — ревностный служака.

— Это и есть тот самый эксперимент? — Петерсон обвел взглядом лабораторию.

— Может быть, вы хотите сначала осмотреть установку?

— Да, пожалуй.

Они прошли мимо нескольких серых ящиков явно английского производства, а затем взгляд Петерсона привлекла яркая раскраска шкафчиков и ящичков “Тектоникса”, “Физике Интернэшнл” и других американских фирм. Эти ярко-красные и желтые блоки приобретались на те скромные “вливания”, которые выделял Совет. Ренфрю подвел Петерсона к сложной решетчатой конструкции, размещенной между полюсами большого магнита.

— Это — установка для получения сверхпроводимости. Чтобы добиться тонкой, четко выраженной линии при передаче, нужно поле большой напряженности.

Петерсон внимательно рассматривал всю эту мешанину проводников и измерительных приборов. Над ними в несколько рядов громоздились ящики с электронным оборудованием. Он указал на какой-то предмет и попросил объяснить его назначение.

— Я и не думал, что вам интересна техническая сторона эксперимента.

— Попробуйте все-таки объяснить.

— Хорошо. Здесь установлен образец антимонида индия, видите? — Ренфрю показал на коробочку, помещенную между полюсами магнита. — Мы бомбардируем его ионами высокой энергии. Когда ионы ударяют антимонид индия, последний эмитирует тахионы. Это сложная, очень высокочувствительная ионно-ядерная реакция. — Он взглянул на Петерсона. — Тахионы — это частицы, которые, знаете ли, перемещаются со скоростью, большей скорости света. Вон на той стороне установки, — Ренфрю подвел Петерсона к длинному голубому цилиндру, который выступал метров на десять за пределы магнита, — мы фокусируем тахионы в луч. Они обладают определенной энергией и спином, а потому резонируют только с ядрами индия в сильном магнитном поле.

— А если они наталкиваются по пути на что-нибудь?

— Вот в том-то и дело, — подчеркивая каждое слово, выговорил Ренфрю. — Для того чтобы в процессе соударения тахионы потеряли часть своей энергии, они должны столкнуться с ядром, обладающим совершенно определенным количеством энергии и столь же определенным спином. Через обычные вещества они не проходят. Именно поэтому мы можем посылать их на расстояния, измеряемые световыми годами, не опасаясь того, что они по пути рассеются.

Петерсон молчал, хмурился, сосредоточенно разглядывая оборудование.

— Но в том случае, когда наши тахионы соударяются с ядром индия в определенном состоянии — что случается в природе не так уж часто, — тахион поглощается этим ядром. В результате изменяется спин ядра индия и его можно рассматривать как маленькую стрелку, в которую ударили сбоку. Если все эти стрелки располагались до удара в одном направлении, то после соударения с тахионами они будут направлены в разные стороны. Это может быть отмечено приборами, и тогда…

— Я все понимаю, — прервал его Петерсон с оттенком пренебрежения в голосе.

Ренфрю подумал, а не перестарался ли он, пытаясь популярно объяснять на примере стрелок. Будет ужасно, если Петерсон решит, что Ренфрю общался с ним свысока, а ведь так оно и было.

— Мне кажется, речь идет об индии, который находится у кого-то еще?

У Ренфрю перехватило дыхание. Начиналась самая щекотливая часть разговора.

— Да, речь идет об эксперименте, который происходил в 1963 году, — медленно вымолвил он.

— Я прочел предварительный доклад, — сухо заметил Петерсон. — Такие сообщения часто оказываются поспешными, но в этом я разобрался. Специалисты утверждают, что в вашем предложении имеется рациональное зерно, однако в некоторые вещи мне все-таки трудно поверить. Это касается изменения прошлого…

— Вот придет Маркхем, он вам все доходчиво объяснит.

— Может быть.

— Если немножко подумать, то совершенно ясна причина того, почему никто не смог до сих пор передать сообщение в прошлое. Можно создать передатчик, но в прошлом нет приемника. В прошлом никто и никогда такого приемника не создавал.

Петерсон задумался.

— Согласен.

— Естественно, мы создали такой приемник в процессе предварительных экспериментов, — с энтузиазмом продолжил Ренфрю. — Но беда в том, что в 1963 году люди еще не знали о существовании тахионов, и невозможно было вмешаться в то, чем они занимаются. В этом все и дело.

Петерсон неопределенно хмыкнул.

— Мы стараемся сконцентрировать выбросы тахионов и направить их так, чтобы…

— Стойте, — поднял руку Петерсон, — куда вы собираетесь направить эти тахионы? Где 1963 год?

— В общем-то далековато. Если взять за точку отсчета этот 1963 год и учесть, что все это время Земля вращалась вокруг Солнца, а Солнце вращалось вокруг галактической оси, а Галактика.., ну и так далее, то, сложив соответствующим образом эти составляющие, вы придете к выводу, что 1963 год находится от нас на очень приличном расстоянии.

— Относительно чего ведется отсчет?

— Относительно центра массы локальной группы галактик, конечно. При этом надо иметь в виду, что она вращается в определенной плоскости отсчета, образуемой фоновой микроволновой радиацией, и…

— Погодите, пожалуйста. Я не все ухватил. Не могли бы вы обойтись без вашего жаргона, а? Значит, по-вашему, 1963 год сейчас существует и находится где-то на небесах?

— Именно. Мы посылаем пучок тахионов, чтобы он попал как раз в это место. Мы охватываем им тот объем пространства, который был занят нашей планетой в тот конкретный период времени.

— Вы говорите невероятные вещи! Ренфрю ответил, взвешивая каждое слово:

— Не думаю. Вся сложность в том, чтобы получить тахионы, обладающие скоростью, которая, по существу, асимптотически приближается к бесконечности.

— Ага, “скоростью, которая асимптотически приближается к бесконечности”, — повторил Петерсон с кривой вымученной ухмылкой. — Какая-то псевдонаучная чепуха.

— Я хотел сказать “с недостижимо высокой скоростью”, — уточнил Ренфрю. — Извините, если эта терминология вас смущает.

— Послушайте, я просто пытаюсь понять.

— Да, да, конечно. Я немного поспешил. — Он старательно собирался с силами для новой атаки. — Проще сказать, суть дела в том, чтобы получить тахионы, обладающие очень высокой скоростью. Ведь если мы сумеем достичь нужного места в пространстве, то сможем послать в прошлое и наше сообщение.

— Эти лучи тахионов смогут пройти сквозь звезду?

— Еще в точности не известно, — задумался Ренфрю. — Наверное, возможна реакция между тахионами и другими ядрами, помимо индия; эти реакции могут быть очень бурными. Пока нет данных о таких взаимодействиях, но если это справедливо, то планета или звезда, оказавшиеся на пути тахионов, могут сильно им помешать.

— Насколько я понял из доклада, вы проводили упрощенные эксперименты.

— Совершенно верно. И они прошли весьма успешно.

— И все же… — Петерсон кивнул в сторону электронных устройств. — У меня сложилось впечатление, что вы осуществляете очень тонкий физический эксперимент, и это, конечно, весьма похвально. Но, — он покачал головой, — что меня совершенно поразило — как вам удалось набрать столько средств для всего этого оборудования?

Ренфрю напрягся:

— Черт подери, не так уж много.

— Слушайте, доктор Ренфрю. — Петерсон вздохнул. — Буду с вами откровенен. Я явился сюда оценить то, что вы делаете, по поручению Совета, поскольку некоторые высокопоставленные чины утверждают, что в вашем эксперименте есть определенный смысл. Однако я не считаю себя достаточно технически подкованным, чтобы должным образом разобраться в этом деле. Да, пожалуй, и никто в Совете не имеет нужной квалификации, большинство из нас специалисты по экологии, биологии и системотехнике.

— Пожалуй, имело бы смысл создавать Совет на более многопрофильной основе, — кивнул он.

— Здесь я с вами согласен. При создании Совета решили, что новых специалистов следует привлекать к работе по мере надобности.

— Ну, так обратитесь к Дэвису из Кингс-колледжа в Лондоне.

— У нас для этого просто нет времени. Мы стремимся реагировать оперативно.

— Неужто дела обстоят так скверно? — огорченно спросил Ренфрю.

Петерсон сначала помолчал, как бы показывая, что и так наговорил лишнего, а потом нехотя ответил:

— Похоже на то.

— Я могу действовать очень быстро, — резко сказал Ренфрю.

— Может быть, именно в таком темпе вам и придется работать.

— В таком случае, нам очень пригодилось бы современное оборудование. — Ренфрю широким жестом обвел лабораторию. — У американцев есть новая электроника, с ней дела пошли бы лучше. А для уверенности, что поставят действительно новейшее оборудование, не худо было бы пригласить и самих американцев. Большинство самых современных схем разработано в их государственных лабораториях — в Брукхейвене и других.

— Об этом сказано в вашем докладе, — кивнул Петерсон. — Именно поэтому я и пригласил сюда этого Маркхема.

— Достаточно ли его влияния, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки?

— Думаю, да. Здесь о нем сложилось высокое мнение. А кроме того, он как раз из тех американцев, о которых вы говорили, и находится в Англии. Иными словами, он именно тот человек, который сможет послужить прикрытием для их Национального научного фонда в случае чего.

— Ага, понял. Мы ждем Маркхема с минуты на минуту. А пока прошу вас на чашку кофе в мой кабинет.

Петерсон проследовал за Ренфрю в тесную комнатушку, заваленную книгами, бумагами и всякой всячиной. Ренфрю нервно и торопливо принялся освобождать место для Петерсона, как это бывает в тех случаях, когда хозяин в присутствии гостей вдруг замечает, что в комнате страшный беспорядок. Петерсон, поддернув вверх брюки, наконец уселся за стол и закинул ногу на ногу. Ренфрю сознательно медлил, приготавливая свой пахнущий чем-то кислым кофе, — нужно было обдумать ситуацию. Все началось плохо. Он спрашивал себя: не повлияли ли на его отношение к Петерсону неприятные воспоминания об Оксфорде? Впрочем, неудивительно. Теперь у всех нервы напряжены. Возможно, Маркхем как-то сгладит ситуацию.

Глава 2

Марджори заперла за собой кухонную дверь и, взяв ведро с кормом для цыплят, направилась в обход дома на лужайку, четко поделенную на четыре части дорожками, выложенными кирпичом. На пересечении дорожек стояли солнечные часы. За лужайкой находился розарий — ее любимое детище. По привычке она шла только по тропинке, не наступая на мокрую траву. Проходя через розарий, Марджори разорвала паутину и, останавливаясь то здесь, то там, стала обрывать мертвые листочки и цветы. Несмотря на раннее время года, некоторые розы уже успели расцвести. Нюхая их, она приговаривала ласково:

— Шарлотта Армстронг, у вас все отлично. Смотрите, какие бутоны. Летом вы станете настоящей красавицей. Однако на ветках тля, придется вас полечить. Доброе утро, Королева Элизабет, вы выглядите вполне здоровой, но ветки следует подрезать.

Откуда-то издали она услышала стук каблуков, заглушаемый трелями лазоревки, сидевшей на изгороди. Марджори вздрогнула, поняв, что этот стук доносится со стороны фасада ее собственного дома. Это не Хитер и не Линда — они бы обошли вокруг. Она резко повернулась: капельки росы брызнули на нее, когда она стала пробираться через кусты роз. Марджори поспешно пересекла лужайку и оставила ведро возле кухонной двери.

От фасада дома ей навстречу брела убого одетая женщина с кувшином в руках. Она выглядела так, словно всю ночь провела на открытом воздухе у костра: волосы спутаны, на лице — пятна сажи. Она была одного роста с Марджори, но худая и сгорбленная.

Марджори остановилась, женщина — тоже. Некоторое время они разглядывали друг друга, стоя по разные стороны покрытой гравием подъездной дорожки. Затем Марджори подошла к женщине.

— Доброе утро, — сказала она и хотела добавить: “Чем могу быть полезна?”, но воздержалась: ей почему-то не очень хотелось быть полезной этой женщине.

— Доброе, мисс. Не одолжили бы вы мне немного молока? У нас молоко уже кончилось, а ребята еще не завтракали. — Она говорила уверенно и твердо.

Марджори прищурилась:

— Откуда вы?

— Мы только что поселились на старой ферме дальше по дороге. — Женщина подошла ближе, протягивая кувшин. — Совсем немножко молока, леди.

"Старая ферма — там же одни развалины, — подумала Марджори. — Это, наверное, скваттеры”. Ее беспокойство усилилось.

— А почему вы пришли сюда? Сейчас магазины уже открыты. А дальше по дороге есть ферма, где можно купить молоко.

— Леди, что вы, право! Негоже вам заставлять меня шагать несколько миль, когда малыши ждут завтрака. Да я верну вам это молоко. Вы мне не верите?

"Непонятно, — подумала Марджори, — отчего бы ей не обратиться к таким же, как она. В двух шагах от этой фермы муниципалитет построил несколько небольших домиков для них”.

— Очень жаль, но у меня нет лишнего молока. Они постояли так некоторое время, глядя друг на друга. Затем женщина развернулась в сторону кустарника.

— Поди сюда. Рог, — позвала она. Из кустарника вышел высокий мрачный мужчина, тащивший за руку малыша. Марджори изо всех сил пыталась оставаться спокойной. Она стояла не двигаясь, слегка откинув назад голову, всем своим видом стараясь показать, что хозяйкой положения является именно она. Шаркая ногами, мужчина подошел и встал рядом с женщиной. Ноздри Марджори брезгливо дрогнули, она уловила запах пота и дыма. Видно, одежду он приобрел в разных местах: матерчатая кепка, длинный полосатый студенческий шарф, шерстяные перчатки, из которых вылезали пальцы, пара весьма забавных голубых сандалий — подошва одной оторвалась и громко шлепала по земле, — непомерно широкие брюки, на несколько дюймов короче, чем обычно принято, и густо расшитый жилет под старой и пыльной вельветовой курткой. Вероятно, он был ровесник Марджори, но выглядел старше по крайней мере лет на десять: грубые черты лица, глубоко посаженные глаза, а щеки и подбородок покрыты щетиной семидневной давности. Она понимала, как сильно отличалась от них: полноватая, с пышными свежевымытыми короткими волосами, с защищенной кремами и лосьонами кожей, в “старой”, как она называла, одежде для работы в саду — мягкая шерстяная юбка и свитер ручной вязки, поверх которого был накинут жакет из овчины.

— Вы думаете, мы поверим, что в вашем доме нет молока, леди? — прорычал мужчина.

— Я этого не говорила, — ответила Марджори. — У нас достаточно молока для себя. В домах по соседству вы, конечно, можете найти молоко, но я бы вам посоветовала отправиться в деревню и купить его там. До нее всего лишь полмили. Очень жаль, но я ничем не могу вам помочь.

— Черта с два! Просто не хотите. Все богатые сговорились между собой и хотят, чтобы все принадлежало лишь им одним. Посмотреть только, что у вас есть, — великолепный большой дом, в котором, клянусь, живете только вы. Вы знать не знаете, какая у нас тяжелая жизнь. Я четыре года без работы, и жить нам негде, а вам все мягко постелено.

— Рог, — сказала женщина и предостерегающе положила руку ему на плечо. Он нетерпеливым движением сбросил ее и сделал еще шаг в сторону Марджори. Но Марджори не собиралась отступать, наоборот, она разозлилась. “Какое они имеют право приходить сюда и орать в ее собственном саду, чтоб им пропасть”.

— Я уже сказала, что у меня молоко только для себя. Сейчас для всех трудные времена, — сказала она холодно. “Но я никогда не пошла бы попрошайничать, — подумала она. — У этих людей просто нет стержня”.

Мужчина придвинулся к ней. Марджори отступила, инстинктивно выдерживая дистанцию между собой и незнакомцем.

— “Для всех тяжелые времена”, — передразнил он. — Просто очень плохие для всех остальных, а у вас пока есть хороший дом и пища, наверное, есть и машина, и телек.

Он рассматривал дом, отмечая взглядом гараж, телевизионную антенну на крыше, окна.

"Слава Богу, окна закрыты ставнями, — подумала Марджори, — а передняя дверь заперта”.

— Слушайте, я не могу вам помочь. Пожалуйста, уходите. — Она повернулась и пошла к дому.

Мужчина не отставал. Женщина с ребенком молча следовали за ним.

— Да, правильно. Вы просто уйдете от нас в свой большой дом. Но настанет день, когда вам придется спуститься на грешную землю, и тогда…

— Я была бы вам признательна, если бы…

— Прекрати, Рог!

— Вы и такие, как вы, делаете все, что захотите. Но начнется революция, и тогда вы запросите помощи. И ни черта не получите!

Марджори пошла быстрее, почти побежала, стараясь отделаться от него еще до кухонной двери. Она копалась в карманах в поисках ключа, когда Рог подошел вплотную. С ужасом представив, как он дотрагивается до нее, Марджори резко обернулась и оказалась с ним лицом к лицу.

— Вон отсюда! Уходите. И не надоедайте мне. Обращайтесь к властям. Прочь с моей земли!

Мужчина от неожиданности оторопел и отступил. Марджори подхватила ведро с кормом, не желая ничего оставлять попрошайкам. Ключ, слава Богу, легко повернулся, и она захлопнула дверь как раз в тот момент, когда Рог достиг ступенек. Марджори защелкнула замок, но мужчина стал орать через дверь:

— Ты, чертова зажравшаяся шлюха! Тебе плевать на то, что мы голодаем, а?

Марджори затрясло, но она собралась с силами и крикнула из-за двери:

— Если вы немедленно не уберетесь, я позвоню в полицию.

Она стала обходить дом, осматривая окна. Через них так легко ворваться сюда. Марджори ощутила себя совершенно беззащитной в собственном доме. Она стала задыхаться и почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Скваттер продолжал орать, выражаясь все более грязно.

Марджори подошла к стоявшему на столе телефону и сняла трубку. Гудка не было. Она нажала на рычаг. Ничего. Черт знает что! Самое подходящее время линии выйти из строя. Вообще-то это часто случалось. “Только, ради Бога, не сейчас”, — взмолилась она и потрясла телефон. Безрезультатно: линия была отключена. А что, если этот тип вломится сюда? Марджори заметалась в поисках подходящего оружия. Кочерга? Кухонные ножи? О Господи, лучше бы обойтись без драки: их двое, и, кроме того, мужик этот вообще ужасно противный. Может, ей выйти через заднюю дверь или через панорамные окна и побежать в деревню за помощью?

Она больше не слышала криков, но к окну подойти боялась. Снова подняла трубку телефона. Тишина. Марджори с силой швырнула трубку на рычаг и замерла, ожидая услышать треск взламываемой двери или звон разбитого стекла. Вновь раздался стук в переднюю дверь. Это уже легче — знать, где он и что он все еще снаружи. Она ждала, ухватившись за край стола и посылая ему мысленный приказ: “Убирайся, черт тебя подери!” Стук повторился. После короткой паузы послышался шум шагов по гравию дорожки. Теперь стучали в заднюю дверь. “Боже! Как же от него избавиться?"

— Марджори! Эй, Марджори, ты здесь? Она почувствовала громадное облегчение и чуть не заплакала. Ей не хватало сил подойти к двери.

— Марджори, где ты? — Голос удалялся. Она выпрямилась, добралась до кухонной двери и повернула ключ в замке.

Ее подруга Хитер, держа в руках садовый инвентарь, шла по направлению к сараю.

— Хитер, — позвала Марджори, — я здесь. Та повернулась и пошла к ней.

— Что с тобой стряслось? Ты ужасно выглядишь. Марджори вышла из дома и огляделась.

— Ушел? — спросила она. — Этот ужасный человек, который стоял здесь?

— Ты об этом оборванце и женщине с ребенком? Они уходили, когда я подошла. А что случилось?

— Он хотел одолжить молока. — Марджори начала смеяться, но в ее смехе слышалась истерика. Сейчас все казалось таким обыденным. — Потом он стал грубить и кричать. Это скваттеры. Они поселились на брошенной ферме у дальней дороги вчера вечером. — Она опустилась в кресло. — Господи, как страшно, Хитер.

— Да, вид у тебя неважный. Совсем на себя не похожа. Мне всегда казалось, что ты можешь справиться со всем на свете, даже со свирепыми и опасными скваттерами. — Хитер говорила с легкой иронией, и Марджори подхватила этот тон.

— Да, я смогла бы с ним справиться. Если бы он все-таки вломился в дом, я собиралась треснуть его кочергой, а потом проткнуть кухонным ножом. — тарджори снова рассмеялась.

Однако ей было вовсе не смешно. Неужели она действительно собиралась так поступить?

Глава 3

Осень 1962 года

"Нужно каким-то способом избавиться от этих проклятых шумов, возникающих во время эксперимента, — мрачно размышлял Гордон, собирая свой потертый портфель. — Эта чертовщина никак не желает исчезать. Если не удастся найти причину и устранить ее, то эксперимент лопнет, как мыльный пузырь”.

Он всегда останавливался перед этой пальмой. Каждое утро, когда Гордон Бернстайн захлопывал желтую дверь своего бунгало, он поворачивался и смотрел на это дерево как на доказательство того, что он действительно здесь, в Калифорнии, и это не декорации, а реальность. Силуэт растения устремлялся в безоблачное небо, как молчаливый экзотический символ. Существующий сам по себе, он производил на Гордона гораздо более сильное впечатление, чем непривычно свободные автотрассы или неизменно теплая погода.

Большую часть вечеров Гордон просиживал дома с Пенни, допоздна, читая и слушая записи народной музыки, так же как много лет назад в Колумбии. У него остались те же привычки, и он забывал, что здесь, в полуквартале от его бунгало, плещут волны океана, накатывает на песок прибой. Если окна оставались открытыми, то шум волн становился очень похожим на гудение авто на Второй авеню — далекий гул другой жизни, от которой он успешно отгораживался здесь, в своем жилище. Итак, каждое утро он выходил из дома, нервно позвякивая ключами, что-то бормоча про себя, и только пальма возвращала его к реальности нового дня.

В уик-энды как-то легче верилось, что ты в Калифорнии. В эти дни он просыпался и видел рядом золотистые волосы Пенни, разметавшиеся по подушке. В будни она вставала раньше, чтобы успеть в школу, и уходила, когда он еще спал. И тогда на ее половине постели ничего не оставалось, даже вмятины.

Гордон опустил в карман ключи и пошел вдоль образованной хвощом изгороди на широкий бульвар Ла-Ойя. Улицы его тоже удивляли: настолько широкие, что он мог свободно разместить свой “шевроле-58” и при этом оставалось много места для двух рядов проезжей части. Они были такие же большие, что и участки, на которых стояли дома, и как бы создавали ландшафт для истинных хозяев — автомобилей.

По сравнению с узкой Второй авеню, которая больше всего напоминала вентиляционную шахту между высокими кирпичными домами, ширина здешних улиц поражала роскошью. В Нью-Йорке Гордон всегда настораживался, когда спускался вниз и открывал наружную дверь из армированного стекла, ибо боялся увидеть толпы людей. Люди торопились, неся мимо него кипение чужой жизни. Здесь же ничего подобного: Наутилус-стрит казалась плоской белой равниной, поджариваемой утренним солнцем, и совершенно безлюдной. Он забрался в свой “шевроле”, рев заработавшего двигателя расколол тишину и словно вызвал из небытия длинный приземистый “крайслер”, который перевалил через подъем на расстоянии одного квартала отсюда, а затем обогнал машину Гордона, пронесшись метеором мимо.

По дороге к университетскому городку Гордон держал одной рукой руль, а другой крутил настройку радиоприемника, пробираясь сквозь грохот и треск, которые здесь почему-то считались поп-музыкой. Вообще-то он предпочитал стиль “кантри”, кроме того, питал странное пристрастие к старым песенкам Бадди Холли, а недавно даже обнаружил, что мурлычет их про себя: “С каждым днем это становится ближе… Да, вот это будет день…” Он наткнулся на песенку “Бич бойз” и оставил ручку в покое. Слова песни о песке и солнце будто пересказывали содержание вестернов. Гордон съехал по наклонному бульвару Ла-Ойя. Вдали, на волне прибоя, виднелись маленькие точечки. Это развлекались дети, которые почему-то находились на побережье, хотя занятия в школе уже две недели назад как начались.

Спустившись с холма, его “шевроле” попал в гущу медленно двигавшихся машин — в основном больших черных “линкольнов” и “кадиллаков”. Гордон чуть притормозил, рассматривая новые здания на Маунт-Соледад. Землю вокруг зданий выравнивали так, чтобы образовывались террасы. Грузовики, как насекомые, сновали по разрытой земле. Гордон кисло улыбнулся. Он знал, что, если ему удастся закончить свой эксперимент, получить блестящие результаты и добиться повышения в должности, а значит, и в окладе, — все равно такой дом из кедра и стекла будет ему не по карману. Можно, конечно, усердно давать консультации на стороне и не подниматься по иерархической лестнице в университете, а хитростью добиться должности декана на полставки, тем самым резко увеличив свой ежемесячный доход.

Гордон поморщился, его густая черная борода чуть вздернулась вверх. Когда “Бич бойз” сменились звонкими “Очистимся от грязи” и “Давайте пробираться”, он переключил коробку скоростей, и машина с рычанием рванула к кампусам Калифорнийского университета в Ла-Ойе.

Гордон рассеянно постукивал пальцем по дьюару с жидким азотом, раздумывая над тем, как объяснить Альберту Куперу, что ему, собственно, нужно. Парень ему почему-то не был симпатичен, хотя выглядел он весьма приятно: песочного цвета шевелюра, неторопливая речь, не всегда отчетливая; мускулист, очевидно, благодаря подводному плаванию и теннису. Однако иногда неразговорчивость и невозмутимое спокойствие Купера казались Гордону сродни туповатости; а веселый, добродушный нрав существовал СЛОВНО ДЛЯ того, чтобы испытывать терпение Гордона, и он время от времени непроизвольно ощетинивался.

— Слушайте, Эл, — сказал Гордон, быстро отворачиваясь от парящего отверстия дьюара. — Вы работаете со мной больше года, так?

— Точно.

— Вы неплохо ладили с профессором Лакином. Когда я появился на факультете, профессор Лакин был очень загружен, и вы перешли работать ко мне. — Гордон покачивался на носках, засунув руки в карманы жилета. — Я взял вас, потому что Лакин дал вам очень хорошую характеристику.

— Конечно.

— И вы возитесь с антимонидом индия столько времени, а? Почти полтора года.

— Правильно, — ответил Купер, и в его голосе почудилась усмешка.

— Я думаю, вам пора засучить рукава.

— Хм, я не совсем.., э.., понимаю, что вы этим хотите сказать, — удивился Купер.

— Сегодня утром я спросил вас о работе, которую вам поручил. Вы говорите, что проверили каждый усилитель, каждый вариак, все системы.

— Да, я сделал это, — кивнул Купер.

— А шум не исчез.

— Я проверял аппараты последовательно.

— Это все ерунда.

Купер демонстративно вздохнул:

— Значит, вы разобрались, в чем дело, да?

— В чем это я разобрался? — Гордон нахмурился.

— Я знаю, вы хотите провести эксперимент от “А до Я” безо всяких задержек, доктор Бернстайн. — Купер виновато пожал плечами. — Но вчера вечером я не мог сделать все сразу, поэтому вышел и выпил пару кружек пива с ребятами, а потом вернулся и закончил проверку.

Гордон наморщил лоб.

— Нет ничего плохого в том, что вы иногда прерываетесь. Просто поддерживайте устойчивый режим, следите за нулем предусилителей и осциллоскопов.

— Они работали нормально — В таком случае, — Гордон сердито развел руками — В-вы где-то напортачили. Меня не волнует, пьете вы пиво или нет. Меня беспокоит только эксперимент. Видите ли, элементарные соображения говорят о том, что для прохождения полного курса требуется как минимум четыре года. Вы хотите закончить учебу за этот срок?

— Конечно.

— Тогда делайте то, что я вам говорю, и не отлынивайте. Наверное, вы все-таки филонили и просто не посмотрели. Я могу…

— Но шумы все-таки остаются. — Купер сказал это так уверенно, что Гордон осекся на середине фразы.

Он неожиданно понял, что терроризирует человека, который всего лишь на три года моложе его, безо всяких на то оснований. Просто он не знал, что нужно предпринять.

— Послушайте, я… — Слова застряли у него в горле. Он неожиданно почувствовал себя не в своей тарелке. — Ладно, я вам верю. — Гордон постарался придать голосу бодрый, деловой тон. — Давайте посмотрим ленту самописца, которую вы сняли.

Купер стоял, наклонившись к массивному магниту, в котором находился испытуемый образец, главный участник эксперимента. Гордон повернулся и стал пробираться между связками кабелей и микроволноводами. Эксперимент все еще продолжался. На серебристой фляжке, подвешенной между полюсами магнита и почти скрытой проводами ввода, нарастала ледяная корка. Внутри фляжки пенился и бурлил жидкий гелий, температура кипения которого только на несколько градусов выше абсолютного нуля. Лед образовывался из конденсировавшегося на поверхности атмосферного воздуха. Время от времени он трескался, когда оборудование расширялось и сжималось, чтобы снять механическое напряжение. В ярко освещенной лаборатории стоял гул от работающих приборов. В нескольких метрах от магнита, где рядами стояли батареи электронного оборудования, образовывался фронт теплого воздуха. Однако от гелия тянуло легкой прохладой, которую Гордон явственно ощущал. Несмотря на это, Купер был в тенниске и голубых джинсах. Гордон предпочитал синюю, с длинными рукавами, наглухо застегивающуюся рубашку, ветровку из темной шелковистой ткани и вельветовые слаксы. Он еще не привык к неофициальному стилю в одежде, принятому в лабораториях. Если в этом он должен опуститься до уровня Купера, то ждать придется очень долго. , — Я снял целый ряд данных. — Купер говорил так, будто между ними ничего не произошло.

Гордон обошел ряды осциллоскопов и ящиков на колесиках, направляясь к тому месту, где Купер раскладывал ленты с кривыми самописца. Зеленые кривые настолько ярко и контрастно выделялись на фоне красных клеток, что бумажная лента казалась почти трехмерной.

— Видите, — короткие пальцы Купера водили по тем местам, где зеленая кривая образовывала пики и впадины, — вот здесь должен наблюдаться ядерный резонанс индия.

— Хороший, жирный пик — вот что мы должны были получить, — кивнул Гордон. — А получили какой-то хаос.

Кривая состояла из множества тонких вертикальных линий, прочерченных без какого-либо видимого порядка, в момент, когда перо самописца прыгало вверх и вниз поперек ленты под воздействием произвольных побуждающих импульсов.

— Мешанина какая-то, — сказал Купер.

— Да уж, — согласился Гордон, ощущая, как с этими словами из него будто выходит весь воздух. Он даже стал ниже ростом, ссутулился.

— А кроме того, я получил еще и такую кривую. — Купер разложил очередной кусок бумажной ленты, расчерченный зелеными линиями.

На сей раз наблюдалась какая-то смешанная картина. Справа очень четко проглядывал пик с гладкими, ничем не нарушенными краями, а в центре и слева — какая-то бессмыслица из отдельных штрихов.

— Черт, — пробормотал Гордон. На этом листе частота эмиссий в образце антимонида индия возрастала слева направо. — Этот шум стирает высокие частоты.

— Не всегда.

— Как понять?

— Я сделал еще один замер через несколько минут после этого.

Гордон внимательно рассматривал третий график выходных сигналов в прямоугольных координатах. На нем относительно четкий пик оказался слева, шумы же — справа.

— До меня что-то не доходит, — сказал он.

— До меня тоже.

— До сего времени мы получали плоскую устойчивую линию шумов.

— Пожалуй. — Купер смотрел на Гордона ничего не выражающим взглядом, предпочитая избавить себя от решения этой задачки: в конце концов профессор-то не он.

Гордон задумался, напряженно вглядываясь в кривые.

— Мы получаем пики, но только в течение какого-то периода времени.

— Именно так.

— Время, время… — бормотал Гордон. — Эй, послушайте. Перо проходит от одного края ленты до другого за тридцать секунд, правильно?

— Ну, мы можем это изменить, если вы сочтете нужным.

— Нет, нет, слушайте, — торопливо заговорил Гордон. — Предположим, шумы бывают не всегда. Вот на этом графике, — он схватил второй лист, — шумы возникали, когда самописец регистрировал низкие частоты. Через десять секунд они исчезли. А вот здесь, — он ткнул пальцем в третий график в прямоугольных координатах, — эта мешанина началась, когда самописец регистрировал полосу высоких частот. Шум возвратился.

— Но… — Купер наморщил лоб. — Я считал, что мы добиваемся устойчивого режима эксперимента и проводим его при этих условиях. Мы поддерживаем низкую температуру на постоянном уровне. Осциллоскопы, усилители и выпрямители находятся в разогретом состоянии в соответствии с заданным режимом. Они…

Гордон жестом велел ему замолчать.

— Мы ничего не сделали. Потратили недели, проверяя аппаратуру. Теперь известно, что она работает нормально. Нет, здесь что-то другое, я думаю.

— Но что?

— Какое-то вмешательство извне.

— Как это?

— Кто знает. — Гордон вымолвил эти слова, чувствуя прилив энергии. Он начал кругами ходить по лаборатории, ботинки скрипели при каждом его шаге. — То, что наблюдается здесь, — еще один источник сигнала, поступающего в антимонид индия. А может, антимонид индия принимает являющиеся функцией времени сигналы, поступающие откуда-то снаружи, от нелабораторного источника?

— Не понимаю.

— Черт подери, я тоже. Но что-то мешает детектированию ядерного резонанса. Мы должны выяснить это.

Купер пристально вглядывался в беспорядочно расположенные линии, раздумывая, что же нужно сделать для продолжения исследований.

— Как?

— Если мы не можем устранить шумы, давайте их изучать. Постараемся узнать, откуда они поступают. Возникают ли они в самом антимониде индия или проникают сюда из какой-либо другой лаборатории? Или это вообще что-то совершенно новое?

Купер медленно кивнул. Гордон быстро вырисовывал новые схемы на обратной стороне листа. Теперь он представлял, что можно сделать: отрегулировать здесь, установить новое оборудование там; кое-что одолжить у работающего по соседству Лакина; попробовать уговорить Феера расстаться на пару дней с анализатором спектра. Карандаш Гордона быстро бегал по бумаге; ему не мешали ни шум форвакуумных насосов, ни монотонный гул приборов. Казалось, идеи так и льются из него через край, ложась на бумагу, воплощаясь в схемы и эскизы, опережая мысли. Гордон чувствовал, что он — на пути решения загадки этих шумов. Здесь может появиться нечто совершенно новое, подобно тому, как из густых кустов выскакивает преследуемое животное. Но он собирался найти решение и не сомневался в успехе.

Глава 4

1998 год

Грегори Маркхем ехал на велосипеде мимо чем-то пахнущих зданий ветеринарной академии, а затем свернул на подъездную дорожку Кавендишской лаборатории. Ему нравилось ощущение сырого воздуха, которое усиливалось, когда он лихо разворачивался, на определенной скорости смещая центр тяжести тела. Он задался целью найти ту минимальную кривую, которая вынесет его точно ко входу в лабораторию — чисто геодезическая задача для данной конкретной кривизны пространства. Еще один решительный рывок, и он спрыгнул у входа на вполне приличной скорости, а затем пробежал по инерции до ближайшей велосипедной стойки. Одернув свою ирландскую куртку, Маркхем начал подниматься, привычно шагая через две ступеньки, — из-за чего создавалось впечатление, что он вечно куда-то опаздывает. Рассеянно поправив очки на переносице, где они образовали красную вмятинку, он пальцами расправил бороду. Прекрасной формы, она начиналась от бакенбардов и сливалась с усами, но часто сбивалась, и ее приходилось поправлять. То же происходило и с шевелюрой. Сегодня после поездки на велосипеде он пыхтел больше обычного. Отсюда следовал вывод, что либо за последние дни он прибавил в весе, либо это возрастное и таится гораздо глубже. В свои пятьдесят два года Маркхем находился в относительно неплохой форме. Так как медицинские исследования однозначно указывали на четкую связь между физическими упражнениями и долголетием, он старался заниматься спортом.

Маркхем толкнул стеклянную дверь и вошел в лабораторию Ренфрю. Почти каждую неделю он приходил сюда, беспристрастно всматривался в аппаратуру и глубокомысленно кивал, но, честно говоря, мало чему научился за время этих визитов. Его интересовала теория, скрытая за этой путаницей коммуникаций и аппаратуры. Он осторожно проникал в царство делового шума, которым являлась лаборатория.

Сквозь стекло кабинета ему был виден Ренфрю — плотный и всклокоченный, как обычно. Ренфрю копался в бумагах, наваленных на его столе. Другого человека Маркхем не знал, однако решил, что это, вероятно, Петер-сон, и его позабавил контраст между ними. С темными, аккуратно зачесанными волосами, в элегантном, дорогом, сшитом явно на заказ костюме, Петерсон казался обходительным и уверенным. Маркхем решил, что гость — твердый орешек. Опыт подсказывал ему, что проникнуть в душу этого хладнокровного англичанина отнюдь не легко.

Маркхем вошел в кабинет, небрежно постучав. Собеседники разом повернулись к нему. Ренфрю, казалось, с облегчением воспринял его появление: он даже вскочил с места, уронив со стола какую-то книгу.

— А, Маркхем, вы пришли, — сказал он, хотя это было очевидно. — Это мистер Петерсон из Совета. Петерсон спокойно встал со стула и протянул руку.

— Здравствуйте, доктор Маркхем.

Маркхем ответил энергичным рукопожатием.

— Рад вас видеть. Вы уже успели ознакомиться с экспериментом, который проводит Джон?

— Да, только что. — Петерсон казался немного обеспокоенным той напористостью, с которой Маркхем старался перейти непосредственно к делу. — Вы не можете рассказать об отношении ННФ к этому эксперименту?

— У них пока еще не сложилось определенного мнения. Всего лишь на прошлой неделе они поручили мне функции связного, и я до сих пор ничего им не сообщил. Присядем.

Не дожидаясь ответа, Маркхем подошел к единственному незанятому стулу в комнате, освободил его и сел, положив ногу на ногу. Его собеседники тоже сели, впрочем, не с такой, как он, небрежностью.

— Вы занимаетесь физикой плазмы, не так ли, доктор Маркхем?

— Да, у меня как раз сейчас годичный творческий отпуск. Значительная часть моих трудов, за исключением нескольких последних лет, была посвящена физике плазмы. Я написал работу по теории тахионов задолго до их открытия, и изучать их стало модным. Думаю, именно поэтому ННФ и попросил меня приехать сюда.

— Вы прочли копию доклада, которую я вам послал, с предложениями по этому вопросу?

— Да, доклад интересный, — без колебании сказал Маркхем. — В теории все прекрасно. Я сейчас изучаю материал, базирующийся на эксперименте Ренфрю.

— Вы полагаете, из этого что-то получится?

— Мы знаем, что техника эксперимента жизнеспособна. А вот удастся ли нам связаться с прошлым…

— А эта установка, — Петерсон показал рукой на лабораторный зал, — не поможет?

— Если нам очень здорово повезет. Такие эксперименты по ядерному резонансу уже проводились в Кавендишской лаборатории, а также в других лабораториях США и Советского Союза в 50-е годы. В принципе, они могут воспринять четкий сигнал, наведенный тахионами.

— Значит, мы можем обменяться сигналами?

— Да. Но и только. Это очень ограниченная система передвижения во времени. Пока придуман лишь такой способ общения с прошлым. Мы не можем посылать туда людей или предметы.

Петерсон покачал головой:

— Я защищал диплом по социальным вопросам, возникающим в связи с применением компьютеров, но даже я…

— В Кембридже? — прервал его Маркхем.

— Да, в Королевском колледже. — Маркхем усмехнулся, и Петерсон запнулся. Ему не понравилось то, как откровенно Маркхем всех рассортировывает. Вообще-то он и сам это делал, но не так явно, и имел на то веские причины. Слегка раздраженно он продолжил:

— Слушайте, даже мне известен связанный с этим парадокс. Это старая история о том, как вы, вернувшись в прошлое, убиваете своего дедушку, так, кажется? Но если он умрет, то и ведь вас не будет. Кто-то в Совете вчера нам об этом рассказывал. Мы чуть не похоронили саму идею из-за этого.

— Хорошее замечание. Я сам ошибся таким образом в "теоретической работе в 1992 году. Да, действительно, существуют парадоксы, но при правильном подходе они пропадают. Я мог бы это объяснить, но нужно много времени.

— Не сейчас, если вы не возражаете. Насколько я понял, смысл в том, чтобы послать сообщение в прошлое, в 60-е годы нашего столетия, и рассказать им о той ситуации, в которой мы сейчас находимся.

— Да, что-то в этом духе. Предостеречь их от применения хлорированных углеводородов, устранить влияние таких углеводородов на водоросли, в частности на фитопланктоны. Если подсказать им некоторые направления исследований, то это даст нам какую-то точку опоры, в которой мы нуждаемся теперь.

— Скажите, пожалуйста, — перебил Петерсон, — этот эксперимент действительно может нам реально помочь?

Ренфрю нетерпеливо поерзал на стуле, но ничего не сказал.

— Не впадая в мелодраматизм, — медленно выговорил Маркхем, — я бы сказал, что это может спасти миллионы жизней.

На какое-то время воцарилось молчание. Петерсон скрестил ноги и снял с колена невидимую пылинку.

— Видите ли, речь идет о приоритетах, — проговорил он наконец. — Мы должны рассматривать проблемы глобально. Совет по чрезвычайным ситуациям заседает сегодня с девяти часов утра. В Африке снова начался повальный голод со смертельными исходами из-за засухи и недостатка запасов продовольствия. В свое время вы еще услышите об этом в информационных выпусках, я уверен. Мы вынуждены расставлять приоритеты в связи с этой и с другими чрезвычайными ситуациями. Северная Африка не единственное место в мире, которое доставляет нам массу хлопот. У берегов Южной Америки сильно разрослись диатомовые водоросли. И в том, и в другом месте гибнут тысячи людей. Вы просите у нас денег на изолированный эксперимент, из которого что-то может получиться, а может — нет, который базируется на теории, созданной одним человеком, и по существу…

— Здесь заложено значительно больше того, о чем вы говорите, — быстро перебил его Маркхем. — В теории тахионов нет ничего нового. В Калифорнийском технологическом есть группа, которая развивает теорию гравитации и работает над той же самой проблемой, но рассматривает ее под другим углом. Они хотят выяснить, как тахион вписывается в космологическую теорию, — ну, вы знаете, это теория расширяющейся Вселенной и так далее.

Ренфрю снова кивнул:

— Недавно об этом была статья в “Физикал ревью”, она касалась больших флуктуаций плотности.

— Проблем хватает и в Лос-Анджелесе тоже, — сказал задумчиво Петерсон. — Главное, конечно, — большие пожары. Если ветер подует в другую сторону — это может обернуться большим несчастьем. Я не знаю, как это отражается на людях из Калифорнийского технологического. Мы не можем ждать годами.

— Я считал, что научному эксперименту должны давать зеленую улицу, — обиженно проговорил Ренфрю.

В голосе Петерсона появилась легкая снисходительность:

— Вы имеете в виду выступление короля по телевидению позавчера? Да, конечно, ему хочется хорошо выглядеть в год коронации. Поэтому он говорил о поощрении вложения средств в науку и в научные эксперименты, но он ничего не понимает в науке, и, кроме того, он не политик. Безусловно, он добрый человек. Наш комитет рекомендовал ему говорить общими фразами, не вдаваясь в подробности, и разбавлять выступления юмором. У него это хорошо получается. А главное — то, что денег на все не хватает, и мы должны выбирать очень тщательно. Единственное, что я могу пообещать сегодня, — доложить все Совету. Как только я смогу, я сразу же сообщу вам о решении Совета насчет присвоения вашему эксперименту приоритета, соответствующего чрезвычайной ситуации. Лично я считаю, что ваш эксперимент не сулит быстрой отдачи. Я не уверен, что мы можем позволить себе рисковать.

— А мы не можем себе позволить не рисковать, — с неожиданной энергией отозвался Маркхем. — Какой смысл затыкать течи там и тут, гробя деньги на фонды помощи по случаю засухи и отмирания верхушек растений? Как ни старайтесь затыкать отдельные щели, дамбу все равно прорвет. Единственное, что имеет смысл…

— Вы считаете: единственно правильное решение в том, чтобы подправить прошлое? А вы уверены, что тахионы вообще попадут туда?

— Это уже проделано, — сказал Ренфрю. — Проведены эксперименты на уровне поверхности стола. Система сработала. Об этом же было сообщение.

— Значит, тахионы восприняли?

— Мы можем применять их для нагревания образцов в прошлом. И знаем, что прошлым они принимались.

— А что, если после измерения температурного градиента вы решите вообще не посылать тахионы?

— Такое в наших экспериментах невозможно, — ответил Ренфрю. — Видите ли, тахионам придется проделать очень долгий путь, чтобы вернуться назад, к моменту…

— Извините, пожалуйста, — перебил его Петерсон. — Что общего между перемещением со скоростью, большей скорости света, и перемещением во времени?

Маркхем подошел к висевшей в кабинете черной доске.

— Видите ли, все это вытекает из специальной теории относительности. — И он пустился в объяснения.

Маркхем нарисовал диаграммы пространства-времени и показал Петерсону основы их построения, особенно упирая на правильный выбор полярных координат. На протяжении всей этой импровизированной лекции Петерсон слушал ученого с преувеличенным вниманием. Маркхем нарисовал волнистую линию, чтобы представить тахионы, запущенные из одной точки, и показал, как эти тахионы, отразившись от какого-нибудь препятствия в лаборатории, достигнут какой-либо цели в этой лаборатории раньше, чем их послали.

— Значит, вы считаете, — осведомился Петерсон, — что при вашем эксперименте у вас не останется времени пересмотреть решение? Эти тахионы нагревают образец из антимонида индия на несколько наносекунд раньше, чем вы запускаете ваши тахионы вообще?

Ренфрю согласился.

— Все дело в том, — сказал он, — что мы не хотим создавать парадокса противоречия. Скажем так, если мы соединим датчик нагрева с выключателем пуска тахионов, то тепло будет фиксироваться датчиком, и датчик отключит пуск тахионов.

— Парадокс с дедушкой…

— Совершенно верно, — вмешался в разговор Маркхем. — Но здесь имеются некоторые тонкости. Мы полагаем, что это должно привести к какому-то промежуточному состоянию, при котором генерируется только небольшое количество тепла и запускается малое количество тахионов. Но пока я в этом не уверен.

— Я вижу… — Петерсон наморщил лоб, пытаясь разобраться в этих тонкостях. — Я бы хотел вернуться к этой теме после того, как тщательно прочту всю техническую часть. Сказать по правде, мы, члены Совета, в своих суждениях зависим не только от собственных, так сказать, восприятии, — он посмотрел на обоих внимательно прислушивавшихся к нему людей, — и думаю, что вы об этом уже догадались. В данном случае я буду исходить из оценки вашей работы сэром Мартином в Совете и мистером Дэвисом, которого вы упомянули. Они утверждают, что вы занимаетесь нужным делом.

Маркхем улыбнулся. Ренфрю же просто расплылся в улыбке. Однако Петерсон предостерегающе поднял руку:

— Не торопитесь, пожалуйста. Я ведь пришел сюда, только чтобы разобраться, что к чему, а не принимать окончательного решения. Я должен представить доклад Совету. Вы хотите, чтобы вам прислали оборудование из Америки. За него нам придется побороться с Научным Домом.

Как вы думаете, американцы настроены сотрудничать? — спросил Ренфрю.

— Трудно сказать. Совет считает, что мы должны объединиться. Я буду настаивать, чтобы вас поддержали и 1тобы американцы тоже внесли бы свою лепту.

— А как насчет России? — спросил Маркхем.

— Русские утверждают, что не работают в этой области. — Петерсон презрительно поморщился. — Возможно, они, как всегда, скрывают правду. Не секрет, что мы, англичане, играем большую роль в Совете только потому, что русские не проявляют активности.

— А почему? — спросил тоном абсолютно несведущего человека Ренфрю.

— Они считают, что наша деятельность ничего, кроме неприятностей, не принесет, — ответил Петерсон. — Поэтому они оказывают чисто символическую поддержку и, возможно, копят силы на будущее.

— Какой цинизм! — заметил Маркхем.

— Совершенно верно, — согласился Петерсон. — Ну что же, мне пора возвращаться в Лондон. У меня на руках масса других предложений. Ничего выдающегося, но я должен доложить о них Совету. Я постараюсь сделать для вас все, что в моих силах. — Он обменялся с Ренфрю и Маркхемом официальным рукопожатием. — Всего доброго, джентльмены.

— Я провожу вас, — сказал Маркхем. — А вы, Джон?

— Да, конечно. Кстати, возьмите наши материалы. — Он протянул папку Петерсону. — Там же изложены наши соображения по поводу содержания сообщений, если эксперимент пройдет успешно.

Все трое вышли из здания и остановились у единственного автомобиля на автостоянке. Как и предполагал утром Ренфрю, он принадлежал Петерсону.

— Значит, это ваша машина? — неожиданно для самого себя выпалил Ренфрю. — Удивительно, как вы в такую рань добрались сюда из Лондона.

Петерсон слегка приподнял брови:

— Я ночевал у знакомых.

На какое-то мгновение глаза его затуманились, и Маркхем понял, что речь шла о женщине. Ренфрю не видел этого, так как надевал на брюки зажимы для езды на велосипеде. Маркхем подозревал, что мысли о женщинах не могли бы прийти Ренфрю в голову. “Хороший человек, но очень скучный, — подумал он. — А Петерсон не относится к хорошим людям согласно бытующему мнению, но он, определенно, не зануда”.

Глава 5

Марджори чувствовала себя в своей стихии. Ренфрю не часто приглашали гостей, но, если это случалось, Марджори всегда старалась показать всем, в том числе и мужу, что она едва-едва управляется по хозяйству, несмотря на всю свою энергию, и только с большим трудом ей удается при этом избежать всяческих домашних происшествий. На самом деле в ней сочетались не только превосходный повар, но и прекрасная экономка. Каждый этап званого обеда продумывался ею заранее очень тщательно. Подсознательное ощущение, что она может испортить настроение гостям, если они увидят, какая она великолепная хозяйка, заставляло ее носиться взад-вперед из кухни в гостиную и обратно, показывая тем самым, что ей вовсе не по плечу такие хлопоты.

На правах старых друзей дома первыми явились Хитер и Джеймс. Затем, задержавшись точно на десять минут, появились Маркхемы. Хитер в черном платье с глубоким декольте выглядела просто неотразимой. В туфлях на каблуках она казалась одного роста с Джеймсом — а его рост был всего лишь пять футов и шесть дюймов, — и он всегда переживал из-за этого. Джеймс выглядел, как обычно, безукоризненно.

Они пили шерри, и только Грэг Маркхем предпочел джин. Марджори считала, что джин перед обедом — это немного не по этикету, но Маркхем казался очень голодным, и она простила его. Ей показалось также, что он чем-то расстроен.

Когда Джон представлял ей Маркхема, тот стоял слишком близко и пугал Марджори неожиданными и странными вопросами. Однако стоило ей отойти от него, он тут же всецело забыл о ее присутствии. Позже она предложила ему довольно дорогие орехи, он подхватил целую пригоршню, продолжая с кем-то разговаривать, и, видимо, больше не вспомнил о ней.

Марджори была весела и спокойна. Прошло уже больше недели после происшествия со скваттерами, и она старалась не думать о них, а сосредоточилась на своей прелестной вечеринке и на жене Маркхема Джейн — весьма уравновешенной особе в отличие от мужа. Маркхем говорил быстро, все время перескакивая с одного на другое, словно бежал по пересеченной местности. Многое из того, что он сказал, заинтересовало Марджори, но она не успевала вставить даже слова, как он уже переключался на другое. Джейн спокойно и мудро улыбалась, что, вероятно, свидетельствовало о ее глубокой натуре.

— Знаете, вы немного похожи на англичанку, — закинула удочку Марджори. — Наверное, годы, проведенные в Англии, оставили свой след? — Марджори нужен был предлог, чтобы отвлечь их от общей беседы.

— Моя мать англичанка. Она много лет прожила в Беркли, но акцент все равно остался.

Хозяйка понимающе кивнула, увлекая гостей за собой. Оказалось, что мать Джейн живет в Эрколоджи, построенной в зоне Залива. Она могла себе это позволить, потому что пишет новеллы.

— О чем же, собственно, она пишет?

— Она пишет новеллы в готическом стиле под абсурдным псевдонимом — Бродячая Кассандра.

— Господи! — воскликнула Марджори. — Да я ведь читала несколько ее вещей. Они прекрасно написаны, учитывая жанр таких произведении. Потрясающе, я познакомилась с ее дочерью!

— Знаете ли, — вмешался Грэг, — ее мать — великолепный образчик люден, воспитанных в духе старинных традиций. Она еще совсем не старая, ей около шестидесяти, так, Джейн? Она переживет нас всех. Здорова, как лошадь, и малость с приветом; занимает высокие посты в Движении за культуру старшего поколения. В Беркли сейчас много таких людей, и она хорошо вписывается в их среду. Гоняет на велике, спит с самыми разными людьми, увлекается мистической чепухой. Трансцендентный змеиный яд. В общем, жизнь бьет ключом, да, Джейн?

Видно, это воспринималось как их любимая шутка. Джейн весело рассмеялась:

— Ты такой неуемный ученый, Грэг. Просто ты и мама живете в разных мирах. Только подумай, какой шок ты испытаешь, если после смерти подтвердится мамина правота. И все же я согласна, что в последнее время она стала немного эксцентричной.

— Ну да, как месяц назад, — добавил Грэг, — когда она решила раздать все свое имущество беднякам в Мехико.

— А зачем? — поинтересовался Джеймс.

— В знак поддержки испанских регионалистов, — пояснила Джейн, — которые хотят превратить Мексику и западную часть США в свободную зону, где люди смогут переезжать с места на место, если экономически им это выгодно.

— А не произойдет ли тогда миграции мексиканцев на север? — нахмурился Джеймс.

— Возможно, — пожала плечами Джейн, — но испано-язычное лобби в Калифорнии такое сильное, что оно, похоже, даже и выиграет.

— Странный образчик государства всеобщего благоденствия, — прошептала Хитер.

— Я бы назвал это “прощай, государство”, — вставил Грэг.

Взрыв смеха после этой фразы удивил Марджори. Похоже, это был повод разрядить накалившуюся атмосферу.

* * *

Позже Маркхем отвел Ренфрю в сторону и спросил, как продвигается эксперимент.

— Боюсь, что наши возможности ограничиваются значительной величиной времени реакции.

— М-да, понимаю. Нужна американская электроника, — кивнул Маркхем. — Я проделал расчеты, о которых мы говорили, как нацелить тахионы на 1963 год с достаточной степенью надежности и так далее. Думаю, все должно сработать. Граничные условия не так страшны, как мы думали.

— Великолепно. Полагаю, у нас будет возможность применить эту технику.

— Кроме того, я разнюхал кое-что. Я знаю сэра Мартина, босса Петерсона, с тех пор, когда он работал в Астрономическом институте. Я дозвонился до него, и он обещал вскоре сообщить нам решение.

Ренфрю приободрился и на какое-то время перестал нервничать.

— А почему бы нам не подышать свежим воздухом? Сегодня очень приятный вечер, тепло, и еще не стемнело. — С этими словами Марджори открыла застекленную дверь и стала выпроваживать гостей из дома. Она надеялась, что Маркхемы отдадут должное ее саду. Так и произошло. Сильный запах жимолости чувствовался уже у дверей. Гости разбрелись по саду, под ногами скрипел гравий.

— Как в Калифорнии, нормально? — обратился Джеймс к Маркхему.

Марджори, прислушавшись, уловила некоторые фразы из ответа Маркхема:

— Руководство не закрывает Университетский городок Дэвиса, пока… Что касается нас — я сейчас работаю на полставки. И это благодаря профсоюзу.., мощное средство.., профессора объединились с конторскими служащими теперь.., эти чертовы студенты хотят, чтобы им читали курс по коммерции…

Когда Марджори посмотрела на него, беседа прекратилась.

Грэг потихоньку отстал от компании и остановился у края внутреннего дворика. Заметив его грустное лицо, Марджори подошла поближе.

— Я понятия не имела, что дела обстоят так скверно.

— Теперь везде так, — сказал он тусклым голосом уставшего от жизненных перипетий человека.

— Ну, — она старалась ободрить его, — мы здесь надеемся, что скоро все изменится к лучшему и лаборатории снова откроются. В колледжах настроены очень оптимистично в отношении…

— Если бы желания были лошадьми, то нищие — всадниками, — кисло усмехнулся он. Затем, взглянув на Марджори, добавил:

— Или же так: “Если бы лошади никуда не годились, то всадники стали бы нищими”. Я вообще люблю перефразировать клише, а вы?

Марджори решила, что такая неожиданная и резкая смена темы и настроения свойственна ученым-теоретикам. Конечно, их очень трудно понять, но с ними интереснее, чем с экспериментаторами, такими как Джон. В ответ она улыбнулась:

— Уверена, что в этом году, здесь, вы сможете отключиться от финансовых проблем.

— Хм-м. Да, конечно. Лучше жить в чьем-то прошлом здесь, чем копаться в собственном там. Здесь так прекрасно, что можно забыть окружающий мир. Здесь я наслаждаюсь досугом после занятий чистой теорией.

— Вы заперлись в башне из слоновой кости? “Здесь город мечтательных шпилей…” — так, кажется?

— Это Оксфорд — город мечтательных шпилей, а Кембридж — город мечтаний, от которых бросает в испарину.

— Вы говорите о научных амбициях? Грэг поморщился:

— Элементарный практический опыт подсказывает, что после сорока вы вряд ли можете разрабатывать новые теории. Конечно, все очень индивидуально. Множество великих открытий ученые сделали в пожилом возрасте, однако вы начинаете чувствовать, как способности потихоньку улетучиваются. Я думаю, то же самое происходит и с композиторами. Озарения возникают просто ниоткуда, пока вы молоды.., но потом наступает период взросления, ожесточения, наслоения одного на другое…

— А эта ваша работа с Джоном по передаче сообщений в прошлое, она действительно захватывает? Это ведь настоящий прорыв в науке и в жизни.

Лицо Грэга озарилось улыбкой:

— Да, у нас снова есть шанс. Это актуально, и никто, кроме меня, этой темой не занимается. Если бы не закрылось так много факультетов прикладной математики и теоретической физики, сейчас бы вокруг крутилось множество молодых талантливых парней.

Марджори шагнула в прохладу влажной зелени, которая заполонила собой садик.

— Я бы хотела спросить у того, кто знает, — сказала она, и голос выдал ее неуверенность, — что собой представляет этот тахион, с которым разбирается Джон? Он старается объяснить, но мне трудно понять, у меня гуманитарное образование.

Грэг, сцепив руки за спиной, внимательно вглядывался в темнеющее небо. Марджори отметила, что он вдруг стал задумчивым, будто отгадывал какую-то мучившую его загадку. Он продолжал смотреть куда-то вдаль, словно не замечая затянувшегося молчания. В небе, мигая зелеными хвостовыми сигналами, описывал дугу самолет. У Марджори возникло странное чувство непонятной вины.

— Я думаю, труднее всего понять, — заговорил Грэг так, будто мысленно написал статью и сейчас зачитывает ее, — какое отношение ко времени имеют частицы, летящие быстрее движения света.

— Да, в этом-то все и дело. Джон сразу перескакивает на вопросы приема и фокусирования.

— Эта близорукость человека, который должен заставить чертову игрушку работать, вполне понятна. Ну хорошо. Вы, конечно, помните, что доказал Эйнштейн столетие назад: скорость света — это предел скорости?

— Да.

— Ну, не очень популярное объяснение его теории относительности таково, — здесь он приподнял брови, как бы показывая свое пренебрежительное отношение к следующей цитате, — что “все относительно”. Конечно, в этом утверждении нет смысла. Ближе к истине утверждение, что во Вселенной нет привилегированного наблюдателя.

— Даже физики не привилегированны? Грэг улыбнулся этой подковырке:

— В первую очередь физики. Поскольку мы знаем суть происходящего. Как доказал Эйнштейн, два наблюдателя, перемещаясь относительно друг друга, не могут согласиться с тем, что два события происходят одновременно. Это потому, что свет обладает конечной скоростью и ему требуется совершенно конкретное значение времени, чтобы пройти от места события до наблюдателя, и это время окажется разным для каждого из них. Я могу с помощью простейшей математики…

— О, пожалуйста, не нужно, — засмеялась Марджори.

— Согласен. В конце концов, у нас вечеринка. Дело в том, что ваш муж охотится здесь за большой рыбой. Его эксперимент с тахионами способствует дальнейшему развитию теории Эйнштейна. Открытие частицы, движущейся быстрее света, приводит к тому, что оба наблюдателя не смогут прийти к общему мнению, какое из двух событий произошло раньше. Иными словами, становится неопределенным само понятие времени.

— Но, конечно, трудности возникают только с применением направленных пучков тахионов.

— Нет, здесь вы абсолютно не правы. Речь идет о фундаментальной проблеме. Видите ли, “световой барьер”, как называют проблему скорости света, удерживает нас во Вселенной, где существует упорядоченное понятие одновременности. Однако в этом случае мы можем по крайней мере сказать, в каком направлении движется время. А вот при появлении этих частиц нельзя сделать даже этого утверждения.

— И все из-за использования этих частиц? — спросила Марджори с сомнением в голосе.

— Да. Они редко встречаются в природе, как нам кажется, и потому до сего времени мы не могли наблюдать эффект их действия. Но теперь…

— А не лучше ли построить космический корабль с применением тахионов и отправиться к звездам?

— Ни в коем случае, — энергично замотал головой Грэг. — Все, что ваш муж может сделать, — это создать потоки частиц, а не твердое тело. Как вы собираетесь попасть на корабль, который движется мимо вас со скоростью, большей скорости света? Идеалистическая чепуха. Нет, главное здесь — возможность передавать сигналы. Это будет совершенно новая область физики. А я.., счастлив, что могу в этом участвовать.

Марджори инстинктивно похлопала Грэга по руке. Его последняя фраза наполнила ее тихой радостью. Приятно видеть человека, который занимается непосредственно делом, не касающимся его самого, — это такая редкость в последнее время. Джон, конечно, и сам такой же отрешенный, но с ним все воспринималось по-другому. Его эмоции относились только к его машинам, да еще ко всей Вселенной, которая не хочет раскрывать свои секреты. Возможно, в этом и состояла разница между осмысливанием экспериментов, как это делал Грэг, и их осуществлением. Наверное, труднее думать о красоте математических выкладок, когда твои руки в машинном масле.

Подошел Джеймс.

— Грэг, вы что-нибудь знаете о политических настроениях в Вашингтоне? Я вот думал…

Марджори почувствовала, что контакт между нею и Грэгом потерян, и отошла в сторону, посматривая на гостей. Грэг и Джеймс пустились рассуждать о политике. Они быстро справились с проблемой непрерывных забастовок, решив, что главным виновником является Совет профсоюзов. Джеймс спросил, когда американское правительство намерено снова открыть фондовую биржу. Джон довольно неуклюже крутился среди гостей. “Странно, что человек может чувствовать себя неловко в собственном доме”, — подумала Марджори. То, как он наморщил лоб, говорило ей, что он не уверен, следует ли ему присоединиться к этим двум собеседникам. Он ничего не понимал в фондовой бирже и презирал ее как разновидность азартной игры. Она вздохнула, втайне пожалев его.

— Джон, помоги мне. Я собираюсь подавать горячее. Ренфрю с облегчением повернулся и поспешил за ней в дом. Попутно Марджори посмотрела, готов ли крапчатый паштет, потрогала тарелочки с натертой морковью и салатом-латуком со своего огорода. Джон, разложив кусочки масла и тосты из хлеба домашней выпечки, с большим удовольствием принялся открывать вино собственного изготовления.

Марджори тем временем подошла к беседовавшим гостям и с веселыми прибаутками пригласила их к столу. Она ощущала себя пастушьей собакой, которой приходится загонять непослушное стадо. Некоторые из гостей, увлеченные интересным разговором, останавливались на полпути из сада, и ей приходилось снова возвращаться и приглашать их. В гостиной послышался восхищенный шепот, когда гости увидели расставленные на столе цветы из сада хозяев, а рядом с каждым прибором свечу, затейливо обернутую в салфетку. Марджори стала рассаживать гостей: Джейн рядом с Джеймсом, поскольку они хорошо ладили между собой; Грэга усадили с Хитер, но ей явно было немного не по себе в его компании.

— Марджори, ты чудо, — заявила Хитер. — Твой паштет — вкуснятина, а хлеб домашней выпечки выше всяких похвал. Как тебе удается это делать, ведь электричество так жестко лимитируют?

— О Господи, конечно. Это ужасно, не так ли? Я имею в виду лимит электроэнергии, — добавил быстро Грэг. — Паштет великолепен, хлеб тоже очень вкусный. Но то, что электричество подается только четыре часа в день, — невероятно. Не представляю, как вы можете так жить?

Сидевшие за столом сразу же разразились репликами:

— Понимаете, это эксперимент…

— Думаете, такое положение продлится?..

— Слишком много несправедливостей…

— Предприятия, конечно, получают энергию…

— Регулируются часы работы…

— Если кто и мучается, так это мы, старые чудаки…

— А беднякам разве все равно?

— Ну, если им хватает света, чтобы открыть консервированные бобы и банку пива…

— Особенно тяжело богатым, у них полно всяких электроприборов.

— Вот теперь сразу все повыбрасывают…

— А я одновременно стираю, пользуюсь пылесосом…

— Между десятью и полуднем и в вечерние часы…

— В следующем месяце будет хуже, когда снова изменят время подачи электроэнергии…

— В Восточной Англии подают электричество так же, как и в Средних графствах — с двенадцати до двух и с восьми до десяти…

В разговор включился Джон:

— А когда Восточная Англия снова начнет получать электроэнергию с шести до восьми? Такое расписание удобно хотя бы для званых обедов.

— Не раньше ноября, когда будет проходить коронация.

— Ах да, — пробормотал Грэг, — танцы в темноте и сырости…

— Ну, здесь могут сделать исключения, — заметила Хитер, которой не понравился сухой, резковатый тон Грэга.

— Это как?

— Просто на это время отменят всякие ограничения, чтобы вся страна любовалась коронацией.

— Лондону не потребуется дополнительной электроэнергии для коронации, — сказала Марджори. — Если подумать, это экологически чистое мероприятие.

— Вы сказали “экологически чистое” в смысле “достойное”? — спросил Грэг.

— Ну-у, — протянула Марджори, чтобы разобраться в вопросе Грэга. — Я знаю, что слово “достойный” употребляют и в другом случае. Нет, я имела в виду, что при коронации лошадей запрягают в кареты, в Аббатстве зажигают свечи. А так как все пэры будут в меховых одеяниях, то обогревать помещение не потребуется.

— Ox, как мне хочется посмотреть, — сказала Джейн, — это такое красочное зрелище!

— Пэры как раз и думают о том, чтобы это всем понравилось, — рассудительно заметил Джеймс. — Они очень помогают правительству, ускоряя принятие законов парламентом, и вообще…

— О да, — улыбнулся Грэг, — они делают все для рабочих, кроме того, что сами не становятся ими.

Раздался взрыв одобрительного смеха, и Хитер добавила:

— Это правда. Всем больше нравится говорить о работе, чем работать. Пэры просто сотрясают воздух.

— А мне кажется, как раз наоборот, — отреагировал на замечание своей соседки Грэг.

Взгляд Джеймса вдруг стал холодным и отчужденным. Марджори внезапно вспомнила, что его влиятельный родственник заседает в палате лордов. Она тут же встала, пробормотав, что пора подавать цыплят. Когда она выходила из комнаты, Грэг заговорил об американском взгляде на оппозиционную партию, и с лица Джеймса исчезло сердитое выражение. На одном конце стола принялись обсуждать едкие политические мысли Грэга, а на другом — Джеймс произнес:

— После того как мы всю жизнь говорили “королева” — вдруг “король”. Это звучит как-то странно.

Марджори вернулась с большой кастрюлей цыплят в соусе. Когда она подняла крышку и по комнате разнесся аромат аппетитного блюда, со всех сторон послышались возгласы одобрения. Общий разговор распался. Джеймс и Грэг толковали о трудовом законодательстве, другие — о предстоящей коронации. Королева Елизавета отреклась от престола в пользу старшего сына еще на Рождество, а он решил совместить коронацию со своим пятидесятилетием. Поэтому коронация и должна была состояться в ноябре.

Джон опять пошел за домашним вином, на этот раз за рейнвейном.

— Я думаю, это пустая трата денег, — заявила Хитер. — Есть более важные проблемы, которые требуют денег в первую очередь. К примеру, рак. Статистика просто ужасающая. Теперь уже каждый четвертый, так, кажется? — Она неожиданно замолчала.

Марджори знала, почему Хитер заговорила об этой болезни, но уже было бессмысленно переводить разговор в другое русло. Она наклонилась к Хитер:

— Как твоя мама?

Хитер молниеносно ухватилась за эту тему. Марджори знала, что ей необходимо выговориться.

— Мамочка сейчас чувствует себя неплохо. Я хочу сказать, что здоровье ее ухудшается, конечно, но такое впечатление, что она смирилась с этим и воспринимает свое состояние спокойно. Она только ужасно боится, что под конец ей придется принимать обезболивающие.

— Ей этого очень не хочется? — спросил Джон.

— Я думаю, что до этого не дойдет, по крайней мере так говорят доктора. Сейчас появились новые электронные анаболики.

— К ним привыкают меньше? — спросил Грэг.

— Я как-то об этом не думала, — немного растерялась Хитер. — А разве к ним можно привыкнуть?

— Может быть, и нет, если они лишь снимают боль, — пояснила Джейн, — но если будут стимулированы центры удовольствия, что тогда?

— Электронику уже используют для этой цели, — тихо сказал Грэг.

— В самом деле?! — ужаснулась Марджори. — Электроника — и в качестве наркотиков!

— Они не осмелятся, — безапелляционно заявил Джеймс.

— Во всяком случае, для мамочки это уже не важно. Медики не знают, как лечить тот вид рака, которым она больна.

Марджори, не желая, чтобы гости предавались столь грустной теме, умело увела разговор в сторону.

Когда зазвонил телефон, трубку взял Джон. Высокий голос на другом конце провода принадлежал Петерсону.

— Я в Лондоне. Перед сном я хотел бы сказать вам, что Европейская сессия Совета прервана, но я смог получить согласие на то, что вы просили, вернее только на часть того.

— Великолепно, — быстро отреагировал Ренфрю. — Чертовски здорово.

— Я говорю “часть”, потому что не уверен, что американцы дадут то, что вы просите. Они могут сказать, что это оборудование нужно им самим. Я имею в виду области его применения, не связанные с использованием тахионов.

— Могу я получить список оборудования, которое у них есть?

— Я как раз этим и занимаюсь. Слушайте, мне нужно заканчивать. Я просто хотел вас обрадовать.

— Хорошо, очень хорошо, и большое вам спасибо. Новость сразу же изменила настрой вечеринки. Хитер и Джеймс ничего не знали о тахионах, поэтому их пришлось посвящать, прежде чем они оценили важность этого телефонного разговора. Ренфрю и Маркхем по очереди объясняли суть эксперимента, стараясь избегать таких сложных вещей, как преобразования Лоренца, а также того, каким образом тахионы будут проникать в прошлое. Для более наглядного объяснения им потребовалась бы классная доска. Из кухни, вытирая руки о передник, вышла Марджори. Голоса мужчин звучали уже властно и значительно, просто гремели в маленьком обеденном зале. Свечи освещали лица сидящих желтым, колеблющимся светом. Женщины говорили возбужденно, непрерывно задавая все новые и новые вопросы.

— Как странно представлять людей в их прошлом так, будто все это реально, — сказала задумчиво Марджори. Все повернулись в ее сторону.

— Я хотела сказать: очень трудно заставить себя думать” что они живут сейчас и в каком-то смысле у них даже может что-то измениться.

Вся компания несколько секунд молчала. Некоторые из гостей даже сосредоточенно наморщили лбы. Мысль Марджори казалась им совершенно неожиданной. В этот вечер много говорилось о том, каким станет будущее. А вот представить себе прошлое в качестве чего-то живущего, движущегося и изменяющегося, так же как настоящее…

Неловкость прошла, и Марджори вернулась на кухню. Через некоторое время она вновь появилась в гостиной, предлагая не один, а сразу три вида десерта. Когда она поставила на стол главное блюдо — меренги с малиной и ; взбитыми сливками, — раздалось всеобщее “ах!”. Затем последовали клубничный мусс и большая стеклянная ваза, в которой лежали красиво украшенные куски бисквита, пропитанного хересом и залитого взбитыми сливками. — Марджори — это уже чересчур, — запротестовал Джеймс.

Джон расплывался в улыбке, слушая, как гости нахваливали его жену. Даже Джейн попробовала два вида десерта, хотя и отказалась от бисквита.

— Мне кажется, — под общий смех изрек Грэг — что сладости — заменитель секса у англичан.

После десерта гости придвинулись к камину. Марджори, готовя кофе, чувствовала, как спадает ее напряжение. По мере того как темнело, в комнате становилось прохладнее, и Марджори зажгла спиртовку, чтобы подогреть чашки. В камине уютно трещал огонь, отбрасывая на ковер малиновые блики.

— Я знаю, что кофе покажется вам вкусным, но я советую облагородить его ликером, — предложила она. — Кто будет пить? У нас есть “Драмуйе”, “Контро” и “Марнье” — все настоящее, промышленного изготовления.

Марджори испытала огромное облегчение, когда ужин подошел к концу — ее миссия успешно завершилась. На улице поднялся ветер, она видела, как за окнами качаются ветви сосен, в комнате же сохранялся оазис света, тепла, надежности.

Как будто читая ее мысли, Джейн тихо процитировала:

«На башенных часах пробило три. А есть ли мед для чая? Говори!»

"Они все сильно преувеличивают, — подумала Марджори. — Особенно пресса. В конце концов история — это не что иное, как цепь кризисов, и пока человечество сумело их пережить. Я знаю, что Джон тревожится, но фактически все не так уж изменилось”.

Глава 6

25 сентября 1962 года

Гордон Бернстайн нарочито медленно положил карандаш. Он держал его между большим и указательным пальцами и смотрел, как дрожит в воздухе кончик. Это самый безошибочный тест: по мере того как карандаш приближался к поверхности стола с покрытием из формики, дрожь в руке становилась ритмичной — “тик-тик-тик”. Как бы сильно он ни старался от нее избавиться, но дрожь не унималась. Когда Гордон начинал прислушиваться, то казалось, что мерное “тик-тик-тик” стало звучать еще громче, даже заглушая привычный шум форвакуумных насосов.

Он изо всех сил стукнул карандашом по столу. В формике образовалось отверстие, грифель сломался, деревянная оболочка и желтая окраска карандаша растрескались.

— Эй, — окликнул его кто-то. Гордон вздрогнул. Рядом с ним стоял Альберт Купер. “Интересно, давно ли он тут торчит?” — подумал Гордон.

— Э-э, я проверял, что происходит у доктора Грундкинда, — сказал Купер, стараясь не смотреть на сломанный карандаш. — У него отключено все оборудование.

— Вы все лично осмотрели? — спросил Гордон тонким, с присвистом голосом. Чувствовалось, что он изо всех сил старается держать себя в руках.

— Да-а, они даже устали от того, что я крутился там, — как-то робко произнес Купер. — На этот раз они отключили всю аппаратуру, которая висела у них на стенах.

Гордон молча кивнул.

— Вообще-то я так и думал, что это случится.

— Что вы хотите сказать? — спросил Гордон, не повышая голоса.

— Ну, смотрите, мы занимаемся устранением шумов четвертый день или сколько там…

— Ну и что?

— Мы зашли в тупик.

— Почему?

— Низкотемпературная группа профессора Грундкинда оставалась последним кандидатом в нашем списке. Мы заставили отключиться всех в этом здании.

— Точно.

— Значит, эти шумы возникают не в результате наводок от них.

— Да.

— И мы знаем, что они не проникают к нам извне.

— Мелкая металлическая сетка, которой мы экранировали аппаратуру, гарантирует это. — Гордон кивнул в сторону экрана из густой металлической сетки, который опоясывал весь узел магнитной установки. — Эта сетка должна защищать от паразитных сигналов.

— Да-а. Значит, неполадки в нашей электронике?

— Отнюдь.

— Почему? — теряя терпение, спросил Купер. — Черт, может, это “Хьюлетт-Паккард” нам втирает очки, а?

— Мы сами проверяли всю установку.

— Но так должно быть.

— Нет, — со скрытой энергией сжатой пружины ответил Гордон. — Нет, это еще что-то. — Он схватил пачку листов в прямоугольных координатах, вышедших из-под пера самописца. — Я записывал в течение двух часов. Посмотрите.

Купер проглядел расчерченные в красную клетку листы.

— Да, это выглядит не так шумно. Я хочу сказать, что шумы стали более упорядоченными, пики в них возникают регулярно.

— Я настроил систему. Увеличил разрешающую способность.

— Ну и что? Это все равно шумы, — сказал Купер раздраженно.

— Нет, это не шумы.

— А что же это?

— Посмотрите на пики, которые я выделил из общего хаоса. Видите, как они отстоят друг от друга?

Купер разложил листы с записями на столе. Немного погодя он сказал:

— Подождите.., такое впечатление, что между ними возникают только два интервала, отличающиеся друг от друга.

Гордон энергично кивнул:

— Правильно, именно это я и заметил. То, что мы видим, — это множество фоновых шумов. Будь я проклят, если знаю, откуда они берутся. А в верхней части находятся эти регулярные пики.

— Как вам удалось получить эти кривые?

— Применил блокирующий коррелятор, чтобы уменьшить настоящие шумы. А вот эта структура и расстояния между пиками, вероятно, присутствовали здесь всегда.

— Просто мы никогда тщательно не рассматривали все это.

— Мы считали это отбросами, а зачем изучать отбросы? Глупо. — Гордон покачал головой, сердито улыбаясь. Купер уставился в пространство, наморщив лоб.

— До меня что-то не доходит. Какое отношение имеют эти импульсы к ядерному резонансу?

— Не знаю. Может быть, никакого.

— Но, черт возьми, эксперимент поставлен именно для него! Я измеряю пики ядерного резонанса, когда мы опрокидываем спины атомных ядер. Эти импульсы…

— Это не резонансы. Во всяком случае, насколько я понимаю. Вернее, это не просто пики резонансов… Одну минутку!

Гордон внимательно всматривался в кривые, записанные в прямоугольных координатах. Левой рукой он рассеянно крутил пуговицы своей голубой, изрядно помятой рубашки.

— Я не думаю, что здесь проявляется какой-то эффект, зависящий от частоты.

— Но ведь именно это мы и регистрируем — интенсивность получаемых сигналов в зависимости от частоты, при которой эти сигналы появляются.

— Да, но такие измерения предполагают ровный, устойчивый режим процесса.

— Это так.

— Кто сказал? Предположим, что шумы возникают всплесками.

— А почему они должны быть такими?

— Черт побери! — Гордон стукнул кулаком по столу так, что сломанный карандаш отлетел куда-то в сторону. — Попробуйте составить об этом свое мнение. Почему каждый студент требует, чтобы ему все разжевали и в рот положили?

— Ну хорошо. — Купер слегка прищурился.

Гордон видел, что парень слишком устал, чтобы думать о чем-либо серьезно. Вообще он сам здорово утомился. Они долбили эту кошмарную проблему в течение многих дней, недосыпали, питались в грязных забегаловках. Черт, он даже не выходил на берег, чтобы пробежаться трусцой. И почти не видел в эти дни Пенни. Она сказала что-то резкое и обидное ему вчера вечером перед сном, но его усталый мозг не отреагировал. Гордон вспомнил об этом только утром. Придется по возвращении домой налаживать отношения. Если он вообще вернется домой, потому что, будь он проклят, если сдастся, ему не разгадать эту загадку.

— А что, если попробовать иначе? — прервал Купер размышления Гордона. — Предположим, мы наблюдаем входной сигнал, зависящий от времени, то есть изменяющийся, как вы сказали, уже несколько дней. Может быть, как раз входной сигнал и поступал, а мы искали источник шумов. Перо самописца движется с постоянной скоростью по бумаге, так?

Гордон кивнул.

— Значит, — продолжал Купер, — эти сигналы располагаются через сантиметр друг от друга, а потом оказывается, что два пика расположены на расстоянии в полсантиметра друг от друга. Потом снова интервал в один сантиметр, а затем три интервала по полсантиметра, ну и так далее.

Гордон вдруг понял, куда он клонит, но решил дать Куперу закончить свою мысль.

— Поэтому эти сигналы поступают к нам с изменением интервалов по времени, а не по частоте.

Гордон кивнул. Теперь, когда он смотрел на пики и провалы, регистрируемые самописцем, это казалось совершенно очевидным.

— Какие-то сигналы поступают всплесками по всему спектру частот, который мы изучаем. — Он сжал губы. — Сначала с длинными интервалами между ними, потом — с короткими.

— Правильно, — с энтузиазмом поддержал Купер. — Именно так.

— Длинные интервалы, короткие интервалы… Длинные, короткие, длинные, короткие… Это похоже…

— ..на какой-то чертов код, — закончил его мысль Купер. Он вытер рот тыльной стороной ладони и опять уставился на записи.

— Вы знаете азбуку Морзе? — тихо спросил Гордон. — Я не знаю.

— Ну, пожалуй. Я изучал ее еще мальчишкой.

— Давайте разложим эти листы в том порядке, в каком я регистрировал данные. — Гордон вскочил, в нем снова бурлила энергия. Он подобрал с пола сломанный карандаш, вставил его в точилку и повернул ручку. Точилка издала скрипучий, режущий звук.

Когда Исаак Лакин входил в лабораторию ядерных резонансов, даже случайный посетитель сразу понимал, что эта лаборатория принадлежит ему. Конечно, почти все оборудование оплачивал Национальный научный фонд, за исключением полученной от ведомства военно-морского флота электронной аппаратуры, относящейся к излишкам военного имущества. Огромный плоскостной магнит принадлежал Калифорнийскому университету по решению спонсора. Однако, если рассматривать этот вопрос практически, следовало признать, что хозяином лаборатории являлся все-таки Исаак Лакин. Десять лет плодотворной работы в Массачусетском технологическом институте создали ему солидную репутацию, в его исследованиях время от времени прорывались искорки настоящего вдохновения. Оттуда он перешел в фирму “Дженерал Электрик”, а затем в “Белл Лабораториз”, причем с каждым новым местом работы он поднимался на следующую ступеньку. Когда Калифорнийский университет начал создавать новый учебно-научный комплекс на базе Института океанологии Скриппса, одной из первых его “находок” стал Лакин. У него оставались большие связи в Вашингтоне, благодаря которым он достал приличную сумму денег на приобретение оборудования и помещения для лаборатории, и кое-что даже осталось для создания вакансий младшим научным сотрудникам. Одну из этих вакансий и занял Гордон, однако сразу же отношения между Лакином и Гордоном не сложились. Когда Лакин приходил в лабораторию Гордона, он всегда замечал какой-нибудь беспорядок: моток провода, о который он чуть не споткнулся, или плохо закрытый дьюар — в общем, ему на глаза обязательно попадалось что-нибудь, отчего у него портилось настроение.

Лакин кивнул Куперу, пробормотал что-то в ответ на приветствие Гордона и принялся рыскать глазами по лаборатории. Гордон быстро перечислил ему все меры, предпринятые для ликвидации шумов. Лакин кивал, затем слабо улыбнулся, когда Купер подробно поведал о неделях, которые ушли на поиски источника шумов. Пока Купер рассказывал, Лакин обходил лабораторию, дотрагиваясь до кнопок, осматривая схему.

— Эти концы перепутаны, — заявил он, держа в руках проводники с пружинными зажимами.

— А мы этим устройством все равно не пользуемся, — мягко заметил Гордон.

Лакин внимательно рассмотрел схему, выполненную Купером, порекомендовал, как собрать ее получше, и пошел дальше. Купер сопровождал его по всей лаборатории. Для Купера описание эксперимента походило на инструкцию по сборке-разборке ружья в полевых условиях — каждая деталь должна занимать свое место, и каждая деталь необходима. Он, конечно же, хороший и исполнительный работник, однако Гордон видел, что ему не хватает самого главного — умения уловить суть и рассказывать только о ней. Но, в конечном счете, именно поэтому Купер — студент, а Лакин — профессор.

Лакин повернул ручку переключателя, посмотрел на кривые, танцующие на дисплее осциллоскопа, и сказал:

— У вас что-то неладное с настройкой.

В течение нескольких минут Купер выяснил причину неполадки и устранил неисправность. Лакин одобрительно кивнул. Гордон почувствовал, как у него перехватило дыхание, будто проверяли не Купера, а его.

— Ну что ж, хорошо, — сказал наконец Лакин. — Каковы же результаты?

Теперь настала очередь Гордона. Он принялся излагать свои идеи, сопровождая их пояснениями на доске и демонстрацией данных дисплеев. Он одобрил предположение Купера о том, что шум представлял собой закодированное послание. Затем взял листы с записями самописца и показал их Лакину, обратив его внимание на то, что расстояние между сигналами всегда оставалось равным сантиметру или же половине. Лакин внимательно рассматривал отрывистые линии с возникающими время от времени пиками, которые напоминали городские небоскребы, возвышающиеся над окутанными туманом зданиями.

— Чепуха, — равнодушно бросил Лакин. Гордон помолчал, а затем сказал:

— Я тоже так думал сначала. А потом мы расшифровали эти записи, принимая отрезки в полсантиметра за короткие линии, а отрезки в один сантиметр — за длинные линии в азбуке Морзе.

— Это бессмысленно. Нет такого физического явления, которое могло бы генерировать данные, подобные этим. — Лакин взглянул на Купера, который совсем растерялся.

— Да вы посмотрите, что получилось в результате расшифровки! — воскликнул Гордон и написал ла доске ENZYME INHIBITED В.

— Это все с одного листа кривых самописца? — спросил Лакин, сощурившись, рассматривая текст.

— Нет, это расшифровка трех листов.

— Где были разрывы?

— На первом листе ENZYM, на втором — Е INHIB, а на третьем — ITED В.

— Значит, вы вообще не получали целого слова?

— Нет, расшифровка шла с трех последовательных листов. Я снимал записи одну за другой, прерываясь ненадолго, чтобы заменить бумагу.

— Сколько времени вы на это тратили?

— Около двадцати секунд.

— Этого вполне достаточно, чтобы некоторые из ваших “букв” оказались пропущенными.

— Возможно, но сама структура…

— Я не вижу никакой структуры. Здесь только ваши предположения, — отрезал Лакин.

Гордон нахмурился.

— Вероятность получения набора слов из случайных шумов, подобравшихся таким образом…

— Как вы разделяете слова? Даже в азбуке Морзе имеется интервал, по которому можно определить, что одно слово кончилось, а другое началось.

— Доктор Лакин, это мы как раз установили Между двумя словами интервал два сантиметра. Это как раз…

— Вижу, — стоически вынес и это Лакин. — Весьма убедительно. Имеются ли другие.., сообщения?

— Есть кое-что, но они не имеют смысла, — сказал спокойно Гордон.

— Я так и предполагал.

— О, здесь и другие слова — “это”, “насыщать”, я думаю, что вероятность случайного совпадения шумов очень мала, чтобы получилось такое длинное слово, обрамленное с двух сторон двухсантиметровыми интервалами.

— М-м-да, — промычал, пожав плечами, Лакин.

Гордону в такие моменты всегда казалось, что Лакин произносит нечто непечатное по-венгерски, но перевести это на английский он не мог.

— И все-таки я считаю, что это чепуха. Здесь нет физического смысла. Думаю, это результат каких-то внешних помех. В это я могу поверить. Но в азбуку Джеймса Бонда — Морзе.., нет уж, увольте.

Говоря это, Лакин крутил головой, как будто пытался избавиться от сомнений, и приглаживал рукой редеющие волосы.

— Вы зря теряете время.

— В действительности я не…

— Мой вам совет — сосредоточьтесь на настоящей проблеме. Я имею в виду обнаружение источника помех в вашей электронике. Я не могу понять, почему вы этим не занялись до сих пор. — Лакин повернулся, кивнул Куперу и вышел из лаборатории.

Через час после ухода Лакина, когда отключили все оборудование, заполнили лабораторные журналы и записали все подробности экспериментов, Гордон простился с Купером и длинным коридором пошел к выходу из здания. Он удивился, что на улице уже стемнело и над горизонтом поднималась Венера. Он-то думал, что еще только часа четыре. Все ушли домой, даже Шелли, с которым он хотел потолковать.

"Ладно, поговорим завтра”, — решил Гордон. Он шел по коридору нетвердой походкой и вздрогнул, когда собственный кейс стукнул его по колену. Лаборатории располагались на нижнем этаже нового здания физического факультета. Из-за того, что холмистая местность вдоль береговой линии в этом месте была наклонной, выход из здания оказывался на уровне земли. Сквозь стеклянные двери в конце коридора черным квадратом смотрела ночь. Гордон почувствовал, что коридор как бы плывет мимо него, и понял, что устал гораздо сильнее, чем предполагал. В самом деле, ему нужно больше заниматься спортом, чтобы поддерживать себя в форме.

Пока он так размышлял, впереди возник женский силуэт; спустя секунду он увидел, что это — Пенни. Она торопливо шла ему навстречу по коридору.

— Ox, — пробормотал он, непонимающе глядя на нее, и вспомнил, что обещал сегодня прийти пораньше и приготовить ужин. — Ч-черт!

— Да, мое терпение лопнуло.

— Господи, мне очень жаль. Я как раз… — Гордон неопределенно махнул рукой. Он попросту забыл обо всем, но не признаваться же в этом!

— Милый, ты совсем замотался. — Ее голос смягчился, когда она увидела измученное лицо Гордона.

— Да, я знаю… Мне, правда, очень жаль. Господи, я… — Сердясь на себя, он подумал, что извиняться не следовало бы.

Гордон с восхищением смотрел на Пенни, подтянутую, ладно сложенную, такую женственную и хрупкую, что сам себе он начинал казаться огромным и неуклюжим. Ему бы надо объяснить ей, что эти проблемы захватили его целиком, не оставив места ни для чего другого, даже для нее. Звучало жестоко, но это было действительно так, и он пытался сообразить, как лучше объяснить Пенни, не вызывая…

— Иногда меня удивляет, как я могу любить такого дурня, — прервала его мысли Пенни, качая головой. На ее лице проступила слабая улыбка.

— Ну, я очень сожалею, но.., давай я тебе расскажу, как сегодня поцапался с Лакином.

— Да-а? Ну, рассказывай.

Сильная, тренированная девушка, она с легкостью наклонилась и подхватила его набитый всякой всячиной, раздувшийся кейс. Страшная усталость не мешала Гордону любоваться ее движениями и четко очерченными бедрами.

— Пошли, все, что тебе сейчас нужно, — это хорошенько поесть.

Он начал рассказывать свою эпопею. Она кивала и вела его вокруг азотной станции на небольшую стоянку, где лампы в защитных плафонах отбрасывали причудливые блики на крыши машин.

Глава 7

Пенни повернула ключ зажигания, и радио пронзительно завизжало: “Пепси-кола — то, что надо! Пейте пепси до упаду!” Гордон дотянулся до приемника и выключил его.

Пенни вывела машину с автостоянки на бульвар. Прохладный ночной ветерок развевал ее волосы. Отдельные рядки, каштановые у корней, постепенно все больше светлели, становились с золотистым оттенком на концах, выбеленные солнцем и хлоркой в бассейнах. С моря дул мягкий бриз.

— Звонила твоя мама, — осторожно произнесла Пенни.

— Да? Ты ей пообещала, что я позвоню? — Гордон надеялся таким образом прекратить разговор на эту тему.

— Она сказала, что скоро прилетит сюда.

— Что-о? Черт подери, это еще зачем?

— Говорит, что ты перестал ей писать, да и посмотреть Западное побережье хочется. Она думает о переезде сюда. — Пенни говорила ровным, спокойным голосом, уверенными движениями ведя машину.

— О Господи. — Он представил свою мать в неизменном черном платье, шагающей по залитой солнечным светом Жирард-авеню, заглядывающей в витрины магазинов, маленькую, на голову ниже окружающих. Она будет здесь выглядеть так же, как монахиня в компании нудистов.

— Она не знала, с кем она говорит.

— Что? — Он представил, как его мать будет неодобрительно поглядывать на едва прикрытых одеждой девиц, прогуливающихся по Жирард-авеню, и потерял нить разговора.

— Она спросила, не уборщица ли я?

— Ох!

— Ты не сообщил ей, что мы живем вместе, не так ли?

— Сообщу, — произнес он после паузы. Пенни как-то безрадостно усмехнулась.

— А почему ты не сообщил ей до сих пор? Гордон посмотрел в боковое стекло. Его внимание привлекали рассеянные по пути огоньки, которые сверкали, как драгоценности Ла-Ойи. Теперь дорога шла по неровному дну каньона. Машина наполнилась мятным свежим запахом эвкалиптов. Он попытался представить, что снова находится в Манхэттене, и понять, как бы он тогда глядел на то, что происходит здесь. Ему следовало предугадать реакцию матери, но это казалось невозможным.

— Это потому, что я не еврейка?

— Господи Боже мой, ну конечно, нет.

— Скажи ты это, она очутилась бы здесь в мгновение ока.

— Угу. — Он уныло кивнул.

— Соберешься ли ты с духом раскрыть ей глаза заранее?

— Слушай, — ответил он неожиданно резко и повернулся на сиденье в ее сторону. — Я вообще не хочу ей ничего говорить и не хочу, чтобы она вмешивалась в мою жизнь. В нашу жизнь.

— Она наверняка будет спрашивать, Гордон.

— Пусть.

— А ты что? Не будешь отвечать?

— Она не будет жить в нашей квартире, и ей не обязательно знать, что ты тоже живешь здесь.

Пенни закатила глаза.

— О, могу себе представить! Перед ее приходом ты начнешь намекать на то, что мне следовало бы убрать с глаз кое-какие свои вещи. Наверное, мне следует выкинуть из аптечки крем и противозачаточные пилюли? Так сказать, мелкие улики…

Ее едкий тон заставил Гордона съежиться. Он еще не успел об этом толком подумать, но что-то уже замелькало в голове. Это старая игра: защищай то, что можешь защитить, а остальное прячь. Когда он научился таким отношениям со своей матерью? Может быть, с тех пор как умер отец? Господи, когда наконец он перестанет быть ребенком?

— Я сожалею, я…

— Не будь глупеньким. Это просто шутка. Но они оба знали, что это не так: это повисло в воздухе между фантазией и реальностью, готовой вот-вот материализоваться, и если бы Пенни не заговорила об этом, то он бы все равно стал предлагать. Было что-то противоестественное и даже жутковатое в том, что его мозг мучается над какой-то проблемой, а ее мысль мгновенно находила решение, которого он достиг бы только путем цепи длинных рассуждений. В такие моменты, даже не совсем подходящие, Гордон любил ее сильнее, чем обычно. Как бы переворачивая камни и обнаруживая под ними червей, она облегчала ему задачу, и Гордону приходилось невольно быть честным.

— Черт побери, я тебя очень люблю, — неожиданно сказал он.

Это восклицание вызвало у нее почти страдальческую улыбку. Не поворачивая головы. Пенни следила за дорогой и размышляла. “В этом вся трудность и заключается, когда ты пытаешься остепениться и стать домашним существом. Ты сходишься с мужчиной, и очень скоро, когда он говорит, что любит тебя, ты слышишь за этим просто благодарность, и не более того. Что ж, ты сама этого хотела”.

— Что с тобой, о чем говорит твой язвительный ум?

— Он просто делает выводы.

— Как удается вам, девушкам с Западного побережья, так быстро умнеть? — Гордон наклонился вперед, словно пытаясь получить ответ у калифорнийского ландшафта.

— Нужно раньше познавать мужчин. Это очень помогает, — ответила Пенни, улыбаясь.

Его это сильно уязвляло: она была у него первой женщиной. Когда он сказал ей об этом, Пенни сначала не поверила. А потом пошутила, что дает уроки профессору, чем буквально потрясла его утонченную восточную натуру. Он понял, что жил в башне из слоновой кости потому, что боялся столкнуться с настоящей жизнью, особенно сексуальной ее стороной. Глядя на проплывавшие мимо побеленные прибрежные коттеджи, Гордон неожиданно подумал о том, что признание своих недостатков еще не означает их преодоления. Ему до сих пор становилось немного не по себе от той непосредственности, с которой Пенни решала любые проблемы. Может быть, именно поэтому он не представлял Пенни и свою мать живущими в одном и том же мире, не говоря уже о совместном проживании в одной квартире.

Гордон импульсивно потянулся вперед и включил радио. Тоненький голосок пел “Большие девочки не плачут”, и он поспешно выключил приемник.

— Пусть играет, — сказала Пенни.

— Но это же барахло.

— Зато разряжает обстановку, — заметила Пенни с подтекстом.

Гордон с гримасой повернул выключатель. Во время припева “Больших девочек” он вдруг спросил:

— Слушай, а сегодня не двадцать пятое, а? — и когда она кивнула, добавил:

— Сегодня же матч Листон — Паттерсон. Подожди секунду. — Он повозился со шкалой приемника и наткнулся на скороговорку ведущего о боксерах — участниках матча. — Ага, попал. Они не показывают этот матч по телевизору. Слушай, давай поедем в Пасифик Бич и поужинаем. Я хотел бы послушать репортаж с этой встречи.

Пенни молча кивнула, и Гордон почувствовал странное облегчение. “Да-а, очень приятно уходить от собственных проблем и вместо этого слушать, как два здоровых парня лупцуют друг друга напропалую”. Он пристрастился следить за боксерскими матчами лет в десять вместе с отцом. Они часто сиживали в мягких креслах дома и слушали взволнованные голоса, доносившиеся из старомодной магнитолы, стоявшей в углу. Отец тогда уже сильно растолстел, и когда он воспроизводил воображаемый удар, выставляя вперед правый локоть. Гордон видел, как перекатывались под рубашкой его жирные телеса, а на плечах колыхалось сало. Во время матча отец не замечал ничего вокруг, но отчетливо видел все удары и финты, которые описывал комментатор, находящийся за тысячи миль от него. Пепел от отцовской сигары падал на ковер, образуя серые пятна. Так происходило почти всегда, и в самый разгар схватки появлялась мать. Она ворчала на них из-за мусора и уходила за веником и совком. Отец подмигивал Гордону, когда проходил хороший удар или кто-то из боксеров падал на ковер, и сын улыбался в ответ. Он вспомнил, что это обычно происходило летом, движение транспорта в это время года на перекрестке Двенадцатой улицы и Второй авеню уменьшалось, и в их доме становилось относительно тихо, а у отца к концу матча всегда появлялись влажные полумесяцы под мышками. Потом они пили кока-колу. Хорошее было времечко.

Когда они вошли в “Лаймхаус”, Гордон показал на дальний столик и сказал:

— Слушай, а Кэрроуэйи тоже здесь. Какова сейчас пропорция совпадении наших посещении.

— Семь из двенадцати, — объявила Пенни. Кэрроуэйев, эту английскую пару выдающихся астрономов, недавно переманили сюда на физический факультет. Они находились на переднем крае науки, борясь с недавно открытыми квазизвездными излучениями.

Элизабет в качестве наблюдателя проводила большую часть времени в Паломаре, рассматривая наиболее глубокие участки неба в поисках новых тел с красным излучением. Красное смещение означало, что источник находится на очень большом расстоянии от Земли и обладает невероятно мощным излучением. Бернард, теоретик, считал вполне вероятным, что этот свет шел вообще не от далеких галактик. Он разрабатывал модель, согласно которой светились массы материи, извергнутые нашей Галактикой и удаляющиеся со скоростью, близкой к скорости света, что и придавало их излучению красное смещение. Им не хватало времени, чтобы готовить самим, и они облюбовали этот ресторан, который также часто посещали Гордон и Пенни. Гордон заметил это, а Пенни вела статистику.

— Эффект резонанса продолжает удерживаться, — сказал Гордон, проходя мимо Элизабет. Она рассмеялась и представила их третьему члену компании, довольно плотному человеку с пронзительным взглядом. Бернард пригласил вновь прибывших за свой стол, и вскоре разговор зашел об астрофизике и красном смещении. Не прерывая беседы, они заказали самые экзотические блюда меню. “Лаймхаус” считался второсортным заведением, но в городе он был единственным китайским рестораном вообще, а ученые считали, что даже такой китайский ресторан лучше первоклассного американского. Гордон неторопливо размышлял о том, не является ли это убеждение результатом интернационализма вообще. И вдруг он сообразил, что не запомнил фамилии нового члена их компании. Оказалось, что это Джон Бойль — знаменитый астрофизик, который провел много успешных исследований. Именно такие сюрпризы, как эта встреча в китайском ресторанчике, являвшемся центром научного мира, делала Ла-Ойю тем, чем она была. Ему очень понравилось, когда Пенни несколько раз сострила, а Бойль от души расхохотался, внимательно глядя на нее. Встречи с великими людьми являлись тем самым, что могло произвести сильное впечатление на мать Гордона, но он решил не рассказывать об этом Пенни. Гордон внимательно прислушивался к приливам и отливам беседы, стараясь понять, что сделало этих людей столь выдающимися личностями. Конечно, их острый ум, та легкость, с какой они относились к политике, и скептицизм. В остальном они казались обычными. Чтобы выявить суть проблемы, он решил подойти к ней с другого конца.

— Что вы думаете о победе Листана над Паттерсоном? — В ответ непонимающие взгляды. — Он уложил его за первые две минуты первого же раунда.

— Извините, я не слежу за такими событиями, — ответил Бойль. — Но, мне кажется, зрителям очень не понравился такой исход, особенно тем, кто купил дорогие билеты.

— Место возле ринга стоит сто долларов.

— Почти доллар за секунду, — хохотнул Бернард, и компания начала выяснять, сколько времени, в пересчете на один доллар, затрачивалось на различные события, которые считались важными. Бойль старался подобрать наиболее дорогие развлечения, но рекорд побила Пенни — пять минут удовольствия, связанных с сексом, а в результате, если вы не очень осторожны, весьма дорогостоящее дитя, которое вам предстоит растить и воспитывать.

— Пять минут? — Бойль прищурился. — Весьма сомнительная реклама для вас, Гордон.

За взрывом смеха никто не заметил, как Гордон стиснул зубы. Его и так немного шокировало предположение Бойля, что они с Пенни спят вместе, а тут еще такой намек. Подобные вещи очень раздражают. Однако разговор переключился на другое, и Гордон постепенно успокоился.

Принесли заказанные блюда. Пенни была в ударе: продолжала острить и каламбурить, явно очаровывая Бойля. Гордон молча восхищался, удивляясь ее изощренности в словесных баталиях. Он же никак не успевал за беседой: пока он минуту или две раздумывал над тем, чем бы таким оригинальным поразить общество, разговор уже переключался на другую тему. Пенни заметила это и стала втягивать его в общую беседу, бросая реплики, на которые, она знала, у него имелся ответ, веселый и остроумный. В “Лаймхаусе” разгорался шум беседы, ощущалась острота соуса. Когда Бойль достал свою записную книжку и сделал в ней какие-то пометки. Гордон рассказал, как однажды в Принстоне один из физиков на вечеринке записывал что-то в блокнот, и Эйнштейн, сидевший рядом, спросил, что именно. Физик ответил: “Когда у меня возникает хорошая идея, я ее записываю, чтобы не забыть. Попробуйте так сделать — это очень удобно”. На что Эйнштейн, печально улыбнувшись, ответил: “Сомневаюсь. За всю мою жизнь мне в голову пришли только две или три хорошие идеи”.

Эта шутка вызвала добрый смех. Гордон широко улыбнулся Пенни. Благодаря ей он теперь полностью освоился в компании.

После ужина они стали обсуждать, что бы посмотреть в кино. Пенни хотела “В прошлом году в Мариенбаде”, а Бойль высказывался в пользу “Лоуренса Аравийского”, аргументируя тем, что поскольку он смотрит кино раз в году, то фильм нужно выбирать самый лучший. В результате четверо против одного проголосовали за “Лоуренса”. Когда они покинули ресторан, Гордон на стоянке обнял Пенни и, целуя ее, вспомнил, как она пахнет в постели.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Милости просим, — ответила она, улыбаясь.

Потом, когда они лежали рядом, ему казалось, что он как бы поворачивал ее вокруг оси, в качестве которой выступал луч света, косо падавший из окна, и она все время превращалась в разные существа. Он способствовал этому, стараясь руками и языком. Она же, в свою очередь, призывала и лепила его. Ему казалось, что в ее уверенных движениях и проявлениях страсти он находит отголоски ее прошлых привязанностей. Странно, но это не тревожило его, хотя по всем правилам следовало бы ее ревновать. До него доходило отражавшееся от Пенни эхо других мужчин. Но их нет, а он рядом, и этого ему достаточно.

Гордон слегка задыхался и еще раз напомнил себе о том, что должен почаще бегать по берегу. Он внимательно всматривался в лицо Пенни, освещенное тусклым светом уличного фонаря, который проникал в спальню. Простые и ясные черты, влажные спутанные волосы, упавшие на щеку. В ее биографии тоже как будто бы не было ничего особенного: выпускница литературного факультета университета, хорошая дочь рантье из Окленда, то лирически настроенная, то очень практичная, с такими политическими взглядами, которые позволяли одновременно оценить по достоинству как Кеннеди, так и Голдуотера. Временами она вела себя то совершенно бесстыдно, то робко, то опять изощрялась, как шлюха. Пенни поразило его сексуальное невежество, но каждый раз, когда он неожиданно становился совершенно неуправляемым, она удивлялась, чем поддерживала его уверенность в себе, а потом, когда он лежал обессиленный, успокаивала его, и рядом с ней Гордон чувствовал себя настоящим мужчиной.

Кто-то тонким голоском выводил песенку Петера, Пауля и Мэри “Лимонное дерево”.

— Черт возьми, как ты хорош, — сказала Пенни. — По десятибалльной шкале ты заслуживаешь одиннадцать очков.

Гордон наморщил лоб, обдумывая сказанное, а потом решил:

— Нет, мы оба ничего. Нельзя отделять игру от игроков.

— Ого, как ты умеешь анализировать!

Гордон нахмурился, вспоминая то, что случалось на Восточном побережье с тамошними непростыми девицами. Там царствовал оральный секс, который требовал сложных предварительных переговоров, с прерывающимся началом, с пустыми словами, но которых было достаточно: “Как насчет того, чтобы мы, ну…” или “Если хочешь знать, это как раз то, что тебе нужно…”, а потом резкий переход к соитию — неловкие позы, будто вы состоите из сплошных локтей, страх пошевельнуться, показаться неловким. С теми бойкими девицами все так и случалось. С Пенни — никогда.

Гордон посмотрел на Пенни, а потом на деревянную стену у нее за спиной. Его лицо стало сосредоточенным, как будто он пытался решить сложную задачу. Да, конечно, ему следовало бы сейчас разговаривать как многоопытному мужчине, но он понял, что не нужно лгать и говорить неправду.

— Нет, — сказал Гордон решительно. — И не я, и не ты. Мы оба.

Пенни засмеялась и ткнула его в бок.

Глава 8

14 октября 1962 года

Гордон перебирал почту, торчавшую из отверстия его почтового ящика. Вот реклама нового мюзикла “Остановите шар земной — я здесь хочу сойти”, посланная его матерью. Вряд ли он сможет посетить это представление в Нью-Йорке при открытии сезона осенью. Гордон бросил проспект в мусорный ящик. Какое-то общество, назвавшее себя “Граждане за приличную литературу”, в ярко раскрашенном буклете критиковало излишества, которые позволили себе автор “Карпетбеггеров” и Миллер в “Тропике рака”. Гордон с интересом прочитал отрывки. В этом канкане выпирающих ляжек, сокрушительных оргазмов и гимнастических упражнений, которые тоже почему-то называют сексом, он не нашел ничего, что могло бы разрушить нормальные отношения полов. Однако генерал Эдвин Уокер считал иначе, а Барри Голдуотер, выступивший с видом знатока, в тщательно подобранных выражениях заявил, что пороки в личной жизни могут привести к эрозии общественного поведения и морали. Как обычно, проводилась аналогия между США и Римской империей периода упадка. Гордон посмеялся и тоже выбросил эту брошюру. Здесь, на западе, совершенно другая цивилизация. Никакие цензоры не станут приставать к ученым, выясняя их вклад в науку в университетах Восточного побережья. Всем известно, что это безнадежное дело не стоит почтовых расходов. Наверное, местные простофили считают, что сравнение с Римской империей произведет впечатление даже на ученых. Гордон просмотрел последние выпуски “Физикал ревью”, отмечая те статьи, которые собирался прочитать позже. Там же ему попалась интересная статья Клаудии Зиннес по поводу ядерного резонанса, в которой приводились как будто бы довольно четкие значения — старая группа в Колумбийском университете поддержала свою репутацию.

Гордон вздохнул. Может быть, ему следовало остаться в Колумбийском университете для постдокторской исследовательской работы, а не замахиваться так рано на должность доцента. Ла-Ойя представляла собой мощную структуру, рвущуюся к конкуренции и всемирной славе. В местном журнале существовала ежемесячная подборка, озаглавленная “Университет на пути к величию”, полная мишуры и фотографий профессоров, взирающих на сложные приборы или раздумывающих над не менее сложными уравнениями. Калифорния стремится к звездам, Калифорния выходит на передовые рубежи науки, Калифорния меняет доллары на мозги. Университет заполучил на должность президента Герба Йорка, который раньше замещал директора в отделе министерства обороны. Затем появились такие киты, как Гарольд Урия и Мейерз, а потом и специалист по ядерной теории Кейт Брюкнер. И теперь ручеек талантов превратился в мощный поток. В этой стремнине должность доцента представлялась достаточно перспективной, чтобы служить приманкой для молодого ученого.

Гордон шел по коридору третьего этажа, вглядываясь в таблички на дверях кабинетов. Розенблат — теоретик в области физики плазмы. Считалось, что он лучший в мире специалист этого профиля.

Маттиас — просто маэстро сверхнизких температур — человек, который побил рекорд по обеспечению сверхпроводимости при наивысшей рабочей температуре. Кролл и Сул, Пиччиони и Фейер — с каждым из этих имен связаны глубочайшие проникновения в тайны природы — или блестящий расчет, или великолепный эксперимент. И в конце коридора светилась табличка с фамилией “Лакин”.

Гордон постучал.

— Что, получили мою записку? — улыбнулся Лакин, открыв дверь и пропуская Гордона вперед. — Чудесно. Мы должны принять решение.

— Да? А в чем дело? — спросил Гордон, усаживаясь за стол напротив Лакина, ближе к окну. Во дворе бульдозеры срывали эвкалиптовые деревья, освобождая место для нового химического корпуса.

— Выдаваемый мне ННФ грант на исследования предстоит возобновить в ближайшее время.

Гордон отметил про себя, что Лакин не сказал “наш грант”, хотя все они — он, Шелли и Гордон — являлись исследователями по данному гранту. Лакин же подтверждал целесообразность расходов или, как говорили в секретариате, выступал в качестве ГИ — главного исследователя. В этом и заключалась разница между ним и остальными.

— Но ведь предложение насчет возобновления гранта не требуется подавать до Рождества, — возразил Гордон. — Зачем же начинать так рано?

— Я говорю не о том, чтобы написать, а о том, чтобы решить, о чем мы будем писать.

— Ваши эксперименты с локализованным спином… Лакин покачал головой и нахмурился.

— Они все еще прорабатываются. Я не могу предлагать их в качестве основной темы.

— Результаты, полученные Шелли…

— Да, они многообещающие. Хорошая работа. Однако в них пока нет ничего необычного. Сегодня они фактически продолжают предыдущие исследования.

— В таком случае остается моя работа.

— Да, ваша. — Лакин сложил руки на столе, где все выглядело невероятно аккуратно: листы бумаги подровнены один к одному, карандаши лежали строго параллельно друг другу.

— Но у меня до сих пор нет ясности.

— Я передал вам проблему ядерного резонанса вместе с талантливым студентом Купером, чтобы ускорить работу. Я ожидал, что вы получите полный набор данных в срок.

— Вы же знаете, какие сложности возникли у нас с шумами.

— Гордон, я дал вам эту работу не случайно, — сказал Лакин, слегка улыбнувшись. У него на лбу собрались морщинки, и весь он, казалось, излучал дружелюбие. — Я полагал, что это будет хорошим стартом для вашей научной карьеры. Я знаю, что раньше вам не приходилось работать с подобной аппаратурой. Проблема, которую вы излагаете тезисно, считалась более определенной. Однако строгие результаты будут опубликованы в “Физикал ревью”, и это, безусловно, поможет нам возобновить грант. От этого зависит и ваше положение на факультете.

Гордон посмотрел в окно на работавшие во дворе машины, потом взглянул на Лакина. “Физикал ревью леттерс” — очень престижный физический журнал. Там публиковались наиболее выдающиеся и сенсационные материалы, причем в течение ближайших недель после получения в отличие от “Физикал ревью”, где ждать публикации приходилось очень долго, как и в других журналах. Информационный потоп заставлял настоящего ученого сокращать область своего чтения до нескольких журналов, которые к тому же становились все толще и толще. Получить информацию в наше время — попытка напиться из пожарного шланга. Поэтому ученый начинает пользоваться аннотированными сообщениями “Физикал ревью леттерс”, давая себе слово, что в свободное время прочтет подробный развернутый отчет в других журналах.

— Все правильно, — мягко сказал Гордон. — Но у меня нет подходящих для публикации результатов.

— Ошибаетесь. Такая информация у вас есть, — горячо возразил Лакин. — Вот этот эффект шумов. Очень интересно.

Гордон нахмурился.

— Несколько дней назад вы говорили, что это результат нестабильной работы техники.

— Я тогда несколько погорячился и неправильно оценил те трудности, с которыми вам пришлось столкнуться. — Лакин провел длинными пальцами по своей редеющей шевелюре, откидывая ее назад и обнаруживая лысеющий скальп, цвет которого контрастировал с загорелым лбом. — Шумы, которые вы обнаружили. Гордон, не являются простыми помехами. После некоторых размышлений я пришел к выводу, что это новое физическое явление.

Гордон посмотрел на него с нескрываемым удивлением. Он просто не верил своим ушам.

— Какой еще эффект? — спросил он, растягивая слова.

— Этого я не знаю. Что-то нарушает обычный процесс ядерного резонанса. Я предлагаю назвать это “спонтанным резонансом”, просто для того, чтобы иметь рабочее название этого явления. — Лакин улыбнулся. — Впоследствии, если эффект будет иметь очень важное значение, как я подозреваю, его назовут вашим именем, Гордон. Как знать?

— Но, Исаак, мы не понимаем сути этого эффекта. Как же мы можем давать ему такое рабочее название? Спонтанный резонанс означает, что внутри самого кристалла что-то заставляет магнитные спины переключаться с вращения в одну сторону на противоположную, и наоборот.

— Это так и происходит.

— Но в действительности не известно, что там происходит.

— Это единственно возможный механизм, — сказал Лакин спокойно.

— Может быть.

— Вы все никак не можете оценить эту возню с сигналом, так ведь? — спросил саркастически Лакин.

— Мы продолжаем изучать их, и Купер сейчас получает новую информацию.

— Чепуха. Вы зря расходуете рабочее время этого студента.

— По-моему, это не так.

— Я боюсь, что ваше мнение не является единственным фактором, который здесь играет роль, — заявил Лакин, неотступно глядя на Гордона.

— То есть?

— У вас нет опыта такой деятельности. Все надо закончить к определенному сроку. Возобновление гранта ННФ имеет большее значение, чем ваши возражения. Мне не хотелось бы говорить столь прямо, но…

— Да, понимаю. Вы имеете в виду интересы всей группы.

— Я мог бы обойтись и без подсказок. Гордон заморгал и отвернулся к окну.

— Извините.

Наступило молчание. Рычание вгрызающихся в землю бульдозеров отвлекало Гордона. Он посмотрел в окно и увидел стену палисандровых деревьев. Механические челюсти разламывали прогнившую деревянную ограду, которая напоминала корабль, символический артефакт Дикого Запада, постепенно уходящий в небытие. А с другой стороны, это место скорее всего было плацем для тренировки морской пехоты, который Университет приобрел у военно-морского ведомства. Здесь находился лагерь Мэттью, где пехоту приводили в боевую готовность перед отправкой на войну в Северную Корею. Итак, один тренировочный центр ликвидировали, чтобы на его месте соорудить другой. Гордон задумался, к какой именно борьбе его здесь сейчас готовили. К борьбе за науку или за фонды?

— Гордон, — начал журчащим успокаивающим голоском Лакин, — я думаю, что в настоящий момент вы недооцениваете значение этой проблемы шумов, с которой столкнулись. Поймите, совсем не обязательно полностью разобраться в новом явлении, чтобы его открыть. Гудьер открыл способ получения твердой резины, случайно капнув на горячую печку смесью каучука и серы. Рентген обнаружил излучение, когда возился с опытами по получению электрических разрядов в газонаполненных сосудах.

— Но это совсем не означает, что то, чего мы не понимаем, имеет важное значение, — поморщился Гордон.

— Конечно, нет. Но в данном случае поверьте моему опыту. Это как раз такая загадка, о которой сообщит “Физикал ревью леттерс”. И это повысит наш престиж в глазах ННФ.

— Я все-таки думаю, что это сигнал, — покачал головой Гордон.

— Гордон, вы сможете уже в этом году пересмотреть свою позицию. Мы повысим ваш ранг до доцента и продлим вам срок пребывания в должности профессора.

— Да? — Но Лакин даже не сказал о том, что они могли бы, применяя бюрократический термин, “утвердить его в должности окончательно”.

— Солидная статья в “Физикал ревью леттерс” имеет громадное значение.

— Да.

— Но если ваш эксперимент останется по-прежнему безрезультатным, то я, к моему большому сожалению, не смогу вас поддержать.

Гордон внимательно смотрел на Лакина. Были расставлены все точки над “i”. Лакин в роли руководителя боялся за кресло, в нем бурлила строго контролируемая энергия. Он пытался понять, насколько серьезное впечатление произвели его слова. Фирменная рубашка подчеркивала его атлетическую грудную клетку, а трикотажные слаксы выгодно облегали мускулистые ноги. Лакин хорошо адаптировался в Калифорнии, загорая под ласковым солнцем и совершенствуясь в игре в теннис. Где-то далеко остались забитые оборудованием полутемные лаборатории Массачусетского технологического института. Лакину здесь нравилось, он хотел долго жить в этом городе толстосумов, наслаждаясь роскошью. И за свое положение тут он не прочь был побороться.

— Полагаю, разговор окончен, — упавшим голосом проговорил Гордон. — Я буду продолжать собирать информацию.

По дороге из аэропорта Линдберг Филд Гордон старался беседовать на нейтральные темы. Его мать тараторила о соседях с Двенадцатой улицы, чьих имен он уже не помнил и чьи сложные семейные отношения, свадьбы, рождения и смерти его не интересовали. А матери казалось, что он сразу поймет, зачем Голдберги наконец покупают участок в Майами, а также разберется, почему их сын Джереми поступил в Нью-йоркский университет вместо Йешувы. Для Гордона все это являлось частью громадной мыльной оперы жизни. Каждый фрагмент имел свое значение. Одни получают трепку, другие — после многих страданий — заслуженную награду. В жизни его матери он, совершенно точно, олицетворял награду. Она охала от восхищения, когда они мчались по шоссе в направлении Ла-Ойи и видели пальмы, растущие без всяких искусственных приспособлений; белые пляжи в заливе Мишн-Бей, незамусоренные и не забитые толпами отдыхающих. Никакого Кони-Айленда, никаких тебе запруженных пешеходами тротуаров, никакой толчеи. Прекрасный вид на голубую бесконечность океана с горы Маунт-Соледад не имел ничего общего с угрюмой серой путаницей домов и улиц в Нью-Джерси. На нее производило впечатление все, что напоминало, по рассказам, об Израиле. Ее отец, ярый сионист, регулярно перечислял деньги для поддержки исторической родины.

Гордон не сомневался, что она продолжает делать то же самое, хотя ему никогда не предлагала вносить деньги на святое дело. Возможно, она считала, что ему необходимы все его гольд для поддержания своего профессорского имиджа. Вообще-то так оно и было. Ла-Ойя требовала больших затрат. Но Гордон сомневался, готов ли он сейчас поддерживать традиционное дело евреев. Переезд в Ла-Ойю из Нью-Йорка поколебал его устои в отношении кошерной пищи и истин талмуда. Пенни говорила, что он не похож на еврея, но Гордон знал, что она просто ничего в этом не смыслит. В тех краях белых американцев, где она выросла, ее не научили определять национальность человека по различным мелочам. А в Калифорнии большинство людей вообще не интересовались такими вопросами, что вполне устраивало Гордона. Ему не нравилось, когда, прежде чем тебя поприветствовать, стараются определить, кто ты такой. Стремление освободиться от клаустрофобической еврейской среды стало одной из причин, по которым он уехал сюда.

Они уже почти подъехали к дому, свернув на Наутилус-стрит, когда мать небрежно бросила:

— Тебе следовало бы что-нибудь рассказать мне об этой Пенни до того, как мы с ней встретимся.

— Что же о ней сказать? Калифорнийская девушка.

— Объясни поподробнее.

— Она играет в теннис, лазает по горам, раз пять побывала в Мехико, но никогда не была восточнее Лас-Вегаса. Она даже занимается серфингом и пыталась приобщить меня, но мне сначала нужно улучшить свою физическую форму. Я занимаюсь упражнениями согласно комплексу летчиков канадских ВВС.

— Все это очень мило, — скептически заметила мать. Гордон зарезервировал для нее место в “Серфсайд мотеле” в двух кварталах от его дома, а затем отвез к себе. Они вошли в комнату, пропахшую ароматами кубинских кушаний, которые Пенни освоила, снимая квартиру вместе с одной латиноамериканской девушкой. Она вышла из кухни, на ходу снимая фартук. Выглядела она при этом такой домашней, какой Гордон ее никогда не видел. Значит, Пенни все-таки решила преподнести себя в выгодном свете, хотя раньше возражала против этого.

* * *

Мамочка излучала экспансивность и энтузиазм. Она врывалась в кухню, чтобы помочь с салатом, гремела кастрюлями, изучала рецепты блюд, которые готовила Пенни. Гордон отдался винному ритуалу, с которым он только-только освоился. До приезда в Калифорнию он редко употреблял что-либо без привкуса винограда Конкорд. А теперь у него в шкафу хранился запас “круга” и “мартини”, “длинный нос” и “толстушка”, хотя, честно говоря, он так до сих пор и не разобрался, что это значит.

Мать вышла из кухни, с грохотом, но весьма эффектно накрыла на стол и спросила, где у них ванная. Гордон объяснил. Когда он повернулся к Пенни, она перехватила его взгляд и широко улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. Пусть все это звучит как ее гимн независимости.

Миссис Бернстайн вышла из ванной подавленной. Она шла вразвалку, чего раньше за ней Гордон не замечал. Обед начался с разговоров о родственниках. Кузен Ирв торгует галантереей где-то в Массачусетсе, дядя Герб по-прежнему зарабатывает деньги играючи, а его сестра — здесь она сделала паузу, как будто не хотела касаться этой темы — все еще носится с какими-то психами в Виллидже. Гордон улыбнулся: сестра была на два года старше его и вполне могла за себя постоять. Он вставил слово о ее занятиях искусством и о том, сколько времени родные примирялись с ее увлечением. Мать повернулась к Пенни и спросила, не занимается ли она чем-либо подобным.

— Да, — сказала Пенни. — Я занимаюсь европейской литературой.

— А что вы думаете о новой книге мистера Рота?

— Ox, — ответила Пенни, явно пытаясь выиграть время. — Я не уверена, что дочитала ее до конца.

— Напрасно. Тогда бы вы лучше поняли Гордона.

— Да? — спросил Гордон. — Что ты хочешь этим сказать?

— Ну, дорогой, — начала миссис Бернстайн сочувственным тоном, растягивая слова. — Это помогло бы ей понять.., ну ладно… Мне кажется, мистер Рот — очень глубокий писатель. Вы со мной согласны, Пенни?

Гордон улыбался, раздумывая над тем, может ли он позволить себе откровенно расхохотаться. Однако прежде чем он успел сказать что-нибудь. Пенни проговорила:

— Если учесть, что Фолкнер умер в июле, а Хемингуэй — в прошлом году, я полагаю, что Рот теперь может числиться в первой сотне лучших писателей Америки, но…

— Но ведь они писали о прошлом, Пенни, — горячо заговорила миссис Бернстайн. — Его новая вещь “Разрешение идти”…

Гордон откинулся в кресле и отвлекся от диспута. Он знал теорию матери о том, что еврейская литература превосходит литературу других народов. Пенни, как он и предполагал, разбивала эту теорию фактами. В ее лице его мать нашла упорного оппонента, не желающего искать компромисс во имя примирения. Гордон чувствовал, что между ними нарастает напряжение, но разрядить обстановку не мог. Литература явилась предлогом. Налицо было противостояние шиксы и материнской любви. Он видел, как напрягалось лицо матери, как все глубже становились морщинки. Он мог вмешаться, но знал, что его голос, незаметно для него самого, перейдет на более высокие ноты, и он начнет говорить ноющим тоном парнишки, который едва прошел обряд Бар Мицва. Почему-то материнские теории неизбежно доводили его до истерики. Нет, на сей раз он избежит ловушки.

Их голоса звучали все громче. Пенни цитировала выдержки из книг и называла авторов, а его мать пренебрежительно все это отвергала, полагая, что несколько предметов, пройденных в вечерней школе, дают ей право на непоколебимые убеждения. Гордон кончил есть, допил вино, посмотрел на потолок, а затем вмешался в разговор.

— Мама, для тебя, должно быть, уже поздно, если учесть разницу во времени и вообще.

Миссис Бернстайн запнулась на середине фразы и посмотрела на него непонимающим взглядом, как будто вышла из транса.

— Мы просто дискутировали, милый. Не горячись.

Она улыбнулась Пенни, а та, постаравшись изобразить в ответ нечто похожее, встала и принялась с грохотом убирать посуду. В комнате повисло гнетущее молчание.

— Собирайся, мама. Пора идти.

— А посуда?

— Пенни все сделает.

— А… Ну тогда…

Мать поднялась, стряхнула со своего блестящего платья невидимые крошки и взяла сумку. Спускаясь по ступенькам крыльца торопливыми шагами, она выглядела так, будто покидала поле битвы после поражения. К мотелю они прошли знакомым Гордону коротким путем; в тишине вечера эхом отдавались шаги. Всего лишь в квартале отсюда шумело море. Туман наползал щупальцами и сворачивался под фонарями уличного освещения.

— Все-таки она другая, не так ли? — сказала миссис Бернстайн.

— В смысле?

— Как бы тебе это объяснить?

— Да нет, ничего подобного.

— Вы… — Она, не доверяя словам, прижала друг к другу указательный и средний пальцы так, что они почти скрестились. — Вы уже это?

— Какая разница?

— Там, где я живу, есть разница.

— Знаешь, я уже вырос.

— Мог бы мне об этом сказать. Предупредить.

— Я хотел, чтобы вы встретились.

— Да… Ты теперь ученый. — Она вздохнула. Ее сумка, раскачиваясь в такт шагам, описывала большую дугу. Косые лучи от фонарей удлиняли ее тень.

Гордон решил, что мать смирилась с присутствием Пенни в его жизни, но он ошибся.

— А ты не мог познакомиться с какими-нибудь еврейскими девушками в Калифорнии?

— Мама, давай не будем.

— Я не уговариваю тебя пойти на танцы или еще куда-нибудь. — Она остановилась. — Речь идет о твоей жизни.

— Это у меня в первый раз. — Гордон пожал плечами. — Я научусь.

— Чему ты научишься? Быть кем-нибудь другим?

— Мама, ты очень враждебно относишься к моим подружкам. Это видно невооруженным глазом.

— Дядя Герб сказал бы…

— Черт с ним, с моим дядей Гербом и его философией торгаша.

— Что ты себе позволяешь? Если бы он узнал, как ты выражаешься…

— Скажи ему, что у меня счет в банке. Это он поймет быстрее.

— А вот твоя сестра… По крайней мере она хотя бы рядом с домом.

— Только географически.

— Этого ты не знаешь.

— Она ляпает маслом по холсту, чтобы успокоить психику. Именно так. Сестричка психует.

— Не смей.

— Это правда.

— Ты с ней живешь, да?

— Конечно, мне необходима практика.

— С тех пор, как умер твой отец…

— Замолчи. — Он резко взмахнул рукой, желая прекратить разговор на эту тему. — Слушай, ты сама все видела. И будет так.

— Ради памяти твоего отца, мир его праху…

— Ты… — Он хотел сказать, что она играет на его чувствах к отцу, чтобы командовать им, Гордоном, но передумал. — Ты не знаешь, кем я стал теперь.

— Это мать-то не знает?

— Да, бывает и так.

— Я прошу тебя, говори, не надрывай сердца матери.

— Я буду поступать так, как считаю нужным. Она мне вполне подходит.

— Но ведь эта девушка.., готова жить с тобой вне брака.

— Я сам не знаю точно, чего хочу.

— А она знает, чего хочет?

— Мы с ней это выясним. Не сходи с ума.

— Да как ты смеешь мне это говорить?! Я не могу оставаться здесь и смотреть, как вы милуетесь.

— И не смотри. Теперь тебе придется принять меня таким.

— Твой отец стал бы… — Она вдруг замолчала и остановилась, приняв гордую позу. — Оставь ее. — Ее лицо приобрело жесткое выражение.

— Нет.

— Тогда проводи меня до мотеля.

Когда Гордон вернулся домой, Пенни читала “Тайм”, грызя орехи.

— Как дела? — она скривилась.

— Тебе не выиграть состязание с Сузи-семиткой.

— Господи, я и не собиралась выигрывать. Мне, конечно, встречались такие типы, но…

— Да-а, эти ее неумные рассуждения о Роте…

— Разговор-то был не о том.

— Пожалуй, — согласился Гордон.

На следующее утро мать позвонила из мотеля. Она собиралась целый день осматривать город самостоятельно, чтобы не отнимать время у сына. Он согласился, потому что у него сегодня выдался хлопотливый денек: лекция, семинар, ленч с докладчиками, две комиссии после обеда и совещание с Купером.

В этот вечер он вернулся домой позже обычного, позвонил в мотель, но номер не отвечал. Пришла Пенни, и они приготовили ужин. У Пенни возникли какие-то трудности с лекциями, и она хотела проглядеть материал еще раз. К девяти часам они освободили стол и сели заниматься каждый своим делом. Примерно к одиннадцати Гордон закончил, внес в рабочую тетрадь необходимые записи и только тогда, вспомнив о матери, опять позвонил в мотель. Ему ответили, что на ее двери висит табличка “Просьба не беспокоить”, а телефон она отключила.

Гордон хотел пойти в мотель, но почувствовал себя очень усталым и решил навестить мать завтра.

Проснулся он поздно. Позавтракал овсянкой, одновременно просматривая пометки к своей лекции по классической механике и обдумывая, как преподнести материал. Собирая кейс, он снова вспомнил, что хотел позвонить, но матери в мотеле не оказалось.

К полудню совесть все-таки заела Гордона. Он рано вернулся домой и сразу пошел в мотель. На стук никто не ответил, тогда он подошел к конторке. Клерк протянул ему белый конверт: “Доктор Бернстайн? Да, она оставила это для вас. Расплатилась и уехала”.

Гордон разорвал конверт, предчувствуя неладное. Внутри находилось длинное письмо, в котором мать повторяла все, о чем говорила в тот вечер, когда они шли к мотелю, но более подробно. Она писала, что не может понять, почему он не щадит ее чувств. Его поведение аморально. Связаться с кем-то, зная, что у них не может быть ничего общего, жить так, как он, — это огромная ошибка. И все ради какой-то ужасной девицы! Его мать плачет и тревожится, но она знает, какой он на самом деле. Она знает, как нелегко он меняет свои решения, поэтому оставляет его в покое, чтобы он понял все самостоятельно. Она собирается в Лос-Анджелес повидаться со своей кузиной Хейзел, у которой трое замечательных детей и которую она не видела семь лет. Из Лос-Анджелеса она вернется в Нью-Йорк. Может быть, через несколько месяцев она снова навестит его. Хорошо, если бы он приехал домой, посетил Колумбийский университет, встретился с соседями, которые будут очень рады его видеть и узнать о его больших успехах. До того времени она будет писать ему и надеяться… Матери всегда надеются.

Гордон положил письмо в карман и пошел домой. Он показал письмо Пенни, и они немного поговорили. Гордон решил вернуться к проблемам, связанным с его матерью, как-нибудь позже. Такие узлы развязываются сами собой, когда проходит достаточно много времени.

Глава 9

1998 год

— Куда же он, черт его подери, подевался? — взорвался Ренфрю. Он ходил по своему кабинету взад и вперед — пять шагов в каждую сторону.

Грегори Маркхем сидел, спокойно наблюдая за Ренфрю. Сегодня утром он полчаса занимался медитацией и теперь чувствовал себя отдохнувшим и сосредоточенным.

Он смотрел в окно мимо маячившего Ренфрю. Большие окна составляли одну из характерных особенностей того архитектурного стиля, которым гордилась Кавендишская лаборатория. За ними простирались широкие поля, неправдоподобно зеленые для этого времени года; вдоль Котоневской дорожки бесшумно скользили велосипедисты, нагруженные какими-то узлами. Утренний воздух уже прогрелся, и даже немного парило. Солнце встало над городом, подернув голубой дымкой шпили Кембриджа. Пожалуй, это самое хорошее время, когда казалось, что впереди еще целый день и многое можно успеть сделать.

Ренфрю продолжал маячить. Маркхем очнулся от приятных размышлений и спросил:

— А в каком часу он обещал приехать?

— В десять, черт подери. Он выехал несколько часов назад. Я звонил ему в офис по одному вопросу, а заодно спросил, там ли он. Мне ответили, что он выехал очень рано, до часа пик на дорогах. Так где же он?

— Сейчас только десять минут одиннадцатого, — успокаивающе заметил Маркхем.

— Да, конечно, но я не могу начинать без него. У меня техники простаивают. Мы все приготовили для эксперимента и сейчас из-за него теряем время. Ему плевать на наш эксперимент, и он дает нам это понять.

— Слушайте, вам ведь открыли финансирование, разве не так? И оборудование из Брукхейвена получено.

— Фонды очень ограниченны. Их хватает только на то, чтобы оплачивать работу. Нам нужно гораздо больше. Мы с вами знаем, что наш эксперимент — единственное средство вытащить мир из того кошмара, в который он попал. А они что делают? Заставляют проводить эксперимент чуть ли не на пальцах, да еще этот тип не является вовремя, чтобы посмотреть на процесс.

— Он администратор, Ренфрю, а не ученый. Конечно, их политика финансирования весьма недальновидна, однако ННФ больше не даст, если на него не надавить. Они, возможно, направят средства на что-нибудь другое. Нельзя требовать от Петерсона чудес.

Ренфрю остановился и внимательно посмотрел на Маркхема.

— Я не скрывал, что он мне не нравится. Надеюсь, Петерсон этого не заметил, иначе его отношение к эксперименту будет предвзятым.

— Не сомневаюсь, что он догадался, — пожал плечами Маркхем. — Петерсон не дурак. Слушайте, я могу с ним поговорить, если вы хотите. Пожалуй, я с ним обязательно поговорю. Что же касается его настроя против эксперимента — это ерунда. Он, должно быть, уже привык к тому, что его не любят, и я думаю, это его нисколько не волнует. Более того, я уверен, что вы можете рассчитывать на его частичную помощь. Он старается выиграть по всем ставкам, а это значит, что его поддержка простирается на многие области.

Ренфрю сел в свое вращающееся кресло.

— Извини, Грэг. Я сегодня немного взвинчен. — Он провел толстыми пальцами по волосам. — Я работал днями и вечерами, прихватывая то время, когда подают электроэнергию, и немного устал. Но главное, из-за чего я очень растерян, — шумы не исчезают и искажают наши сигналы.

Их внимание привлекло неожиданное оживление в лабораторном зале. Техники, которые только что лениво перебрасывались словами, вдруг приобрели деловой вид и теперь выглядели сосредоточенными и готовыми к работе.

Через лабораторию шел Петерсон. Он подошел к дверям кабинета Ренфрю и коротко кивнул обоим мужчинам.

— Извините, доктор Ренфрю, я опоздал, — сказал он, ничего не объясняя. — Можем ли мы немедленно приступить?

Когда Петерсон снова повернулся к Маркхему, тот с изумлением заметил, что на его элегантные туфли налипла грязь, будто он шел сюда через вспаханное поле.

Было 10 часов 47 минут, когда Ренфрю начал ключом медленно отстукивать сигнал. Маркхем и Петерсон стояли у него за спиной. Техники регулировали выходной сигнал экспериментальной установки.

— Это так легко — посылать сообщение?

— Простейшая азбука Морзе, — ответил Маркхем.

— Я понимаю. Это для максимального облегчения расшифровки послания.

— Черт возьми! — Ренфрю неожиданно выпрямился и прекратил стучать. — Уровень шумов снова увеличился.

Маркхем склонился к экрану осциллоскопа. След луча на экране прыгал и танцевал: действительно какое-то поле с произвольными импульсами.

— Непонятно, как в этом переохлажденном образце индия могут возникать шумы, — сказал Маркхем.

— Господи, просто не знаю, что сказать. Мы мучаемся с ними все время.

— Они не могут быть тепловыми.

— Передачу, наверное, нельзя производить при таких шумах? — спросил Петерсон.

— Конечно, — раздраженно ответил Ренфрю. — Линия резонанса тахионов размывается, и сигнал становится неразборчивым.

— Значит, эксперимент неэффективен?

— Я этого не говорил. Видимо, простая задержка. Уверен, что я справлюсь.

— Мистер Петерсон! Вам звонят, просят срочно подойти, — крикнул с верхней платформы техник.

— Иду, — ответил Петерсон и поспешил по металлической лестнице наверх. Ренфрю посовещался с техниками, проверил показания самописца, после чего несколько минут хлопотал у оборудования. Маркхем стоял, вглядываясь в след сигнала на осциллоскопе.

— Как вы полагаете, что это могло быть? — спросил он.

— Возможно, тепловая утечка или образец плохо заизолирован от механических сотрясений.

— Вы хотите сказать, что на образец влияют колебания от шагов поблизости или что-нибудь в этом роде?

Ренфрю пожал плечами, не отрываясь от работы. Грэг, теребя нижнюю губу большим пальцем, продолжал следить за желтым спектром шумов на зеленом экране осциллоскопа. Немного погодя он спросил:

— А у вас нет коррелятора, который можно использовать на этой установке? Ренфрю задумался.

— Нет, здесь такого устройства нет. Нам он вроде ни к чему.

— А не можем ли мы из этих шумов выделить какую-либо четкую структуру?

— Надо попытаться. Чтобы найти что-нибудь подходящее, конечно, потребуется некоторое время. Наверху показался Петерсон.

— Извините, но мне придется пройти к телефону с блокировкой прослушивания. Что-то там такое происходит.

Ренфрю молча отвернулся к установке. Маркхем поднялся к Петерсону.

— Мне кажется, все равно эксперимент задержат.

— Ладно. Тем не менее я не хотел бы возвращаться в Лондон, пока не увижу все полностью. Но мне нужно сейчас переговорить по конфиденциальному телефону. Здесь, в Кембридже, такой аппарат есть. Я думаю, это займет около часа.

— Что, все так плохо?

— Опять расцветают диатомовые водоросли около Южной Америки, со стороны Атлантического побережья. Такое впечатление, что происходит самопроизвольное расширение занимаемых ими площадей.

— Цветы?

— Это термин ботаников. Просто фитопланктон смешался с хлорированными гидроуглеродами, которые мы используем в качестве удобрений. Но при этом появляется еще что-то. Сейчас технические специалисты пытаются определить, отличается ли воздействие диатомитов на пищевую цепь океана от ранее наблюдаемых явлений, правда, происходивших локально.

— Понял. Можем ли мы что-нибудь предпринять?

— Я не знаю. Американцы проводят какие-то управляемые испытания в Индийском океане, но, насколько я знаю, дело продвигается медленно.

— Так и быть, не буду вас больше задерживать. Мне тоже нужно поработать: возникли кое-какие идеи, касающиеся эксперимента Джона. Слушайте, а вы знаете “Причуду”?

— Это паб на Тринити-стрит, рядом с магазином “Боуз энд Боуз”?

— Примерно через час мне наверняка захочется выпить и закусить. Почему бы нам не встретиться там?

— Хорошая мысль. Жду вас в полдень.

"Причуду” оккупировали студенты. Ян Петерсон протолкался сквозь скопившуюся у входа толпу и остановился, пытаясь разобраться в обстановке. Студенты передавали над головами кружки с пивом, и кто-то нечаянно брызнул пеной ему на костюм. Петерсон достал платок и с отвращением вытер жидкость. Студенты даже не обратили внимания: приближался конец учебного года, и они пребывали ; в приподнятом настроении. Кое-кто уже захмелел, некоторые разговаривали на каком-то сленге, словно пародируя официальную латынь.

— Эдуардус, передавайдус мне пивус, — кричал один из студентов.

— Пивус? О Господи, как то можно? Сие есть сангвиникус барабарус.

— Моя вина, моя великая вина! — воскликнул первый, разыгрывая глубокую душевную скорбь. — А как все-таки называется пиво на этой чертовой латыни?

Ему ответило сразу несколько голосов: “алум”, “винум барбарикум”, “питиюс отрадоус”, все это сопровождалось взрывами хохота.

Студенты считали себя людьми весьма остроумными. Один из них, икая, тихонько сполз на пол и отключился. Второй оратор торжественно простер над ним руку и произнес: “Покойся в мире. В лучшей из вечностей…” или что-то в этом роде.

Петерсон постарался как можно дальше отодвинуться от этой компании. Его глаза начали привыкать к сумраку помещения после яркого освещения в колледже Святой Троицы. На одной из стен висело пожелтевшее объявление о том, что часть блюд, указанных в меню, отсутствует — временно, конечно. В центре паба находилась громадная кухонная плита, топившаяся углем. В горшках и кастрюлях, стоявших на плите, что-то подпрыгивало, взрывалось и свистело. Утомленный повар передвигал сковороды с больших конфорок на маленькие и наоборот. Когда он поднимал сковороду с конфорки, пламя освещало его руки и лицо, и он становился похожим на какого-то колдуна. Студенты подбадривали его криками.

Петерсон прошел зону, в которой ели посетители, окутанную голубым табачным дымом. Он уловил кисловатый запах марихуаны, смешанный с ароматами табака, растительного масла и пота. Кто-то окликнул его по имени. Он стал осматриваться, пока не увидел Маркхема в боковом закутке.

— А я уже заказываю. Здесь очень много разных салатов, и тарелки полны каких-то дурацких углеводов. Сейчас трудно найти из еды что-нибудь подходящее.

Петерсон внимательно изучал меню.

— Я думаю, что мог бы заказать язык, хотя он здесь баснословно дорогой. А что-либо мясное заказать просто невозможно.

— Да, это так, — ответил Маркхем и поморщился. — Я просто не представляю, как вы можете заказывать язык, зная, что он принадлежал какому-то животному.

— Лучше заказать яйцо?

— Куда ни кинь, всюду клин, — засмеялся Маркхем. — Я, пожалуй, шикану и закажу сосиски. Это мне по карману.

Официант принес Петерсону эль, а Маркхему — портер “макесон”. Петерсон сделал большой глоток и, поглядев в зал, спросил:

— Здесь что, позволяют курить марихуану? Маркхем принюхался:

— Допинг? Да, конечно. Здесь разрешены законом все не очень сильные эйфорнческие средства.

— Действительно, в течение последних одного-двух лет такое разрешение существует. Но я считал, что в общественных местах, курить не принято.

— Это ведь университетский город. Думаю, что студенты курили наркотики в общественных местах задолго до того, как это легализовали. Во всяком случае, если правительство хочет отвлечь внимание людей от плохих новостей, ему выгодно, чтобы марихуану курили не только дома, — мягко заметил Маркхем.

— Хм-м, — пробормотал Петерсон. Маркхем поднял кружку с портером и взглянул на Петерсон а:

— Что-то вы не очень разговорчивы. Если я правильно угадал, правительство что-то затевает по этому поводу?

— Вернее, этот вопрос поднимался.

— И что же правительство либералов намерено принять по поводу тех лекарств, которые стимулируют деятельность интеллекта?

— Мне почти не приходилось сталкиваться с этими проблемами во время работы в Совете.

— Ходят слухи, что китайцы значительно опередили английское правительство.

— Да? Ну, по этому поводу я знаю, что Совет в прошлом месяце получил от разведки точную информацию.

— Совет собирает сведения о своих странах-участницах?

— Китай только формально является членом Совета. Но, видите ли, эти проблемы в течение ряда последних лет носили чисто технический характер. У Китая столько забот, что не хватает ни сил, ни средств на подобные исследования.

— А я считал, что у них там все благополучно. Петерсон пожал плечами:

— Настолько хорошо, насколько это возможно, когда приходится заботиться о миллиарде душ. Сегодня их меньше беспокоят дела за рубежом. Они спешат разделить поровну пирог, который быстро уменьшается.

— Наконец-то чистый коммунизм.

— Не такой уж и чистый. Одинаковые куски позволяют предотвратить народные волнения из-за неравенства. В Китае возобновили террасное сельское хозяйство, хотя это требует интенсификации ручного труда, чтобы увеличить урожай. Массы приобретают наркотики в бакалейных лавках. Всегда так было. Они прекращают использовать в сельском хозяйстве биологически активные вещества, опасаясь побочных эффектов, как я думаю.

— Таких, как цветение водорослей?

— Именно. — Петерсон поморщился. — Но кто мог это предвидеть?

Неожиданно раздался хриплый крик. Из-за ближайшего столика вскочила женщина, держась за горло. Она пыталась что-то сказать. Другая взволнованно спрашивала ее:

«Элинор, что с тобой? Ты чем-то подавилась?»

Женщина, держась за стул, хватала ртом воздух, ее душил разрывающий легкие кашель. Все головы повернулись в ее сторону. Потом она схватилась за живот. “Я.., это так больно…” Неожиданно ее стошнило прямо на стол. Поток желчи забрызгал тарелки с едой. Сидевшие рядом посетители в панике повскакивали со своих стульев и бросились в стороны. Стаканы полетели на пол, разбиваясь на мелкие осколки. “Помогите!” — закричала женщина. Она задергалась в конвульсиях, прижимая ладони к животу, сделала несколько неверных шагов, поскользнулась и упала на пол.

Петерсона, так же как и Маркхема, настолько потрясло происходящее, что он застыл на месте. Однако, когда женщина упала, он вскочил со стула и рванулся к ней. В толпе послышался неясный гул, но никто не двигался с места. Петерсон склонился над женщиной. Вокруг горла удавкой болтался скрутившийся жгутом шарф. От него пахло рвотой. Петерсон схватил шарф обеими руками и сильно дернул. Ткань треснула, женщина судорожно глотнула воздух. Петерсон стал обмахивать ее, веки у нее вздрогнули, она уставилась на Петерсона: “Это.., это очень больно…"

Петерсон гневно посмотрел вокруг.

— Вызовите доктора, черт бы вас всех побрал!

Машина “скорой помощи” ушла. Персонал “Причуды” стал убирать помещение. Большинство посетителей покинули зал, так как запах стал почти невыносимым. Петерсон, который провожал женщину до машины “скорой помощи”, вернулся обратно, позаботившись о том, чтобы медики прихватили для анализа кусочки пищи.

— Они сказали, отчего?

— По-моему, они не разобрались. Я дал им сосиску, которую она ела. Врач сказал что-то о пищевом отравлении, но я никогда не слышал о таких симптомах отравления.

— Мы все слышали о примесях…

— Может быть. — Петерсон махнул рукой, как бы прекращая разговор. — В наше время все может быть.

Маркхем задумчиво прихлебывал портер. Подошел официант, неся заказанные блюда.

— Язык для вас, сэр, — обратился он к Петерсону, ставя тарелку. — И сосиски.

Тот и другой уставились на принесенную пищу.

— Я думаю… — начал Маркхем медленно.

— Я с вами совершенно согласен, — перебил его Петерсон. — Полагаю, мы обойдемся салатом. Не могли бы вы принести две порции? — Обратился он к официанту.

Тот с сомнением покачал головой.

— Вы ведь заказали это.

— Совершенно верно, но не хотите же вы, чтобы с нами произошло то же самое? Да еще в такой забегаловке…

— Я не знаю.., управляющий говорит…

— Передайте вашему управляющему, чтобы он лучше проверял те продукты, которые вы покупаете, а не то я, черт подери, позабочусь, чтобы вас прикрыли. Вы поняли, о чем я говорю? :

— Господи, нет никаких причин, чтобы…

— Передайте управляющему мои слова и принесите моему другу еще один портер.

Когда официант отошел, явно не желая связываться ни с Петерсоном, ни с управляющим, Маркхем в восхищении пробормотал:

— Великолепно. А как вы догадались, что я бы хотел выпить еще кружку?

— Интуиция, — дружелюбно и слегка утомленно ответил Петерсон.

Они выпили еще и еще раз, а потом Петерсон сказал:

— Видите ли, главным техническим экспертом британской делегации является сэр Мартин. Я, как они говорят, отношусь к неспециалистам. Меня очень интригует, как вам удается обходить этот парадокс с дедушкой? Дэвис довольно доходчиво объяснил про открытие тахионов и то, каким образом они попадают в наше прошлое, но я не пойму, как логически можно это прошлое изменить.

— До открытия тахионов все считали, что общение с прошлым невозможно. Самое невероятное в этом то, что коммуникационную физику времени разработали еще в 40-х годах нашего столетия, причем почти случайно. Два физика, Джон Вилер и Ричард Фейнман, работали над проблемой точного описания светового потока. Они доказали, что, когда вы запускаете, например, радиоволну, фактически генерируются две волны.

— Две?

— Именно. Одну из них мы принимаем нашими радиоприемниками, а другая путешествует во времени в обратном направлении — “опережающая волна”, как ее назвали Вилер и Фейнман.

— Но ведь мы не получаем сообщения раньше, чем оно будет послано.

Маркхем кивнул.

— Да, но опережающая волна все равно имеется, как показывают математические расчеты. С ними не поспоришь. Все уравнения физики симметричны относительно времени. Это одна из загадок современной физики. Получается, что мы ощущаем лишь то, что время проходит, а уравнения физики утверждают, что время может течь в обоих направлениях — вперед и назад.

— Так, значит, уравнения не верны?

— Нет, они верны. С их помощью можно прогнозировать все, что мы можем измерить, но только применяя “отстающую волну”, как ее назвали Вилер и Фейнман. Это как раз та волна, которую вы слышите в вашем радиоприемнике.

— Но наверняка есть способ так преобразовать эти уравнения, чтобы в них оставалась только отстающая часть.

— Нет, это невозможно. Если вы так преобразуете уравнения, то не сможете получить ту же самую отстающую волну. Вам необходимо иметь в уравнении опережающую волну.

— Очень хорошо, но где она проявляется, эта опережающая волна, которая идет в обратном направлении? Почему я не могу принять своим радиоприемником последние известия следующего столетия?

— Вилер и Фейнман показали, что эта волна не приходит сюда.

— Она не может попасть в этот год? Я хотел сказать, в наше реальное время.

— Правильно. Опережающая волна может взаимодействовать со всей Вселенной — она движется назад, в наше прошлое, а потому сталкивается со всей материей, которая когда-либо существовала. Суть в том, что опережающая волна сталкивается с материей раньше, чем сигнал был послан.

— Да, конечно, — согласился Петерсон, но про себя отметил, что сейчас для удобства рассуждения он согласился с понятием “опережающая волна”, которое отверг бы еще несколько минут назад.

— Таким образом, волна сталкивается со всей материей, а электроны в пределах этой волны танцуют в преддверии того, что пошлет радиостанция.

— То есть следствие опережает причину?

— Да. Такое впечатление, будто это противоречит всему накопленному человеческому опыту, не так ли?

— Определенно.

— Однако нужно принимать во внимание вибрацию этих электронов в остальной части Вселенной. В свою очередь и они посылают опережающие и отстающие волны. Это все равно что бросить в пруд два камня. Оба создают волны, но их невозможно сложить по принципу простого арифметического действия.

— А почему они не складываются?

— Волны взаимодействуют друг с другом. Они пересекаются и образуют сеть местных пиков и впадин. И когда пики и впадины от одной волны совпадают с пиками и впадинами другой, они усиливают друг друга. Однако в тех случаях, когда пики от волн, образованных падением первого камня, натыкаются на впадины от другого, они взаимно уничтожаются. А вода остается неподвижной.

— Интересно.

— Вилер и Фейнман показали, что остальная часть Вселенной, когда в нее ударяет опережающая волна, действует так, как действовала бы большая груда камней, брошенных в один и тот же пруд. Опережающая волна, двигаясь во времени в обратном направлении, создает другие волны. Они взаимодействуют друг с другом, и в результате получается нуль. Ничто.

— Понятно. Опережающая волна уничтожает сама себя. Неожиданно стереопроигрыватель “Причуды” взорвался музыкой: “А дьявол, он пустился в пляс с Жанной д'Арк”.

— Сделайте потише! — закричал Петерсон, затем наклонился к Маркхему и сказал:

— Ну хорошо, вы доказали мне, что опережающая волна не работает. Связь во времени невозможна. Маркхем улыбнулся.

— В каждой теории обязательно содержится хотя бы одно скрытое допущение. Все эти прыгающие и трясущиеся электроны во Вселенной, согласно модели Вилера и Фейнмана, не могли посылать в прошлое нужные волны. Это верно для радиоволн. Но на тахионы эта модель не распространяется. Дело в том, что Вилер и Фейнман не знали о существовании тахионов. Об этих частицах до 60-х годов даже не думали. Тахионы не поглощаются, как обычные частицы и электроны при столкновении с материей. Они взаимодействуют с материей не так, как радиоволны.

— Почему?

— Это частицы совсем другого рода. Кто-то назвал воображаемые частицы, теоретически предложенные Фейнбергом и Сударшаном, тахионами еще несколько десятилетий назад, но никто не смог их найти. Слишком невероятными казались их свойства. Например, они обладают воображаемой массой.

— Воображаемой массой?

— Да, но не воспринимайте этот термин серьезно.

— Мне трудно понять это.

— Отнюдь. Просто массу этих частиц нельзя зафиксировать, и, значит, мы не можем заставить тахионы находиться в состоянии покоя, поскольку именно их бесконечно малая масса заставляет перемещаться эти частицы со скоростью большей, чем скорость света. Поэтому существует и обратное положение: раз мы не можем в лабораторных условиях тахионы остановить, значит, мы не можем и измерить их массу покоя. Единственный способ определения массы — положить измеряемое вещество на весы и взвесить. Но если частица движется, то именно этого вы и не можете сделать. Все, что вы можете измерить у тахионов, — это момент движения, то есть силу удара.

— Вы жаловались на качество пищи, сэр? Я управляющий. Петерсон поднял голову и увидел высокого мужчину в сером костюме старомодного фасона. У мужчины была военная выправка, руки он держал за спиной.

— Да. Я отказался от заказа из-за того, что женщина отравилась на наших глазах.

— Я не знаю, что ела эта леди, но ваше поведение, сэр…

— Блюдо, которое она ела, очень смахивало на то, что заказал мой друг, и поэтому он испугался.

Манера, в которой Петерсон обращался с управляющим, заставила последнего отступить. На лбу у него выступила испарина, а взгляд стал менее уверенным:

— Мне непонятно, почему такое же блюдо вызывает у вас…

— А я прекрасно все понимаю.

— Боюсь, что мы вынуждены будем предъявить вам счет.

— Вы читали последние указания министерства внутренних дел насчет импортируемого мяса? Я, кстати, участвовал в разработке этого документа. — Петерсон сделал паузу, чтобы управляющий мог понять, с кем имеет дело, и продолжил:

— Мне кажется, вы получаете довольно много импортного мяса от вашего местного поставщика, правильно?

— Да, но…

— И вам, наверное, известно, что существуют строгие ограничения на срок хранения этого продукта?

— Да, конечно. — Но, посмотрев на Петерсона, управляющий запнулся и продолжил совсем другим тоном:

— Честно говоря, я не успел ознакомиться с этими постановлениями, потому что…

— Думаю, мне придется об этом позаботиться.

— Я не уверен в том, что леди ела именно импортное мясо.

— На вашем месте я бы постарался в этом разобраться. Под не терпящим возражений взглядом Петерсона управляющий сник.

— Хорошо, сэр, забудем об этом недоразумении со счетом.

— Разумеется. — Петерсон кивком показал управляющему, что он свободен, и повернулся к Маркхему. — Мы все-таки не разобрались до конца с парадоксом дедушки. Если тахионы могут нести сообщение в прошлое, то как вам удастся избежать этого? — Петерсон не стал упоминать, что он уже обсуждал проблему с Полом Дэвисом в Королевском колледже, но ничего не понял. Он вообще не был уверен, есть ли смысл в этих идеях.

Вообще-то суть объяснить достаточно сложно, — поморщился Маркхем. — Эту загадку уже пытались разрешить десятилетия назад, но никто не выработал определенной физической теории. В первой статье на эту тему, написанной Вилером и Фейнманом, имелась такая фраза: “Требуется только, чтобы описание не противоречило логически Само себе”. Под этим они подразумевали, что наше понимание течения времени только в одном направлении некорректно. Физические уравнения не разделяют нашего обыденного мнения — они симметричны относительно времени. Единственный эталон, который приложим к эксперименту, — это логическая непротиворечивость.

— Но ведь кажется совершенно нелогичным, что вы останетесь в живых, если убьете собственного дедушку. Я имею в виду его смерть до того, как он произведет на свет Божий вашего отца.

— В этом и состоит проблема. Мы думали, будто имеется переключатель только на два направления: ваш дедушка либо жив, либо мертв.

— Да, это так.

— Я бы сказал, что не совсем. — Маркхем покачал головой. — А если он только ранен и выздоровеет? Выйдет из госпиталя, встретит вашу бабушку? Все зависит от цели, которую вы перед собой поставили.

— Это до меня плохо доходит.

— Давайте вместо убийства вашего дедушки рассмотрим вопрос послания в прошлое. Будем исходить из предположения о том, что приемник — там, в прошлом, — может быть соединен, скажем, с переключателем. Если сигнал приходит из будущего, то на этот случаи переключатель запрограммирован так, чтобы отключить передатчик раньше, чем сигнал будет подан. В этом и заключается парадокс.

— Согласен, — Петерсон наклонился вперед. Он чувствовал себя вовлеченным в дискуссию, несмотря на все свои сомнения. Ему нравилось, как ученые формулируют проблему, мысленно продумывая эксперимент, укрепляя фундамент науки. Социальные же вопросы всегда более запутанны, а их решение приносит меньше удовлетворения. Может быть, поэтому они редко разрешались однозначно.

— Вся трудность в том, что нет переключателя на два положения — “включено” и “отключено” — без всяких промежуточных позиций.

— Знаете, давайте не будем. Что вы скажете о комнатном выключателе, с помощью которого я зажигаю свет?

— Хорошо. Вы переводите этот выключатель из одного положения в другое. При этом в течение какого-то времени он оказывается в промежуточном положении.

— Я могу переключить очень быстро.

— Правильно, но вы не можете довести время переключения до нуля. Кроме того, чтобы перевести выключатель из одного положения в другое, вы должны приложить к нему некоторый импульс. В самом деле, можно подобрать такое усилие, что он застрянет в промежуточном положении, можете попробовать. Иногда такое случается. Выключатель застревает на полпути между двумя конечными позициями.

— Отлично, согласен, — нетерпеливо сказал Петерсон. — Но какое отношение это все имеет к тахионам? Я хотел спросить, что в этом нового?

— Новое в рассуждении об этих процессах — посылки и получении сообщения — в том, что они рассматриваются как единый замкнутый контур. Например, вы посылаете в прошлое: “Отключите передатчик”. Теперь подумайте о переключателе, перемещающемся в положение “отключено”. Это напоминает волну, которая движется из прошлого в будущее. Передатчик переводится из положения “включено” в положение “отключено”. Ну а теперь это — будем называть его “волной информации” — движется из прошлого в будущее. В результате первоначальный сигнал не посылается.

— Правильно. Парадокс.

Маркхем улыбнулся и со значением поднял вверх указательный палец. Он явно наслаждался собственными объяснениями.

— Это еще не все! Давайте подумаем о тех отрезках времени, которые заключены в этот замкнутый контур. Причина и следствие в этом контуре не имеют никакого значения. Они всего лишь события. Теперь, когда выключатель движется в положение “отключено”, волна информации движется в сторону будущего. При этом сигналы от передатчика становятся все слабее и слабее, по мере того как переключатель приближается к положению “отключено”. В результате по мере ослабления импульса передатчика ослабевает и поток тахионов.

— Ага. — До Петерсона наконец дошло. — Значит, приемник, в свою очередь, получает все более слабые сигналы из будущего? А усилие нажима на выключатель ослабевает потому, что сигнал из будущего в прошлое становится все слабее. Поэтому он медленнее движется к положению “отключено”…

— В том-то и дело. Чем ближе переключатель подходит к положению “отключено”, тем медленнее он движется. Информационная волна движется в будущее, а обратно — подобно отражению — движется поток тахионов.

— И чего же мы достигнем?

— Допустим, что переключатель приближается к положению “отключено”, и поток тахионов становится все слабее. Переключатель не может дойти до положения “отключено”, и так же, как в случае с комнатным выключателем, вернется в положение “включено”. Но чем ближе он будет подходить к положению “включено”, тем сильнее будет работать передатчик, находящийся в будущем…

— ..и тем мощнее будет поток тахионов, — закончил за него Петерсон. — И при этом переключатель снова начнет перемещаться от “включено” к “отключено”, то есть застрянет где-то посередине.

Маркхем откинулся назад и допил портер. Его загар, ослабленный хмурой кембриджской зимой, пошел морщинками, когда он улыбнулся своей обычной кривой улыбкой.

— Переключатель будет колебаться относительно середины пролета между двумя крайними положениями.

— Никакого парадокса.

— Как сказать… — Маркхем почти незаметно пожал плечами. — Логических противоречии здесь нет. Но мы все-таки не знаем, что означает это промежуточное положение. Действительно, при этом парадокса не наблюдается. Можно в данном случае убедительно формализовать явление квантово-механическими выкладками, однако что именно выдаст настоящий эксперимент, мы не знаем.

— А почему?

— Эксперименты не проводятся, — покачал головой Маркхем. — У Ренфрю на это нет ни времени, ни денег.

Петерсон сделал вид, что не услышал скрытой критики, а может быть, он ее просто вообразил. Ясно, что работа в этой области прекращена много лет назад. Маркхем просто констатировал факт. Петерсон подумал о том, что ученый более склонен к простому изложению фактов, чем к заявлениям, рассчитанным на определенный эффект. Чтобы сменить тему разговора, Петерсон спросил:

— А то, что переключатель застрянет посередине, не помешает передаче информации в 1963 год?

— Видите ли, наше представление о причине и следствии — просто иллюзия. Маленький эксперимент, который мы с вами обсуждаем, представляет собой случайный замкнутый контур. В нем, то есть в замкнутом контуре, нет ни начала, ни конца. Именно это подразумевали Вилер и Фейнман, когда требовали, чтобы наше описание выглядело логически непротиворечивым. В физике главенствует логика, а не причина и следствие. Попытки упорядочить протекание каких-либо процессов — всего лишь наше восприятие. Очень приятная и привычная нам точка зрения, как я полагаю, но законы физики не считаются с ней. Новая концепция времени, которую мы сейчас принимаем, может рассматриваться как комплекс полностью взаимосвязанных событий, она непротиворечива. Мы считаем, что движемся вместе со временем, но это не так.

— Но ведь мы с вами знаем, что события происходят именно сейчас, а не в прошлом и не в будущем.

— Когда это сейчас? Если мы говорим “сейчас” — это значит в данное мгновение, — то снова все пойдет по кругу. Каждое мгновение может получить название “сейчас”, когда в это мгновение что-то происходит. Сложность в том, как измерять скорость перехода от одного мгновения к другому. Ответ только один — никак. Вы никак не можете измерить промежутки между двумя последующими мгновениями. С какой скоростью проходит время?

— Ну, эта скорость… — Петерсон замолчал и задумался.

— Так как все-таки время движется? Со скоростью одна секунда в секунду! В физике нет сколько-нибудь мыслимой системы отсчета, с помощью которой можно измерять течение времени. Значит, нет и движения времени. Время, существующее в нашей Вселенной, не движется.

— Но тогда… — Петерсон поднял палец, чтобы скрыть свою растерянность, и нахмурился. И сразу же откуда-то появился управляющий, излучая готовность к услугам.

— Слушаю вас, сэр. — Управляющий засуетился, торопясь выполнить заказ лично.

Петерсону нравилось разыгрывать такие маленькие сценки. Подобная реакция окружающих на проявление минимума власти была привычной старой игрой, но все же он при этом в какой-то степени тешил свое тщеславие.

— Но вы все-таки верите, что эксперимент Ренфрю имеет смысл? — спросил Петерсон” повернувшись к Маркхему. — Знаете ли, весь этот разговор о замкнутых контурах и о переключателях, которые не могут замкнуть свои контакты…

— Конечно, это сработает.

Маркхем принял от управляющего кружку темного портера. Управляющий аккуратно поставил эль перед Петерсоном.

— Сэр, я хотел бы принести свои извинения… Петерсон, которому не терпелось услышать ответ Маркхема, нетерпеливо махнул рукой.

— Не стоит, все в порядке, — сказал он быстро. Маркхем с любопытством наблюдал за поспешным отступлением управляющего.

— Очень эффектно. Этому обучают в лучших школах?

— Конечно, — улыбнулся Петерсон. — Сначала лекции, потом практические занятия в самых известных ресторанах. Важно научиться правильно владеть кистью руки.

Маркхем отсалютовал кружкой пива. После недолгой паузы он продолжил:

— Вилер и Фейнман не заметили только одного, а именно: если вы посылаете в прошлое сообщение, которое не связано с отключением передатчика, то при этом не возникает никаких проблем. Например, я хочу сыграть на скачках и решаю послать результаты скачек моему другу так, чтобы он успел поставить на выигравшую лошадь. Находясь в прошлом, мой друг ставит на эту лошадь и получает деньги. Однако это не влияет на исход скачек. Потом мой друг передает мне часть денег. Фактически я могу все организовать так, что получу деньги уже после передачи информации.

— Здесь парадокса нет.

— Правильно. Значит, вы можете изменить прошлое, но только в том случае, если не будете пытаться создать парадокс. Если же вы попытаетесь, то эксперимент зависнет где-то посередине.

— А что из этого получится? — нахмурился Петерсон. — Каким станет мир, если вы будете его изменять?

— Этого никто не знает, — спокойно ответил Маркхем. — Никто никогда не пытался этого делать.

— До сего времени не было тахионовых передатчиков.

— И кроме того, не было причины добраться до прошлого.

— Давайте начистоту. Как Ренфрю собирается действовать, чтобы избежать возникновения парадокса? Если он передаст им большое количество информации, то он и решат проблему, и тогда у него не будет причины посылать туда сообщение.

— Вот в этом-то и весь фокус. Нужно избежать парадокса, или вы застрянете со своим экспериментом, подобно тому, как выключатель может застрять между двумя крайними положениями. Поэтому Ренфрю пошлет им порцию жизненно необходимой информации, достаточную, чтобы начать исследование, но недостаточную для того, чтобы решить проблему полностью.

— Но как это отразится на нашем существовании? Изменится ли наш мир?

Маркхем в задумчивости пожевал нижнюю губу.

— Мы окажемся в несколько ином положении. Состояние океана не будет столь ужасающим.

— Но каково его сегодняшнее состояние? Я имею в виду для нас, находящихся здесь? Нам известно, что с океаном творится неладное.

— Известно? Откуда нам знать, что это не результат того эксперимента, который мы собираемся провести? Иными словами, если бы Ренфрю не существовал и если бы он не готовил эксперимент, может быть, картина мира еще сильнее ухудшилась? Проблема случайных замкнутых контуров состоит в том, что наше понятие о времени не позволяет нам их воспринимать. Но мы можем опять представить себе застрявший в промежуточном положении переключатель.

Петерсон покачал головой, как бы пытаясь лучше усвоить эту информацию.

— Знаете, это трудно осмыслить.

— Да, это похоже на попытку завязать время узлами, — согласился Маркхем. — То, о чем я вам говорил, — это изложение физической сути математических построений. Мы знаем, что тахионы существуют. А вот насколько значимо для нас их существование — неизвестно.

Петерсон оглядел зал “Причуды”, теперь уже полупустой.

— Странно думать обо всем этом как о результате тех действий, которые мы еще не предприняли. Все скручивается, как хороший ковер. — Он замолчал, задумавшись о прошлом, о тех временах, когда захаживал сюда поесть. — А эта угольная плита давно здесь стоит?

— Давно, по всей видимости. Она представляет собой что-то вроде фирменной марки: обогревает помещение зимой и стоит дешевле, чем газ или электричество. К тому же на ней можно готовить в любое время дня, а не только в те часы, когда подают электроэнергию. Да и вообще плита, в которой горит огонь, радует посетителей, пока они ждут своего заказа.

— Да, уголь — традиционное топливо старой Англии, — пробормотал Петерсон скорее самому себе, чем Маркхему. — Хотя, конечно, он занимает много места.

— Когда вы здесь учились в университете?

— В 70-х годах. Я редко приезжал сюда с тех пор.

— Многое тут изменилось?

Петерсон улыбнулся своим воспоминаниям.

— Я бы сказал, что мои комнаты остались почти такими же. Тот же живописный вид на реку. А вот одежда от сырости стала покрываться плесенью… — Он покачал головой, как бы отгоняя воспоминания. — Я скоро возвращаюсь в Лондон.

Они протиснулись сквозь толпу студентов и вышли на улицу. После полутьмы паба летнее солнце ослепило их. Они немного постояли на узком тротуаре, привыкая к яркому свету. Пешеходы обходили их по мостовой, а велосипедисты, звоня изо всех сил, объезжали пешеходов. Собеседники повернули налево и пошли в сторону Кингз-Парейд. На углу, напротив церкви, они остановились, чтобы взглянуть на витрину книжного магазина “Боуз энд Боуз”.

— Вы не против, если я загляну на минутку? — спросил Петерсон. — Мне нужно кое-что посмотреть.

— Я тоже зайду. Люблю книжные магазины. “Боуз энд Боуз” был так же заполнен посетителями, как и “Причуда”, но здесь говорили тихо. Петерсон и Маркхем осторожно пробирались между группками студентов в черных мантиях и пирамидами выставленных книг. Петерсон показал на одну из незаметных стоек в глубине магазина.

— Вы это видели? — спросил он у Маркхема, беря книгу.

— Холдрен? Нет, я ее еще не читал, хотя и знаком с автором. Она хорошо написана? — Маркхем взглянул на название, тисненное красными буквами на черном фоне обложки: “География бедствия: геополитика вымирания людей”, Джон Холдрен. В нижнем правом углу размещалась маленькая средневековая гравюра, на которой улыбался скелет с косой. Маркхем принялся перелистывать книгу, потом задержался на одной из страниц и начал читать.

— Взгляните на это, — сказал он, протягивая книгу Петерсону. Петерсон пробежал глазами таблицу и кивнул.

1984-1996 Ява 8.750.000

1986 Малайя 2.300.000

1987 Филиппины 1.600.000

1987 по данным Конго 3.700.000

1989 Индия 68.000.000

1990 Колумбия, Эквадор, Гондурас 1.600.000

1991 Доминиканская Республика 750.000

1991 Египет, Пакистан 3.800.000

1993 Юго-Восточная Азия в целом 113.500.000

Маркхем даже слегка присвистнул от удивления:

— Эти цифры правильные?

— Увы. В лучшем случае они приуменьшены. Петерсон прошел в глубь магазина. Там, примостившись на высоком стуле, молоденькая девушка вводила данные в машину автоматических расчетов. Свисавшие со лба (белокурые волосы скрывали ее лицо. Петерсон исподтишка наблюдал за ней, перелистывая книги. Великолепные ножки. Одета по последней моде под пейзанку, хотя этот стиль ему не нравился; на шее искусно повязан голубой шарф “Либерти”. На вид лет девятнадцать, худощава и, надо полагать, останется такой еще долгое время. Как будто почувствовав его взгляд, девушка подняла голову и посмотрела на него в упор. Он продолжал рассматривать ее. Да, лет девятнадцать, очень хорошенькая и знающая себе цену. Она соскользнула со стула и, прижимая к груди какие-то бумаги, как бы защищаясь, спросила:

— Чем могу быть полезна?

— Еще не знаю, — ответил он со слабой улыбкой, — сможете ли. Я обращусь, если потребуется помощь.

Она восприняла это как увертюру к флирту, отвернулась и бросила через плечо хрипловатым голосом:

— Тогда дайте мне знать.

Петерсон решил, что этот метод действует на местных парней безотказно. Девушка посмотрела на него долгим взглядом из-под длинных ресниц, улыбнулась и гордо пронесла свою великолепную фигуру через магазин. Петер-сон наслаждался. Сначала он подумал, что в ее кокетстве есть что-то серьезное, но потом решил, что она слишком хороша для него. Однако от ее улыбки у Петерсона мгновенно поднялось настроение, он сразу нашел нужную книгу и пошел искать Маркхема.

Продавщица стояла спиной к нему, разговаривая с подругами. Девушки смеялись и ели Петерсона глазами. Наверняка они сказали ей, что он за ними наблюдает. Она действительно была очень хорошенькой. Неожиданно он принял решение. Маркхем перелистывал сборник научной фантастики.

— У меня тут несколько поручений, — сказал Петер-сон. — Не могли бы вы пойти и сказать Ренфрю, что я приду через полчаса?

— Конечно, — ответил Маркхем.

Петерсон проследил, как Грэг молодцеватой походкой вышел из магазина и исчез за поворотом аллеи под названием “Школьная”, затем снова посмотрел на девушку. Она уже занялась обслуживанием какого-то студента. Он наблюдал за ее отработанными приемчиками: чтобы выписать чек, наклониться вперед чуть больше, чем нужно, — так, чтобы студент мог заглянуть в вырез блузки, затем выпрямиться с совершенно безразличным лицом. Студент взял обернутую в белую бумагу книгу и с растерянным видом вышел из магазина. Петерсон перехватил взгляд девушки и поднял руку. Она заперла кассовый аппарат и подошла к нему.

— Ну, — спросила она, — вы решились?

— Думаю, да. Я беру эту книгу. И, может быть, вы поможете мне кое в чем еще? Вы живете в Кембридже, не так ли?

— Да. А вы?

— Я из Лондона. Работаю во Всемирном Совете.

Ему сразу же стало стыдно за себя. Сказать ей так — все равно что палить из пушки по воробьям. В этом нет ничего поэтического. Сейчас все ее внимание сосредоточилось на нем, и он мог использовать ситуацию.

— Не могли бы вы порекомендовать мне здесь какой-нибудь приличный ресторан?

— С удовольствием. Здесь есть “Голубой медведь”, а также ресторан с французской кухней в Гранчестере — “Маркиз”. Считается, что там неплохо кормят. А еще есть новый итальянский ресторан “Иль Павоне”.

— Вам приходилось обедать в каком-либо из них?

— Да нет… — Она слегка покраснела. Петерсон понял, что ей неловко в этом признаваться. Он хорошо знал, что девушка назвала три самых дорогих ресторана. Тот, который ему больше всего нравился, она не упомянула. Он был не столь роскошный, но цены там вполне приемлемые и кормили хорошо.

— Какой бы вы предпочли, если бы пришлось выбирать?

— “Маркиз”. Там очень красиво.

— В следующий раз, когда я приеду из Лондона и вы окажетесь свободны, я буду счастлив, если вы согласитесь отобедать со мной в этом ресторане. — Он улыбнулся. — Знаете, очень скучно ездить одному и обедать в одиночестве.

— Правда? — она даже задохнулась от волнения. — О, я хотела сказать… — Она отчаянно старалась скрыть свою радость от одержанной победы. — Да, я с большим удовольствием…

— Великолепно. Если бы вы сообщили мне номер своего телефона…

Она заколебалась, и Петерсон решил, что у нее нет телефона.

— Но если вам почему-либо неудобно, я мог бы просто подойти к магазину пораньше.

— Это лучше всего, — сказала она, ухватившись за спасительную возможность выйти из неловкого положения.

— Я с нетерпением буду ждать встречи. Он расплатился за книгу и, покинув “Боуз энд боуз”, повернул в сторону Рыночной площади. Сквозь торцовые окна магазина Петерсон увидел, что она советуется с подругами. “Да, это оказалось не так трудно, — подумал он. — Господи, я даже не спросил, как ее зовут!"

Петерсон пересек площадь и двинулся по Питти Кьюре с вечно спешащими и озабоченными покупателями, идущими сюда с противоположной стороны, от церкви. Через открытые ворота церкви виднелась зеленая лужайка, разбитая на аккуратные квадраты, а за ней — бордюр из цветов возле серой стены, ограждающей дом настоятеля. В воротах сидел, читая газету, привратник. Группа студентов изучала какой-то бюллетень на доске объявлений. Петерсон продолжил свой путь. Он повернул на аллею Хобсона и наконец нашел то, что искал, — “Фостер и Джагг. Торговля углем”.

Глава 10

Джон Ренфрю потратил целое субботнее утро, чтобы навесить новые полки вдоль длинной кухонной стены. Марджори несколько месяцев добивалась от него этого. Сначала она просто шутила, но в конце концов Ренфрю понял, что она не отстанет, и решил все-таки заняться делом. Рынки работали только несколько дней в неделю — чтобы избежать колебаний в снабжении, как об этом говорилось в вечерних новостях, — а при регулярных отключениях электроэнергии хранение продуктов в холодильнике оказывалось невозможным. Марджори решила переключиться на консервирование овощей и фруктов. Она накопила множество банок с герметичными крышками, и теперь они стояли в картонных коробках в ожидании полок.

Ренфрю подбирал инструменты с такой же заботой и тщательностью, с какой обращался с оборудованием и приборами в лаборатории.

Их дом был старый, он слегка накренился как бы под порывами невидимого ветра. Ренфрю обнаружил, что его отвес, прикрепленный к деревянной панели, на уровне изрядно истертого пола отклоняется от стены на целых три дюйма. Пол оседал даже при легкой нагрузке, как старый матрас. Ренфрю отступил от стены, прищурился и увидел, что дом покосился. “Ну вот, — подумал он, — вкладываешь в дом деньги, а он постепенно превращается в лабиринт из косяков, балок и карнизов; да с течением времени еще и накреняется: слегка оседает в одном углу, смещается по диагонали в другом”. Он неожиданно вспомнил себя маленьким, сидящим на каменном полу и наблюдающим за отцом, который смотрел на оштукатуренный потолок, будто прикидывал, обрушится на них крыша или нет.

Пока Ренфрю соображал, как лучше приступить к делу, его дети, словно бильярдные шары, катались по всему дому. Их ноги стучали по планкам, которыми крепились к полу тоненькие коврики. Они отскакивали от передней двери, играя в салочки. Ренфрю понял, что для них теперь он выглядел так же, как когда-то его отец для него: сосредоточенный взгляд, застывшее, напряженное выражение лица.

Он разложил инструмент и приступил к работе. Куча пиломатериалов постепенно уменьшалась, по мере того как он выпиливал заготовки. Чтобы прикрепить тонкие планки к потолку, ему приходилось одноручной пилой делать косые разрезы. Появился Джонни, который устал от игр со старшей сестрой. Ренфрю тут же приобщил его к делу, заставив подавать нужный инструмент. Они услышали, как тонкий голос по радио объявил, что Аргентина присоединилась к ядерному клубу.

— А что такое ядерный клуб? — спросил Джонни. Его глаза, и без того большие, казалось, от любопытства сделались еще больше.

— Это люди, которые могут бросать атомные бомбы. Джонни потрогал руками напильник, удивляясь тонким линиям, которые оставались при этом у него на пальцах.

— А я могу к ним присоединиться? Ренфрю остановился и, облизнув губы, посмотрел в абсолютно голубое небо.

— Только дураки присоединяются к этой компании, — сказал он и снова принялся за работу.

По радио сообщили о том, что Бразилия отказалась примкнуть к соглашению о предпочтениях в торговле, которое способствовало бы образованию Великой Американской Зоны вместе с США. Поступили сведения, что помощь Соединенных Штатов в борьбе с цветением океана связана с проблемой удешевления импорта.

— С цветением, папа? Разве океан может распускаться, как цветок?

— Это совершенно другой вид цветения, — проворчал Ренфрю. Он подхватил несколько досок и понес в дом.

Когда из сада вернулась Марджори, чтобы посмотреть, как продвигается работа, он уже ошкуривал края досок. Слава Богу, она забрала транзистор с собой в сад.

— А почему такие скосы у основания? — поинтересовалась она вместо приветствия.

Марджори поставила приемник на кухонный стол. Казалось, что в эти дни она ни на минуту не расставалась с ним. Ренфрю подумал, что, наверное, ей почему-то не хочется оставаться наедине с тишиной хотя бы на миг.

— Полки будут прямые, это стены у нас скошены.

— Они выглядят как-то странно. Ты уверен…

— Давай посмотрим. — Он передал жене плотницкий уровень.

Марджори осторожно поставила его на грубо обработанную полку. Пузырек перекатился в жидкости и встал точно между двумя метками.

— Видишь? Уровень что надо.

— Ну, допустим, — неуверенно согласилась Марджори.

— Не беспокойся. Твои горшки не опрокинутся. Ренфрю поставил на полку несколько банок. Этим ритуалом он закончил работу. Ящикообразный каркас стоял твердо — сосновые доски плотно прилегали к дубовым панелям. Джонни осторожно потрогал рукой деревянную конструкцию, как будто удивляясь, смогут ли его руки когда-нибудь сделать что-либо подобное.

— Думаю, теперь я могу ненадолго отправиться в лабораторию, — сказал Ренфрю, собирая инструменты.

— Не горячись, у тебя здесь еще есть дела. Надо взять Джонни на охоту за ртутью.

— О черт, совсем забыл. Я думал…

— Заняться после обеда кое-какой починкой, — продолжила за него с мягким упреком Марджори. — Боюсь, не получится.

— Слушай, я хочу зайти туда по дороге, захватить некоторые записи по работам Маркхема.

— Лучше сделать это, когда пойдешь с Джонни. А ты не можешь хотя бы на время уик-энда оставить лабораторные дела? Я думала, вы все сделали вчера.

— Мы вместе с Петерсоном составляли текст послания. В основном это касалось состояния океана. Мы используем слишком много продуктов брожения сахара для топлива.

— А что в этом плохого? Алкоголь сгорает чище, чем керосин, которым они торгуют сейчас.

— Это действительно так, — согласился Ренфрю, отмывая руки в рукомойнике. — Настоящая катастрофа то, что Бразилия вырубает слишком много джунглей на своей территории, освобождая место для сахарного тростника. В результате уменьшается количество растений, которые могут поглощать двуокись углерода из воздуха. Если немного проанализировать, становится ясным, почему меняется климат планеты, как появляется парниковый эффект, идут проливные дожди и тому подобное.

— Это Совет пришел к такому выводу?

— Нет, исследовательские группы всего мира. Политика Совета направлена на ликвидацию проблемы. Мандат ООН, экстраординарные функции и прочее.

— Ваш мистер Петерсон, должно быть, очень влиятельный человек.

Ренфрю пожал плечами.

— Он говорит, что нам сильно повезло, что Великобритания имеет огромный вес в Совете. Одна из причин, по которой к нам прислушиваются, — наши исследовательские коллективы, работающие над очень актуальными проблемами. Только благодаря этому к нам не относятся, как к Нигерии, Вьетнамскому Союзу и прочей мелюзге.

— А то, чем занимаешься ты, — заметная проблема?

— Совершенно ясно, — Ренфрю усмехнулся, — что не Петерсон направляет часть помощи мне, но, клянусь, он это делает по собственной прихоти.

— Очень мило с его стороны.

— Мило? — Ренфрю вытер руки и задумался. — Он заинтересовался основательно, это я могу сказать точно, хотя и не стал бы причислять его к интеллектуалам. А вообще-то это справедливый обмен — он развлекается, а я получаю банкноты.

— Но он, очевидно, верит в твой успех.

— Да? Может быть. Только сам я не очень уверен в успехе.

Марджори казалась шокированной.

— Тогда почему же ты это делаешь?

— Это большая физика. Не знаю, смогу ли я изменить прошлое. И никто не знает. В физике на этот счет наблюдается полный хаос. Если бы сейчас практически полностью не сворачивали исследовательские работы, то над этой проблемой бились бы легионы ученых. А мне выпал шанс провести конкретный эксперимент. Вот в этом-то все дело. Наука, милая.

Марджори поморщилась при этих словах, но промолчала и принялась расставлять банки по полкам. Каждая банка оказалась закрытой резиновой крышкой с металлическими зажимами, внутри плавали в собственном соку кусочки овощей. Ренфрю казалось, что выглядит это не очень аппетитно.

Марджори вдруг прекратила свое занятие и повернулась к мужу. Лицо ее стало озабоченным, брови нахмурились.

— Так ты его обманываешь, что ли? — спросила она.

— Ни в коем случае, дорогая. Я, как бы это точнее выразиться, стараюсь оправдать его ожидания.

— Значит, он все же надеется.

— Слушай, Петерсон заинтересовался проблемой. Ломать голову, почему он заинтересовался, я не собираюсь. Господи, ты, кажется, намерена в следующий раз усадить его на наш диван и расспрашивать о детстве!

— Я в жизни не видела этого человека, — ответила Марджори сухо.

— Ну вот, значит, для этого разговора вообще не было причины.

— Да ведь на самом деле речь идет о тебе.

— Подожди. Мардж, старушка, ты не понимаешь, что по существу никто в этом эксперименте не разбирается. Пока ты не можешь обвинять меня в том, что я поступаю опрометчиво. И Петерсон, как мне кажется, заинтересован в этой работе так же, как я, судя по борьбе с помехами. Впрочем, я могу ошибаться.

— Вам кто-то мешает?

— Не кто-то, а что-то. Очень много внешних шумов. Правда, я их отфильтровываю. И собирался заняться этим после обеда.

Но Марджори непреклонно заявила:

— Охота за ртутью. — Она включила радио, откуда немедленно понеслось: “Вы должны зарабатывать деньги вместе со своей любимой. Таков новый план распределения обязанностей! Именно так супружеская пара, которая берет одну работу на двоих, может помочь решить…"

Со словами: “Сделай одолжение, покинь помещение” Ренфрю выключил приемник.

Ренфрю и Джонни на велосипедах направлялись в Кавендишский лабораторный комплекс. Проезжая мимо строений, занятых скваттерами, Ренфрю поморщился. Он пытался найти ту пару, которая так напугала Марджори, и обращался к некоторым из них. Они мрачно посматривали на него и ограничивались грубым “отстаньте”. Констебль тоже ничем не помог.

Когда они доехали до покосившегося сарая, Ренфрю уловил кисловатый запах горящего угля. Кто-то жег запрещенный к употреблению низкосортный уголь, но типичного голубоватого облачка, по которому констебль мог бы установить нарушителя, снаружи не появлялось. Это стало привычным. Люди тратили большие деньги на устройство, которое подавляло видимую эмиссию сгоревших веществ, однако быстро компенсировали свои затраты, пользуясь дешевым углем. Ренфрю доводилось слышать от очень респектабельных людей, что они поступали именно так, как дети, которые безнаказанно шалят, несмотря на запрет родителей. Эти же люди складывали в лесу в большие кучи пустые бутылки и банки, вместо того чтобы сдавать их в утиль. Он подумал, что, пожалуй, только немногочисленный теперь средний класс еще законопослушен.

Пока Ренфрю подбирал нужные записи, Джонни бродил по слабо освещенным коридорам лабораторного, корпуса. Джонни уговорил отца заехать на несколько минут в Астрономический институт. Раньше мальчик часто там играл, а теперь, когда институт закрыли, появлялся в нем редко. Институт находился неподалеку, за Мэдингли-роуд. На Мэдингли до сих пор оставались рытвины в тех местах, где прошли танки, вызванные на подавление бунта 1996 года. Они проехали мимо низкого административного здания института с огромными окнами, модными в ту пору, когда нефть лилась рекой, и подъехали к главному корпусу из желто-коричневого песчаника, построенному еще в девятнадцатом веке. Здание венчал ставший вроде антикварной редкости астрономический купол, где размещались библиотека, кабинеты и ниши со звездными картами. По дороге они проехали еще один купол, в котором находился 36-дюймовый телескоп; окна мастерских зияли отверстиями от камней, брошенных паршивцами. Велосипед запрыгал по гравию подъездной дорожки. Яркие оконные переплеты резко контрастировали с темнотой помещений. Ренфрю уже начал разворачиваться, чтобы снова выехать на Мэдингли, когда большая парадная дверь резко отворилась. На пороге показался низенький человек в старомодном костюме с жилетом, с тщательно завязанным форменным галстуком. На вид ему было около шестидесяти, он рассматривал велосипедистов сквозь бифокальные очки.

— А я-то думал, что это констебль, — сказал он пронзительным голосом, в котором сквозило удивление. Ренфрю промолчал.

— Мистер Фрост, — закричал Джонни, — вы меня помните?

Фрост сначала нахмурился, потом лицо его просветлело.

— Джонни, ну конечно! Я не видел тебя целую вечность. Раньше ты приходил на наши вечера наблюдателей так же регулярно, как появляются звезды на небе.

— Да, до тех пор, пока вы не прекратили их, — с обидой сказал мальчик.

— Институт закрыт, — извиняющимся тоном ответил Фрост, наклоняясь к Джонни. — У института нет денег.

— А вы-то все еще здесь.

— Это так, но у нас отключили электричество. Не можем же мы приглашать людей, чтобы они спотыкались и падали в темноте.

— Я Джон Ренфрю, — вмешался в разговор Ренфрю. — Отец этого мальчика.

— А я думал, что вы констебль. Я звонил в полицию сегодня утром, — пожаловался Фрост, показывая на ближайшее разбитое окно. — Они просто вломились через него.

— Забрали что-нибудь?

— Да. Я собирался переложить все, когда мы установили металлическую сетку во внутреннем коридоре. Я давно говорил, что окна библиотеки словно созданы для воров, но кто послушает меня, простого куратора.

Они унесли телескоп? — спросил Джонни. Нет, для них он ничего не стоит. Они украли книги. Какие книги? — удивился Ренфрю. Он считал, что академические справочники вряд ли имеют какую-либо ценность по теперешним временам.

— Только те, которые представляют несомненный интерес для коллекционеров, конечно, — сказал Фрост, и в его голосе появились гордые нотки. — Старое издание Кеплера, второе издание Коперника, оригинал астрометрического атласа семнадцатого века, в общем, неплохо поживились. Это, по всей видимости, работа специалистов. Они не брали более новые книги и смогли отличить третье издание от пятого, не снимая обложек. Это совсем не просто сделать, если вы очень спешите и пользуетесь только карманным фонариком.

На Ренфрю это произвело большое впечатление.

— А почему они спешили?

— Потому что знали, что я вернусь. Я ухожу на закате прогуляться до военного кладбища и обратно.

— Вы здесь живете?

— Когда институт закрыли, мне было просто некуда податься. — Фрост вдруг как-то подтянулся. — Здесь нас несколько человек. В основном это старые астрономы, уволенные из своих колледжей. Они живут в другом здании — там зимой теплее. В этих кирпичах держится холод. В былые времена колледжи заботились о своих старых сотрудниках. Когда Бойль основал институт, мы имели все. А теперь все обратилось в прах. Но дело не в прошлом. Виноват теперешний кризис.

— Смотрите, никак констебль едет. — Ренфрю показал на фигуру велосипедиста вдали. Он решил избежать потока жалоб. Такие разговоры он слышал в течение последних нескольких лет, и теперь они не вызывали у него ничего, кроме скуки. Приезд констебля, который устал от езды и тяжело дышал, побудил Фроста достать один из томов, что воры не успели унести, — последнее издание Кеплера. Пока библиотекарь требовал объявить общую тревогу и поймать воров на дорогах, Ренфрю с интересом рассматривал книгу. Сухие и хрупкие страницы потрескивали, когда он их переворачивал. Ренфрю так долго пользовался книгами на основе современной полиграфии, что совершенно забыл, как типографская строка может выдавиться на обороте страницы, словно пресс самой истории стоял за каждым словом. Широкие поля, точные, великолепно исполненные рисунки, тяжесть тома в его руках — все это говорило о том времени, когда создание книг являлось вехой в марше, устремленном в будущее.

Толпа родителей стояла с видом отдыхающих, смеясь и болтая между собой. Несколько человек играли в футбол, гоняя мяч по булыжной мостовой. Это было веселое мероприятие — “охота за ртутью”, — с помощью которого собирали деньги для нищенствующего муниципалитета Кембриджа. Какой-то чиновник узнал, что такие поиски ведутся в больших американских городах, и недавно в Лондоне тоже приступили к ним.

Они спустились в канализационный колодец. Яркие лучи электрических фонарей рассекали мрак. Выложенные камнем каналы, проходившие под научно-исследовательскими лабораториями и промышленными предприятиями, были достаточно просторны, чтобы человек мог встать в полный рост. Ренфрю потуже натянул кислородную маску, улыбаясь Джонни сквозь ее прозрачную часть. Весенние дожди хорошо промыли каналы, запаха почти не чувствовалось. Их компаньоны-охотники, возбужденные и улыбающиеся, проходили мимо и скрывались в темноте.

В последнее время ртуть стала очень редким и дорогим металлом — несколько тысяч новых фунтов за килограмм. В забавные времена середины прошлого столетия ртуть промышленного качества спускали в канализацию. В то время считалось, что дешевле избавиться от загрязненной ртути и купить чистую, чем очищать ее. Тяжелейший металл опускался на самое дно канализации и скапливался там. Даже килограмм найденной ртути оправдывал ее поиск.

Они перешли в узкие трубы, оторвавшись от общей компании. Вода, скопившаяся в лужицах, поблескивала в лучах фонарей.

— Эй, папа, иди сюда! — крикнул Джонни. Акустика оказалась такой, что от каждого слова гудела труба. Ренфрю повернулся и неожиданно поскользнулся в луже. Джонни наклонился над ним. Луч фонаря высветил тусклое пятно ртути. Нога Ренфрю попала в трещину, образовавшуюся из-за плохой стыковки двух труб. Под покрытой пленкой водой ртуть переливалась как живая. Она слегка поблескивала отраженным светом, тонкий слой напоминал извивающуюся змею стоимостью в сотню гиней.

— Нашли клад! — закричал Джонни.

Они отсосали металл в толстостенные бутылки. Ренфрю от души смеялся, настроение стало превосходным. Они двинулись дальше, открывая в лабиринтах пещеры и темные укромные места, освещая желтыми лучами фонарей стены труб. Джонни нашел высокую нишу, выдолбленную в стене, в которой кто-то разложил покрывшийся плесенью матрас.

— Наверное, прибежище какого-то бродяги, — пробормотал Ренфрю. Они нашли огарки свечей и пожелтевшие книги в бумажной обложке.

— Эй, папа! Книжка 1968 года, — сказал Джонни. Книжка показалась Ренфрю порнографической. Он бросил ее обложкой вниз на матрас.

— Пора выбираться наверх, — сказал он. При помощи выданной им карты они нашли железную лестницу и вылезли на поверхность, моргая и щурясь от яркого послеполуденного солнца. Джонни встал в очередь, чтобы сдать свою бутылку с серебристым веществом организатору “охоты”. Как отметил про себя Ренфрю, теперь, в соответствии с современной теорией, различным социальным группам оказывали помощь в их развитии, а не пытались их куда-то вести. Ренфрю наблюдал, как Джонни разговаривал и шаркал ногами, пытаясь познакомиться с двумя мальчиками, стоявшими неподалеку от них. Благодаря влиянию родителей он по развитию опережал свой возраст. Теперь стало делом чести не пасовать перед другими ребятами и быть универсалом: подбрасывать мяч не как-нибудь, а только определенным и принятым образом; проявлять безразличие к девочкам; примирять между собой обидчиков и обижаемых; прикидываться при случае, что смутно разбираешься в сексе и в роли этих самых половых органов. Скоро ему придется пройти через все это, превращаясь в мужчину, и постараться избежать тех ловушек, которые общество расставляет на твоем пути. А может быть, этот цинизм уже устарел и волна сексуальной свободы, которая окатила предыдущие поколения, решила проблему? Но Ренфрю подозревал, что это далеко не так. И, что еще хуже, он не мог придумать ничего, что могло бы подвести вплотную к этому вопросу. Наверное, лучше всего довериться инстинкту и интуиции парня. Так что же он мог посоветовать Джонни? “Запомни, сынок, один совет — никогда не пользуйся советами”. Он тут же представил ответ Джонни: “Но это же глупо, папа. Если я воспользуюсь твоим советом, то, значит, поступлю прямо противоположно”. Ренфрю улыбнулся. Парадоксы расползлись повсюду.

Компания школьников с большим энтузиазмом объявила, что собрано несколько килограммов ртути. Дети кричали “ура” и веселились. Стоявший поблизости мужчина пробормотал: “Снова переживаем вчерашний день”, на что Ренфрю сухо заметил: “Вы абсолютно правы”. Его не покидала мысль, что они только спасают богатство, накопленное прошлым, но не создают ничего нового. “Мы делаем то же, что и вся страна”, — подумал он.

Когда они ехали в сторону дома, Джонни захотел зайти в “Блюбелл кантри клаб” — премилое название, которое дали построенному в восемнадцатом веке каменному коттеджу, расположенному на берегу реки Кэм. Здесь мисс Белл содержала приют для кошек, хозяева которых уезжали из города. Когда-то Марджори подобрала очень сердитого кота, а Ренфрю в конце концов пристроил его на постоянное жительство в это заведение, так как просто не мог бросить паршивца в Кэм. Помещения, где мисс Белл содержала кошек, пропахли кошачьей мочой и сыростью, которая напоминала о туберкулезе. В ответ на просьбу сына Ренфрю бросил: “Нет времени”, и они поехали дальше, мимо кошачьей цитадели. После этого Джонни немного сбавил скорость, и его лицо погрустнело. Ренфрю сразу же пожалел о своей излишней резкости. Он вдруг понял, что такие ситуации возникали в последнее время довольно часто. Возможно, постоянные отлучки из дома, связанные с работой в лаборатории, сделали его более чувствительным к тому, что начала теряться его духовная близость с Марджори и детьми. А может быть, в жизни наступает такой момент, когда вдруг замечаешь в себе сходство со своими родителями и понимаешь, что ты не столь оригинален и все равно остаешься сыном своих родителей.

Ренфрю заметил желтое облако, неподвижно висевшее над горизонтом, и вспомнил, как он и Джонни летом после обеда наблюдали работу небесных скульпторов над Лондоном.

— Взгляни туда! — крикнул он, показывая на это необычное облако.

Джонни послушно посмотрел.

— Ангелы собираются писать, как говорил мой старик, — пояснил Ренфрю.

Оживившись при этом семейном воспоминании, оба улыбнулись.

Они остановились около пекарни-булочной на Кингз-Парейд. Джонни сразу превратился в голодного английского школьника, который мужественно переносит голод и лишения. Ренфрю разрешил купить две булочки, не более. У соседнего дома киоскер повесил объявление, что Литературное приложение к газете “Тайме” приказало долго жить. Эта информация интересовала Ренфрю чуть меньше, чем сбор бананов на Борнео. В газетных заголовках не сообщалось, вызвано ли это финансовыми трудностями. Ренфрю казалось, что причина крылась в отсутствии хороших книг.

Джонни изо всех сил заколотил в дверь дома, чем вызвал недовольный окрик сестры. Ренфрю последовал за Джонни. Он чувствовал себя уставшим и подавленным и, усевшись в гостиной, старался ни о чем не думать, но это ему не удалось. В комнате не оставалось даже крошечного пятачка, на котором не чувствовалось бы стремления Марджори к уюту: старинное стеклянное пресс-папье; тускло поблескивающий подсвечник; украшенный оборочками абажур с налепленными на него цветочными узорами; репродукция Гангина; причудливо разрисованная фарфоровая свинка на камине; выполненная карандашом за счет притирания бумаги к оригиналу копия, изображающая леди из средневековья; фарфоровая пепельница бежевого цвета с нарисованным котом, обрамленная четверостишием… Когда все это улеглось у него в голове, к нему пробился тоненький шпионский голосок радиоприемника Марджори. Он комментировал события в Никарагуа. Американцы снова пытались получить от правителей соседних стран согласие на строительство канала, прокладываемого на уровне океана. Такой канал легко станет конкурентом Панамского, который по полгода забит проходящими судами. Ренфрю вспомнил интервью Би-би-си как раз по этому же вопросу, где какой-то тип из Аргентины напирал на посла США с вопросом, почему американцы называются американцами, а те, которые живут южнее США, не называются. По логике этого типа может получиться так, что если уж американцы севера присвоили себе звание американцев, то таким же образом они присвоят и новый канал. Посол США, не привыкший общаться с телеаудиторией, пытался объяснить, что ни одна из южноамериканских наций не включила слово “Америка” в свое название, а потому не может претендовать на это. Вроде бы тривиальное объяснение вызвало взрыв эмоций аргентинцев, и когда на студию обрушилась лавина телефонных звонков, посол оказался в очень незавидном положении. Он не улыбался и не гримасничал в камеру, не стучал кулаком по столу. Каким образом он собирался обуздать эту аудиторию?

Ренфрю вышел на кухню и увидел Марджори, которая в третий раз переставляла банки с домашними заготовками.

— Знаешь, кажется, полки висят криво, — сказала она раздраженно.

Ренфрю сел за стол и налил себе чашку кофе, который, как он и думал, по вкусу напоминал паленую собачью шерсть. Последнее время это случается часто.

— Я уверен, что все правильно, — возразил он. Однако, наблюдая, как она суетится, расставляя на полках цилиндры бледно-желтого цвета, он подумал: может быть, правда, они смещены относительно горизонтали? Он устанавливал их строго по радиальной линии, направленной точно к центру планеты — решение геометрически безупречное, абсолютно рациональное. Но вот дом их покоробился и осел за то время, которое простоял на земле. Наука просто сошла на нет в теперешние времена. Истинной точкой отсчета, галилесвским инвариантом стала кухня. Глядя, как жена поворачивает и меняет местами банки, добиваясь истинно прусского порядка, он пришел к выводу, что именно полки стоят косо, а стены — прямо.

Глава 11

Петерсон проснулся и посмотрел в иллюминатор. Пилот сделал еще один вираж, чтобы подойти к Сан-Диего со стороны океана. С этой высоты хорошо просматривалась вся береговая линия севернее Лос-Анджелеса. Город, как всегда, был слегка окутан дымкой, но день был ясный. Солнечными бликами посверкивали окна высотных зданий, в которых размещались офисы. Петерсон рассеянно смотрел на простиравшийся под крылом самолета океан. Крошечные волны незаметно набегали на берег. Когда самолет опустился ниже, на синем фоне стала видна белая пенистая оторочка волн. Все это резко контрастировало с тем, что он видел вчера, пересекая Атлантику.

Рейс был коммерческий. С той высоты, на которой шел лайнер, до боли отчетливо виднелось страшное цветение диатомовых водорослей. Зона цветения охватывала сотни Километров. Пожалуй, слово “цветение” наиболее подходило для этого явления. Водоросли выглядели гигантским цветком — красная камелия, распустившаяся вдоль берегов Бразилии. Его соседей-пассажиров страшно взволновало это зрелище. Они перебегали от иллюминатора к иллюминатору, стараясь получше рассмотреть водоросли, и забрасывали друг друга вопросами. “Интересно, — отметил он про себя, — что красный цвет, цвет крови, ассоциируется у людей с опасностью. Жутко смотреть на застывший раненый океан, обрамленный розовым приливом”.

Увиденное напомнило ему картины сюрреалистов. Не хватало только пурпурных ягуаров и желтых деревьев — и шедевр в духе Джесси Аллен готов. Можно еще изобразить парящих над волнами оранжевых рыб… Как это у Боттомли? Да, во втором стансе — о чем-то, что заставляет взлетать птиц на немыслимую высоту — “.., там, где ада пары (выползают. И конечно, все скалы живые умрут, если птицы чрезмерно высоко взлетают”. Да, вирши девятнадцатого века о том, как человек цепляется за обломки (цивилизации.

В Рио начались волнения. Привычный политический коктейль: популистский марксизм, притеснения со стороны властей и цветение водорослей в океане. Поджидавший Петерсона в аэропорту вертолет быстро перенес его на большую яхту в открытое море, где предполагалась тайная встреча. На яхте находились президент Бразилии, члены его кабинета, а также Маккерроу из Вашингтона и (коллега Петерсона по Совету Жан-Клод Ролле. Совещание началось в десять часов утра и затянулось до обеда. Было принято решение бороться с цветением водорослей всеми силами и постараться сделать процесс обратимым. Такие эксперименты уже проводились в Индийском океане, а также в контрольных резервуарах Южной Калифорнии. В Совете провели голосование в пользу выделения (Бразилии определенных средств в качестве компенсации за временное прекращение рыболовства. Президенту Бразилии надлежало подать это решение как не очень значительное, чтобы избежать всеобщей паники. Конечно, пока эти меры напоминали попытки заткнуть пальцами брешь в плотине и слабо противостояли заболеванию океана. После совещания Ролле сразу же отправился докладывать Совету о результатах.

Петерсону пришлось пошевеливаться, чтобы избежать попутных поручений — работы по блокированию помех и тому подобных дел. Сглаживание кризиса требовало большого искусства. Приходилось успокаивать отдельные государства, заботиться об интересах Англии (хотя, конечно, ”та задача второстепенная), а также попытаться держать ухо востро с прессой. Петерсон смог убедить собравшихся, что кому-то необходимо хоть одним глазом следить за тем, что делается в Калифорнии, и контролировать процесс. Это позволило ему выиграть время для придуманного им маленького эксперимента.

Сразу же после посадки салон заполнился музыкой и началась обычная суета пассажиров, стремящихся побыстрее покинуть самолет. Петерсон всегда считал это самым тяжелым моментом коммерческого рейса. Он снова пожалел, что не смог добиться от сэра Мартина разрешения воспользоваться в этой поездке его персональным самолетом. Конечно, такие полеты очень дороги, но лететь на персональном самолете гораздо лучше, чем в этом вагоне для скота с крыльями. Традиционная фраза, что использование персонального транспорта сберегает весьма ценную для общества энергию административного персонала, так как позволяет в полете хорошо отдохнуть, не убеждала, потому что бюджеты сокращались.

Петерсон вышел из самолета одним из первых, спустившись через передний люк. Здесь его, слава Богу, ожидала охрана в сапогах и стальных шлемах. Он успел привыкнуть к тому, что оружие носят открыто.

В лимузине сидел офицер, который тут же принялся болтать о всяких пустяках, но Петерсон пресек его болтовню и наслаждался поездкой в тишине. Он отметил про себя, что машина с охраной шла за ними почти вплотную. На улицах не наблюдалось никаких следов недавних “неприятностей”. Осталось “всего лишь” несколько кварталов выгоревших зданий, подземный проезд магистрали 405 со следами большого пожара, но напряженности в людях не чувствовалось. Основные шоссейные дороги не были загромождены различного рода препятствиями, на них почти не встречалось машин. Поля мексиканцев истощились задолго до предсказанных сроков, и Калифорния перестала считаться раем, в котором царил автомобиль. Это да еще волнения мексиканцев, которые не дождались обещанного экономического подъема, наряду с другими политическими требованиями и образовало тот нарыв, который время от времени прорывался всяческими “беспокойствами”.

Принятые церемонии заняли немного времени. Здание Института океанологии Скриппса выглядело изрядно потрепанным, но солидным, с голубыми плитками, запахом моря и прочим… Персонал института уже привык к различным высокопоставленным лицам, которые торопливо шагали по его коридорам. Телерепортеры отсняли свой метраж — только теперь, напомнил себе Петерсон, этот термин больше не употреблялся, его заменили таинственным “дексером”, — после чего их выпроводили. Он улыбнулся, пожал всем руки и бросил несколько общих фраз.

Принесли пакет, который Маркхем просил взять в Калифорнийском технологическом, и Петерсон засунул его в кейс. Маркхем говорил: в пакете содержались материалы, связанные с тахионами, и Петерсон пообещал выцарапать эту информацию у американцев. Те утверждали, что этот материал — уловка, чтобы не передавать документы, но Петерсон предпринял кое-что и добился своего.

Утренние дела шли по программе: общий обзор, сделанный океанографом, слайды и диапозитивы графиков, показанные аудитории в двадцать человек. Затем доклад покороче, более содержательный и поэтому более пессимистичный, перед аудиторией в пять человек. Наконец, разговор с глазу на глаз с Алексом Кифером, руководителем проекта.

— Вы не хотите снять плащ? Здесь довольно тепло. Сегодня действительно великолепный день.

Теперь, когда аудитория опустела, Кифер просто излучал энергию. Он быстро ходил, подпрыгивая на носках, (постоянно оглядывался, отрывисто здоровался с сотрудниками и наконец провел Петерсона в свой кабинет.

— Давайте, давайте, — пригласил он, потирая руки. — Садитесь. Позвольте повесить вашу куртку. Нет? Посмотримте, какой потрясающий вид открывается отсюда.

Петерсон уже и так подошел к широкому угловому окну и как зачарованный смотрел на мерцающий блеск раскинувшегося внизу океана.

— Да, — вздохнул он, бросая ожидаемую от него реплику. — Вид величественный. Это вас не отвлекает?

Широкий песчаный берег тянулся в сторону Ла-Ойи, а затем изгибался, прерываемый скалами и пещерами, и уходил за мыс, покрытый пальмами. Вдали от берега виднелись группки любителей серфинга, они покачивались на своих досках, напоминая больших морских птиц.

— Если я замечаю, что не могу сосредоточиться, — засмеялся Кифер, — то надеваю гидрокостюм и иду плавать. Это освежает мозги. Правда, сейчас можно обойтись без костюма — вода довольно теплая. Она только тем юнцам кажется холодной.

Он показал на серфингистов в непромокаемых костюмах, которые, стоя на коленях, подгребали перед накатывающей на берег довольно большой волной.

— Раньше, до строительства многогигаваттных ядерных станций у Сан-Онофре, вода действительно была холодной. О, я уверен, что вам об этом известно. Так вот, деятельность ядерных станций привела к небольшому повышению температуры как раз на данном участке берега. И, естественно, к стимулированию водных форм жизни. Мы, конечно, за этим очень внимательно следим — это одно из основных наших исследований. Если температура еще повысится — изменятся некоторые циклы, но нам известно, что температура воды достигла максимума и вот уже в течение нескольких лет больше не повышается.

Кифер успокоился, когда заговорил о своей работе. Петерсон решил, что ему около пятидесяти. Вокруг глаз залегли морщинки, в жесткой черной шевелюре заблестела седина, но он казался крепким и худощавым. Кифер выглядел аскетом, правда, обстановка кабинета свидетельствовала об обратном. Петерсон успел отметить, с той смесью зависти и презрения, которая часто возникала у него в Америке, оливково-зеленый ковер, блестящую обширную поверхность письменного стола из розового дерева, разросшийся папоротник и паучник, японские гравюры на стенах, журналы с глянцевыми обложками на покрытом керамикой столике для кофе и, конечно, широкие окна с дымчатыми стеклами с видом на Тихий океан. На какое-то мгновение Петерсон представил себе тесный кабинет Ренфрю в Кембридже. Похоже, Кифер не кичился окружавшей его роскошью. Они сидели в креслах за кофейным столиком. Петерсон прикинул, что хозяин приложил много сил, чтобы поразить визитера, и пора показать, что это не произвело на него ожидаемого впечатления.

— Вы не возражаете, если я закурю? — спросил он, доставая сигару и золотую зажигалку.

— О.., я.., да, конечно, — засуетился Кифер. Он поднялся, приоткрыл большое окно, потом вернулся к столу и нажал на кнопку интеркома:

— Кэрри, принесите, пожалуйста, пепельницу.

— Извините, — сказал Петерсон. — Я считал, что в личных кабинетах разрешено курить, но, очевидно, я нарушил табу.

— Да нет, что вы! Пожалуйста. Просто я не курю и пытаюсь отучить от этого других. — Он улыбнулся Петерсону лукавой, обезоруживающей улыбкой. — И надеюсь, что вы тоже скоро прозреете в этом отношении. Я был бы рад, если бы вы, так сказать, пошли по моим стопам.

Дверь открылась, вошла секретарша и поставила пепельницу перед Петерсоном. Тот поблагодарил молодую женщину и машинально оценил ее физические данные. Получилось 8 по десятибалльной шкале. Петерсон понял, и это доставило ему удовольствие, что только его статус члена Совета заставил Кифера разрешить ему курить в своем кабинете.

Кифер примостился на краешке стула, повернувшись к Петерсону.

— Итак… Как вы оцениваете ситуацию в Южной Америке? — Он нетерпеливо потирал руки.

Петерсон, не торопясь, с наслаждением выпустил кольцо дыма.

— Положение еще не отчаянное, но очень серьезное. Бразилия теперь сильнее зависит от рыболовства из-за недальновидной политики вырубания и выжигания джунглей, которая широко проводилась десять или двадцать лет назад. А рыболовство серьезно пострадало от цветения водорослей.

Кифер еще больше наклонился вперед, подобно домохозяйке, которая сгорает от нетерпения услышать побольше сплетен и слухов. Сейчас Петерсон действовал уже автоматически. Он выложил то, что считал нужным, выудил у Кифера несколько сугубо технических данных, которые стоило запомнить. Петерсон разбирался в биологии лучше, чем в физике, а дела его здесь шли успешнее, чем с Ренфрю и Маркхемом. Кифер принялся описывать ситуацию с фондированием — конечно, в самых мрачных красках, но об этом никто не говорил по-другому, однако Петерсон сумел вернуть его к более важным темам.

— Мы считаем, что под угрозой находится вся пищевая цепь океана, — сказал Кифер. — На фитопланктоны влияют хлорированные углеводороды, в частности, те, которые используются для удобрений. — Он пролистал доклад. — Особенно это относится к манодринам.

— Что такое манодрины?

— Это хлорированные углероды, применяемые в инсектицидах. Они открыли новую нишу жизни для микроскопических водорослей. Это связано с появлением новых диатомовых водорослей, которые расщепляют своим ферментом манодрин. Содержащийся в таких водорослях кремний образует новый продукт, способствующий прерыванию нервных импульсов у животных. Разрываются ветвящиеся дендритные связи. Но, наверное, об этом уже говорилось на конференции.

— В основном разговор шел на политическом уровне — какие меры предпринять для преодоления теперешнего кризиса, и все в таком ключе.

— Какие же решения приняли по этому вопросу?

— Решили попытаться перебросить ресурсы, выделенные для эксперимента в Индийском океане, сюда, чтобы локализовать цветение водорослей. Правда, я не уверен, что это поможет. Там еще не закончили проверочных испытаний.

Кифер задумчиво барабанил пальцами по плитке кофейного столика, а потом спросил:

— Вы видели цветение?

— Я пролетал над ним. Отвратительное зрелище. Рыбацкие деревушки просто в ужасе.

— Думаю, мне нужно съездить туда, — пробормотал Кифер, обращаясь скорее к себе, чем к Петерсону. Он встал и начал ходить по комнате. — Знаете, у меня такое ощущение, что здесь что-то не то. — Да?

— Один парень в нашей лаборатории считает, что процесс будто изменяет сам себя. — Кифер помахал рукой, как бы отгоняя эту мысль. — Все это, конечно, только предположения. Если что-нибудь здесь прояснится, я вам сообщу.

— Прояснится?

— Сработает в наших экспериментах, я хотел сказать.

— Теперь понятно.

Петерсон покинул институт Скриппса позже, чем планировал. Он принял приглашение Кифера пообедать, чтобы завязать приятельские отношения — это всегда пригодится. Человеку становится сложнее возражать вам, если вы выпили и закусили в одной компании, вместе пошутили, какой бы скучной до этого ни казалась беседа.

Лимузин Петерсона и следовавший за ним по пятам автомобиль с охраной прибыли в центр Ла-Ойи. Там у Петерсона была намечена встреча в Первом федеральном сберегательном банке Сан-Диего — массивном, приземистом здании, окруженном кольцом различных магазинов. Петерсон даже начал подумывать, не приобрести ли какой-нибудь сувенир, как говорится, “для дома на память о войне”. В молодости он часто покупал подобные сувениры, но, немного поколебавшись, решил отказаться от этой затеи. В магазинах все очень дорого, и хотя курс доллара оставался неустойчивым, положение с фунтом казалось еще хуже. Об этом не стоило бы и задумываться, если бы в магазинах действительно оказались интересные вещи. Но покупателям предлагались различные безделушки, разукрашенные настольные светильники и аляповатые пепельницы. Петерсон поморщился и отправился в банк.

Управляющий банком встретил его у входа. Охрана Петерсона явно произвела на него сильное впечатление.

Да, конечно, его предупредили о визите мистера Петерсона. Да, разумеется, они произвели поиски в банковских записях. В кабинете управляющего Петерсон сразу же перешел к делу:

— Ну так как?

— Сэр, для нас это явилось настоящим сюрпризом, — очень серьезным тоном произнес управляющий. — Абонентский ящик с оплатой, оговоренной десятилетия назад. Это, знаете ли, нетипичная ситуация.

— Совершенно верно.

— Я… Мне сказали, что у вас нет ключа к этому ящику… — Он явно надеялся, что у Петерсона все-таки есть ключ и это сможет впоследствии избавить его от длительных объяснений со своим руководством.

— Правильно, ключа у меня нет. Но разве у вас не записано, что абонентский ящик зарегистрирован на мое имя?

— Да, но я не понимаю…

— Проще сказать, речь идет о национальной безопасности.

— Все же без ключа владелец…

— Вы меня поняли? Вопрос национальной безопасности. Мы не можем терять время. — Петерсон одарил чиновника одной из лучших своих улыбок, предназначенных для таких случаев.

— Заместитель госсекретаря частично объяснил мне суть дела по телефону. Я переговорил со своим начальством, однако…

— Ну вот и хорошо. Я рад, что все завершилось так быстро. Всегда приятно, когда работа делается оперативно.

— Да, мы стараемся.

— Мне бы хотелось быстренько взглянуть на то, что в ящике, — проговорил Петерсон, и в его голосе зазвучал металл.

— Прошу вас, сюда…

После того как они прошли процедуру подписей и отметки времени, перед ними со звуковым сигналом открылась стальная дверь. Управляющий нервно порылся в связке ключей, затем нашел нужный ящик и выдвинул его. Однако, прежде чем окончательно сдаться, он еще некоторое время колебался.

— Благодарю вас, — вежливо прошептал Петерсон и немедленно отправился в соседнюю маленькую комнату, где мог рассмотреть содержимое ящика наедине.

Это была его идея. И она ему очень нравилась. Если то, что говорил Маркхем, — правда, значит, можно обратиться к кому-то в прошлое и изменить настоящее. Конечно, пока неясно, как такие действия отразятся на их жизни. Поскольку прошлое, которое они сейчас рассматривают, вполне может оказаться результатом действий Ренфрю, то как его отличить от того прошлого, которое не существовало, но могло бы существовать? Вообще, как сказал Маркхем, наш взгляд на время является ошибочным, поскольку если уж вы запустили пучок тахионов между двумя какими-то моментами, то они оказываются навсегда замкнутыми в неразрывный контур. Однако Петерсону достаточно знать, что между двумя моментами можно осуществить связь. В идеализированном эксперименте Маркхема этот вопрос сильно запутан, поэтому Петерсон предложил своеобразную проверку. Действительно, необходимо послать в прошлое пробную информацию о состоянии океана, но требовалось попросить кого-то ответить, что такая информация принимается там, достигает адресата. Если это подтвердится, то Петерсон убедится, что все не пустопорожняя болтовня. Поэтому за два дня до отъезда из Лондона он приехал к Ренфрю и передал ему для отправки в прошлое конкретное сообщение. У Маркхема имелся список групп экспериментаторов, которые гипотетически могли бы принять послание на своих установках ядерного магнитного резонанса. Сообщение направили всем этим группам — в Москву, Нью-Йорк, Ла-Ойю — и попросили установить абонентский ящик с четкой надписью и ответом для Петерсона внутри. Петерсон не мог отправиться в Москву, не объясняя сэру Мартину, для чего он это делает. Нью-Йорк в данный момент представлял угрозу из-за засилья террористов. Оставалась Ла-Ойя.

Петерсон почувствовал, как участился его пульс, когда он услышал щелчок и крышка абонентского ящика открылась. Он увидел внутри пожелтевший лист бумаги, сложенный вчетверо. Петерсон вынул листок, разгладил его и прочитал: ПОСЛАНИЕ ПОЛУЧЕНО ЛА-ОЙЯ. И все. Его сразу охватили два противоречивых чувства: с одной стороны — бурная радость, а с другой — досада, что он не попросил о большем. Он с огорчением понял, что мечтал не о такой реакции этого типа, получившего сообщение. Петерсон почему-то решил, что он выполнит указание, а затем напишет, как получил послание и как воспринял его, или по крайней мере сообщит, прохвост эдакий, что-нибудь о себе.

Петерсона переполняла гордость от того, что он провел этот эксперимент самостоятельно. Неожиданно он задумался о том, что это значит — быть ученым, совершать открытия и видеть, как перед тобой распахивается целый мир, пусть даже на мгновение.

Тут в дверь осторожно постучал управляющий банком. Настроение Петерсона изменилось, он вздохнул и положил пожелтевший листок бумаги в карман.

И все же на обратном пути, сидя в машине, он подумал, что для принятия решения полученной информации хватит. Ответ подтверждал, что все это колоссальное дело — реальность. Невероятно, но факт.

Он остановился в отеле “Валенсия”, в номере, из которого открывался вид на бухту. Парк под окном был изъеден постоянно грызущим его приливом — об этом говорили прерывающиеся дорожки. Вдоль всего берега волны подмывали грунт, берег нависал над морем уступами, готовыми вот-вот обрушиться. Но, кажется, этого никто не замечал.

Петерсон отпустил охрану и шофера лимузина на ночь. Из-за них окружающие слишком обращали на него внимание, а Петерсону хотелось побыть одному, чтобы снять напряжение и поразмыслить над своим успехом в банке. Ему пришлось раз тридцать проплыть взад-вперед в бассейне, чтобы успокоиться. Затем он обошел ближайшие магазины. Особенно его интересовала готовая одежда, причем в тех магазинах, где костюмы демонстрировали в сценах, изображавших жизнь английских и французских замков. Конечно, в этой стране у людей водились деньги, но Петерсону казалось, что большая их часть тратилась неправильно. Люди здесь выглядели бойкими, чисто одетыми и даже холеными. Однако разница состояла в том, что преуспевающий человек в Англии сразу становился заметным, а здесь это не прибавляло человеку даже немного вкуса.

На улицах в основном встречались пожилые люди. Если им не уступали дорогу, некоторые из них грубили. Но атлетического сложения молодежь пребывала в прекрасном настроении. Как всегда, в основном его интересовали женщины, одетые с иголочки и ухоженные. Во взглядах прохожих светилась благожелательность, успешно сочетавшаяся с некоторым налетом преуспевания и безразличия. Петерсон немного завидовал такой жизни. Он знал, что на этих людей, уверенно фланирующих по бульвару Жирард, давил целый свод ограничений, так же как и в Англии, — в Южной Калифорнии существовали лимиты на иммиграцию, на недвижимость, на пользование водой, на смену работы и автомашин, короче говоря, на все, — но тем не менее выглядели они свободными. Здесь, в отличие от Европы, не чувствовалась изношенность мира, которая многими почему-то воспринималась как зрелость. Он всегда считал, что американкам не хватает глубины и значительности европейских женщин. Все они казались на одно лицо — гладкая кожа, открытый взгляд. Компетентные в сексе, они относились к нему как к вещи обыденной, которой не стоит уделять много внимания. Если им предлагали переспать, они не удивлялись и не возмущались. Их “да” означало просто “да”, а “нет” — “нет”. В отношениях с американками ему не хватало какого-то вызова двусмысленности, когда “нет” означает “может быть”, то есть элегантного совращения. Эти “эмансипэ” не играли ни в какие игры. Энергичные, умелые, но без таинственности и утонченности, они предпочитали прямые вопросы и прямые ответы. И всегда оставляли последнее слово за собой.

Раздумывая" таким образом, Петерсон остановился перед витриной винного магазина и решил посмотреть, не удастся ли здесь приобрести несколько ящиков хорошего калифорнийского вина, чтобы отправить его в Англию. Никогда не знаешь, когда снова вернешься сюда.

Петерсон сидел в баре и ждал Кифера, когда внезапно его осенила интересная мысль. Что могло бы произойти, если бы он просто послал письмо Ренфрю и вложил в него свое послание? Почта сейчас так безобразно работает, что письмо могло бы к этому моменту и не попасть к адресату; он мог бы позвонить Ренфрю и приказать, чтобы он не посылал сообщения в прошлое. Интересно, что по этому поводу подумал бы Маркхем?

Петерсон допил джин, а потом вспомнил о замкнутых витках времени. Да, план, который он сейчас придумал, спутал бы все карты. Вот и ответ на его мысли. Но разве это ответ?

— Чертовы улицы, — пожаловался Кифер. — Они превращаются в какие-то трущобы. — Он резко крутанул руль, чтобы повернуть. Шины завизжали по асфальту.

Петерсон с облегчением вздохнул, так как болтовня Кифера ему изрядно надоела. Он расхваливал достоинства и выгоды потребления свежих овощей, которые доставляются чуть ли не со скоростью света из “долины” — рога изобилия, не нуждающейся в другом названии.

Чтобы спровоцировать Кифера на другую тему, Петерсон слегка подначил его:

— А по мне, так вы здесь процветаете.

— Да, конечно, если смотреть только на фасад. Но поддерживать нормальный жизненный уровень становится все труднее и труднее. Вот, например, здесь. Оглянитесь. Разве вы ничего не заметили?

В этот момент они поднялись по извилистой дороге на холм. С этой высоты между испанскими ранчо и миниатюрными французскими замками просматривался океан.

— Видите, как все огорожено? А двадцать лет назад, когда мы приехали сюда, великолепные виды открывались из каждого дома. Теперь же вы не сможете зайти к своему соседу просто так: нужно, стоя на улице, нажать кнопку и переговорить через интерком. И, черт возьми, вам следовало бы ознакомиться с системой охраны от воров! Электроника, которая стоит сотни немецких овчарок. А резервные батареи на случай отключения электроэнергии?

— Неужели преступность так выросла?

— Просто ужасно. Нелегальные иностранцы, слишком много народу, на всех не хватает работы. Каждый считает, что имеет право жить в роскоши или по меньшей мере комфортно, а отсюда разочарование и недовольство, когда мечта лопается как мыльный пузырь.

Петерсон принялся мысленно перестраивать свои планы, чтобы выкроить время и подобрать наилучшую электронную систему охраны, какую только он может себе позволить. Глупо, что он не подумал об этом заранее. В этой области американцы не имели себе равных. Он, конечно, нашел бы применение хорошей охранной системе, адаптируемой к условиям Англии, и достаточно надежной. Он попытается увезти ее с собой. И тут же Петерсон опять пожалел, что не удалось воспользоваться персональным самолетом.

— Город постепенно превращается в изолированные анклавы, — продолжал Кифер. — Особенно районы, где живут старожилы преклонного возраста.

Петерсон кивал, когда Кифер по памяти приводил статистические выкладки, согласно которым процент людей пожилого возраста в Калифорнии уступает только Флориде. Лобби Движения Старших усиленно давило на конгресс, добиваясь уменьшения налогов и других льгот. Петерсон считал, что в проблемах демографии он разбирается лучше Кифера, поскольку два года назад Совет получил подробные данные по этому вопросу, включая сведения конфиденциального характера. Из-за того, что в США и Европе достигнут нулевой уровень рождаемости, кривая роста населения резко пошла вверх, и это стало отражаться на жизненном уровне пенсионеров. Они ожидали солидных чеков, которые могли поступить только в виде налогов от людей более молодого возраста, а их число все время уменьшалось. Это привело к появлению синдрома “нам обязаны”. Старики считали, что они всю жизнь платили большие налоги, а когда наконец могли бы начать хорошо зарабатывать, их отправили “на заслуженный отдых”, и жалованье, на которое они рассчитывали, досталось служащим помоложе. “Нам обязаны”, — утверждало Движение Старших, и общество, черт возьми, должно вернуть им эти долги. Пенсионеры голосовали чаще и отстаивали свои интересы, чувствуя за собой силу. В Калифорнии седые головы стали символом политической активности.

— ..они неделями не выходят из дома. Специальные телевизионные системы, которые они приобретают, позволяют им не ходить по магазинам и банкам и не встречаться с людьми моложе шестидесяти. Все, что им нужно, эти люди получают с помощью электроники. Но это убивает город. В прошлом месяце закрылся старейшин кинотеатр Ла-Ойи “Единорог”. Ведь это позор.

Петерсон кивнул, делая вид, что интересуется словами собеседника, а сам продолжал перетасовывать свое время. Машина свернула на круто уходящую вверх подъездную дорожку и остановилась у длинного белого дома. “Чертова испанская архитектура, — подумал Петерсон. — Очень дорого, но безвкусно”. Кифер загнал машину в гараж. Петерсон заметил несколько велосипедов разных размеров и большой крытый автомобиль. “Господи, дети… Если мне придется сидеть за столом с целым выводком американских отпрысков…"

Все выглядело так, будто его опасения имели под собой веские основания. Когда они открыли дверь, двое мальчишек прыгнули на Кифера и заговорили одновременно. Киферу удалось их успокоить и познакомить с Петерсоном. Мальчики тут же переключились на него. Старший перешел сразу к делу:

— Вы тоже ученый, как мой папа?

Младший уставился на гостя немигающим взглядом и только переминался с ноги на ногу, что очень раздражало Петерсона. Ему показалось, что старший особенно надоедливый и беспокойный. Подобных детей ему приходилось встречать и раньше: серьезный, разговорчивый, имеющий обо всем собственное мнение.

— Не совсем, — начал он, но старший мальчик его перебил:

— Мой папа изучает диатомовые водоросли в океане, — затараторил он, не слушая Петерсона. — Это очень важно. Я, когда вырасту, собираюсь стать тоже ученым, но, может быть, буду астрономом, а Дэйвид хочет стать астронавтом, но ему только пять лет, и он точно не знает. Хотите посмотреть модель Солнечной системы, которую я сделал для нашего научного проекта?

— Нет, нет, Билл, — торопливо вмешался Кифер. — Я знаю, она очень хорошая, но мистер Петерсон не хочет, чтобы его беспокоили. Мы собираемся немного выпить и потолковать о взрослых делах.

Кифер проводил Петерсона в гостиную, туда же отправились и мальчики.

"Очевидно, Кифер из тех родителей, которые всех совершеннолетних называют взрослыми”, — сухо усмехнулся про себя Петерсон.

— Я тоже могу говорить на взрослые темы! — возмутился Билл.

— Да, да, конечно, можешь. Я просто хотел сказать, что наш разговор будет тебе неинтересен. Что вы будете пить? Виски с содовой, вино, текилу…

— А откуда ты знаешь, что мне это неинтересно? — настаивал мальчик. — Меня интересуют очень многие вещи.

Ситуацию спас звонкий, твердый голос из соседней комнаты:

— Мальчики, быстренько сюда! Оба малыша сразу исчезли без всяких споров. Петерсон отложил на будущее выволочку старшему.

— Я вижу, у вас перно и текила. Я бы хотел смешать их и добавить немного лимонного сока.

— Ух ты! Вот это смесь! Она действительно хороша? Я не часто употребляю крепкие напитки. Печень, знаете ли. Садитесь, пожалуйста. Уверен, что у нас есть лимонный сок. Моя жена должна знать. Есть ли у этого напитка название, или вы сами его изобрели? — Кифер снова стал беспорядочно суетиться.

— Думаю, он называется “мачо”, — сухо ответил Петерсон.

Он огляделся. Комната обставлена просто, но элегантно. Все вещи белого цвета, кроме нескольких предметов восточного происхождения. У дальней стены стоял экран тонкой работы, справа от камина висела японская гравюра. В незашторенных окнах, за крышами и вершинами деревьев, виднелся океан. Вечером он казался темным покрывалом, которое оттеняли сверкавшие по всему берегу огни.

Петерсон выбрал место на низенькой белой софе и уселся боком, чтобы видеть одновременно и комнату, и простор за окном. Кипы бумаг, явно принадлежащих Киферу, разложенные по комнате, не нарушали ее торжественности.

— Вероятно. Равные доли текилы и перно. Пойду за лимонным соком. А вот и моя жена!

Петерсон посмотрел на дверь. Жена Кифера поразила его — молодая, изящная и очень красивая японка. Не сводя с нее глаз, Петерсон пытался разобраться в своих первых впечатлениях. Ей немногим больше двадцати, решил он. Теперь понятно, почему у Кифера такие маленькие дети. Несомненно, у него это второй брак. На ней был белый костюм от Льюиса и кофточка с глухим воротом из какого-то шелковистого материала. Петерсон с удовольствием отметил, что под костюмом нет нижнего белья. Темные прямые волосы легкой лавиной спускались почти до талии и отливали синевой. Но больше всего поразили ее глаза.

Она стояла в полутемной белой комнате в белом костюме, и ему казалось, что ее голова существует отдельно от тела и сейчас плывет в воздухе. Петерсону почудилось что-то драматическое в ее появлении. Он чувствовал, что не сможет сдвинуться с места, пока она будет стоять неподвижно.

— Мицуоко, дорогая, входи. Я хочу, чтобы ты познакомилась с мистером Петерсоном. Петерсон, это моя жена, Мицуоко. — Он глядел то на Петерсона, то на жену с выражением школьника, который принес домой приз.

Японка плавно и грациозно вошла в комнату, что очень понравилось Петерсону. Затем протянула ему руку — гладкую и прохладную.

— Здравствуйте, — сказала она.

Петерсон подумал, что сейчас он мог бы с чистой совестью ответить типично по-американски: “Рад вас видеть”, но вместо этого пробормотал стандартное: “Как поживаете?”, сощурившись, чтобы смягчить формальное приветствие. В знак того, что ею принято это бессловесное послание, она чуть-чуть приподняла кончики губ. Они смотрели друг другу в глаза чуть дольше, чем требовалось по этикету. Затем она отняла руку и села на софу.

— У нас есть лимонный сок, милая? — Кифер неловко потирал руки. — Ты выпьешь что-нибудь?

— Да, — ответила на оба вопроса Мицуоко. — Лимонный сок в холодильнике. Я выпью белого вина. Она с улыбкой повернулась к Петерсону:

— Не могу много пить — сразу пьянею. Кифер ушел за соком.

— Что нового в Англии, мистер Петерсон? — спросила она, склонив набок голову. — Новости, которые до нас доходят, весьма мрачны.

— Дела плохи, и многие даже не осознают, насколько, — ответил он. — Вы бывали в Англии?

— Когда-то я жила там целый год. Англия мне очень понравилась.

— Да? Вы там работали?

— Я занималась постдокторской работой в Империал-колледже, в Лондоне. Я математик, сейчас преподаю в Калифорнийском университете в Сан-Диего. — Она улыбнулась, предвкушая его удивление.

Однако Петерсон не удивился.

— Я вижу, вы предполагали нечто вроде диплома по философии?

— О нет, я не ожидал ничего тривиального, — сказал он, спокойно улыбаясь. Петерсон думал о философах как о людях, которые тратят уйму времени на такие пустяковые темы, как например: “Если нет Бога, то кто вытащит следующий носовой платок?”. Он собирался сформулировать эту мысль в виде эпиграммы, но тут вошел Кифер со стаканом вина и маленькой бутылочкой.

— Вот твое вино, дорогая, и лимонный сок для мистера Петерсона. Сколько? Просто плеснуть?

— Великолепно, благодарю вас. Кифер сел и повернулся к Петерсону.

— Мицуоко рассказывала вам, что она провела год в Лондоне? У нее блестящий ум. Доктор физико-математических наук в двадцать пять лет и красавица к тому же. Мне очень повезло. — Он гордо улыбался, глядя на нее.

— Алекс, прекрати, — сказала она отрывисто, но улыбка, адресованная мужу, сглаживала резкость слов. Она протестующе пожала плечами и обратилась к Петерсону:

— Знаете, меня это очень смущает. Он всегда хвастается мною перед своими друзьями.

— Я могу его понять. — Петерсон ласково улыбнулся, в то же время прикидывая, на что здесь можно рассчитывать. “У меня только один вечер. Официальное ли у них супружество? Насколько откровенно можно с ней говорить? Как бы обсудить это с Кифером?” — Ваш муж сказал, что дела здесь идут довольно скверно, хотя приезжему это не заметно.

"Что означает ее улыбка? Она смотрит так, будто у нас с ней появилась общая тайна. Неужели она читает мои мысли? Или же просто флиртует? А может быть, — сверкнула мысль, — она нервничает? Она определенно на что-то намекает ему”.

— Они психологически не способны отказаться от роскошной жизни, — изрек Кифер. — Люди не могут изменить стиль жизни, который, как они полагают, является.., э.., сугубо американским.

— Эта фраза кажется мне слишком расхожей и поверхностной. Я несколько раз натыкался на нее, читая журналы в самолете.

Кифер нахмурил брови и задумался:

— Вы про американский стиль жизни? Видимо, это так. Я читал в газете о чем-то в этом роде. Ох, извините, пожалуйста. Пойду посмотрю, чем занимаются мальчики.

Он вышел из комнаты, и его голос послышался из холла — ласково, но твердо он разговаривал с сыновьями. Они время от времени перебивали его в стиле “умный мальчик знает, что может ответить остроумно и дерзко”. Петерсон отпил из бокала и задумался, стоит ли флиртовать с Мицуоко дальше. Кифер являлся звеном в его цепочке сбора информации, а это — очень важная часть механизма представителя исполнительной власти. Кроме того, ведь это Калифорния — с ее дурной славой, да и век-то уже не девятнадцатый. И к тому же никогда нельзя предугадать реакцию мужа на поведение жены, невзирая на его теоретические рассуждения. Но помимо моральных установок Кифер раздражал его своей приверженностью к здоровой пище и отказом от курения, и даже любовь к сыновьям не возвышала его в глазах Петерсона.

Что ж, чиновнику такого ранга, как он, сам Бог велел принимать быстрые и правильные решения, не так ли?

Он повернулся к Мицуоко, прикидывая, как лучше использовать минуты наедине с нею. Она смотрела в окно на то, что наверняка давным-давно изучила наизусть.

Прежде чем он заговорил, она повернулась и, не глядя на него, спросила:

— Где вы остановились, мистер Петерсон?

— Называйте меня Яном. В “Валенсии”.

— Понятно. Там, к югу от мыса, есть прелестный участок побережья. Я часто гуляю там по вечерам. — Она посмотрела ему прямо в лицо. — В десять часов.

— Я понял, — ответил Петерсон. Он почувствовал, как у него на шее запульсировала жилка. Этот единственный признак взволновал его. “Господи, она пошла на это! Назначить свидание под носом у мужа. Иисусе, вот это женщина!"

В комнату вернулся Кифер.

— Назревает кризис, — сообщил он. У Петерсона невольно вырвался смешок, который он тут же превратил в кашель.

— Я думаю, вы правы, — сухо выговорил Петерсон. Он не осмеливался взглянуть на Мицуоко.

Полет через полюс занимал много времени, и Петер-сон смог просмотреть материалы, полученные в Калифорнийском технологическом. Он расслабился, его охватило чувство блаженной растерянности — такое приятное состояние легкой усталости, когда человек знает, что сделал все, на что мог рассчитывать, потакая своим прихотям. Самое главное — он ни о чем не жалел. Это означало, что ничего не упущено. Прийти к закату своей жизни с таким ощущением — глубочайшее удовлетворение.

Ему показалось, что Мицуоко действовала так, словно подсознательно жила по какой-то программе. Через три часа она удалилась, очевидно, имея в запасе заранее придуманную версию, а может, между нею и Кифером существовал негласный уговор, и он не задавал никаких вопросов. Что ж, неплохое завершение этого утомительного путешествия.

Файл, полученный в Калифорнийском технологическом, разительно отличался от аналогичных. В нем содержались доклады с мрачными подробностями для служебного пользования — путаница слов и математических символов для Петерсона. Пусть Маркхем развлекается с этими материалами, если ему нравится. Он заметил, что файл отдавали очень неохотно. Внизу ксерокопии официального письма Совету, составленного по рекомендации Петерсона, приписали: “Хранить. Открытая публикация запрещена”. Совершенно очевидно, что автор этой пометки предпочел бы ее убрать, прежде чем материал станет предметом служебного пользования. Объяснялось это очень просто. У американского правительства имелась весьма эффективная служба внутренней безопасности, которая могла фотографировать все, что под руку подвернется, не говоря уж о деловой переписке Калифорнийского технологического. Не очень надежный метод, но это не его, Петерсона, проблема.

Единственную доступную для его разумения часть файла составляло личное письмо; очевидно, оно попало в файл из-за ключевых слов.

Дорогой Джефф.

Я не рассчитываю приехать на пасхальные каникулы: очень много дел здесь, в Калифорнийском технологическом. Последние несколько недель выдались особенно беспокойными. Я работаю еще с двумя людьми, и нам не хотелось бы прерывать вычисления даже для каникул в Баие. Мне действительно очень жаль, я давно мечтала провести время с вами обоими (надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду). Мне будет очень не хватать колючих кактусов и потрясающе сухой жары. Очень жаль, но, может быть, в следующий раз. Передай Линде, что, если у меня найдется время, я позвоню ей в ближайшие несколько дней, и мы поболтаем. А может быть, вам удастся заглянуть сюда на денек (а еще лучше — на ночь)?

Таким образом я нарушила свое обещание, и мне, видимо, надо рассказать, что именно меня тревожит. Вполне допускаю, что специалисту по биологии моря вроде тебя это покажется не очень значительным — космология не пользуется уважением в мире ферментов, титрованных растворов и прочего, но тем, кто работает в группе гравитационной теории, представляется, что рядом зреет настоящая научная революция. Возможно, она уже началась.

Это по поводу проблемы, которая уже достаточно долго занимает умы астрофизиков. Если количества материи в какой-либо области Вселенной достаточно, то эта часть имеет замкнутую геометрию — значит, она под действием гравитационных сил прекращает расширяться и начинает сжиматься. Ученые давно уже задумывались, достаточно ли в нашей Вселенной материи, чтобы она приобрела замкнутую геометрию. Измерения массы, проводившиеся в нашей части Вселенной, до сих пор не дали конкретных результатов.

Светящиеся звезды дают слишком малое количество материи для образования замкнутой геометрии, иными словами, недостаточное, чтобы замкнуть пространство-время.

Однако несомненно: в космосе много невидимой материи, такой, как пыль, погасшие звезды и черные дыры.

Мы считали, что в центре большинства галактик находятся черные дыры. Только так можно объяснить исчезновение материи, достаточной, чтобы замкнуть нашу часть Вселенной. Недавно получены данные о сближении друг с другом далеких галактик. Наличие таких сгустков галактик подтверждает сильное колебание плотности материи во Вселенной. Если такой куст галактик образуется где-то в нашей части Вселенной и плотность материи окажется достаточно велика, то их пространственно-временная геометрия замкнется на себя точно так же, как может замкнуться наша часть Вселенной.

Теперь у нас достаточно данных, подтверждающих старую гипотезу Томми Голда о том, что некоторые участки нашей Вселенной приобретают замкнутую геометрию, если они содержат большие скопления галактик. Такие участки у нас не очень заметны — просто небольшие зоны, испускающие тусклое красное свечение. Красный свет излучает материя, падающая в эти замкнутые, образованные скоплениями звезд зоны. Широко распространенное мнение о том, что локальные флуктуации плотности рассматриваются как независимые вселенные, не совсем корректно. Время, которое требуется для образования Вселенной, не зависит от ее размеров. Оно равно корню квадратному из произведения Gn, где G — гравитационная постоянная, an — плотность в сжимающейся зоне. Именно поэтому время образования мини-вселенной не зависит от ее размеров. Малая вселенная замыкается на себя так же быстро, как и большая. Значит, независимо от размеров вселенные существуют примерно одно и то же “время”. (Попытка определить понятие времени при решении этой проблемы заставит запить горькую неспециалиста, а возможно, и специалиста-математика тоже.) Дело в том, что и в пределах нашей Вселенной могут находиться замкнутые вселенные. Если бы наша Вселенная оказалась самой большой — это было I бы совпадением. Она может представлять собой локальное скопление внутри чьей-либо еще. Помнишь старую картину, на которой маленькую рыбку заглатывает большая рыба, а ее, в свою очередь, — рыба еще большего размера, и так до бесконечности? Что ж, наша Вселенная вполне может быть одной из этих рыб.

Последнее время я работала над проблемой получения информации о таких вселенных в пределах нашей, вернее, о получении информации от них. Совершенно очевидно, что свет не может попадать из одной вселенной в другую, так же как и материя. Именно в этом суть замкнутой геометрии. Единственная возможность — перемещение частицы, на которую ограничения теории Эйнштейна не налагаются. На роль такой частицы есть несколько кандидатов, но Тори (местный корифей) не хочет залезать в эти дебри. Говорит, слишком там все запутанно.

Думаю, что тахионы вполне подходят для этой цели. Они могут вырываться из малых вселенных в пределах нашей. Поэтому недавнее открытие их так существенно для космологии. Они обеспечивают прямую связь с замкнутыми пространственно-временными континуумами внутри нашей Вселенной. Именно поэтому я так упорно работаю.

Это — шанс на первоклассное открытие. Хотя нам сейчас очень нелегко: мы бьемся над этой задачей, а в городе забастовка пищевиков, и в Лос-Анджелесе большой пожар. Теперь, когда мир в таком ужасном состоянии, возможно, наши проблемы и гроша ломаного не стоят, но именно для этого и существует академическая жизнь.

Извини, я так много наговорила, и, может, это не имеет никакого смысла, но меня все это страшно волнует и захватывает. Однако мне очень жаль, что я не попаду в Баию.

Надеюсь на скорую встречу.

С любовью, Кэти.

Петерсон на какое-то мгновение испытал неловкость при виде строчек чьего-то письма. Но Совет в последнее время стал пользоваться этим способом для преодоления препятствии в образе тех непокорных людей, которые не считали необходимым быстрое принятие решений и не видели смысла в действиях. И все-таки он был джентльменом, а джентльмены чужую переписку не читают. Однако неловкость быстро прошла, поскольку его захватила изложенная Кэти идея. Субвселенные? Невероятно. Картина, нарисованная ученым, выглядела просто нереально.

Петерсон откинулся в кресле и начал изучать канадские пустоши, над которыми они сейчас пролетали. Да, в этом-то и все дело. Уже в течение десятилетий ученые вырисовывают картину мира, которая становится все более непонятной, отдаленной от всего привычного, нереальной. Конечно, легче просто игнорировать, чем пытаться понять. “Зачем беспокоиться? Все так сложно. Включи телевизор, милая. Не принимай ничего близко к сердцу…”

Глава 12

3 декабря 1962 года

Купер длинными рядами разложил на лабораторном столе разграфленные красной сеткой листы. Он отступил и, покачиваясь на носках, как спринтер, готовящийся к забегу, посмотрел на свою работу. Приглушенный шум лабораторного оборудования как бы подчеркивал напряженную атмосферу ожидания.

— Ну вот, — медленно выговорил Купер, — теперь они разложены по порядку.

— Это наши лучшие данные? — спросил Гордон.

— Самые лучшие из всего, что я получил, — ответил Купер насупившись, так как ему не понравилось что-то в тоне Гордона. Он повернулся, уперев руки в бока. — Они расположены последовательно, соответственно трем часам приема.

Все выглядит очень четко и ясно, — примирительно ;казал Гордон.

— Да, — согласился Купер, — не заметно никаких закавык. Если бы появился резонанс, я бы увидел.

Гордон провел пальцем вдоль зеленых линий записи информации. Стандартные кривые резонанса вообще отсутствовали. Внутри их опытного образца, охлажденного в кипящем гелии до температуры на три градуса выше абсолютного нуля, находились атомные ядра. Каждое являлось крохотным магнитом, отчетливо прослеживалась тенденция к выравниванию их в одну линию вдоль магнитного поля, наводимого Купером. Стандартный эксперимент был довольно прост: в результате применения короткого электромагнитного импульса ядерные магниты извлекались из магнитного поля. Через некоторое время ядра снова выстраивались по направлению поля. Этот релаксационный ядерный процесс многое говорил экспериментатору о состоянии внутри твердого тела. Такой эксперимент позволял довольно легко выяснять микроскопические особенности строения твердого тела со сложной структурой. Гордону нравилась эта работа, все в ней было четко и ясно, а результаты ее могли впоследствии использоваться в транзисторах и инфракрасных детекторах. Это направление физики твердого тела не являлось столь наглядным, как исследование квазаров или частиц высокой энергии, но зато в нем привлекала чистота эксперимента и изящество простоты.

Однако волнистые линии, которые он сейчас рассматривал, не были ни простыми, ни красивыми. То тут, то там появлялось то, чего и следовало ожидать при ядерном резонансе, — фрагменты плавных, наполненных смыслом кривых. Но большинство вычерченных самописцем зеленых линий пронизывались мгновенно возникающими и тут же исчезающими зубцами взрывов электромагнитных импульсов.

— Расстояние между импульсами точно такое же, — пробормотал Гордон.

— Да, — согласился Купер, — сантиметр, и короткие регулярные промежутки в полсантиметра.

Они посмотрели друг на друга, а потом снова на кривые. Каждый из них надеялся на другой результат. Они ставили эти эксперименты снова и снова, исключая все возможные источники шумов. Но зубчатые выбросы шумов не исчезали.

— Чертовщина какая-то, — проворчал Купер. — Наверняка какое-то сообщение.

Гордон кивнул. Его покачивало от усталости.

— Да, никуда не денешься, — вздохнул он. — Сигнал почасовой. Для простого совпадения слишком мало шансов.

— Пожалуй, так.

— Ну что же, — Гордон постарался придать голосу бодрость. — Давайте расшифровывать эту чертовщину.

УМЕНЬШЕНИЕ СОДЕРЖАНИЯ КИСЛОРОДА ДО ВЕЛИЧИНЫ МЕНЬШЕЙ ДВУХ ЧАСТЕЙ НА МИЛЛИОН В РАДИУСЕ ПЯТИДЕСЯТИ КИЛОМЕТРОВ ОТ ИСТОЧНИКА ПОСЛЕ ЦВЕТЕНИЯ ДИАТОМОВЫХ ВОДОРОСЛЕЙ УКАЗЫВАЕТ НА НАЛИЧИЕ AEMRUDYCO PEZQEASKL НЕБОЛЬШИЕ ЗАГРЯЗНИТЕЛИ ПРИСУТСТВУЮТ В DEITPICH POLYXTROPE 174 А ОДИН СЕМЬ ЧЕТЫРЕ А В СОЧЕТАНИИ В ВИДЕ РЕШЕТЧАТОЙ СТРУКТУРЫ С ГЕРБИЦИДАМИ СПРИНГФИЛД AD 45 AD ЧЕТЫРЕ ПЯТЬ ИЛИ ДЮ ПОНТ АНАЛАГАН 58 ПЯТЬ ВОСЕМЬ ВОЗНИКАЮЩИЕ В РЕЗУЛЬТАТЕ ПОВТОРЯЮЩЕГОСЯ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ БАССЕЙНА АМАЗОНКИ ДЛЯ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОГО ПРОИЗВОДСТВА В ДРУГИХ МЕСТАХ В ТРОПИКАХ ВОЗМОЖНО ПОЯВЛЕНИЕ СИНЕР-ГЕТИКОВ ИЗ ДЛИННОЦЕПНЫХ МОЛЕКУЛ В КИСЛОРОДНОЙ КОЛОННЕ РАСПРОСТРАНЯЕТСЯ КОНВЕКТИВНО ВИРУС ASMA WSUEXIO 829 CMXDROQ НАЛАГАЮТСЯ ПОЭТАПНО РЕЗУЛЬТАТЫ С ТРЕХНЕДЕЛЬНОЙ ВЫДЕРЖКОЙ ЕСЛИ ПЛОТНОСТЬ AD 45 ЧЕТЫРЕ ПЯТЬ ПРЕВОСХОДИТ 1 58 ОДИН ПЯТЬ ВОСЕМЬ ЧАСТЕЙ НА МИЛЛИОН ТОГДА ВОЗНИКАЕТ РЕЖИМ СТИМУЛЯЦИИ МОЛЕКУЛ ОБРАЩАЮЩИЙ НЕЙРООБОЛОЧКУ ПЛАНКТОНА В ЕГО СОБСТВЕННУЮ ХИМИЧЕСКУЮ ФОРМУ ИСПОЛЬЗУЯ ДЛЯ ЭТОГО СОДЕРЖАНИЕ КИСЛОРОДА ДО ТЕХ ПОР ПОКА УРОВЕНЬ КИСЛОРОДА НЕ УПАДЕТ ДО ВЕЛИЧИНЫ ФАТАЛЬНОЙ ДЛЯ БОЛЬШИНСТВА БОЛЕЕ ВЫСОКИХ ПИЩЕВЫХ ЦЕПЕЙ WTESJDKU ОПЯТЬ АММА YS ВОЗДЕЙСТВИЕ УЛЬТРАФИОЛЕТА СОЛНЕЧНОГО ИЗЛУЧЕНИЯ ЗАМЕДЛЯЕТ ДИФФУЗИЮ В ПОВЕРХНОСТНЫХ СЛОЯХ ОКЕАНА НО РОСТ ПРОДОЛЖАЕТСЯ В БОЛЕЕ ГЛУБОКИХ СЛОЯХ НЕСМОТРЯ НА КОНВЕКТИВНЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ ОБРАЗОВАНИЕ КОТОРЫХ СЛОЕВ В ХМС AHSU СРОЧНО MADULDO 374 ЕДИНСТВЕННЫЙ СЕГМЕНТ AMZLSODP ALYN ВЫ ДОЛЖНЫ ПРЕКРАТИТЬ ДОСТУП УКАЗАННЫХ ВЫШЕ СУБСТАНЦИЙ В ОКЕАНСКУЮ ЦЕПЬ ЖИЗНИ AMZSUY RDUCDK ПУТЕМ ЗАП-РЕЩЕНИЯ ПРИМЕНЕНИЯ СЛЕДУЮЩИХ ВЕЩЕСТВ CALLANAN В 471 ЧЕТЫРЕ СЕМЬ ОДИН СОСТАВЛЯЮЩЕЙ В MESTOFITE В КОМПАУНДЕ СОЛЕЙ МОРСКОЙ ВОДЫ ОТ АЛЬФА ДО ДЕЛЬТА YDEMCLW СРОЧНО YXU ПРОВЕСТИ АНАЛИЗ ТИТРОВАНИЕМ НА МЕТАСТАБИЛЬНЫХ ИНГРЕДИЕНТАХ PWMXSJR ALSUDNCH Гордон смог подумать над посланием только после полудня. Утром у него были лекции, а затем пришлось заниматься в комиссии по приему абитуриентов. Здесь собрались лучшие студенты — из Чикаго и Калифорнийского политехнического, из Беркли и Колумбийского университета, из Массачусетского технологического института и Корнельского университета, из Принстона и Стэнфорда — иными словами, из тех мест, которые принято считать кладезью мудрости. Несколько необычных случаев — два абитуриента из Оклахомы, которые могли оказаться перспективными, а также талантливый, но очень спокойный молодой человек из штата Лонг-Бич — отложили для дальнейшего рассмотрения. Совершенно очевидно, что слава Ла-Ойи шагнула далеко за ее пределы. Отчасти это объяснялось ажиотажем, порожденным так называемым феноменом Спутника. Гордон приплыл на той же волне и был знаком с этим явлением. Наступило самое подходящее для науки время. Он размышлял о тех, кто сейчас собирался заниматься физикой. Некоторые из них наверняка того же сорта, что и ребята, поступающие в медицинские и юридические вузы, — то есть наука их не интересовала, но сулила в будущем тугой кошелек. Гордон даже подумал с этой точки зрения о Купере — в парне иногда вспыхивал творческий огонек, но обычно он тлел под толстым слоем спокойствия и уверенности физически здорового и сильного человека. Даже само существование послания, по мнению Купера, казалось немного забавным, но вполне приемлемым явлением, а дополнительный плюс давала его уверенность, что сообщение скоро объяснят. Гордон так и не смог понять — это поза или же настоящее спокойствие, но все это вселяло в него чувство какой-то неуверенности. Он привык к более эмоциональным проявлениям. Гордон завидовал физикам, совершившим великие открытия, когда квантовая механика еще только разворачивалась, а атомы только начали бомбардировать. Ветераны факультета Эккарт и Либерман иногда рассказывали о тех временах. До 40-х годов диплом физика считался солидной основой для карьеры инженера-электронщика. Взрыв атомной бомбы все изменил. В лавине возникающих новых эффективных видов вооружения, новых сфер исследований, при все увеличивающихся бюджетах вдруг выяснилось, что стране позарез нужны физики. В течение многих лет после Хиросимы в газетных очерках физиков называли не иначе как “блестящий физик-ядерщик”, как будто не существовало других физиков. Физика жирела. Однако сами физики зарабатывали мало. Гордон вспомнил профессора-визитера из Колумбийского университета, одалживающего деньги для посещения “Китайского ленча”, который в то время устраивали по пятницам Ли и Янг в одном из великолепных китайских ресторанчиков, окружавших университетский городок. И именно там часто впервые сообщалось о новых результатах. Если вы хотели быть всегда в курсе новостей, то постоянное посещение таких ленчей этому способствовало. Одолженные на ленч деньги ученый визитер потом возвращал в течение недели. Теперь эти дни казались Гордону такими далекими, хотя для старшего поколения физиков те воспоминания оставались яркими и по сей день.

Некоторые из них, вроде Лакина, жили в каком-то напряженном ожидании. Интерес публики быстротечен и непостоянен, и ее внимание отвлекут рыбьи плавники, передвижные дома в деревенском стиле и прочее. Массы забудут о науке. Простое уравнение “наука равна технике равна потребительским товарам” скоро и не вспомнится. Временной интервал развития физики на нижней части ветви S гораздо больше, чем химии, для которой Первая мировая война стала звездным часом и теперь переживала бум. Однако за этим последует плато. В букве S, кроме того, есть и закругление.

Гордон раздумывал над этим, шагая по наружной лестнице из лаборатории в кабинет Лакина. Система лабораторных тетрадей была очень тщательно организована, и он не единожды перепроверял результаты расшифровки послания. И все-таки у него невольно возникала мысль: “Не повернуть ли обратно, чтобы не встречаться с Лакином вообще?"

Он успел сказать всего несколько слов, когда Лакин прервал его:

— Гордон, я считал, что к сегодняшнему дню вы справитесь с этими неполадками.

— Исаак, я говорю о фактах.

— Нет. — Стройный, подтянутый человек вышел из-за стола и начал прохаживаться по кабинету. — Я внимательно изучил ваш эксперимент и прочитал ваши записи — Купер показал мне, где они лежат.

— Почему же вы не обратились лично ко мне? — нахмурился Гордон.

— Вы занимались в классе. И, говоря откровенно, я хотел посмотреть записи Купера, сделанные им собственноручно.

— Почему?

— Вы признаете, что не все данные получены лично вами?

— Конечно. Он тоже должен был кое-что получить для своих тезисов.

— А он сильно отстает от графика. — Лакин остановился и принял свою характерную позу — наклонил голову и поднял брови, глядя на Гордона как будто поверх несуществующих очков. Гордон предполагал, что этим взглядом он как бы хотел передать что-то неподдающееся доказательствам, но тем не менее очевидное, как молчаливое взаимопонимание между коллегами.

— Я не думаю, что Купер что-нибудь фальсифицировал, если вы об этом. — Гордон старался говорить спокойно.

— Откуда вы знаете?

— Данные, которые получил я, совпадают по синтаксису с остальной частью послания.

— Это может быть результатом специального эффекта, подготовленного Купером. — Лакин повернулся к окну, заложив руки за спину. Теперь в его голосе появились неуверенные нотки.

— Да что вы. Исаак?

— Хорошо. — Лакин неожиданно повернулся к нему. — Но в таком случае расскажите мне, что происходит.

— Есть эффект, но ему нет объяснения. И ничего больше. — Гордон помахал в воздухе листком с текстом послания, разрезая им отраженные от окон солнечные лучи.

— Значит, мы с вами договорились, — Лакин улыбнулся. — Очень странный эффект. Что-то заставляет ядерные спины релаксировать, бинг, так-то вот. Спонтанный резонанс.

— Это чушь. — Гордон решил было, что они действительно сошлись во мнениях, но, похоже, опять начались старые песни.

— Нет, это констатация факта.

— Ну а как вы объясните это? — Он снова помахал листочком.

— Никак не объясню. — Лакин демонстративно пожал плечами. — На вашем месте я даже не стал бы об этом упоминать.

— До тех пор, пока мы не сможем найти объяснений.

— Нет. Мы поняли достаточно, чтобы публично заявить о наличии спонтанного резонанса. — Лакин начал научное подведение итогов, загибая пальцы вместе с формулировкой очередного пункта.

Гордон понимал, что с Купером хорошо поработали. Лакин знал, как представить данные, чтобы получить кривую, как должны выглядеть цифры на бумаге, чтобы получился убедительный результат.

— Спонтанный резонанс вдохновит написать интересную статью. Она может оказаться даже скандальной.

Когда Лакин замолчал, подыскивая новые аргументы, Гордон небрежно бросил:

— Наполовину правдивая история все же останется ложью, знаете ли.

— Я пытался вас вразумить в течение многих месяцев. — Лакин поморщился. — Теперь надо посмотреть правде в глаза.

— Даже так? Ну и в чем же состоит эта правда?

— Ваша техника несостоятельна.

— В чем именно?

— Не знаю. — Он снова наклонил голову и поднял брови. — Я не могу находиться в лаборатории постоянно.

— Мы смогли правильно расположить резонансные сигналы…

— Таким образом, для вас они что-то представляют. — Лакин снисходительно улыбнулся. — Они могут представлять все, что угодно. — Он развел руками. — Может быть, вы помните астронома Лоуэлла?

— Да, — насторожился Гордон.

— Он “открыл” каналы на Марсе. Видел их многие десятилетия. Другие люди тоже сообщали, что видели их. Лоуэлл построил для себя обсерваторию в пустыне. Будучи богатым человеком, он создал там великолепные условия для наблюдения — времени сколько угодно, зрение отличное. Его открытия свидетельствовали о наличии разума на Марсе.

— Да, но… — начал Гордон.

— Его единственная ошибка состояла в том, что он сделал неправильные выводы. Разумная жизнь существовала с его стороны телескопа, а не на Марсе. Его мозг, — Лакин постучал указательным пальцем по виску, — фиксировал мерцающие изображения и наложил на них определенный порядок. Его разум подшутил над ним.

— Да-да, — хмуро согласился Гордон. Он не находил никаких контраргументов. Здесь с Лакином тягаться не приходилось: он знал больше разных истории, обладал тонким чутьем там, где требовалось маневрировать.

— Я думаю, что нам не стоит уподобляться Лоуэллу.

— Надо немедленно опубликовать статью о спонтанном резонансе, — вымолвил Гордон, одновременно пытаясь оценить ситуацию.

— Да. Мы должны на этой неделе закончить составление предложений для ННФ. Мы можем сообщить о спонтанном резонансе. По записям в лабораторной тетради я могу написать о нем так, что это будет готовой статьей для “Физикал ревью леттерс”.

— А какая нам будет польза от этого сообщения? — спросил Гордон, который никак не мог решить, как относиться к предложению Лакина.

— В нашем сообщении для ННФ в разделе “Литература” мы можем сослаться на эту статью с примечанием “Передано в журнал “Физикал ревью леттерс”. Это сразу покажет важность работы. Фактически, — он поджал губы, что-то обдумывая и глядя поверх воображаемых очков, — почему бы не написать: должно быть опубликовано в “ФРЛ”? Я уверен, что они опубликуют эту статью, а слова “должно быть опубликовано” придадут работе больший вес.

— Но ведь это неправда.

— Скоро станет правдой. — Лакин снова уселся за стол, наклонился вперед и сцепил руки. — Я скажу вам честно, что без чего-либо интересного и новенького получение гранта может зависнуть в воздухе.

Гордон довольно долго смотрел на Лакина в упор. Тот встал и снова зашагал по кабинету.

— Конечно, это только предложение. Напишем “передано”, и этого будет достаточно. — Он задумчиво обошел кабинет и остановился перед классной доской, на которой мелом были написаны данные в первом приближении. Затем повернулся к Гордону и продолжил:

— Очень странный эффект, и слава достанется тому, кто его обнаружил, то есть вам.

— Исаак, — Гордон тщательно подбирал слова, — я не намерен бросать эту работу.

— Прекрасно. Я уверен, что неприятности с Купером разрешатся сами собой. Посвятите себя этой работе целиком, но не забудьте назначить дату его кандидатского экзамена в доктора.

Гордон рассеянно кивнул. Для того чтобы приступить к исследовательской работе для защиты докторской диссертации, студент должен выдержать двухчасовой устный экзамен. Купера необходимо к этому подготовить: он сильно терялся, если рядом с ним оказывалось больше двух факультетских преподавателей, — черта, характерная для большинства студентов.

— Я рад, что мы уладили это дело, — скороговоркой выпалил Лакин. — Наброски письма в “ФРЛ” я покажу вам в понедельник. Между прочим, — он взглянул на часы, — начинается коллоквиум.

Гордон пытался сосредоточиться на коллоквиуме, но почему-то смысл аргументов все время ускользал от него. Мюррей Гелл-Манн объяснял схему восьмеричного пути для лучшего понимания сути основных частиц, образующих материю. Гордон знал, что должен внимательно следить за дискуссией, так как рассматривалась действительно фундаментальная проблема. Теоретики в области частиц утверждали, что Гелл-Манн должен получить Нобелевскую Премию за эту работу. Гордон нахмурился, уселся поудобнее и стал внимательно рассматривать уравнения, написанные Гелл-Манном на доске. Кто-то в аудитории задал каверзный вопрос, и Гелл-Манн, как всегда спокойный и невозмутимый, повернулся, чтобы ответить. Аудитория с интересом наблюдала за дискуссией. Гордон припомнил свой последний год в Колумбийском университете, когда он начал посещать коллоквиумы физического факультета. Еще там он заметил характерную черту таких еженедельных собраний, о которой никогда не говорили: если кто-то задавал вопрос, внимание аудитории сразу переключалось на него. И чем больше было этих вопросов, тем больше отвлекалось внимания. Если же вопрошающий ловил лектора на какой-нибудь ошибке, окружающие награждали его улыбками и кивками. Все это было совершенно понятно, и еще понятнее то, что никто в аудитории не готовился к лекциям, никто их не изучал. Тема коллоквиума объявлялась за неделю, и Гордон начинал работать над ней, делал заметки. Он просматривал статьи выступающего, обращая особое внимание на выводы. В этом разделе авторы часто предавались мечтаниям, высказывали завиральные идеи, а иногда вскользь чернили своих оппонентов. Затем он читал материалы оппонентов. Это позволяло подготовить несколько хороших вопросов. Иногда такой вопрос, заданный невинным тоном, мог вспороть идеи автора, как стилет. Заинтересованный шепот аудитории и любопытные взгляды Гордону были обеспечены. Даже ординарные вопросы создавали впечатление глубокого понимания проблемы. Гордон начал задавать вопросы, находясь еще “на Камчатке”. Через несколько недель он двинулся вперед — солидная профессура факультета обычно занимала места в первых рядах. Скоро он сидел всего лишь за два ряда от них. Они поворачивались в его сторону, наблюдая за тем, как он встает, намереваясь обратиться к докладчику. Вскоре профессора, достигшие высоких степеней, стали кивать ему, рассаживаясь перед коллоквиумом. К Рождеству имя Гордона гремело на весь факультет. Его начали немного мучить угрызения совести, но в конце концов он ведь только проявлял острый и систематический интерес к предметам обсуждения на коллоквиумах. Если это шло ему на пользу, что ж, тем лучше. Он стал просто одержим вопросами математики и физики и с гораздо большим интересом следил, как лектор вытаскивал аналитического кролика из высокого математического цилиндра, чем смотрел какое-нибудь шоу на Бродвее. Как-то целую неделю он потратил на то, чтобы расколоть теорему Ферма, пропуская лекции. Примерно в 1650 году Пьер Ферма составил уравнение х*y = f и записал его на полях “Арифметики” Диофанта. Ферма доказал, что если х, у и т. — целые положительные числа, то уравнение не имеет решения для случая, когда п больше двух. “Доказательство слишком длинно, чтобы изложить его на полях книги”, — написал ферма. С тех пор прошло 300 лет, но никто так и не смог обосновать это положение. Может, он блефовал и доказательства вообще не существует? Всякий, разрешивший эту проблему и продемонстрировавший математическое доказательство, стал бы знаменитостью. Гордон долго бился над задачей, но, почувствовав, что отстает в занятиях, оставил ее, поклявшись, однако, когда-нибудь снова вернуться к ней.

Конечно, последняя теорема Ферма содержала известную долю математического изящества, но Гордон не поэтому схватился за нее. Ему было интересно решать проблемы просто потому, что они возникали. Большинство ученых увлекались этим, будучи первыми игроками в " шахматы и любителями решения загадок. Именно эта черта, да еще амбиции характерны для ученых — так ему казалось по крайней мере. Гордон некоторое время раздумывал над тем, какие они разные — он и Лакин, несмотря на их общие научные интересы, и тут до него дошло. Он резко выпрямился. Головы соседей повернулись в его сторону. Гордон мысленно повторил свою беседу с Лакином, вспомнил, что, как только он начал говорить о послании, Лакин аккуратно увел разговор в сторону — сначала о Купере, затем о Лоуэлле, после чего он якобы поддержал его и предложил публикацию в “ФРЛ”. Лакин протолкнул нужную ему статью в “ФРЛ”, причем в соавторстве с Гордоном и Купером, а у Гордона остался лишь отпечатанный текст послания…

Гелл-Манн продолжал описывать характерным для него языком пирамиду частиц, подобранную по их массе, спину и различным квантовым числам. Гордону это казалось Сплошной тарабарщиной. Он сунул руку в боковой карман — даже если он забывал повязать галстук, то на коллоквиум всегда надевал жакет — и вытащил послание. Несколько мгновений Гордон смотрел на него, а потом поднялся и пошел. Огромная аудитория, слушавшая лекцию Гелл-Манна, — пожалуй, самая большая за последний год, казалось, смотрит только на Гордона, пробирающегося через забор коленей к выходу. Сжимая в руке послание, он покинул помещение через боковую дверь под удивленными взглядами собравшихся.

— В этом есть какой-то смысл? — спросил Гордон сидевшего напротив за письменным столом человека с белесыми волосами.

— Пожалуй, да.

— Химия нормальная?

— Насколько я понимаю, — Майкл Рамсей развел руками, — да. Вот эти промышленные названия — “Сприн-гфилд-AD 45”, “Дюпон Аналаган-58” мне ничего не говорят. Может быть, они сейчас находятся в стадии разработки.

— Ну а то, что здесь написано по поводу океана, и об этих веществах, которые взаимодействуют в реакции?

— Кто знает? — Рамсей пожал плечами. — По отношению ко многим веществам из длинноцепочечных молекул мы пока чувствуем себя детьми, заблудившимися в лесу. Не надо думать, что мы волшебники, только потому что научились делать пластиковые дождевики.

— Слушайте, я пришел на химический факультет, чтобы мне помогли разобраться в этом послании. Кто еще может знать об этом?

Рамсей откинулся в кресле и бессознательно прищурился, глядя на Гордона и явно пытаясь оценить ситуацию. Спустя некоторое время он спокойно спросил:

— Где вы получили эту информацию? Гордон неловко повернулся в кресле.

— Я… Хм, слушайте, только, пожалуйста, не говорите об этом ни с кем.

— Конечно, конечно.

— Во время своего эксперимента я стал получать.., какие-то странные сигналы. Они поступали оттуда, откуда их вообще не могло быть.

— Да? — Рамсей снова прищурился.

— Я знаю, конечно, что здесь не все ясно. Просто обрывки каких-то предложений.

— Это как раз то, чего вы ожидали?

— Ожидал? Откуда?

— Перехваченная шифровка, принятая одной из наших подслушивающих станций в Турции. — Рамсей улыбался, в его голубых глазах светилось торжество. Кожа вокруг них сморщилась так, что веснушки сошлись вместе.

Гордон потрогал воротник своей рубашки, открыл было рот, а потом снова закрыл.

— Ладно, не надо, — Рамсей явно радовался тому, что сумел разгадать тайну. — Я знаю все о секретности. Много парней набивают руку таким образом. У правительства не хватает квалифицированных людей, а потому привлекают консультантов.

— Я не работаю на правительство. Вернее, за пределами ННФ.

— Да я и не говорю, что вы работаете на него. Имеется рабочий совет в министерстве обороны. Как они его называют? Язоном, что ли? Там много толковых парней — Хэл Льюис из Санта-Барбары, Розенблат от нас. Вы не участвовали в исследованиях по вхождению тел из космоса в атмосферу вместе с ICBM для DOD?

— Я не могу сказать, что участвовал, — ответил Гордон с нарочитой мягкостью в голосе. “И это чистая правда”, — подумал он.

— Ха, хорошая фраза “не могу сказать”, но это не означает, что вы не принимали участия. Как говорил мэр Дейли? “Не запачкать рук — это не то же самое, что принять ванну”. Я не прошу вас рассекречивать ваши источники.

Гордон снова прикоснулся к воротнику и обнаружил, что пуговица почти оторвалась. Когда он жил в Нью-Йорке, матери приходилось пришивать пуговицы почти каждую неделю. Последнее время он стал откручивать их не столь интенсивно, но сегодня…

— Я удивлен, однако, что Россия говорит о подобных вещах, — пробормотал Рамсей, очевидно, размышляя вслух. Морщинки вокруг его глаз разгладились, и он опять (превратился в экспериментатора в области органической химии, задумавшегося над проблемой.

— Русские недалеко ушли в этом направлении, — продолжал Рамсей. — Я присутствовал на последнем совещании в Москве. Могу поклясться, они значительно отстают от нас. Россия включила применение удобрении в свой пятилетний план. Никакого намека на те сложности, о которых вы рассказываете.

— А почему английские и американские наименования продукции? — спросил Гордон, наклонившись вперед. — “Дюпон” и “Спрингфилд”. Да еще это “…возникает в результате повторного использования для сельского хозяйства бассейна Амазонки и других мест”, ну и так далее…

— Да, — согласился Рамсей, — странно. Вы не думаете, что это как-нибудь связано с Кубой? Куба — единственное место, где русские пытаются влиять на события в Южной Америке.

— Хм-м… — нахмурился Гордон, кивая самому себе.

— Возможно, это имеет смысл. — Рамсей внимательно изучал выражение лица собеседника. — Что-то вроде побочных действий Кастро на Амазонке. Небольшая помощь втихаря для людей, живущих в глухих лесах, чтобы сделать партизанское движение более популярным. Не так уж глупо.

— Знаете, мне все это кажется несколько усложненным. Я имею в виду другие части послания, насчет нейрооболочки планктона и прочего.

— Да, я тоже не понимаю. Может быть, это относится к другой радиопередаче? — Он взглянул на Гордона. — А вы не могли бы получить лучшую транскрипцию? Эти радиопрослушиватели…

— Боюсь, это лучшее из того, что я смог получить. Сами понимаете, — добавил он многозначительно. Рамсей сжал губы и кивнул:

— Если DOD так заинтересован, что они начинают выкапывать подобную информацию… За этим что-то скрывается.

Гордон пожал плечами. Он не решался сказать что-либо еще, позволяя Рамсею убедить самого себя в том, что все это связано с “тайной системой плаща и кинжала”. Главное — не переиграть и не сказать откровенной лжи. Он пришел на химический факультет поговорить начистоту, но теперь понял, что из этого ничего не получится. Лучше продолжать игру в том же духе.

— Мне это нравится, — решительно сказал Рамсей и хлопнул рукой по куче экзаменационных билетов. — Чертовски интересная задача, и DOD заинтересован. Определенно в этом что-то есть. Думаете, мы могли бы получить финансирование?

Вопрос застал Гордона врасплох.

— Ну, я не знаю… Об этом я как-то не думал… Рамсей снова кивнул:

— Правильно, я понял. DOD не собирается хвататься за каждую упавшую с неба идею. Им прежде всего нужна работа, подтверждающая эту идею. ;

— Плата наличными.

— Ну да. Какая-то предварительная информация. Она поможет лучше развить идею. — Он замолчал, что-то прикидывая в уме. — У меня есть соображения, как нам надо начать. Приступить к этому делу сейчас же мы не можем — у нас много текущей работы. — Он расслабился, откинулся на спинку кресла и улыбнулся. — Пришлите мне ксерокопию послания, я над ним поразмыслю. Мне нравятся загадки вроде этой. Я очень ценю то, что вы обратились к нам, пригласили меня участвовать в работе.

— А я рад, что вы этим заинтересовались, — пробормотал Гордон и поднялся, сухо кивнув.

Глава 13

14 января 1963 года

Он с трудом пробирался в своем “шевроле” вдоль Пирлрит, тормозя чуть ли не каждую секунду, когда задние фары Идущей впереди машины начинали тревожно мигать у него перед глазами. С каждым днем движение делалось интенсивнее. Впервые Гордона стали раздражать окружающие — ему казалось, что люди своим присутствием портят пейзаж, захватывают этот райский уголок. Теперь, когда он здесь обосновался, ему представлялась бессмыслицей дальнейшая урбанизация этого края. Он слабо улыбнулся, подумав о том, что присоединился к легиону тех, кто чувствует себя действительно пересаженным в эту почву. Отныне Калифорния — здесь, а все остальное — там или оттуда. Нью-Йорк был скорее фантомом, чем городом.

Пенни в бунгало не оказалось. Он предупредил ее, что вернется поздно, так как будет набирать публику для вечеринки с коктейлями у Лакина дома, и ожидал, что она приготовит легкий ужин. Гордон побродил по квартире, раздумывая, чем бы ему заняться, чувствуя какую-то легкость и беспокойство после трех стаканов белого вина. Он нашел банку с арахисом и сжевал его. На обеденном столе кучкой лежали сочинения учащихся школы, где преподавала Пенни. Похоже, она куда-то торопилась и не успела их убрать. Гордон нахмурился — это так непохоже на Пенни. На полях сочинений пестрели сделанные ее аккуратным почерком пометки: отдельные абзацы отмечались словами “тепловато” или “спорно”; в некоторых местах крупными буквами — “Предл, фрагм.” или же просто “фраг.”, что означало несогласованность между подлежащим и сказуемым, как когда-то она объяснила Гордону. В начале одного эссе “Кафка и Христос” она написала: “Кинг-Конг умер за наши грехи?”, и Гордон задумался над этими словами.

Он решил сходить купить вина и что-нибудь пожевать. Ему совершенно не хотелось сидеть дома и ждать, когда придет Пенни. Выходя из комнаты, Гордон заметил вещмешок, прислоненный к мягкому креслу, на котором он обычно сидел. Он потянул за шнурок и, когда мешок раскрылся, заглянул в него. Там лежала мужская одежда. Гордон нахмурился.

Сердитый и снедаемый любопытством, он раздумал ехать на машине и вместо этого прошагал полквартала к океану.

Большие волны били по выступам скал. Ему стало интересно, как долго смогут выдержать скалы этот постоянный натиск прибоя, который обрушивался на них с грохотом взрывов. Неподалеку несколько подростков бродили около городской водопроводной насосной станции. Праздно застыв на месте, кое-кто из них бесцельно следил за прибоем, у некоторых в зубах дымились короткие сигареты. Гордону никогда не удавалось выжать из них более трех слов, о чем бы он их ни спрашивал. “Невозмутимые аборигены”, — подумал он и повернул обратно. По пути ему встретились несколько сосен Торрея, которые росли прямо из тротуара, пробуравив своей тяжелой и грубой корой бетон, похожий на застывшие волны.

Дойдя до дома, Гордон сел в машину и поехал извилистыми узенькими боковыми улочками. Крохотные, будто кукольные, домики теснились вдоль дороги. Многие были украшены безвкусным орнаментом, на некоторых высились совершенно бесполезные башенки. Закругления и решетчатые заборы одних домиков смыкались с пышными побегами бегоний, посаженных у других; розы прорывались сквозь посадки бамбука. Коктейль всевозможных архитектурных стилей прямо-таки затоплял эти дома и стекал вниз. Улочки выглядели прямыми и тихими, в них собирались и оседали осколки различных культур и времен.

Ла-Ойя — место, где все соприкасалось совсем не так, как в Нью-Йорке, с некоей непонятной и скрытой энергией. Повинуясь какому-то неясному импульсу, он развернулся и подъехал к дому 6005 на улице Камино де ла Коста. Теперь это место стало своего рода маленькой святыней — здесь в 40-х и 50-х годах жил и работал Раймонд Чендлер. Дворик дома был вымощен плитами, а на холме за домом поднимался сад. Гордон проглотил все романы Чендлера сразу же после того, как впервые увидел Богарта в “Большом сне”. Пенни утверждала, что это один из способов выяснить, что же такое Калифорния.

Еду он купил в магазине Альбертсона, а ящик белого вина — в магазине рядом с Уолл-стрит. Паркетный пол здания в это время еще хранил жару сухого дня. Плотный загорелый человек с плохо скрытой улыбкой рассматривал застегнутую на все пуговицы рубашку Гордона, когда он складывал бутылки вина в ящик. На крыльце магазина Гордон увидел Лакина, выходившего из “Остин-Хили”. Он быстро повернул в другую сторону и зашагал по проспекту, надеясь, что в наступающих сумерках Лакин его не заметит. Статья о спонтанном резонансе легко прошла в “Физикал ревью леттерс”, как тот и предполагал. Лакин считал инцидент исчерпанным, но Гордону было явно не по себе, он чувствовал себя человеком, который подписывает чеки, зная, что превысил свой банковский кредит.

Он поставил ящик с позвякивающими бутылками в багажник “шевроле” и пошел к отелю “Валенсия”. Здесь не было видно кричащих электрических транспарантов, рекламирующих все и вся: заводы, крытые бассейны, дымовые трубы, кладбища, железные дороги или дешевые закусочные, встречающиеся на каждом шагу. “Валенсия” заявляла о себе скромной вывеской. На веранде отеля две пожилые дамы в платьях со сложным печатным узором и оборочками у талии играли в канасту и оживленно беседовали. Шею каждой украшали тяжелые металлические ожерелья, пальцы были унизаны кольцами. Двое мужчин, которые играли вместе с ними, выглядели постарше. “Вероятно, необходимость подписывать чеки очень утомляет”, — подумал Гордон, проходя мимо них в холл. Бар отеля встретил его многоголосым гулом. Гордон прошел мимо плетеных кресел в глубь холла. Сидя здесь, ему нравилось наблюдать за тем, что происходит внизу, в бухте. Эллен Браунинг Скриппс видела, во что превращали город дельцы, скупавшие землю, и потому сохранила зеленую лужайку вокруг бухточки, чтобы не только богачи могли любоваться ленивыми волнами. Пока Гордон наслаждался зрелищем, вспыхнули прожектора, и на темном фоне океана стали видны белые барашки волн. Предпринятые когда-то Гордоном экспедиции по Тихому океану начинались из такой полукруглой бухты.

Он направился к выступающему из воды большому камню рядом с берегом. Набегающие волны не заливали его.

Несмотря на скользкую поверхность камня, Гордону нравилось стоять здесь и смотреть на берег с деревянными домиками, оштукатуренными и побеленными. Казалось, что отсюда он может лучше оценить их архитектуру и рассмотреть перспективу города. Чендлер как-то сказал, что этот город полон пожилых людей и их родителей, но он никогда не упоминал об океане с его ревущими бурунами, которые служили как бы знаками препинания между длинными предложениями волн, грызущих берег. Словно какая-то невидимая сила шла из-за горизонта, от границ Азии, делить на кусочки уютное американское побережье. Кряжистые волноломы противостояли этому натиску, но Гордон никак не мог понять, как им удается здесь удержаться. Конечно, время сотрет эти сооружения, ничего не поделаешь.

Когда он шел обратно, шум в баре стал на рюмку громче, чем когда он пришел. Крашеная блондинка бросила на Гордона оценивающий взгляд, но, видя, что шансов нет, вернулась к своему журналу “Лайф”. Он остановился у табачного киоска, купил какую-то книжку в бумажном переплете за 35 центов и, отходя от киоска, помахал ею, как веером. Такие книжки всегда пахли трубочным табаком.

Открыв своим ключом дверь бунгало, Гордон увидел на диване незнакомого мужчину, который наливал в большой стакан “бурбон”.

. — О, Гордон, — поднимаясь, весело сказала Пенни, сидевшая рядом с незнакомцем. — Это — Клиффорд Брок.

Незнакомец встал. На нем были брюки цвета хаки и коричневая шерстяная рубашка с застегнутыми на пуговицы карманами; пара кроссовок валялась рядом с вещевым мешком около тахты. Мужчина был высокий и плотный, по лицу блуждала ленивая улыбочка, от которой вокруг глаз собирались лучиками морщинки.

— Рад с вами познакомиться, — произнес Клиффорд Брок. — Неплохое местечко вы себе отхватили. Гордон пробормотал приветствие.

— Клифф — мой старый школьный товарищ, — проговорила Пенни. — Это он взял меня тогда с собой на скачки.

— О, — сказал Гордон таким тоном, будто это объясняло все.

— Не хотите ли попробовать “Старого дедушку”? — предложил Клифф, ставя на кофейный столик открытую бутылку. Он по-прежнему улыбался.

— Нет-нет, спасибо. Я как раз ходил сейчас за вином.

— А у меня тоже есть, — сказал Клифф, вытаскивая из-под столика пятилитровую бутыль.

— Мы только что вернулись из магазина, — вставила Пенни, на лбу у нее блестели капельки пота. Это было “Бруксайдское красное” — они обычно использовали его для готовки.

— Подождите, я сейчас принесу из машины, — сказал Гордон, обходя предложенную Клиффом бутыль.

На улице приятно веяло прохладой. Гордон внес ящик в дом, поставил часть бутылок в холодильник. Затем откупорил одну и, хотя вино было теплым, налил себе стакан. В гостиной Пенни, слушая неторопливую речь Клиффа, расставляла блюда с запеченной картошкой и моченой фасолью.

— Ты целый вечер провел у Лакина? — спросила она, когда Гордон расположился в кресле-качалке.

— Нет, я задержался потому, что зашел за покупками. А у Лакина оказалось обычное сборище с хлопаньем по плечу. — Трудно было себе представить, что такие люди, как Роджер Исааке или Герб Йорк, могут хлопать по плечу почтенного философа, как старого приятеля в пивной, но Гордон не стал уточнять.

— И кто же это? — спросила Пенни, интересуясь из вежливости. — Кого они себе вербуют?

— Говорят — критик-марксист. Он о чем-то там долдонил, но я немногое понял. Нечто вроде того, как капитализм нас угнетает и не дает высвободить нашу творческую энергию.

— Университеты очень любят нанимать красных, — изрек Клифф, моргая, как сова.

— Я думаю, что он коммунист только теоретически, — Гордон решил спустить намечающийся спор на тормозах, так как ему не хотелось вставать на чью-либо позицию.

— Ты думаешь, его все-таки возьмут к вам? — Пенни явно старалась оживить беседу.

— От меня там ничего не зависит. Это гуманитарный факультет. Все отнеслись к нему очень уважительно, кроме Фехера. Этот парень сказал, что при капитализме человек эксплуатирует человека, а Фехер ткнул пальцем в его сторону и заявил, что, конечно, при коммунизме все наоборот. Шутка вызвала добродушный смех, однако Попкину это не понравилось.

— Если вы не были в Лаосе, красным вас учить нечему, — проворчал Клифф.

— А что он сказал о Кубе? — настаивала Пенни.

— Насчет ракетного кризиса? Ничего.

— Ну вот, — сказала она торжествующе. — А что он написал?

— Публикаций очень мало. Одна из его вещей называется “Одномерный человек”.

— Маркузе. Это Герберт Маркузе, — сообщила Пенни.

— Кто это? — пробормотал Клифф, наливая себе в стакан “Бруксайдское”.

— Интересный мыслитель, — пожала плечами Пенни. — Я читала его книгу.

— О красных больше узнаешь в Лаосе, — повторил Клифф, поднимая пятилитровую бутыль на плечо, чтобы из нее стало удобнее наливать. — Выпьем? — предложил он.

— Я пас, — Гордон накрыл стакан рукой, как будто опасаясь, что Клифф ему все равно нальет. — Вы что, были в Лаосе?

— Конечно, — сказал тот, смакуя выпивку. — Я знаю, что этому вину далеко до вашего, — он показал стаканом, и вино заплескалось, — но оно гораздо лучше того, что мы пили там, это я вам говорю точно.

— А что вы там делали?

— Специальные войска, — ответил он, в упор глядя на Гордона.

Гордон молча кивнул. Ему стало слегка не по себе. Из-за учебы в высшей школе он получил отсрочку от военной службы.

— И как там? — задал он дурацкий вопрос.

— Хреново.

— А что военные думают насчет решения кубинского ракетного кризиса? — спросила Пенни серьезным тоном.

— Старина Джек на той неделе честно заработал свои деньги. — Клифф сделал большой глоток вина.

— Клифф вернулся насовсем, — пояснила Гордону Пенни.

— Верно, — подтвердил Клифф. — Раз и навсегда. Меня отправили в Эль-Торо. Я знал, что старушка Пенни где-то поблизости, заехал к ее отцу, и он дал мне адрес. Я и подъехал на автобусе. — Он легко помахал рукой, настроение у него изменилось. — Старик, я хочу сказать, все нормально. Я просто давний друг. Только и всего. Так, Пенни?

— Да, Клифф приглашал меня на вечера старшеклассников.

— О, она выглядела просто великолепно. Представляете, в моей гоночной машине в вечернем розовом платье и с наганом. — Неожиданно он высоким нетвердым голосом запел: “Когда я снова вальсирую с тобой”. — Какая чепуха! Тереза Бревер.

— А мне это не нравилось, — кислым тоном сказал Гордон. — Уровень школьных увлечений.

— Я так и думал, что вам это не по нутру, — успокаивающим тоном сказал Клифф. — Вы с самого востока?

— Да.

— Марлон Брандо. “На берегу” и все в том же духе. Ох, парень, там все так грязно!

— Ну, вряд ли все, — заступился за восток Гордон. Каким-то образом Клифф попал в самую точку. Гордон одно время держал на крыше голубей, так же как и Брандо, и приходил потолковать с ними в субботние вечера, когда у него не предвиделось свиданий, что случалось довольно часто. Через какое-то время он убедил себя, что свидания в субботу вечером вовсе не являются центром мироздания подростка. Потом он избавился от голубей. Они действительно были грязными.

Гордон сказал, что хочет еще вина, и вышел в соседнюю комнату. Когда он вернулся, Пенни и Клифф оживленно вспоминали прошлое: поведение и одежду в стиле высшей студенческой лиги “Айви Лиг”; оснащенные черт-те чем автомобили; “Час варьете с Тэдом Маком”; нарочно дразнящие собеседника ответы типа “Я-то это знаю, а вот тебе придется выяснять”; мороженое “Силтест”, фильмы “Оззи и Харриет” и “Папе лучше знать”; прически в стиле “утиный хвост”; перекрашивание старшеклассниками за ночь водонапорной башни; девочек, которые жевали в аудитории резинку и покидали первые курсы колледжа из-за беременности; спектакль “Моя маленькая Марджи”; паршивца-президента на старшем курсе; платья без завязок, в которые приходилось вставлять кринолин; одноцентовые булочки; круглые заколки; выпивки в барах, хозяева которых плевать хотели на возраст посетителей; девушек, которые носили такие узкие юбки, что в автобус им приходилось влезать боком; пожар в химической лаборатории; брюки без поясов; а также всякую всячину, которая не нравилась Гордону уже тогда, когда он сидел, погрузившись в учебники, и мечтал о Колумбийском университете. Он не видел причин тосковать по этим вещам теперь. Пенни и Клифф вспоминали о бессмысленных поступках и глупостях с какой-то мягкой снисходительностью, которой Гордон не мог понять.

— Все это сильно смахивает на загородный клуб, — сказал он, стараясь говорить шутливым тоном, но подразумевая именно это.

Однако Клифф уловил в его голосе неодобрение.

— Знаешь, мы просто хотели развлекаться, пока имелась крыша над головой.

— Ну, мне кажется, дела не так плохи.

— А по мне, так нет. Вот попади туда в грязь по самый зад. Китайцы откусывают от нас по кусочку, газеты пишут только о Кубе, но настоящие события происходят там. — Клифф допил вино и налил снова.

— Понимаю, — холодным тоном сказал Гордон.

— Клифф, — весело проговорила Пенни, — расскажи Гордону про дохлого кролика в классе миссис Хоскинз. Клифф принес…

— Послушай, друг, — медленно выговаривая каждое слово и помахивая указательным пальцем, сказал Клифф, вглядываясь в Гордона так, будто он плохо видел, — ты просто не…

В этот момент зазвонил телефон. Гордон с облегчением встал и взял трубку. Выходя из комнаты с трубкой, он заметил, что Клифф начал что-то тихонько говорить Пенни, но расслышать ничего не мог.

Сквозь свист электростатических помех Гордон разобрал голос матери:

— Гордон, это ты?

— Да, я. — Он глянул в сторону гостиной и понизил голос. — Ты откуда звонишь?

— Из дома, конечно, где же мне еще быть?

— Я просто поинтересовался…

— Не вернулась ли я в Калифорнию, чтобы тебя навестить? — В ее голосе явно слышалось раздражение.

— Нет, нет, что ты! — Он запнулся на какую-то долю секунды, решая, произнести слово “мама” или нет, и не стал этого делать, чтобы не услышал Клифф из специальных войск. — Я совсем так не думал, ты меня неправильно понимаешь.

— Она с тобой? — Голос матери сразу ослаб, как будто ухудшилась слышимость.

— Конечно. А ты чего ожидала?

— Кто знает, чего можно ожидать в наше время, сын. Как только мать назвала его сыном, он понял, что сейчас начнутся проповеди.

— Тебе не следовало уезжать, не предупредив.

— Я знаю, знаю. — Ее голос снова ослаб. — Моя кузина Хейзел сказала, что я поступила неправильно.

— А мы так много собирались сделать, показать тебе достопримечательности, — начал на ходу сочинять Гордон.

— Я была в таком… — она не могла подобрать слова.

— Мы могли бы поговорить.., о многом…

— Успеем. Я сейчас не чувствую себя достаточно хорошо, но надеюсь, что смогу снова приехать.

— Ты чувствуешь себя неважно? Мама, что с тобой?

— Небольшой плеврит, ничего страшного. Я выбросила уйму денег на доктора и на анализы, но теперь все в порядке.

— Слава Богу. Займись своим здоровьем.

— Это не серьезней, чем ангина, которой ты когда-то болел. Помнишь? Я все знаю об этих болезнях. Вчера на обед приходила твоя сестра, и мы вспоминали, как… — И дальше мать обычным тоном начала описывать события прошедших недель: о возвращении в отчий дом блудной сестры; о том, как она сварила щи, испекла кюгель, приготовила язык со знаменитым венгерским изюмным соусом — и все это для одного обеда. Затем она вспомнила про “тиатер”, о том, как две труппы одновременно поставили Осборновского “Лютера”. (“Об этом так много говорили!”) Она никогда не просила отца Гордона о подобных развлечениях — нечего тратить свои кровные денежки, — но теперь желание приблизить к себе детей оправдывало такую роскошь. Он ласково улыбался, слушая этот непринужденный поток слов из другой жизни за три тысячи миль отсюда, и думал, знает ли вообще Филипп Рот что-нибудь о Лаосе.

Гордон представлял себе, как мать на другом конце длинного медного провода сжимает трубку так, что ее кулак становится белым. По мере того как ее голос смягчался, он чувствовал, что рука перестает напрягаться и костяшки пальцев приобретают нормальный цвет. В конце разговора у него улучшилось настроение. Он повесил трубку и услышал сдавленный крик из гостиной.

Пенни сидела на софе, обнимая Клиффа за плечи, а тот плакал, закрывая лицо руками.

— Я не хотел… Мы шли по этим рисовым полям, преследуя группу из Патет-Лао, когда они уходили из Вьетнама в сторону Долины кувшинов. Я был с дерьмовой ротой регулярных вьетнамских войск — я и Берни; Берни из нашего класса, ты его помнишь. Пенни? — и вдруг в нас стали стрелять из ручного пулемета. Голова Берни дернулась, он сел прямо в грязь, шлем упал ему на колени. Он потянулся рукой к лицу, а потом стал доставать что-то из шлема и повалился набок. Я тоже бросился на землю, а пулеметные очереди свистели над нами. Когда я подполз к нему, вода вокруг была розовой. Я посмотрел на его шлем, и до меня дошло, что он пытался достать оттуда свой скальп, — волосы все еще липли к шлему. Очередь, видимо, прошила шлем, пробила мозг и раздробила челюсть. — Клифф говорил теперь спокойнее и отчетливее, прерывая свою речь тяжелыми вздохами и вытирая глаза. Пенни обнимала его широкие плечи и шептала что-то успокаивающее. Затем она нежно поцеловала его в щеку. Гордон неожиданно понял, и это резануло его по сердцу, что когда-то, в те розовые школьные дни, она спала с Клиффом. Между ними возникла былая близость.

Клифф поднял голову и увидел Гордона. Он слегка встрепенулся, а потом грустно покачал головой.

— Начался этот чертов дождь, — сказал он отчетливо, как бы решившись досказать все до конца, безразлично кому. — Они не могли прислать за нами вертолет. Эти сволочи, вьетнамские летчики, не хотели летать под огнем. Мы застряли в бамбуковой роще, куда нам пришлось перебраться. Патет-Лао и Вьетконг загнали нас туда. Мы с Берии считались советниками, и в наши обязанности не входило отдавать приказы. Мы были прикомандированы к этой роте, так как предполагалось, что ей не придется вообще соприкасаться с противником. Все думали, что с началом сезона дождей они исчезнут.

Клифф поднял бутыль с “Бруксайдским” и налил себе еще стакан. Пенни сидела рядом с ним, сложив руки на груди. Ее глаза блестели. Гордон вдруг осознал, что стоит навытяжку со сжатыми кулаками между кухней и гостиной. Он заставил себя сесть в кресло-качалку.

Клифф выпил полстакана, вытер рукавом глаза и вздохнул. Постепенно он овладел собой, и когда снова заговорил, в голосе его сквозила усталость, будто с каждым произнесенным словом уходила часть его эмоций:

— Этот командир вьетнамской разведроты просто прилип ко мне, не зная, что делать. Собрался уходить этой же ночью. Рисовые поля покрыло туманом. Он хотел, чтобы я с десятком вьетнамцев пошел на разведку. Я пошел. У этих мальцов имелись винтовки М-1, и они были испуганы до предела. Не успели мы пройти сотню метров, как первый напоролся ногой на что-то и начал орать. Немедленно раздалась пулеметная очередь, и мы подались назад в бамбуковую рощу.

Клифф откинулся на софе и небрежно обнял Пенни, тупо уставившись на бутыль.

— Из-за дождя появляются грибки, которые растут прямо в ваших носках. Ноги становятся белыми. Я пытался 1асиуть, но ногам сделалось так холодно, что, казалось, они отмерзли. И я проснулся с лишаем на языке. — Он на минуту замолчал. Пенни сидела, открыв рот, но ничего не говорила. Гордон почувствовал, что слишком энергично раскачивается в кресле, и замедлил темп.

— Сначала я думал, что это лист или еще что-то, и попытался избавиться. Но у меня ничего не вышло. Тогда один из вьетнамцев придавил меня к земле — я вскочил, начал бегать кругами и орать. Эта дрянь, командир роты, решил, что в наши ряды проник враг. А вьетнамец положил мне на язык сапожный крем и вытащил лишаи — маленькую мохнатую штучку. Целый день я чувствовал привкус сапожного крема и до сих пор вздрагиваю, вспоминая это. К полудню нам на помощь пришел батальон и отбил вьетконговцев. — Он взглянул на Гордона. — Только когда мы вернулись на базу, я снопа вспомнил о Берни…

Клифф пробыл у них до поздней ночи. По мере того как он выпивал стакан за стаканом сладкое вино, его рассказы становились все более ностальгическими. Пенни сидела на софе, поджав ноги и изредка покачивая головой, взгляд ее где-то блуждал. Гордон время от времени задавал вопросы, понимающе кивал, бормоча что-то одобрительное, но не очень прислушиваясь к рассказам Клиффа и наблюдая за Пенни.

Прощаясь, Клифф совсем развеселился, пошатываясь от выпитого вина; лицо его раскраснелось и вспотело. Вдруг он наклонился к Гордону, поднял с хитрой улыбкой палец вверх и произнес:

— Отправьте этого заключенного в самую глубокую темницу.

Гордон нахмурился: определенно вино размягчило мозги этого человека.

— Это из Тома Свифта, — подсказала Пенни.

— Что? — раздраженно спросил Гордон. Клифф вяло кивнул.

— Ну, это шутка… Игра слов, — ответила Пенни, взглядом умоляя Гордона пропустить это мимо ушей и закончить вечер на веселой ноте. — Ты должен продолжить диалог.

— Ну… — Гордон почувствовал себя не в своей тарелке. — Я не могу…

— Моя очередь. — Пенни похлопала Клиффа по плечу, отчасти для того, чтобы он тверже держался на ногах. — А как насчет “Я многое узнал о женщинах в Париже”?

Клифф заливисто расхохотался, подмигнул ей и зашаркал к выходу.

— Оставьте это вино себе. Гордон, — проговорил он. Пенни проводила Клиффа до двери. В слабом свете висевшей над косяком лампы Гордон увидел, как Пенни на прощание поцеловала его. Клифф улыбнулся в ответ и ушел.

Он бросил бутыль “Бруксайдского” в ящик для мусора и прополоскал стаканы. Пенни убирала со стола остатки запеченной картошки.

— Я не хочу, чтобы ты приводила сюда своих старых приятелей, — сказал Гордон.

— Что? — Она резко повернулась в его сторону, глаза ее расширились.

— Ты слышала.

— Почему?

— Мне это не нравится.

— Да?.. А почему тебе это не нравится?

— Ты живешь со мной, и я не хочу видеть здесь никого другого.

— Господи, между мной и Клиффом ничего нет. Он пришел просто так. Мы очень давно не виделись.

— Не надо было с ним так много целоваться.

— Боже мой, — закатила глаза Пенни. Ему стало жарко, и он неожиданно почувствовал, что теряет уверенность. Сколько же он выпил? Не так уж много.

— Я знаю, что говорю. Мне все это не нравится. Он мог тебя неправильно понять. Вы вспоминали школьные дни, ты его обнимала…

— Господи, “неправильно понять”. Эта фразочка словно из “Гарри в средней школе”. Откуда это в тебе, Гордон?

— Ты его провоцировала.

— Ни черта я его не провоцировала. У него душа изранена. Я пыталась как-то его успокоить. Слушала, что он говорил. Как только Клифф постучал в нашу дверь, я поняла, что у него что-то застряло внутри, что-то, чему армия не дает выйти наружу. Он почти умирал от этого. Гордон. А Берн и — его друг.

— Да? Ну хорошо. И все-таки мне это не нравится. — Его злость прошла, он пытался другим способом доказать свою правоту. А в чем, собственно, дело? Он почувствовал угрозу со стороны Клиффа с самого начала, как только он появился. Если бы мать могла видеть по телефону, она бы знала, как охарактеризовать поведение Пенни. Она бы… Гордон остановил поток мыслей и перевел взгляд на торчащую из мусорного ящика бутыль “Бруксайдского”, которая одиноко ждала своей участи. Он взирал на Пенни и Клиффа глазами своей матери, своим нью-йоркским нутром, и понял, что упустил что-то самое главное. Разговор о войне вывел его из равновесия, он не был уверен в том, что все понял правильно, а теперь требовал объяснений от Пенни.

— Слушай, — начал он. — Я сожалею. Я… — Он поднял руки, но тут же беспомощно уронил их. — Знаешь, я, пожалуй, прогуляюсь.

Пенни пожала плечами, и он прошел мимо нее к двери.

На улице было прохладно, пахло морем, туман окутывал старые дубы. Он шел по ночной Ла-Ойе. Его лицо горело.

На Ферн Глен внимание Гордона привлекла какая-то фигура. Лакин. Он огляделся по сторонам и скользнул в свой “остин-бентли”. В доме, из которого вышел Лакин, на окне затрепетали венецианские занавески и показался силуэт женщины. Гордон знал этот дом. Здесь жили две студентки старших курсов гуманитарного факультета. Он улыбнулся про себя, когда лакинский “бентли”, мягко урча, проплыл мимо. Почему-то это маленькое свидетельство человеческой слабости развеселило его.

Гордон долго шагал мимо заколоченных летних коттеджей с пожелтевшими газетами на ступеньках. Иногда все-таки попадались дома, в которых горел свет. Лаос, Клифф и то, о чем он говорил — о вещах реальных и важных, а также о грязи и печальных событиях, — все это Гордон медленно перебирал про себя, перемежая мыслями о Пенни и о его далекой, но тем не менее реальной матери. Экспериментальная физика казалась, не более чем разгадыванием кроссвордов по сравнению с этими проблемами. Далекая война могла перекатиться через океан и обрушиться на этот берег. В его одурманенном вином мозгу всплыл пирс Скриппса, выступавший далеко в океан рядом с университетским городком. Его использовали в качестве разгрузочной площадки для амуниции, танков и людей. Но тут он спохватился. Конечно, алкоголь путает его мысли. Этому густо застроенному району Ла-Ойи не могли угрожать люди в темных одеждах, борющиеся против правительства Дьема. Просто в этом нет никакого смысла.

Гордон повернул к дому. Видимо, он слишком переволновался сегодня — Клифф, Вьетконг, Лакин. Волны не сметут берега за одну ночь. А что касается неясных сообщений, что кубинцы выбрасывают удобрения в океан и убивают там жизнь, — это маловероятно. Скорее всего — просто паранойя.

Этой ночью он был уверен, что дела обстоят именно так.

Глава 14

22 марта 1963 года

Гордон взял с лабораторного стола и раскрыл “Сан-Диего знион”. Он сразу же пожалел, что не купил “Лос-Анджелес аймс”, так как “Юнион” в его обычной буколически-пасоральной манере уделил много места описанию свадебной церемонии Хоуп Кук — недавней выпускницы Института Сары Лоуренс, и кронпринца Сиккима Палдена Тонула Намгиала. “Юнион” просто захлебывался от восторга, что американская девушка выходит замуж за человека, который на днях может стать махараджей. Стоящую новость опубликовали на первой странице в виде короткой заметки: смерть Дейви Мура. Гордон нетерпеливо перелистал страницы, чтобы попасть в спортивный раздел, и был удовлетворен, когда нашел там более подробный рассказ. Сахарный Рамос послал Мура в нокаут в десятом раунде их схватки за звание чемпиона в весе пера, которая проходила в Лос-Анджелесе. Гордон запоздало пожалел, что не достал билеты. Он так замотался с классами и с исследовательской работой, что все остальное отошло на второй план, а когда вспомнил, билеты были уже проданы. Значит, Мур умер от кровоизлияния в мозг, не приходя в сознание. Еще одно пятно на репутации бокса. Гордон вздохнул. В прессе появлялись вполне предугадываемые комментарии профессионалов, требующих вообще покончить с этим видом спорта. На какое-то мгновение он задумался: а не правы ли они?

— Вот новый материал, — раздался над ухом голос Купера. — Я в течение недели получал хорошие резонансные кривые, и вдруг — на тебе!

— Вы его расшифровали?

— Конечно. Почему-то очень много повторов. Гордон прошел за Купером к его рабочему месту, где на столе лежали развернутые лабораторные тетради. Он вдруг почувствовал, что надеется на то, что все это окажется ерундой, простыми помехами. Тогда ему сразу стало бы гораздо легче. Не пришлось бы беспокоиться о каких-то посланиях: Купер смог бы спокойно работать над экспериментальным подтверждением своих тезисов, и Лакин остался бы доволен. У него сейчас и так хватало сложностей, и ему хотелось, чтобы этот спонтанный резонанс развеялся как дым. Их письмо в “Физикал ревью леттерс” вызвало интерес, и никто не критиковал их работу. Может, лучше оставить все как есть?

Но надежды растаяли, когда он увидел записи, сделанные четким почерком Купера:

TPANSWBPRY 7 FROM CL 998 CAMBE 1998 3 ZX RA 18 5 36 DEC 30 29.2 RA 18 5 36 DEC 30 29.2 RA 18 5 36 DEC 30 29.2 Этот таинственный напев из букв и цифр занимал целых три страницы, а затем следовало: ДОЛЖНО ПОЯВИТЬСЯ В ТАХИОНОВОМ СПЕКТРЕ 263 КЕЛЬВИНА ПИК МОЖНО ПРОВЕРИТЬ РЯДОМ НАПРАВЛЕННЫХ ИЗМЕРЕНИЙ СЛЕДУЕТ ZPASUZC AKSOWLP ПРОБОЙ В ПРЯМОУГОЛЬНЫХ КООРД MZALS SMISSION ИЗ 19BD 1998 COOPGHQE После шла полнейшая бессмыслица. Гордон изучал информацию, полученную Купером.

— Остальное выглядит как простой набор включений и отключений. Там нет никакого кода.

Купер кивнул и почесал ногу ниже своих обрезанным под шорты джинсов.

— Просто точки и тире, — пробормотал Гордон.

— Забавно, — снова кивнул Купер.

Гордон заметил, что в последнее время Купер ограничивался получением данных и воздерживался от высказывания своего мнения. Возможно, столкновение с Лакиног, научило его тому, что агностическая позиция — наиболее безопасная. Казалось, Купер вполне доволен, что само писец регистрировал обычные резонансные сигналы: они служили теми самыми кирпичами, из которых будут ело жены его тезисы.

А вот в этих первоначальных RA и DEC, — Гордон погладил подбородок, — что-то похожее на астросигналы.

— Хм-м, — позволил себе высказаться Купер, — может быть.

— Конечно, Right ascention — прямое восхождение, а DEC — declination — склонение. Это координаты, фиксирующие место в пространстве.

— Может быть.

Гордон с раздражением посмотрел на Купера.

— Своя рубашка ближе к телу. Послушайте, я хочу во всем разобраться. А вы продолжайте измерения.

Купер кивнул и отвернулся, явно довольный тем, что ему удалось избавиться от этой проблемы. Гордон вышел из лаборатории, поднялся в комнату 317 — кабинет Кэрроуэя. На его стук никто не откликнулся. Тогда он зашел в приемную факультета, просунул голову в дверь и спросил:

— Джойс, где доктор Кэрроуэй?

По когда-то заведенному обычаю конторских служащих называли по имени, а научных работников факультета титуловали. Гордон всегда чувствовал себя неловко, когда придерживался этого правила.

— Вам большого или маленького? — спросила темноволосая секретарша, поднимая брови, никогда не остававшиеся в покое.

— Большого, но не ростом, а массой.

— Ищите его на семинаре по астрофизике. Он сейчас закончится.

Гордон тихонько проскользнул в помещение, где проходил семинар, как раз тогда, когда Джон Бойль заканчивал лекцию. Зеленые классные доски были испещрены дифференциальными уравнениями новой гравитационной теории Бойля. Он выдал заключительную фразу, приправил ее шотландской шуткой, и семинар рассыпался на отдельные кружки, в которых начались оживленные беседы. Бернард Кэрроуэй тяжело поднялся со своего места и принялся спорить с Бойлем и каким-то человеком, которого Гордон не знал. Гордон наклонился к Бобу Гоулу.

— Кто это? — спросил он, кивком показав на высокого курчавого мужчину.

— Сол Шриффер из Йельского университета. Он и Фрэнк Дрейк занимались проектом “Озма” — слушали радиосигналы других цивилизаций.

— Ух ты. — Гордон откинулся назад и стал наблюдать за Шриффером. Он чувствовал прилив энергии, ноздри раздувались от предвкушения охоты. Ему пришлось отложить на несколько месяцев дело с посланиями, во-первых, из-за безразличия Лакина, а во-вторых, все это время новых сигналов не поступало. Но теперь, когда сигналы пришли вновь, он неожиданно понял, что нужно заняться ими вплотную.

Бойль и Шриффер спорили о справедливости вывода Бойлем приближенного значения некоторой величины для упрощения уравнения. Гордон наблюдал за ними с интересом. Только непосвященные думают, что ученые спокойно обмениваются мнениями. В действительности эти споры протекают очень бурно, с выкриками и жестами. За ними, конечно же, скрывается столкновение личностей. Шриффер шумел гораздо сильнее, чем его оппонент. Он здорово нажимал на мел, который скрипел и ломался, хлопал руками, пожимал плечами, хмурился. Он говорил и писал очень быстро, часто опровергая то что говорил несколько мгновений назад. В его расчетам проскакивали небрежности, которые он тут же поправлял, стирая неправильные записи широкими взмахами тряпки. Тривиальные ошибки не имели значения, Шриффер старался схватить суть проблемы. Точное решение могло быть получено и позже. Доску покрывали его торопливые каракули.

Бойль разительно отличался от него. На встрече в “Лайм-хаусе” Гордон слышал энергичный, богатый эмоциями голос Бойля. Сейчас он говорил ровно, монотонно. Здесь он выступал как ученый. Время от времени голос его понижался так, что Гордону приходилось прислушиваться. Люди, которые находились поблизости, прекращали свои разговоры — психологически верный прием, чтобы привлечь к себе внимание. Бойль ни разу не перебил Шриффера. Он начинал свои фразы словами: “Я думаю, если мы попробуем вот это…”, или “Сол, неужели вы не видите, что получится, если…” Утонченное превосходство. Он никогда не позволял себе жестких заявлений, оставаясь всегда беспристрастным искателем истины. Однако постепенно его попытки вести спор спокойным, ровным тоном сошли на нет. Он не мог абсолютно точно показать, что найденное приближенное значение оправданно, и ему пришлось обороняться. Теперь подход Бойля к проблеме можно было охарактеризовать как “Докажите, что я не прав”. Мало-помалу его голос стал повышаться, а на лице появилось упрямое выражение.

Неожиданно Шриффер обнаружил способ, выявляющий неправомерность применения приближенного значения в уравнении Бойля. Суть его была в том, что нужно решить для контроля одну простую задачу, ответ на которую оба они знали. Сол пустился в расчеты и показал, что принятое Бойлем приближение годится только для очень узкого диапазона физических условий.

— Ну вот, видите, — заявил Шриффер.

— Если отбросить все нездоровые фокусы, — покачал головой Джон Бойль, — то станет видно, что это приближение точно подходит для наиболее интересного случая.

— Чепуха, — вскипел Сол Шриффер. — Вы выбросили все большие длины волн.

Публика вокруг отдавала явное предпочтение Джону. Раз принятое приближение не являлось абсолютно бесполезным, значит, его можно использовать. Сол, ворча, согласился, а через мгновение уже улыбался и обсуждал что-то еще. О предмете спора забыли. Бессмысленно волноваться по поводу любых доказуемых результатов. Гордон улыбнулся. Это был яркий пример того, что он называл Законом противоречий: страсти обратно пропорциональны объему имеющейся информации.

Он подошел к Кэрроуэю и показал ему координаты из послания.

— Бернард, как вы думаете, где это находится в пространстве?

Кэрроуэн поморгал, уставившись на цифры.

— Я никогда не помню таких деталей. А вы, Сол?

— Вблизи Веги, — сказал Сол. — Если хотите, я посмотрю и отвечу вам точнее.

После лекции по классической электродинамике Гордон собирался найти Сола Шриффера. Однако когда он зашел в свой кабинет, чтобы оставить записи лекции, оказалось, что там его ждал Рамсей, химик.

— Я решил завернуть сюда и рассказать, как идут дела, — сказал Рамсей. — Я стал разгадывать ту маленькую загадку, которую вы мне задали.

— Да?

— Считаю, что в этом есть что-то стоящее. Нам еще далеко до того, чтобы разобраться в длинноцепочечных молекулах, знаете ли, но меня эта задача заинтересовала. Особенно та часть, где сказано “вступает в режим симуляции и начинает имитировать исходную форму”. Это напоминает механизм самовоспроизводства, о котором мы ничего не знаем.

— А это случается с молекулярными формами, которые вам известны?

— Не-а, — наморщил лоб Рамсей. — Но я изучал специальные виды удобрений, с которыми экспериментируют некоторые фирмы, и.., ну, об этом еще рано говорить, просто кое-какие подозрения… А зашел я сказать вам, что не забыл об этом деле. Знаете, классы и мои регулярные гранты садятся на вас верхом. Но я все-таки буду копаться в этой проблеме. Может, спущусь и выведаю кое-что у Уолтера Мунка насчет океанографических связей. Во всяком случае, — он встал и шутовски отдал прощальный салют, — благодарю за информацию. Думаю, это приведет к чему-нибудь хорошему. Большое грасиос.

— Что это значит?

— Благодарю — по-испански.

— О, не стоит.

Бравирование испанским очень шло Рамсею. Но за манерами пройдохи-толкача подержанных автомашин скрывался острый ум. Гордон порадовался, что Рамсей просмотрел первое послание и не забросил его. Этот день казался удачным. Все нити свивались вместе. Да, пожалуй, счастливый день. “На высший балл с плюсом, по крайней мере пока” — к такому заключению пришел Гордон и занялся поисками Шриффера.

— Я для вас точно нашел это место, — решительным тоном сказал Сол и показал пальцем какую-то точку на карте звездного неба. — Эта точка находится очень близко от нормальной звезды типа F7, которая называется 99 Геркулес.

— А она не упирается в эту звезду?

— Нет, но находится очень близко от нее. А что за этим стоит? С чего бы это физик-твердотельщик вдруг заинтересовался положением звезды?

Гордон рассказал ему о настойчивых сигналах и показал последнюю расшифровку Купера. Сол сразу же разволновался. Они вместе с русским ученым Кадарским писали статью, посвященную поиску внеземных цивилизаций, и считали, что радиосигналы являются естественным выбором. Однако если полученные Гордоном сигналы невозможно объяснить как переданные земными средствами , связи, то почему бы не рассмотреть гипотезу их внеземного происхождения? Координаты четко указывают на это.

— Смотрите, прямой подъем 18 часов 5 минут 36 секунд. А у 99 Геркулеса 18 часов 5 минут 8 секунд — немного в стороне. Наклон вашего сигнала 30 градусов — 29,2 г минуты. Как раз подходит.

— Ну и что? Ведь точного совпадения нет.

— Но они же очень близко друг от друга! — Сол помазал рукой. — Несколько секунд разницы — это ничто!

— Откуда, черт побери, внеземные цивилизации знают нашу систему астрономических измерений? — скептически поинтересовался Гордон.

— А наш язык откуда они знают? Просто слушают наши старые радиопрограммы, конечно. Смотрите — параллакс для 99 Геркулеса составляет всего 0,06. Это значит, что он находится на расстоянии 16 парсек.

— И что это значит?

— Это значит, что расстояние составляет 51 световой год.

— Как же тогда они могут нам сигналить? Радио появилось только около шестидесяти лет назад. Свету просто не хватило бы времени пропутешествовать туда и обратно. Ведь на это нужно около столетия. Скорее всего они никак не могут отвечать на наши радиосигналы.

— Действительно, — казалось, из Сола выпустили воздух. — Вы говорите, в послании содержалось кое-что еще? Дайте мне посмотреть. — И лицо у него опять просветлело.

Через несколько секунд он ткнул пальцем в послание и воскликнул:

— Правильно! Так и есть. Видите это слово?

— Какое?

— Тахионы. Это слово греческого происхождения. Оно означает “быстрые”. Значит, они осуществляют передачу, которая транслируется быстрее света.

— Да что вы?

— Гордон, подключите ваше воображение. Все точно, черт возьми!

— Ничто не движется быстрее света.

— Но это послание свидетельствует, что кое-что движется именно так.

— Ерунда. Просто ерунда.

— Ладно, а как вы объясните это: “Должно появиться в спектре тахиона пик 263 KEV”? Они используют тахионы, чем бы эти самые тахионы ни были, с энергией 263 кило-электронвольт. KEV — это кило-электронвольты.

— Сомнительно, — Гордон покачал головой.

— Ну а как насчет остального? “Можно проверить с NMR направленностью, измерения следуют”. NMR — ядерный магнитный резонанс. Потом какая-то чепуха, вновь несколько слов, и снова что-то непонятное. SMISSTON FROM 19 BD 1998 COORGHQE и так далее…

— Не все тут чепуха. Видите, дальше — точки и тире.

— М-да. — Сол стал рассматривать эту часть текста. — Интересно.

— Сол, я высоко ценю ваше…

— Подождите минутку. 99 Геркулес не просто звезда, знаете ли. Я посмотрел справочники. Это тот вид звезд, которые, как мы полагаем, могут поддерживать жизнь.

Гордон поджал губы. Видно было, что его одолевают сомнения.

— Точно, она относится к классу F7. Она немного тяжелее нашего Солнца — я имею в виду, у нее большая масса, — и в большой зоне вокруг нее может существовать жизнь. Это бинарная звезда. Подождите-подождите, я знаю, что вы хотите сказать, — произнес Сол драматическим тоном, вытянув руку открытой ладонью в сторону Гордона, который не собирался ничего говорить. — Бинарные, или, как их называют, двойные звезды не могут иметь планет, на которых может существовать жизнь. Правильно?

— А почему нет?

— Потому что на этих планетах все время происходят различные катаклизмы. А на 99 Геркулесе — нет. Эта звездная пара делает полный оборот за 54,7 года. Планеты достаточно далеко отстоят друг от друга, и вокруг каждой из них имеется пространство — вполне возможно, жизненное.

— И обе эти звезды относятся к классу F7?

— Насколько нам известно, большая из них относится. Нужна только одна звезда, — закончил он не совсем уверенным тоном.

Гордон повторил:

— Сол, я высоко ценю…

— Гордон, дайте мне еще раз это сообщение. Я про точки и тире.

— Конечно, сделайте одолжение.

— Окажите мне любезность. Может быть, наши идеи насчет радиосвязи и 21-сантиметровой линии водородного спектра в корне неправильны. Мне хотелось бы поработать с вашим посланием. Вы не будете возражать?

— Хорошо, — не очень охотно согласился Гордон.

Когда Гордон на следующее утро затащил свой тяжеленный кейс в кабинет, там его уже поджидал Сол. Его возбужденный вид, бегающий взгляд сразу же вызвали у Гордона предчувствие.

— Я расшифровал его, — заявил Сол. — Это послание.

— Что?..

— Помните точки и тире в конце? Те, из которых не получались слова? А это не слова — это изображение!

Гордон скептически посмотрел на него и поставил кейс на пол.

— Я сосчитал количество тире в этом длинном послании. Вы сказали “шумы”. Там всего 1537 тире.

— Ну так что?

— Фрэнк Дрейк, я и множество других людей раздумывали о способах передачи изображений с помощью простейших сигналов “включено — отключено”. Это очень просто — нужно послать прямоугольную сетку.

— Вы говорите о той запутанной части послания “ПРЯМОУГОЛЬНЫЕ КООРД MZALS” и так далее?

— Точно. Чтобы вычертить сетку, вы должны знать, сколько линий вы хотите вычертить перпендикулярно каждой оси. Я испробовал множество различных сочетаний, но ничего не получалось. Единственно соответствующей этому произведению оказалась сетка 29 х 53, размеры которой, если немного подумать, — простые числа, то есть не делимые на целое число. Замысел совершенно ясен: есть только один способ разделить число 1537, чтобы получить простые числа.

— Хм-м. Очень остроумно. А это и есть ваше изображение?

Сол протянул Гордону лист разлинованной бумаги с проставленными точками, соответствующими каждому тире в послании. Получился сложный комплекс пересекающихся справа налево кривых. Каждая кривая составлялась на основании набора точек, которые образовывали сложный, но правильный узор.

— Что это? — спросил Гордон.

— Я не знаю. Все практические задачи, решенные мной Дрейком, давали изображения солнечных систем с одной выбранной планетой. А это изображение не похоже на одно из них.

— Какой же тогда смысл во всем этом? — Гордон бродил рисунок на стол.

— Вот увидите, как только нам удастся во всем разобщаться, будет громадная польза.

— Ну…

— В чем дело? Вы считаете, что все не так?

— Сол, я знаю, что у вас репутация человека, который может — как это у Германа Кана? — мыслить о немыслимом. Но это!

— Вы считаете, что я все придумал?

— Вы? Сол, но ведь это я обнаружил послание. И именно я показал его вам. Но ваше объяснение!.. Телеграфные сигналы с другой звезды, передаваемые со скоростью большей, чем скорость света. Только вот координаты звезды не совсем подходят. Изображение получается, да. Но изображение бессмысленное. Право, Сол…

Сол покраснел, отступил назад, уперев руки в бока.

— Вы слепец, знаете ли. Просто слепец.

— Лучше сказать.., скептик.

— Гордон, вы очень торопитесь со своими заключениями.

— Тороплюсь? Я согласен, что в вашем рассуждении что-то есть. Но до тех пор, пока не будет расшифровано изображение, у вас не может быть серьезного обоснования.

— Ладно, ладно, — вновь драматически воскликнул Сол и ударил кулаком правой руки в ладонь левой. — Я узнаю, что тут изображено. Нам придется обратиться ко всей академической общественности, чтобы разгадать эту загадку.

— Что вы имеете в виду?

— Привлечем общественность.

— Пойдете спрашивать всех вокруг?

— Кого спрашивать-то, каких специалистов? Астрофизиков? Биологов? Если вы не знаете, то нужно взглянуть на проблему шире.

— Да.., но… — Гордон неожиданно вспомнил о Рамсее. — Сол, есть еще одно послание.

— Что?!

— Я получил его несколько месяцев назад. Вот, пожалуйста. — Он покопался в ящиках стола и нашел расшифровку. — Попробуйте заняться.

Сол долго изучал длинный отпечатанный текст.

— Я не понимаю.

— Я тоже.

— А вы уверены в подлинности этого текста?

— Настолько же, насколько и в том, который вы сейчас расшифровали.

— Чертовщина какая-то. — Сол откинулся на спинку кресла. — Это действительно все запутывает.

— Вот именно.

— Гордон, но в этом нет никакого смысла!

— Так же, как в вашем изображении.

— Слушайте, может быть, вы получили взаимно противоречащие послания? Если вы настраиваетесь на разные радиостанции, то слышите музыку, передаваемую по одной из них, спортивные новости — по другой, сообщения о текущих событиях — по третьей. Может быть, ваш приемник принимает сразу все?

— Хм.

Сол подался вперед и сжал руками виски. Гордон понял, что тот очень устал. Он, наверное, работал всю ночь, чтобы расшифровать изображение. Гордон почувствовал прилив симпатии к этому человеку. Сол был известен как проповедник межзвездных влияний, и многие астрономы считали, что у него неуемное воображение, что он слишком молод и импульсивен. Но это совсем не значит, что он ошибается.

— Ладно, Сол. Я принимаю ваше изображение — условно. Оно не может быть случайным. Но что же это такое? Мы должны понять. — Он стал рассказывать Солу о Рамсее. Это, конечно, усложняло дело, но Гордон решил, что Сол имеет право знать.

— Гордон, я все-таки считаю, что в этом что-то есть.

— Согласен.

— Я все-таки настаиваю на обращении к общественности.

— С биохимией? С первым посланием?

— Нет… — Сол задумался. — Только со вторым сообщением. Оно повторяется целыми страницами. Как часто вы получали первый сигнал?

— Всего один раз.

— Один раз?

— Да.

— Тогда забудьте о нем.

— Почему?

— Это могло быть ошибкой расшифровки. Гордон припомнил историю о Лоуэлле, которую ему рассказал Лакин.

— Ну…

— Слушайте, у меня гораздо больше опыта в этой области, чем у вас. Я знаю, как это воспримут. Если вы замутите воду, то никто не станет ловить там рыбку.

— Но это будет означать, что мы утаиваем информацию.

— Утаиваем? Да, но не навсегда. Только до тех пор, пока мы не поймем, что означает наше изображение.

— Мне это не нравится, — упрямо повторил Гордон.

— Мы просто предложим сразу одну задачу. — Сол поднял палец. — Одна проблема. Позже мы расскажем всю историю.

— Мне это не нравится.

— Слушайте, Гордон. Я считаю, что поступать надо именно так. Вы согласны?

— Может быть.

— Я покажу этот материал кое-кому. Меня знают. Я сумасшедший, который занимается глупостями с межзвездными радиосигналами, ну и с подобной чепухой. Признанный авторитет по части несуществующих объектов. Я могу привлечь внимание академического сообщества.

— Да, но…

— Одну проблему сразу, Гордон!

— Ну…

— Сначала изображение. Остальное потом.

У Гордона начинались классные занятия. В характере Сола было что-то гипнотическое. Он мог убедить в возможности и даже очевидности того, о чем говорит. “Однако, — подумал Гордон, — ухо совы даже с ленточкой остается ухом совы. И все-таки…"

— Ладно, Сол. Согласен. Вы окапываетесь, я остаюсь снаружи.

— Спасибо. — Неожиданно Сол принялся трясти его руку. — Я вам очень признателен. Это, и правда, большая помощь.

— Да-а, — выговорил Гордон безо всякого энтузиазма.

Вечерние новости Си-би-эс с Уолтером Кронкайтом в качестве ведущего начали передавать как раз тогда, когда Гордон и Пенни заканчивали обедать. Она приготовила суфле, а он открыл бутылку “божоле”. Оба чувствовали себя возбужденными. Чтобы смотреть телевизор, они перешли в гостиную. Пенни сняла блузку, обнажив свою маленькую, прекрасной формы грудь с большими сосками.

— А откуда ты знаешь, что об этом будут говорить сегодня? — спросила она лениво.

— Сол звонил после полудня. Сегодня утром в Бостоне он давал интервью. Вообще-то интервью брала местная станция, но он сказал, что его подхватила общенациональная сеть. Может, ничего и не скажут. — Он оглянулся, чтобы убедиться, занавешены ли окна.

— М-мм, очень похоже на то.

Грандиозная новость привлекла всеобщее внимание: подводная лодка “Трешер” с ядерным двигателем затонула в Атлантике без единого “SOS” во время проверочных испытаний на погружение. Военно-морское министерство заявило, что затопление произошло из-за отказа какой-нибудь системы. Нарушение изоляции электрических цепей, отказ энергоустановки — и подлодка стала погружаться, пока не взорвалась. На ее борту находился экипаж в 129 человек.

Других новостей, помимо этого удручающего сообщения, почти не было: выставка с “Джокондой” в Нью-Йорке и Вашингтоне, описание космического полета майора Л. Гордона Купера-младшего, которого должны были запустить на орбиту для двухдневного полета на корабле “фейт-7” вокруг Земли — последний полет по программе ”Меркурий”. Было передано заявление Белого дома о том, 1то помощь Южному Вьетнаму будет продолжаться, и что война, возможно, завершится к концу 1965 года, если политический кризис значительно не подорвет военные уси-г1ия. Генералы улыбались, глядя в камеру, и обещали победу южновьетнамских войск и освобождение от противника района Дельты. В Нью-Йорке ничего не получилось с попытками сохранить старое здание Пенсильванского вокзала: общественное мнение, как и следовало ожидать, высказалось в пользу нового вокзала на Мэдисон-сквер-гарден. Высотное здание “Пан Америкэн”, которое функционирует только месяц, казалось, стало символом мрачного будущего мегаполисов. Комментатор критиковал разрушение Пенсильванского вокзала и заявлял, что здание “Пан Америкэн” не только архитектурный урод, но своим появлением дополнительно ухудшает условия в и без того тесном районе. Гордон был с этим согласен. Ведущий закончил свое выступление словами о том, что встречи под часами у отеля “Балтимор”, который находился как раз напротив здания “Пан Америкэн”, не будут уже столь приятными, как когда-то. Гордон рассмеялся про себя, сам не зная почему. Его симпатии поменялись. Он никогда не встречался с девушками у “Балтимора”. Эта бессмысленная традиция была заведена студентами Йельского университета, кичащимися своим арийским происхождением, и мальчиками, которые считали, что роман “Над пропастью во ржи” именно о них. Гордон никогда не принадлежал к этому миру.

— Если это прошлое, то и черт с ним, — пробормотал он. Пенни вопросительно посмотрела на него, но ничего не сказала. Гордон нетерпеливо хмыкнул. Должно быть, его понемногу начало разбирать.

И тут на экране телевизора появился Сол.

— Неожиданное и волнующее сообщение было сделано нам сегодня в Йельском университете, — начал Кронкайт. — Профессор Сол Шриффер, астрофизик, заявил, что в результате последних экспериментов удалось получить сообщение от цивилизации, находящейся за пределами Земли.

Камера показала Сола, который тыкал указкой в какую-то точку на карте звездного неба.

— Создается впечатление, что сигнал поступил от звезды 99 Геркулес, похожей на наше Солнце. Эта звезда находится на расстоянии 51 светового года от Земли. Световой год — это расстояние…

Пенни повернулась к Гордону:

— Они тратят слишком много времени зря, — сказала она удивленно.

— Шшш!

— ..Свет путешествует в течение года, со скоростью 186 000 миль, или 300 000 тысяч километров в секунду. — В кадре появился Сол, стоящий у маленького телескопа. — Это предполагаемое послание зафиксировано способом, который астрономы не предвидели, в эксперименте, проведенном профессором Гордоном Бернстайном.

— О Господи, — простонал Гордон.

— ..в Университете Ла-Ойи, Калифорния. Эксперимент касался низкотемпературных измерений, которые показывают, как атомы выстраиваются в одну линию в магнитном поле. Результаты эксперимента Бернстайна пока только изучаются — сейчас еще нет твердой уверенности в том, что фактически приняты сигналы от далекой цивилизации. Однако сотрудничающий с профессором Бернстайном профессор Шриффер, который расшифровал код сигнала, заявляет, "что хочет привлечь к этому внимание научной общественности. — Очередной кадр: Сол пишет уравнения на доске. — А теперь самая удивительная часть этого сообщения — изображение. — Крупный план тщательно вырисованных взаимно пересекающихся кривых. Сол стоит перед картинкой, держа в руках микрофон. “Ясно одно, — говорит он, — сейчас мы не можем сказать ничего конкретного. Но мы бы с большой радостью приняли помощь научной общественности в расшифровке того, что это может означать”. Далее короткий разговор о том, как происходила дешифровка. И снова Кронкайт:

— Астрономы, которых по этому вопросу опросила наша телевизионная компания, высказались скептически. Однако если профессор Шриффер сможет доказать правильность своих рассуждений, это будет действительно сенсация. — Кронкайт бодро улыбнулся. — Вот так обстоят дела на двенадцатое апреля.

Гордон отключил комментатора.

— Черт подери, — вымолвил он, все еще не придя в себя после услышанного.

— А я считаю, что все нормально, — осторожно сказала Пенни.

— Нормально? Но он не должен был даже упоминать мое имя.

— А почему тебе не хочется получить кредит известности?

— Кредит? Господи! — Гордон ударил кулаком по оштукатуренной серой стене. Раздался глухой стук. — Он сделал все не так. Разве тебе не понятно? Ведь у меня с самого начала было предчувствие. Ну а теперь, конечно, мое имя ассоциируется с этой сумасшедшей теорией!

— Но ведь это твои измерения.

— Я просил его не упоминать обо мне.

— Хорошо, но это ведь Кронкайт рассказал о тебе, а не Сол.

— Какая разница, кто сказал! Теперь мое имя свяжут с Солом в этом деле.

— А почему тебя не показали по телевидению? — невинно поинтересовалась Пенни, которая никак не могла понять, из-за чего Гордон разволновался. — А все время показывали Сола.

— Он в своем репертуаре, — поморщился Гордон. — Упростить науку до нескольких предложений, вывернуть полученное как ему заблагорассудится, свести все к общему знаменателю — и лишь для того, чтобы имя Сола Шриффера засверкало в рекламных огнях — в больших кричащих неоновых огнях. Ерунда. Просто…

— Получается, что кредит он присвоил себе?

— Кредит? — Гордон удивленно посмотрел на Пенни. Он прекратил бегать по комнате. Пенни действительно ничего не поняла. Думает, будто он сердится из-за того, что его не показали по телевизору. “Господи”. Он как-то сразу взмок и, почувствовав безмерную усталость, начал расстегивать свою голубую рубашку, раздумывая над тем, что ему следует предпринять. Бессмысленно обращаться к Пенни — она находилась за много световых лет, чтобы понять ощущения научного работника в такой ситуации. Гордон закатал рукава и пошел на кухню к телефону.

— Сол, я ужасно разозлился, — начал Гордон.

— Э… — Гордон представил себе, как Сол подбирает слова. Это он умеет. Но на сей раз бесполезно. — Да, Гордон, действительно, я понимаю ваши чувства. Я смотрел телепрограмму местного телевидения два часа назад, и она удивила меня так же, как и вас. В Бостоне съемка велась честно, там о вас не говорилось ни слова, как вы и хотели. Я позвонил на телестудию сразу же после того, как увидел Кронкайта. Мне сказали, что для общенациональной трансляции они все изменили.

— А откуда же в Си-би-эс узнали, если вы им ничего…

— Но, послушайте, мне пришлось сказать об этом местным телевизионщикам. Чтобы у них создалось общее представление.

— Вы обещали не упоминать мое имя.

— Я сделал что мог. Гордон. И собирался сам вам звонить.

— Почему же вы этого не сделали? Почему вы даже не предупредили меня?

— Я думал, что вы не будете слишком возражать после того, как увидите, сколько времени нам выделили на телевидении. — Тон Сола изменился. — Это большая игра, Гордон. Людям придется обратить на это внимание.

— Да-а, вот именно, обратить внимание, — кислым тоном произнес Гордон.

— Мы предпримем кое-какие меры. Этот орешек мы расколем.

Скорее — орешек расколет нас. Сол, я же просил не вовлекать меня. Вы сказали…

— Неужели вы не понимаете, что это невозможно? — Голос Сола звучал спокойно, а тон урезонивал. — Конечно, я старался обойти ваше имя, но оно все равно вышло 5ы наружу.

— Но не таким же способом!..

— Поверьте, дела делаются именно так, Гордон. Вы зашли в тупик, правда? Признайтесь. Гордон глубоко вздохнул.

— Если кто-нибудь спросит меня, откуда поступают сигналы, я скажу, что не знаю. И это чистая правда.

— Но не вся.

— Это вы мне говорите о всей правде, Сол? Вы, тот человек, который уговаривал меня придержать первое послание?

— Но это же совершенно другое. Я хотел прояснить вопрос.

— Вопрос… Какого черта? Слушайте, если кто-нибудь спросит мое мнение, я отвечу, что не согласен с вашей интерпретацией.

— Вы собираетесь опубликовать первое послание?

— Я… — В голосе Гордона появилась неуверенность. — Нет, я не хочу форсировать события. — Он подумал, а захочет ли Рамсей продолжать работу над экспериментом, если он опубликует послание. Насколько ему было известно, здесь действительно замешаны интересы государственной безопасности. Гордон не хотел бы с этим связываться. Лучше, пожалуй, все бросить.

— Гордон, я понимаю вас. — В голосе Сола появились теплые, сочувственные нотки. — Все, о чем я вас прошу, — не вставляйте мне палки в колеса. Я не буду становиться вам поперек дороги, а вы — мне.

— Хорошо… — после паузы ответил Гордон. Его напор иссяк.

— И я действительно очень сожалею, что ваше имя упомянули в связи с этим делом… О'кей?

— О'кей, — пробормотал Гордон, не очень представляя, с чем он согласился.

Глава 15

1998 год

Грегори Маркхем стоял, заложив руки за спину. Седеющие виски придавали ему солидность. Глуховатый шум лабораторного оборудования наполнял его душу теплом. Непрерывно работающие приборы напоминали ему простых смертных хотя бы своими непредсказуемыми выходами из строя и причудами. Лаборатория казалась островком жизни в мертвой тишине остальной части Кавендишского лабораторного корпуса. Все возможные ресурсы передавались именно ею. Кавендишский лабораторный корпус вступил в современный мир, используя работы Фарадея и Максвелла, сотворивших чудо приручения электричества. А теперь в самом центре Кавендиша осталось только несколько человек, пытающихся вернуться обратно, — пловцы против течения.

Ренфрю быстро двигался в проходах между нагромождениями приборов, от одной неисправности к другой. Маркхем улыбался, глядя на этого неутомимого человека, в котором так и бурлила энергия. Отчасти это объяснялось молчаливым присутствием Яна Петерсона, удобно расположившегося в кресле и наблюдавшего за экраном осциллографа, где пульсировал основной сигнал. Ренфрю нервничал. Он знал, что за внешним спокойствием этого человека скрывалась непрерывная напряженная работа мозга.

Топая, Ренфрю подошел к центральному осциллографу, на экране которого царил хаос шумовых сигналов.

— Черт, — сказал он, горячась. — Это безобразие никак не хочет исчезать.

— Значит, не считает необходимым посылать ваши сигналы, когда я здесь, — усмехнулся Петерсон. — Я заехал по дороге, чтобы узнать, как идут дела.

— Да нет. — Ренфрю неловко передернул плечами. Маркхем отметил, что карманы его коричневой куртки набиты деталями электронных устройств, которые Ренфрю, наверное, засунул туда и забыл. — Вчера все шло очень хорошо. Нет причин, чтобы сегодня что-то изменилось. Я уверенно передавал астрономическую часть в течение трех часов.

— Должен сказать, что в этом нет необходимости в связи с трудностями, с которыми мы сталкиваемся при трансакции действительно важной…

— Это для того, чтобы помочь тому, кто находится на принимающей стороне, — перебил, выступая вперед, Маркхем. Он старался изображать полнейшее безразличие, забавляясь в глубине души при виде того, как эти люди вечно спорят, словно по-другому невозможно. — Джон считает, — продолжил Маркхем, — что, если они узнают, когда наш луч принимается лучше всего, это им поможет. Астрономические координаты…

— Я все хорошо понимаю, — прервал Петерсон. — Но до меня не доходит, почему вы не используете периоды стабильности для передачи важных материалов.

— Каких, например? — быстро спросил Маркхем.

— Расскажите им, что мы делаем, и повторите информацию об океане, и…

— Мы просто уморились, передавая этот материал, — выпалил Ренфрю. — Но если они не могут его получить, то какого черта…

— Послушайте, — сказал Маркхем мягко. — У нас достаточно времени, чтобы все это сделать, не так ли? Вы согласны? Когда шумы уменьшатся, мы в первую очередь отправим ваше послание насчет банка, а потом Джон сможет…

— А вы его еще не отправили? — удивленно воскликнул Петерсон, на что Ренфрю невозмутимо ответил:

— Э.., нет. Я не успел обработать остальную информацию…

— Хорошо! — Петерсона, казалось, взволновало это сообщение. Он быстро встал и зашагал между ящиками, громоздящимися друг на друге. — Я говорил вам, что обнаружил в файле письмо? Признаться, это очень удивительно.

— Да, — согласился Маркхем. — Когда вы появились утром и принесли пожелтевшую бумагу, все сильно разволновались. Неожиданно это стало реальностью.

— Я думал, — продолжал Петерсон, — что вы хотите э.., растянуть эксперимент.

— Растянуть? — переспросил Ренфрю.

— Ну да, не отправлять мое послание.

— Ну и ну, — только и вымолвил Маркхем.

— Но.., но разве вы не видите?.. — начал Ренфрю и вдруг осекся.

— Я полагал, это будет очень интересный эксперимент.

— Конечно, интересный, — согласился Маркхем. — Однако тут возникает некоторый парадокс.

— Это была моя идея, — быстро сказал Петерсон.

— Но ведь парадокс — это как раз то, чего мы хотим избежать, — возразил Ренфрю. — Он подорвет всю концепцию.

— Я вам объяснял, — обратился Маркхем к Петерсону. — Переключатель находится в промежуточном положении между “включено” и “отключено”, помните?

— Да, я прекрасно это понимаю, но…

— Тогда не предлагайте чепухи! — закричал Ренфрю. — Если вы хотите добраться до прошлого и знаете, что вам это удалось, уберите руки прочь.

Петерсон ответил с ледяным спокойствием:

— Единственная причина, благодаря которой вы это знаете, — мое проникновение в банк Ла-Ойи. Я считаю, что именно я подтвердил ваш успех.

Наступило неловкое молчание.

— Э-э.., конечно, — вымолвил Маркхем, чтобы как-то заполнить паузу. Петерсон прав. Это оказался самый легкий способ проверки, который им следовало бы применить. Но их учили думать механическими категориями экспериментов со множеством устройств, без вмешательства человека. Идея попросить о подтверждающем знаке просто не приходила им в голову. А теперь Петерсон, чиновник, доказал по наитию, что вся их система правильная.

Маркхем глубоко вздохнул. Потрясающее ощущение — понять, что ты достиг чего-то, что до тебя было недостижимо, что не укладывалось в голове, но на поверку оказалось совершенно реальным. Говорилось, что наука иногда настолько соприкасается с миром, как ничто другое. Сегодняшнее утро и листок, принесенный Петерсоном, доказали это иным способом. Триумф эксперимента наступает, когда ты поднимаешься на новую ступень знания. Что же касается тахионов, то настоящего понимания этого явления они не получили. Они располагали только письмом на пожелтевшем клочке бумаги.

— Ян, я понимаю, что вы чувствуете. Конечно, было бы заманчиво не отправлять ваше послание, но никто не знает, чем это чревато. Возможно, это помешает нам передать то, что вы хотите: информацию об океане.

Ренфрю поддакнул: “Чертовски правильно!” — и снова повернулся к аппаратуре.

Петерсон опустил глаза, словно погружаясь в раздумья.

— Хороший аргумент. Знаете, мне вдруг показалось, что тем способом мы выяснили бы больше.

— Могли бы, — уточнил Маркхем. — Но только в том случае, если мы будем понимать, что делаем.

— Согласен, — сказал Петерсон. — Мы исключаем парадоксы. Ну а потом… — Он мечтательно вздохнул.

— Позже, конечно, — пробормотал Маркхем и подумал: “Как странно здесь меняются ролями. Петерсон — всемогущий администратор, требующий результатов прежде всего. А теперь именно Петерсон не прочь расширить границы эксперимента и найти новую область физики. А мы с Ренфрю выступаем против, потому что не знаем, какие результаты может принести парадокс. Забавно”.

Часом позже тонкости логики отступили перед суровой реальностью эксперимента. Шумы буквально измазали экран осциллоскопа. Несмотря на все усилия техников, толчки шумов не уменьшались. А если с ними не покончить, то поток тахионов будет рассеянным и слабым.

— Знаете, — откинулся назад в деревянном лабораторном кресле Маркхем, — я думаю, что ваш материал из Калифорнийского технологического мог бы здесь помочь, Ян.

Петерсон оторвался от чтения материалов в папке с красной надписью “КОНФИДЕНЦИАЛЬНО”. Пока шла повседневная работа в лаборатории, он упорно и настойчиво изучал документы своего кейса.

— Да, а как?

— Те космологические расчеты — прекрасная работа. Я бы сказал, блестящая. Собравшиеся в кучу вселенные. Предположим, кто-то внутри такой вселенной посылает сигнал. Тахионы пробьют себе дорогу, и все, что им придется сделать, — это пройти через горизонт событий в микрогеометрии. Потом они свободны. Они избавляются от гравитационных особенностей малой вселенной, и мы их ловим.

— Вот эти.., микровселенные.., а не представляют ли они собой такие.., области, где может существовать жизнь? Вдруг они обитаемы?

— Вполне возможно, — улыбнулся Маркхем. Он сохранял спокойствие ученого, который выполнил все требуемые расчеты и видел результат. В этом чувствовалась жизнерадостная уверенность в себе, которая наступает, когда человек впервые начинает понимать полностью уравнения поля Эйнштейна, с арабесками греческих букв, тянущихся тонкой вязью через всю страницу. Они казались неубедительными при первом столкновении с ними — просто цепочка каких-то закорючек. И все же следить за деликатным свертыванием тензоров, спариванием надстрочных и подстрочных индексов, которые потом коллапсируют в знакомые классические понятия — потенциал, массу, силы, направления которых соответствуют искривленной геометрии, — просто замечательно. Железный кулак реальности в бархатной перчатке абстрактной математики. Маркхем видел на лице Петерсона удивление, возникающее у людей, когда они пытаются представить себе концепции, выходящие за пределы трех привычных измерений и Евклидовых постулатов, которые обрамляют их мир. За уравнениями стояли громады пространства и космической пыли; царства мертвой, но яростной материи, отступающей перед геометрической волей гравитации; звезды, вспыхивающие в вечной темноте подобно спичечной головке, оранжевые искры которых сжигают лишь тонкое кольцо дочерних планет. Математика создавала описание всего этого, а представления, которые хранятся в умах людей, — полезны, но сложны для использования, как картинки миров, вытканные на шелке, — всегда гладкие и вечно меняющиеся. После того как ты видел описанные математикой картины, ты действительно видел мир, и тот факт, что в пределах одних миров могут существовать другие миры, что другие вселенные могут буйно разрастаться в пределах нашей Вселенной, уже не кажется тебе столь непостижимым и загадочным. Математика служит для тебя мерилом.

— Я думаю, что это может объяснять аномальный уровень шумов. Если я не ошибаюсь — это не тепловые шумы, — сказал Маркхем. — Нет, шумы генерируются самими тахионами. Этот кусочек антимонида индия не только посылает тахионы, но и принимает их. Это фон от тахионов, которым мы пренебрегли.

— Фон? — спросил Ренфрю. — Но от чего?

— Давайте разберемся. Попробуйте включить ваш коррелятор.

Ренфрю поколдовал над приборами и отступил от осциллоскопа.

— Вот, так должно получиться, — кивнул он.

— Что должно получиться? — спросил Петерсон.

— Это блокирующий анализатор последовательности сигналов, — стал объяснять Маркхем. — Он отфильтровывает настоящие шумы, возникающие в этом кусочке индия — я имею в виду шумы на звуковых волнах, — л выделяет сигналы из хаотического фона.

Ренфрю напряженно всматривался в экран осциллоскопа. На экране теперь наблюдалась волна сложной формы.

— Такое впечатление, что это серия импульсов, связанных между собой определенными интервалами, — сказал он. — Но сигнал является функцией времени и затухает. — Он показал на расплывающуюся линию, которая опускалась до уровня шумов у правого края экрана.

— Довольно регулярные сигналы, — произнес Маркхем. — Смотрите — один пик, потом пауза, затем два пика и снова ничего, потом четыре пика, которые почти наползают друг на друга, а потом опять ничего. Странно.

— Как вы думаете, что это? — спросил Петерсон.

— Совершенно ясно, что это не обычный фоновый шум, — сказал Ренфрю.

— Здесь прослеживается определенная последовательность, которая не может быть естественным шумом, — подтвердил Маркхем.

— Да, это больше смахивает на код, — согласился Ренфрю.

— Вот именно, — поддержал Маркхем. — Давайте это зафиксируем. — Он стал писать в настольной папке с зажимами для бумаг, потом оторвался и спросил:

— Кривые на экране в масштабе реального времени?

— Нет, я подрегулировал систему так, чтобы выделять образцы шумов с интервалом в сто микросекунд. — Ренфрю потянулся к ручкам осциллоскопа. — Если хотите, я могу выбрать другой интервал.

— Подождите, пока я не скопирую это.

— А почему бы вам не сфотографировать? — спросил Петерсон.

Ренфрю посмотрел на него и сказал со значением:

— У нас нет пленки. Знаете, везде нехватка, а лабораториям в наши дни все достается в последнюю очередь.

— Учтите это, Ян, — вставил Маркхем.

Через час появились результаты. Шумы оказались суммой сигналов, накладывающихся друг на друга. Иногда возникали группы коротких резких скачков, которые тут же поглощались штормом быстро перемежающихся кривых.

— Слушайте, а почему здесь так много конкурирующих друг с другом сигналов? — спросил Петерсон.

Маркхем пожал плечами. Он морщил нос, пытаясь водрузить очки на место, что придавало его лицу выражение отвращения, которого он в данный момент не испытывал:

— Я думаю, это сигналы из далекого будущего. Однако я не возражал бы и против сигналов от карманных вселенных.

— Я бы не стал доверять новой астрономической теории. Эти ребята спекулируют теориями почище биржевых брокеров.

— Согласен, — кивнул Маркхем. — Они часто превращают крупинку истины в интеллектуальную рисовую кашу. Но на этот раз они попали в точку. В галактиках широко распространены неизвестные источники инфракрасного излучения. Это очень похоже на микрогалактики. — Он сложил пальцы обеих рук шалашиком и улыбнулся, глядя на них, — его любимый академический жест. В подобные моменты очень приятно совершать что-нибудь ритуальное, чтобы пойти дальше.

— Эта сфера ваших сигналов в сотни раз превышает шумы, которых вы ожидали, Джон. Я рад отметить, что это не редкость, и нами зафиксирован фон из тахионных сигналов. Да, речь идет о сигналах из разных времен, а также из микровселенных.

— Они приходят и уходят, — заметил Ренфрю. — Я все-таки могу в течение каких-то временных интервалов продолжать передачу.

— Отлично, — одобрил Петерсон, который до этого молчал. — Продолжайте.

— Я все-таки надеюсь, что у этих парней в 1963 году детекторы не настолько чувствительны, чтобы они могли изучать подобные шумы. Если они будут принимать только наши сигналы, которые мощнее этих фоновых шумов, когда мы передаем устойчиво, тогда все будет в порядке.

— Грэг, — задумчиво протянул Петерсон, мечтательно глядя вдаль, — есть еще одна тонкость.

— Да? И в чем же она состоит?

— Вот вы все говорите о микровселенных внутри нашей Вселенной и о том, как мы подслушиваем их сигналы…

— Правильно.

— А не кажется ли вам это немного эгоцентричным? Откуда вам известно, что мы сами не являемся какой-нибудь другой карманной вселенной?

Грегори Маркхем тихо выскользнул из лаборатории сразу же после полудня. Петерсон и Ренфрю не могли удержаться, чтобы не ссориться друг с другом. Петерсон сильно увлекся экспериментом, несмотря на привычку оставаться в стороне. Ренфрю ценил поддержку Петерсона, но старался выжать из него побольше. Маркхем находил замысловатые экивоки этих двоих комичными, тем более что они проделывали все бессознательно. При соответствующей их классовому происхождению речи они схватывались сразу же при первом различии в произношении гласных. Если бы Ренфрю оставался просто сыном рабочего, то они бы ладили с Петерсоном, поскольку каждый из них знал бы свою роль в современном обществе. Однако, вращаясь в своеобразных академических кругах, Ренфрюне придерживался столь жесткой субординации. У науки есть свойство приводить к конфликтам подобного рода. Вы можете явиться ниоткуда, сделать себе имя в науке и не приобрести новые манеры. Примером мог бы послужить случай с Фредом Хойлем, который жил какое-то время здесь и работал в Кавендишском центре. Хойль — астроном старой закалки, эксцентричный, вечный искатель истины. Он выдвигал противоречивые гипотезы и забывал о хороших манерах, когда они не подходили его настроению. Ренфрю вполне мог бы выделиться из своей среды, как Хойль, и плыть против течения, если этот эксперимент окажется успешным. Большинство ученых, поднявшихся из низов, теперь усваивали нейтральную манеру поведения и старались не высовываться — так надежнее. Ренфрю этого не принимал. В больших современных исследовательских коллективах, успех которых зависел от хорошей организации работ, для спокойного осуществления операций при сведенных к минимуму отклонениях требовались — как это теперь называлось на административном жаргоне — “безличностные” отношения. Ренфрю был одиночкой с незамысловатой психикой. К большинству людей он относился очень вежливо, и только в том случае, когда перед ним появлялся выходец из другого класса, такой как Петер-сон, он садился на своего конька. Маркхем наблюдал усиление классовых трений в Великобритании на протяжении десятилетий, отмечая эту особенность в каждый свой приезд. Время, казалось, укрепляло внутриклассовые связи, к удивлению вездесущих марксистов, которые не упускали случая нападать на правительственные программы. Маркхем ясно видел причины этого: в результате ухудшения экономической ситуации, последовавшей за богатыми годами добычи нефти в Северном море, люди стали подчеркивать разницу между собой и другими, чтобы сохранить чувство собственного достоинства. Лозунг “Мы против них” будоражил кровь. Лучше играть в эту отвлекающую внимание старинную игру, чем прямо глядеть в глаза серому, ограниченному будущему.

Маркхем пожал плечами, отогнал от себя эти мысли и пошел по Котон-трейл к величественным шпилям города. Американец, на которого не распространялись эти тонкости классовых отношений, — он был человеком с временной пропиской. Год, который он провел здесь, приучил его к лингвистическим различиям. Фразы вроде “комитет намерен” и “правительство полагает” больше не заставляли его задумываться. В том, как Петерсон скептически поднимал брови и произносил чуть повышенным сухим тоном “хм”, он безошибочно угадывал хорошо закаленное классовое оружие. Грассирующий приятный звук голоса Петерсона, когда он произносил слова “досуг” и “план”, просто ласкал слух по сравнению с резкими командами американских администраторов, которые любую информацию называли не иначе как “поступивший сигнал”, “адресовали проблему”, высказывали предложения в виде “пакетов”, но не всегда “покупали это” и всегда участвовали в “диалоге” с общественностью. На возражения против такого звонкого стиля отвечали, что “это только семантика”.

Маркхем сунул руки в карманы куртки и пошел дальше. Он устал от громоздких расчетов математической физики, которыми занимался в течение многих дней, и сейчас мечтал о длительной уединенной прогулке, чтобы прогнать усталость и раздражение. Он прошел мимо стройки, где одетые в комбинезоны шимпанзе клали кирпичи и выполняли другую тяжелую работу. Просто интересно, как много удалось добиться за последние несколько лет в результате опытов с ДНК.

Когда он подошел к автобусной остановке, что-то привлекло его внимание. В конце очереди стоял чернокожий в теннисных туфлях. Глаза у него прыгали, а голова дергалась, как у марионетки. Маркхем подошел к нему вплотную, прошептал: “Бобби за углом” и прошел мимо. Негр застыл на месте, потом стал дико озираться по сторонам, после чего пристально посмотрел на Маркхема. Мгновенное замешательство, а затем он бросился в противоположную сторону. Маркхем улыбнулся. Обычный прием: дождаться, когда автобус подрулит к остановке и очередь сосредоточится на желании войти в него, выхватить сумки у нескольких женщин и дать деру. Прежде чем публика обратит на него внимание, он будет уже далеко. Маркхем знал такие приемчики по Лос-Анджелесу. Он вдруг с грустью осознал, что никогда бы не распознал этого, если бы парень не был чернокожим.

Он, не торопясь, прогуливался вдоль Хай-стрит. Попрошайки немедленно протягивали руки, видя его американскую куртку, и быстро убирали их, когда он хмурился. На углу улиц Сент-Эндрю и Маркет-стрит стояла парикмахерская Баррета. Поблекшая вывеска гласила: “Баррет хочет брить всех, но только тех мужчин, которые не желают бриться сами”. Маркхем рассмеялся этой типично кембриджской шутке. Она напоминала силлогизмы Бертрана Рассела и математиков прошлого столетия. Это вернуло его к проблеме, над которой он бился, — путанице причин и следствий, связанных с экспериментом Ренфрю.

Вопрос напрашивался сам собой: “А как насчет его самого? Кто побреет бедного старого Баррета?” Если Баррет хочет побриться и вывеска справедлива, значит, он не хочет бриться сам. А если Баррет не хочет бриться сам, тогда, если верить вывеске, он хочет побриться сам. Этот парадокс углядел Рассел, и он же пытался его разрешить, создав то, что он сам называл “мета-знаком”, который говорил: “Баррета не должно быть среди тех людей, к которым относится первая часть вывески”. Это давало хорошее решение проблемы Баррета, но в реальной жизни не все так просто. Хотя Маркхем не подавал виду, предложение Петерсона не посылать сообщение банку сильно его беспокоило. Беда всей теории тахионов состояла в том, что идея случайных замкнутых контуров не соответствовала нашему общему времени, движущемуся вперед. Что будет, если они не передадут в банк свое сообщение? Изящный маленький контур, стрелки направления движения которого указывали из будущего в прошлое, а потом обратно, тут разрывался. Здесь не отводилось места человеку. Цель современной физической теории состояла в том, чтобы рассматривать реальность независимо от наблюдателя, по крайней мере до тех пор, пока квантовая механика оставалась в стороне. Однако если Петерсон оказывался частью этого контура, он мог в любой момент переменить свое решение, тем самым изменив контур. А может, он уже изменил? Маркхем отвлекся, глядя сквозь мутное стекло, как стригут мальчишку с огненно-рыжей гривой. Где же свободная воля человека? Какова ее роль в этой загадке?

Уравнения молчали. Если Ренфрю добьется успеха, изменится ли их окружение? Маркхему стало очень тоскливо, он подумал, что цветения водорослей в океане не происходило. Он, Ренфрю и Петерсон выйдут из Кавендиша и обнаружат, что никто не понимает, о чем они говорят. “Цветение океана? Но эту проблему мы решили Бог весть когда”. Они покажутся людям троицей сумасшедших, свихнувшихся на одном и том же. И все-таки, если быть последовательным, нужно помнить, что, согласно уравнениям, передача сообщения не может иметь большого эффекта. Прежде всего оно не ликвидирует проблемы, о которой говорится в послании. Таким образом, должна сохраниться некая самодовлеющая картина, из которой Ренфрю все-таки получил первоначальную идею, после чего обратился к Всемирному Совету, но…

Маркхем покачал головой, стараясь избавиться от этих мыслей, и вдруг ощутил, как странный холодок прошел по спине. Что-то здесь было упрятано поглубже, не хватало критических физических элементов.

Он разволновался и быстро зашагал прочь. В этот день игра в крикет на Паркер-Плейс, большой клинообразной площадке, проходила лениво. Столетие назад, подумал Маркхем, математик Харди тоже наблюдал за игрой на этом же самом месте и так же часто бездельничал в послеполуденное время, как он. Маркхем знал принципы игры, но в деталях не разбирался. Он не понимал крикетного жаргона, например “квадратная нога”, и никогда не мог оценить как проходит игра. Он прошелся взглядом по рядам зрителей, склонившихся в своих шезлонгах, и подумал о том что сказали бы те люди, которые наблюдали за крикетов сто лет назад, о нынешней Англии. Правда, он сильно подозревал, что так же, как и теперь, большинство считали, что завтра будет незначительно отличаться от сегодня.

Маркхем свернул на Риджеит-стрит, прошел мимо университетского ботанического сада. Чуть дальше находилась школа для мальчиков — как сказал в древности один король: “Дабы распространять приличные манеры, свойственные высшим классам”. Он неторопливо прошел через арочный вход на территорию школы и остановился у доски объявлений. Перечисленные ниже учащиеся, потерявшие личные вещи, должны явиться в кабинет префекта в четверг, 4 июня.

Никаких “пожалуйста”, никаких смягчений. Просто и по-военному коротко. Маркхем представил себе короткий разговор: “Сожалею. Наказание обычное — пятьдесят строк, написанных хорошим почерком. Представить завтра к обеду”. И виновный сквозь зубы произносит: “Я больше не буду так безответственно относиться к своим личным вещам”. То, что школьник мог пользоваться почти для всех учебных работ диктофоном, в данном случае не играло никакой роли. Важно соблюсти принцип.

Странно, как долго остается проформа, когда все остальное — здания, политика, слава — уходит в прошлое. Может, в этом секрет прочности данного места? Здесь царило безвременье, слишком хрупкое, чтобы сохраниться в сухом климате Калифорнии. Теперь, когда лето в самом разгаре, восстановленные обычаи школ и колледжей казались очень старыми, просто уже изношенными кусками времени. Маркхем почувствовал, как у него улучшается настроение после сырой зимы и бесконечно дождливой весны.

Он забывал о тахионах в такой комфортной ауре прошлого. Все здесь ощущалось по-иному. В море прошлого англичане были как рыбы в воде. Для них это продолжение жизни, комментарий к происходящим сегодня событиям, подобный еле слышному шепоту на сцене. Американцы рассматривали прошлое как скобки внутри текущего предложения настоящего, как что-то вне течения реки времени.

Он повернул назад, позволяя этому ностальгическому чувству завладеть его душой. Они с Джейн побывали за “высоким столом” в нескольких колледжах, вкусив там то, что доступно только англофилу. Мемориальные пластины, блестевшие, как ртуть, и скрещенные кубки. Натертые полы в помещениях для послеобеденного отдыха, золоченые рамы, в которых тускло светились портреты основателей заведений. Джейн поразилась, обнаружив в обеденном зале одного из колледжей настоящую сегрегацию: выпускники Итона сидели за одним столом, окончившие колледж в Харроу — за другим, прошедшие обучение в менее привилегированных частных заведениях — за третьим, и, наконец, выпускники государственных высших заведений и все остальные — за последним. Для американцев, столько лет боровшихся за всеобщее равенство, многое в этой цитадели образования казалось непонятным. Здесь по-прежнему опирались на заслуги предков, считая это достойным. Прошлое здесь было словно разлито в воздухе. Вы могли выглядеть абсолютно современным человеком, знакомым со всеми недостатками преподавания на латыни, и все же наслаждаться, устроившись весьма комфортно в высоких креслах Королевского колледжа, пением мальчиков-херувимчиков в пышных одеяниях времен Елизаветы, когда от их дисканта звенят стекла. Казалось, что прошлое никуда не уходило и будущее тоже осязаемо присутствует в настоящем.

Маркхем слегка расслабился, чтобы эта мысль лучше оформилась. Ходьба стала необходимой встряской для его мозга; он и раньше прибегал к такому способу отдыха. же самом месте и так же часто бездельничал в послеполуденное время, как он. Маркхем знал принципы игры, но в деталях не разбирался. Он не понимал крикетного жаргона, например “квадратная нога”, и никогда не мог оценить как проходит игра. Он прошелся взглядом по рядам зрителей, склонившихся в своих шезлонгах, и подумал о том что сказали бы те люди, которые наблюдали за крикетом сто лет назад, о нынешней Англии. Правда, он сильно подозревал, что так же, как и теперь, большинство считали, что завтра будет незначительно отличаться от сегодня.

Что-то насчет реальности… Реальность должна быть независима от наблюдателя…

Он взглянул вверх. Большое желтое облако низко плыло над серыми башнями, отбрасывая тень на стены церкви Святой Марии. Звон колоколов растекался каскадами звонков в моментально посвежевшем воздухе. Казалось, что облако высасывает тепло из бриза.

Он наблюдал за сжимающимися щупальцами туман? который сопровождал облако и постепенно таял в вышине, и неожиданно понял. Камнем преткновения являло тот, кто мог оценивать явления объективно. Так кто ж он, этот наблюдатель? Уравнения квантовой механики сам по себе ничего не говорили о направлении отсчета времени. После того как измерение выполнено, эксперимент моментально следует рассматривать как нечто генерирующее вероятности. Вся совокупность уравнений подскажет вам, насколько вероятным может оказаться “более позднее событие. В этом заключается суть кванта. Уравнением Шредингера описывались события, которые либо опережали, либо отставали во времени. Только получив доступ к последовательности в любой точке процесса и произведя наблюдения и измерения, удастся зафиксировать направление течения времени. Если в момент наблюдения за частицей установлено, что она находится в положении “л”, то наблюдатель должен слегка подтолкнуть ее. В этом заключается принцип неопределенности Гейзенберга. Нельзя сказать совершенно точно, какой силы толчок получила измеряемая частица от наблюдателя, а потому будущее местоположение ее становится несколько неопределенным. Уравнением Шредингера описывается комплекс вероятностей мест появления ее в следующий раз. Комплекс вероятностей был найден с помощью изображения волны, движущейся во времени вперед. В соответствии с этим комплексом частица может появиться в будущем в различных точках множества. Волна вероятности… Старинное изображение движения частицы по аналогии с бильярдным шаром некорректно, и оно может только ввести в заблуждение. Частица должна оказаться там, куда ее приведет движение, согласно законам Ньютона, но возможны и другие пути. Вероятность их будет несколько меньшей, но тем не менее они существуют. Проблема возникает при повторном доступе наблюдателя к любой точке последовательности и повторном измерении. Он обнаруживает, что частица оказалась в одном-единственном месте, а не распределилась между различными вероятными местоположениями. В чем же дело? А все дело в том, что он сам себя рассматривает, по существу, ньютоновским наблюдателем — классическим, как говорят в технике.

Маркхем широко улыбнулся, поворачивая на Кингз-Парейд. В этом аргументе скрыта ловушка. Классического наблюдателя не существует. Все в мире подчиняется квантовой механике, все движется в соответствии с волнами вероятностей. Поэтому обладающий массой экспериментатор, к которому никто не прикасался, отталкивается в обратном направлении. Он получает от затронутой частицы толчок с известной неопределенностью, а следовательно, он также подчиняется законам квантовой механики, является ее частью. Эксперимент оказался шире и сложнее, чем просто идея последствия. Можно говорить о втором наблюдателе, с большей массой, чем у первого, но это только усложнит проблему. В итоге возникает мысль считать ВСЮ ВСЕЛЕННУЮ “наблюдателем”, в результате чего могла быть создана самодовлеющая система. Значит, придется рассматривать ни больше ни меньше проблему одновременного движения всей Вселенной, не разделяя это на отдельные, удобные для решения эксперименты.

Еще одна формулировка проблемы: что заставило частицу появиться именно в данной точке? Почему она приняла именно это, а не любое другое из множества возможных положений? Создается такое впечатление, что для Вселенной существуют различные пути развития, но что-то заставляет ее двигаться только каким-то одним конкретным.

Маркхем остановился полюбоваться головокружительной высотой собора Святой Марии. На фоне синего неба выделялась голова какого-то студента, наклонившегося к краю крыши.

Так что послужило бы соответствующей аналогией?

Появление пучка тахионов порождало такую же проблему. Если идея Маркхема правомерна, то при этом так же возникала волна вероятностей при перемещении вперед и назад во времени. Если создать парадокс, то эта волн: распространится по замкнутому контуру, в итоге вся система с ошеломляющей быстротой приобретет свойств; безумной — она никак не сможет определиться со сбой-состоянием. Нечто должно порождать что-либо одно. А нет ли и здесь аналогии, чего-то вроде неподвижного наблюдателя, который направляет движение времени скорее вперед, чем назад?

Если такая аналогия есть, то, может быть, появится ответ и на парадокс. Законы физики должны помочь найти ответ. Однако уравнения немы и безответны, и всегда в таких случаях математика отвечает на вопрос “как?”, а не на вопрос “почему?”. Не придется ли вмешаться неподвижному наблюдателю? Но кто он — Бог? Может быть.

В отчаянии Маркхем затряс головой. Идеи роились в воздухе как пчелы, но он не мог ухватиться ни за одну из них. Он неожиданно зарычал и пошел через проезжую часть улицы наперерез велосипедистам к магазину “Боуз энд Боуз”.

Выбор книг становился скудным, в издательском деле назревал кризис, книгопечатание отступало перед натиском телевидения. Он обратил внимание на женщину, сидевшую за кассой. Вполне сексуальна. Однако, к своему неудовольствию, Маркхем вынужден был признать, что она слишком молода для него. Он подходил к тому этапу жизни, когда амбиции почти всегда перевешивают зону вероятного успеха.

История с тахионами по-прежнему занимала его, когда он шел домой через Кавендиш-авеню и дальше, мимо бассейнов. Покрытый дерном участок, по каким-то причинам еще в древности названный Землей Ламмы, как бы парил во влажном воздухе полудня. Везде царила неподвижность; словно добравшись до вершины из зимнего провала и отдыхая после трудного подъема, год готовился к началу спуска. Маркхем повернул на юг к Гранчестеру, где все еще продолжалось строительство ядерного реактора. Казалось, что из-за бесконечных задержек никогда не закончится изготовление этого приплюснутого гигантского шарика для пинг-понга, под которым будет кипеть атомный котел. Лужайки вокруг образовывали пасторальный уголок. Коровы, жавшиеся в чернильную тень деревьев, помахивали хвостами, отгоняя мух. Доносившиеся звуки — бормотание голубей, гудение самолета, жужжание и легкое постукивание — навевали сонливость. Воздух был насыщен запахами чертополоха, тысячелистника, пижмы и амброзии. В пышной траве неожиданно ярким ковром расцвели колокольчики, желтела ромашка, разливался ярко-красной краской сочный цвет, воспетый литературой.

Когда он явился домой, Джейн читала. Они, не спеша, занялись любовью в тесной спальне наверху, увлажнив потом простыни. В сонном мозгу Маркхема промелькнул образ женщины из “Боуз энд Боуз”. Пахло мускусом. Длинный день тянулся до десяти вечера, прихватив солидный кусок от ночи. Проверяя свои расчеты при бледном предзакатном свете, Маркхем подумал, что кто-то на этой планете платит за такие длинные летние дни тяжелой монетой морозных зимних ночей. “Копятся долги”, — подумал он. И вечером, читая о всеразрастающемся цветении океана, он почувствовал преддверие расплаты.

Глава 16

8 апреля 1963 года

Гордон опаздывал на заседание сенатского комитета факультета. Неожиданно перед ним возник Бернард Кэрроуэй.

— Гаудан, мне нужно с вами поговорить. Что-то в его тоне заставило Гордона остановиться.

— Я слышал в “Последних новостях” ваше со Шриффером сообщение — один из моих студентов позвонил мне, чтобы я тоже полюбовался. — Кэрроуэй убрал руки за спину, и это придало ему какой-то судейский вид.

— М-да.., пожалуй, я думаю, что Сол там малость перестарался.

— Рад это слышать. — Тон Кэрроуэя сделался игривым. — Я тоже считаю, что Сол чересчур разошелся по этому поводу. — Он посмотрел на Гордона, как бы требуя подтверждения своих слов.

— Похоже.

— Я не мог представить себе ничего более невероятного. Он говорил про эксперимент с ядерным резонансом? Очень странный способ связи.

— Сол полагает, что часть этого сообщения представляет собой астрономические координаты. Вспомните, когда я пришел к вам…

— Значит, это и есть основа? Всего лишь какие-то координаты?

— Но он сумел расшифровать эти импульсы таким образом, что получил изображение, — почти извиняющимся тоном сказал Гордон.

— Ах так. А по мне это смахивало на детские каракули.

— Нет, там есть определенная структура. Что же касается содержания, то мы не…

— Я думаю, вам следует быть осторожнее с этим делом, Гаудан. Поймите, кое-что из того, что делает Шриффер, мне нравится. Однако я и все остальные в астрономической общине считаем, что он здорово переборщил с этой радиосвязью. А теперь еще и обнаружил послания в экспериментах по ядерному резонансу. Я полагаю, Шриффер перешел все границы. — Бернард серьезно покивал в подтверждение своих слов и стал разглядывать свои ботинки. У него был такой суровый вид, что ему не стоило противоречить, по крайней мере открыто. Свой избыточный вес он нес с такой агрессивной энергией, что, казалось, сметет с пути любого, кто посмеет сделать ему замечание. Малорослый, с бочкообразной грудью; когда он выдыхал и расслаблялся, она оказывалась не чем иным, как брюшком, которое он решительно выставлял вперед. Теперь же, отметил про себя Гордон, оно осело. Бернард просто забыл о нем, сконцентрировав свое внимание на грехах Шриффера. Его пиджак раздулся так, что деревянные застежки натянулись. Гордону даже показалось, что ремень брюк заскрипел под возросшим давлением.

— Это вредит всей игре, знаете ли, — резко проговорил Бернард, глядя вверх. — Именно вредит.

— Я думаю, пока мы не докопаемся до истины…

— Истина в том, что Шриффер ловко обвел вас и заставил присоединиться к нему, Гаудан. Я уверен, это была не ваша идея. Мне жаль, что нашему факультету придется заниматься этим. На вашем месте я бы заставил его расплатиться.

Дав совет, Бернард важно кивнул и ушел.

Когда Гордон вошел в лабораторию, Купер поднял глаза и сказал:

— Доброе утро, как дела?

Гордон с горечью подумал, что, задавая стандартный вопрос “как дела?”, люди на самом деле совершенно тобой не интересуются.

— Что-то я не в себе, — пробормотал он. Купер удивленно поднял брови.

— Смотрели вечером новости по телевизору? — спросил Гордон.

— Да, — ответил Купер, поджав губы с таким видом, словно и так наговорил лишнего.

— Я не хотел, чтобы все так получилось. Шриффер просто подхватил мяч и побежал с ним.

— Что ж, может быть, он что-то выиграл.

— Вы так думаете?

— Нет, — признался Купер. Он принялся регулировать настройку осциллоскопа, явно давая понять, что вопрос исчерпан. Гордон даже не подумал пробивать броню его чисто гойской бездумной жизнерадостности, которая умело пряталась под плащом равнодушия.

— Есть новые данные? — Гордон засунул руки в карманы и стал прохаживаться по лаборатории, осматривая оборудование. Здесь по крайней мере он знал, что происходит и что имеет значение. Мысли о работе успокаивали его и приносили удовлетворение.

— Я получил несколько удачных резонансных линий и продолжаю выполнять те измерения, о которых мы договорились.

— Э.., хорошо. “Ишь ты! Я делаю только то, о чем мы договорились. Вам не удастся поймать меня с неожиданными результатами. Ничего не выйдет!"

Гордон еще немного походил по лаборатории, проверяя приборы. Из дьюара время от времени вылетали клубы холодных паров азота, трансформаторы гудели, насосы неторопливо постукивали. Гордон внимательно просмотрел лабораторную тетрадь Купера, выискивая возможные ошибки. Он выписал по памяти простые теоретические выражения, которым должны были соответствовать результаты измерений Купера. Результаты получались близкими к теоретическим данным. Рядом с аккуратными записями Купера каракули Гордона казались ненужным вмешательством в стройную безупречность разграфленных страниц. Купер писал шариковой ручкой, а Гордон даже для ориентировочных расчетов, таких, которые он выполнял здесь, пользовался паркеровской перьевой ручкой. Он предпочитал изящное скольжение пера и внезапное прекращение письма, а также тот оттенок значительности, который придавали тексту широкие синие линии. Одна из причин того, что он поменял белые рубашки на синие, состояла в обреченной на неудачу надежде скрыть таким образом чернильные пятна на нагрудных карманах.

Подобная работа — беззаботное продолжение текущего эксперимента, записи в лабораторной тетради — действовала на него успокаивающе. На какое-то мгновение он снова оказался в Колумбийском университете — сын Израиля, верный делу Ньютона. Но потом проверил последние записи Купера, и это мгновение прошло. Ему нечего было здесь делать и пришлось снова окунуться в действительность.

— Вы подготовили выводы для кандидатского экзамена, о которых я вас просил? — обратился он к Куперу.

— О да. Я почти все сделал. Завтра принесу.

— Хорошо, хорошо. — Гордон оставался на месте, ему очень не хотелось уходить из лаборатории. — Скажите, вы ничего не получали, кроме обычных резонансных кривых? Никаких там?..

— Посланий? — Купер чуть улыбнулся. — Нет. Гордон кивнул, рассеянно оглянулся и ушел.

Однако вместо того чтобы вернуться в свой кабинет, он сделал крюк и пошел в физическую библиотеку. Она находилась на первом этаже корпуса “В”, и все здесь казалось временным. Впрочем, в Калифорнийском университете Ла-Ойи все выглядело примерно так в отличие от вызывающих священный трепет коридоров Колумбийского. Ходили слухи, что вскоре даже название университетского кампуса будет изменено. Ла-Ойю собирались присоединить к беспорядочным нагромождениям Сан-Диего. Муниципалитет считал, что это сэкономит противопожарную защиту и сократит затраты на содержание полиции. Однако Гордону “казалось, что это будет еще одним шагом ко всеобщему нивелированию и лос-анджелизации всего того, что так приятно отличало Ла-Ойю от других городов. Итак, Калифорнийский университет Ла-Ойи превратится в Калифорнийский университет Сан-Диего, утратив при этом нечто большее, чем название.

Минут сорок он просматривал свежие журналы по физике, затем ознакомился с некоторыми ссылками, касающимися отложенной Им до лучших времен идеи о горелке с обратным пламенем. Так как больше здесь делать было нечего, а до ленча оставалось около часа, Гордон неохотно пошел в свой кабинет. Он не стал заходить на третий этаж за почтой, а двинулся между корпусами физической и химической лабораторий под соединяющим их мостом — нелепейшим воплощением мечты архитектора. Красивая конструкция из шестиугольников притягивала глаз — он это признавал. И одновременно создавалось неприятное впечатление подмостков для какого-то прохода, проделанного гигантским насекомым, как бы наметкой конструктивного решения для будущего осиного гнезда.

Он не удивился, обнаружив, что дверь его кабинета открыта — обычно сам он ее не закрывал. Гордон даже считал, что гуманитарии отличаются от представителей точных наук еще и тем, что они обычно закрывали двери, как бы отваживая случайных посетителей. Он подумал, нет ли в этом глубокого психологического смысла; а может быть, гуманитарии просто старались не высовываться во время пребывания в университетском городке? Создавалось впечатление, что они в основном работают дома.

Спиной к двери, рассматривая через окно подмостки для “осиного гнезда”, стоял Исаак Лакин.

— Гордон, — пробормотал он, — я вас искал.

— Представляю почему.

— Да? — Лакин присел на край стола, Гордон продолжал стоять.

— Это ведь связано со Шриффером?

— Угадали. — Лакин посмотрел на люминесцентный светильник под потолком и поджал губы, как будто тщательно обдумывал, что сказать.

— Все это вырвалось из-под контроля, — помог ему Гордон.

— Боюсь, что так.

— Шриффер обещал мне, что ни мое имя, ни университет Ла-Ойи не попадут в “Новости”. Его единственная цель состояла в том, чтобы дать ход рисунку.

— Но дело зашло гораздо дальше.

— Каким образом?

— Мне звонили очень многие люди. Они позвонили бы и вам, если бы вы находились в кабинете.

— Кто и откуда?

— Коллеги. Ученые, работающие в области ядерного резонанса. Они хотят знать, что происходит. Добавлю, мне тоже это небезынтересно.

— Ну… — Гордон коротко рассказал о втором послании и о том, каким образом в дело оказался замешан Шриффер. — Я боюсь, Сол пошел гораздо дальше, чем следовало бы.

— Согласен. Кстати, звонил менеджер нашего контракта.

— Ну и что?

— Что? Честно говоря, он не имеет большой власти, но вот у наших коллег она есть. И они принимают решение.

— И все-таки, что это значит?

— Вам придется выступить с опровержением выводов Шриффера, — пожал плечами Лакин.

— Почему?

— Потому что эти выводы неверны.

— Я этого не знаю.

— Вам не следовало бы выступать с заявлениями, правильность которых вы не можете подтвердить.

— Но отрицать это тоже неверно.

— Вы считаете, что в его гипотезе есть доля правды?

— Нет, — с трудом произнес Гордон. Он надеялся, что ему не придется говорить что-либо определенное.

— Тогда откажитесь от этой идеи.

— Я не могу отрицать того, что мы получили послание, причем ясное и четкое.

Лакин с чисто европейским высокомерием поднял брови, как будто желая сказать: “Как можно разговаривать с таким человеком”.

Гордон бессознательно подтянул брюки и заложил большие пальцы рук за пояс, слегка ссутулившись. Смешно, но он неожиданно представил себе в такой позе Марлона Брандо в роли шерифа, который, прищурившись, разглядывал какого-то бандюгу. Гордон поморгал и подумал, что еще он мог бы сказать.

— Понимаете ли, — осторожно подбирая слова, начал Лакин, — в этой ситуации глупцом будете выглядеть не только вы. Сообщение о послании бросает тень на весь эффект спонтанного резонанса.

— Может быть.

— Некоторые телефонные звонки касались только этого вопроса.

— Ну и что?

— Я считаю, вам следует как-то отреагировать на это, — строго произнес Лакин.

— Лучше действовать, чем реагировать.

— Что вы хотите сказать? — Лакин весь подобрался и застыл в ожидании ответа.

В это время зазвонил телефон. Гордон с облегчением схватился за трубку. Его ответы были односложными:

— Прекрасно. В три часа. Мой кабинет номер 118. Закончив разговор, он повесил трубку и спокойно взглянул на Лакина:

— “Сан-Диего юнион”.

— Ужасная газетенка.

— Да. Но они хотят подробностей.

— Вы собираетесь с ними встретиться?

— Конечно. Лакин вздохнул:

— Что вы собираетесь им сказать?

— Я скажу, что не имею понятия, откуда взялась эта информация.

— Неразумно. Очень неразумно.

Когда Лакин ушел, Гордон вспомнил эту вылетевшую у него фразу “Лучше действовать, чем реагировать” и задумался, откуда она взялась. Скорее всего от Пенни. Звучит литературно. А вот имел ли он в виду ее смысл? Не гонится ли он за славой, как Шриффер? Он готов принять какую-то часть вины за что-либо подобное — это банально, не так ли? Евреи всегда чувствуют себя виноватыми — может, это у них в крови? Но он не виноват, подсказывала интуиция, что-то спрятано в этом послании, оно подлинное. Он изучал его сотню раз, и все-таки ему приходилось полагаться на собственное суждение, собственную интуицию. И если Лакину все это кажется глупостью, если сам Гордон будет выглядеть обманщиком — это, конечно, плохо, но пусть все остается так.

Он снова засунул большие пальцы за пояс брюк, поглядел на строительство калифорнийского насекомого и почувствовал, что ему хорошо, чертовски хорошо.

После ухода репортера из “Сан-Диего юнион” Гордон по-прежнему чувствовал себя уверенно, хотя для этого ему и приходилось прилагать кое-какие усилия. Репортер задал ряд неумных вопросов, что и требовалось для газетной заметки. Гордон подчеркивал наличие неопределенностей, а “Юнион” требовал ясных ответов на планетарные вопросы, желательно одной фразой, которую можно цитировать. Гордон считал немаловажным процесс исследования и то, что ответы оставались всегда условными, зависящими от результатов будущих экспериментов. “Юнион” же хотел получить приключения, интриги и еще одно подтверждение тому, что университет — на пути к славе. Конечно, через этот пролив какая-то информация перетекала, но отнюдь не била через край…

Гордон сортировал почту, откладывая часть в кейс, чтобы прочитать вечером, когда появился Рамсей.

После нескольких предварительных фраз — создавалось впечатление, что Рамсей всерьез интересуется погодой — он достал из конверта листок и протянул Гордону:

— Эту картинку Шриффер показывал вчера вечером? Гордон несколько мгновений молча рассматривал изображение.

— Где вы ее взяли?

— Ваш студент Купер дал.

— Откуда она у него?

— Говорит, от Шриффера. Несколько недель назад Шриффер приходил к нему проверить точки и пропуски.

Гордону следовало предположить, что Шриффер захочет проверить информацию. Это была разумная предосторожность.

— Ну хорошо, — произнес он. — Это несущественно. Так что вы хотели сказать?

— Я не думаю, что данное изображение несет смысловую информацию, но в конечном счете у меня не хватило времени для… Слушайте, я хотел спросить, а что этот Шриффер делает?

— Он расшифровал второе послание. Полагает, что оно пришло со звезды 99 Геркулес, которая…

— Да-да, я слышал. Зачем он обратился к телевизионщикам?

— Чтобы разобраться в этом изображении.

— А он не знает ничего о первом послании, над которым я работаю?

— Конечно, знает.

— Чертовщина какая-то… Вся эта возня на телевидении просто чепуха, верно?

— Я агностик, — пожал плечами Гордон. — Я не знаю, что это значит, о чем и сказал репортеру. Рамсеи выглядел встревоженным:

— Вы все-таки считаете, что это настоящая сенсация? А дело, над которым я тружусь.., с ним все в порядке?

— Да.

— Значит, Шриффер все-таки подонок?

— Я агностик, — повторил Гордон, неожиданно почувствовав себя очень усталым. Всем требовалась от него вечная и неизменная Истина, а он ничего не мог им предложить.

— Хм, кое-что из биохимии стало проясняться, знаете ли. Небольшой эксперимент, который я поручил одному из моих студентов, начал давать результаты. А теперь происходит это и…

— Не тревожьтесь. Послание Шриффера может оказаться чистой ерундой, насколько я знаю. Слушайте, я только-только разошелся и… — Гордон вытер пот со лба, — и все прошло мимо. Продолжайте ваши эксперименты, хорошо?

— Хорошо. А как все получилось?

— Шриффер решил, что ему удалось кое-что расшифровать, и вот, пожалуйста, совершенно неожиданно появился на телевидении. Это отнюдь не моя идея.

— А! Это меняет дело. — Рамсеи немного успокоился, однако тут же снова нахмурил брови:

— А как насчет первого послания?

— В смысле?

— Вы не собираетесь его публиковать?

— Пока на этот счет нет никаких планов.

— Хорошо.

— В вашем распоряжении столько времени, сколько вам может потребоваться.

— Отлично. — Рамсеи протянул руку, как будто только что заключил сделку. — Буду держать вас в курсе. Гордон торжественно пожал протянутую руку.

То, что ему немного пришлось поинтриговать Рамсея, сначала тревожило Гордона, но потом он понял, что это — одна из форм общения с людьми: надо прислушиваться к их голосу, смотреть на проблему их глазами, если вообще хочешь контактировать с ними. Рамсеи относился ко всему этому, как к своеобразной игре, а сообщение о первом послании считал приоритетной информацией; что же касается Шриффера — он полагал, что тот просто сует нос не в свое дело. Ну что ж, для целей, связанных со вселенной Рамсея, пусть все так и остается. В молодости Гордон был циничнее в выборе средств, с помощью которых можно убеждать людей. Теперь он смотрел на это по-другому. Он не обманывал Рамсея и не утаивал информацию. Он всего лишь излагал события по-своему. Юношеские представления о красоте истины — просто чушь, упрощение понятий. Если тебе нужно, чтобы что-то сдвинулось с места, ты пускаешься в разговоры. Дела делаются именно так. Рамсеи может продолжать свои эксперименты, не задумываясь над остальным, и если им повезет, они непременно что-нибудь найдут.

Он шел от физического корпуса к Торри-Пайнз-роуд, где припарковал свою машину, когда худенькая маленькая женщина подняла в приветствии руку. Гордон пригляделся и узнал Марию Гепперт-Майер — единственную женщину на факультете. Она недавно перенесла инсульт и теперь появлялась редко, перемещаясь по коридорам словно привидение. Левая сторона ее тела была частично парализована, а речь стала невнятной. Кожа на лице обвисла, она казалась очень усталой, но в глазах ее светился неугасимый интеллект.

— Вы верите в ваши ре.., результаты? — спросила она.

Гордон поколебался. Под ее пронизывающим взглядом он чувствовал себя, словно под микроскопом истории. Эта женщина прибыла из Польши, прошла через годы войны, работала над разделением изотопов урана по Манхэттенскому проекту в Колумбийском университете, занималась исследовательской работой вместе с Ферми, пока тот не умер от рака. Она вынесла все это и более того: ее муж Джо, блестящий химик, занимал должность профессора в Чикаго, а Марии отказали в месте на факультете, и ей пришлось довольствоваться второстепенным положением в чужих исследовательских разработках. Гордон неожиданно задумался о том, довольна ли она своим положением, она — исследователь, создавший оболочечную модель ядра, которая принесла ей мировую славу. По сравнению с тем, что ей пришлось пережить, его неприятности — сущие пустяки. Гордон прикусил губу.

— Да. Я думаю что-то… Кто-то пытается контактировать с нами. Только я не знаю, что или кто.

Она кивнула. От нее исходила спокойная уверенность в себе, несмотря на то, что одна сторона тела осталась неподвижной. Это взяло Гордона за душу. Под прямыми лучами заходящего солнца он заморгал, глаза его наполнились теплой влагой.

— Хорошо. Хорошо, — пробормотала Мария заплетающимся языком и ушла, все еще улыбаясь.

Он пришел домой следом за Пенни, бросил в угол тяжелый кейс, который хранил его дневные заботы, и отправился в спальню.

— Ты куда? — спросил он, увидев, что Пенни переодевается.

— Хочу заняться серфингом.

— Господи, но ведь уже темнеет.

— Волны об этом не знают.

Гордон невольно облокотился о стену. Ее энергия поражала его. Вот эту сторону калифорнийской жизни он воспринимал тяжелее всего — настоящий культ физических упражнений.

— Пошли со мной, — предложила она, натягивая французский купальник типа “бикини” и рубашку-безрукавку. — Я тебя научу. Ты сможешь попрыгать на приливной волне.

— А, — сказал он, не желая показывать, что ему не терпится пропустить стаканчик белого вина и посмотреть вечерние новости. “В конце концов, — подумал он, и ему неожиданно не понравилась эта мысль, — там может быть продолжение истории со Шриффером”. — Пошли.

Стоя на берегу, Гордон наблюдал, как она прорезала след на склоне падающей волны, и удивлялся: хрупкая девушка на простой дощечке оседлала слепую силу океана; она висела в воздухе, будто демонстрируя фокусы ньютоновской механики. Все это казалось ему водной мистерией, и однако же абсолютно ясно, что удивляться не следует — в конечном счете это всего лишь классическая динамика. Компания, что обычно крутилась возле насосной станции, была здесь в полном составе. Ожидая самой большой волны, они катались на досках, цвет которых резко контрастировал с их коричневыми телами. Гордон взмок, выполняя безжалостные процедуры физических упражнений Королевских канадских вооруженных сил. Он уверял себя, что это ничуть не хуже того неподдельного удовольствия, которое испытывали любители приливов, рассекая волны. Выполнив предписанные приседания и отжимания, он побежал по полосе прибрежного песка, тяжело дыша и одновременно пытаясь разобраться в событиях дня. Они никак не укладывались в стандартную схему. Он остановился, хватая ртом соленый воздух, лоб потемнел и покрылся потом. Пенни, плавая в загустевшем воздухе, махала ему рукой. Океан у нее за спиной будто сложил чашей огромные руки и подхватил ее доску, подталкивая вперед. Она покачнулась, взмахнула руками и упала. Кружевной гребень волны накрыл ее с головой. Тонкая дощечка скользнула вперед и стала переворачиваться под напором волны. Над водой показалась голова Пенни; мокрые волосы распластались по плечам и образовали на голове что-то вроде шапочки, глаза моргали, белые зубы сверкали. Она смеялась.

Когда они одевались, он спросил:

— А что у нас на ужин?

— Все, что ты хочешь.

— Я хочу салат из артишоков, фазана, а потом трюфели с бренди.

— Надеюсь, ты сможешь все это приготовить.

— Отлично, а чего ты хочешь?

— Я собираюсь пройтись. Я не голодна.

— Да? — Он удивился.

— Я собираюсь на митинг.

— А это зачем?

— Митинг? Ну, это такое собрание, я полагаю.

— А все-таки что за митинг? — продолжал настаивать Гордон.

— В поддержку Голдуотера.

— Что?

— Ты, должно быть, слышал о нем. Он баллотируется в президенты.

— Ты, наверное, шутишь. — Одна его нога застыла в воздухе, другая — в штанине шортов для бега. Осознав, как комично он выглядит. Гордон опустил ногу и закончил одеваться. — Он же примитивен!

— Бэббит?

Нет, роман Синклера Льюиса не вспоминался ему при этом.

— Скажем просто — он глуповат.

— Ты когда-нибудь читал “Самосознание консерватора”? Там много чего говорится в его пользу.

— Нет, не читал. Но послушай, когда у нас есть Кеннеди, с его договором о запрещении атомных испытаний и некоторыми действительно новыми идеями в международной политике, с его Союзом ради прогресса…

— Плюс залив Кочинос, Берлинская стена, его братец со свиными глазками…

— Да брось ты! Голдуотер просто пешка в руках большого бизнеса.

— Он выступает против коммунистов. Гордон сел на кровать:

— Ты действительно веришь во все это? Она сморщила нос. Гордон уже знал: это значит — Пенни приняла решение.

— А кто послал наших парней в Южный Вьетнам? Как насчет того, что случилось с Клиффом и Берни?

— Если Голдуотер придет к власти, там окажутся миллионы Клиффов и Берни.

— Голдуотер одержит победу, а не будет валять дурака.

— Пенни, все, что мы должны сделать, — это сократить наши потери. Зачем поддерживать диктатора вроде Дьема?

— Я знаю только то, что там убивают моих друзей.

— А Большой Барри сможет что-то изменить?

— Конечно. Это твердый человек. Он остановит социализм в нашей стране.

Гордон улегся на кровать и без особой надежды в голосе сказал:

— Послушай, Пенни, я знаю, что ты меня считаешь кем-то вроде нью-йоркского коммуниста, но я не могу понять…

— Я уже опаздываю. Линда пригласила меня на вечеринку с коктейлями в честь Голдуотера. Хочешь, пойдем вместе?

— Боже мой, конечно, нет.

— Как хочешь. Я пошла.

— Ты — грамотный, читающий человек — в самом деле поддерживаешь Голдуотера? Ну и ну…

— Я понимаю, что не укладываюсь в твои стереотипы, но это твои проблемы, Гордон.

— Господи Иисусе…

— Я вернусь через несколько часов. — Она поправила Прическу, проверила складки на отглаженной юбке и вышла из спальни, подтянутая и энергичная.

Лежа на кровати и наблюдая за ней, Гордон старался понять, всерьез ли она все это говорила. И по тому, с какой Силой Пенни хлопнула дверью, он понял, что всерьез.

Их союз выглядел необычным с самого начала. Они встретились на вечеринке с вином и закусками в прибрежном коттедже на Проспект-стрит, в ста метрах от Музея искусств Ла-Ойи. (Когда Гордон впервые попал в этот музей, он не заметил вывески и решил, что это еще одна — Дэвид! Эй, Дэвид! — окликнул он, но тот не отреагировал, повернулся и быстро пошел в противоположном направлении. Может, Селиг не хотел видеть своего однокурсника? Он всегда был со странностями. Гордон пожал плечами.

Конечно, если подумать, многое сейчас казалось ему немного странным, как отретушированная фотография приятеля. В ярком свете солнечного летнего дня здания выглядели грязными, люди — вялыми и бледными, в придорожных кюветах скопилось больше мусора. Почти за квартал отсюда он наткнулся на вольготно расположившегося на ступеньках подъезда пьяного мужчину, который продолжал пить что-то из сосуда, завернутого в оберточную бумагу. Гордон пошел быстрее и поспешил зайти внутрь. Может, он слишком долго пробыл в Калифорнии, и теперь все, что не выглядело новым и свежим, казалось ему поношенным и использованным?

Клаудиа Зиннес оставалась неизменной. Ее добрый, чуть лукавый взгляд выдавал блестящий интеллект. Гордон провел с ней все послеполуденное время, описывая свои эксперименты, сравнивая свое оборудование и технические приспособления с тем, что имелось в ее лаборатории. Она знала о спонтанном резонансе, Соле Шриффере и об остальном. Клаудиа нашла все это “интересным” — нейтральное слово, которое вас ни к чему не обязывает. Когда Гордон попросил ее продублировать те эксперименты, которые он выполнял вместе с Купером, она сначала отмела эту идею — много дел, занятия со студентами, время на больших резонансных магнитах уже расписано, да и денег на все это нет. На что Гордон заметил, что ее установка очень похожа на ту, которой пользуется он сам, и небольшие изменения сделают ее идентичной его оборудованию. Она стала возражать, ссылаясь на то, что у нее нет хороших образцов антимонида индия. Гордон предложил ей пять приличных образцов — пять пластинок серого цвета: пожалуйста, используйте их, как сочтете нужным. Клаудиа удивленно подняла брови. Гордон почувствовал, что снова превращается в человека, которого, казалось, уже забыл, — настырного еврейского мальчишку-школьника, выжимающего из учителя повышенную отметку. Клаудиа Зиннес знала все эти приемы не хуже кого-либо другого, но постепенно его настойчивость пробудила в ней интерес. Может быть, в этом спонтанном резонансе что-то есть. Кто может сказать наверняка, когда вокруг замутили столько воды? Она поглядела на него своими добрыми карими глазами и сказала:

— Дело не в том, что вы хотите заставить ваши результаты работать, и не в том, что вы хотите вывести на чистую воду эту белиберду.

Гордон закивал: конечно, он надеется на то, что она найдет здесь еще кое-что.

— Однако, — продолжила, подняв предостерегающе палец, Клаудиа, — пусть кривые говорят сами за себя.

Гордон улыбнулся, снова почувствовав себя студентом. Однако все сошлось и сработало. Зиннес постепенно перешла от “может быть” и “если” к “когда”, а затем, видимо, сама не замечая этого, начала планировать время для работы на установке ядерно-магнитного резонанса в сентябре и октябре. Она стала расспрашивать Гордона о его однокурсницах, где они и чем занимаются. Неожиданно он понял, что она действительно испытывает привязанность к молодым людям, которые, пройдя через ее руки, вышли в большой мир. Прощаясь, Клаудиа похлопала его по плечу и сняла какую-то ниточку с его пропотевшего летнего пиджака.

Когда он возвращался через Саут Филд, то вспомнил тот благоговейный трепет, который испытывал первые четыре долгих и тяжелых года учебы. Колумбийский университет производил очень сильное впечатление. Факультет, на котором он учился, был известен во всем мире.

Он никогда не думал, что этот факультет может стать мельницей, перемалывающей интеллектуальных троллей, умеющих и любящих собирать схемы и чертить диаграммы, в людей, которые будут вращать гудящие колеса промышленности. Ему никогда не приходило в голову, что целые институты могут удерживаться на плаву или же гибнуть из-за капризов некоторых индивидуумов, из-за нескольких неосмотрительных поступков. Религия отвергает сомнения.

Он пересек город на такси. На боковых улицах машину подбрасывало на выбоинах — разительный контраст с гладкими мостовыми Ла-Ойи. Он даже был доволен, что Пенни не захотела поехать с ним: в эту августовскую жару Нью-Йорк выглядел не лучшим образом.

После того разговора о женитьбе между ними словно черная кошка пробежала. Может быть, короткая разлука пойдет на пользу их отношениям. Пусть все само по себе потихоньку уйдет в прошлое. Гордон наблюдал, как проплывают мимо лица прохожих. От подземки, ушедшей под Бродвей, раздавался глухой гул. Он подумал о других людях, которые живут своими жизнями и знать не знают о ядерном магнитном резонансе и загадочной, залитой солнцем Калифорнии. Его навязчивые идеи относились только к нему, а не к окружающим. Гордон осознал, что, как только он пытается сосредоточить свои мысли на Пенни, его тут же уносит в безопасную путаницу спонтанного резонанса. Вот тебе и капитан своей судьбы.

Он вышел из такси на той улице, где вырос, щурясь от яркого солнца. Все те же побитые ящики для мусора, добавляющие свой аромат, те же жаровни, та же бакалейная лавка за углом. Темноглазые молодые домохозяйки с сумками-тележками, пасущие своих болтливых детей, донашивали вышедшие из моды платья, и только яркие мазки губной помады да чувственные рты говорили о скрытых желаниях. Мимо спешили мужчины в серых деловых костюмах, с коротко стриженными волосами. Его мать стояла на лестничной площадке, широко распахнув руки и глядя, как он приближается к ней. Он поцеловал ее, как подобает хорошему сыну. Когда они вошли в старую гостиную, с ее странными запахами тесного жилья, мать сказала: “Знаешь, набивка в мебели — на всю нашу жизнь”, как будто набивка бессмертна. Это тронуло его, и он решил пустить все на самотек. Пусть она выложит месяцами сберегаемые слухи, покажет фотографии помолвок дальних родственников, приготовит ему “хоть разок настоящую домашнюю еду” — паштет из ливера, кугель и фланкен. Они слушали ритмы калипсо на старенькой “моторолле”, стоявшей в углу. Потом спустились вниз, чтобы повидаться с хозяином бакалейной лавки Грюндвайсессом — “он мне уже три раза говорил: приведи мальчика, я ему дам яблоко, как бывало раньше”; обошли квартал, поздоровались с друзьями, серьезно обсудили с ними статистику землетрясений; Гордон запустил в бездонное летнее небо тряпичный мяч, доставив удовольствие детворе, игравшей : на площадке. На следующий день, только из-за одного этого броска — можно ли в это поверить? — у него болела рука.

Он пробыл дома два дня. Приходила его сестра — веселая, деловая и странно спокойная. Ее темные брови поднимались с каждой интонацией в предложении, мышцы : лица образовывали танцующие скобочки. Мимоходом заглядывали друзья. Гордон не поленился отправиться на 70-ю улицу, чтобы купить калифорнийского вина, но толь! ко сам выпил больше стакана. И все же они разговаривали и шутили с таким же оживлением, как это происходило : на вечеринках с коктейлями в Ла-Ойе, доказывая тем самым, что они не нуждаются в алкогольном допинге.

Все было так, если бы не его мать. Она быстро пересказала все новости о соседях и теперь полагалась на его сестру и друзей, чтобы поддержать разговор. Оставаясь с ним наедине, она говорила мало. Он ощущал пустоту. Квартира всегда гудела от разговоров, за исключением того времени, когда умирал его отец, и молчание действовало ему на нервы. Гордон рассказал матери о том, какая битва разразилась из-за его работы; о Соле Шриффере (Нет, она не видела новости по телевизору, но она слышала о них. Разве он не помнит, она писала ему о спонтанном резонансе; о предостережении Тьюлара; и, наконец, о Пенни. Его мать была не способна понять и не верила, что какая-то девушка может отвергнуть такого человека, как ее сын. О чем она думала, поступая так? Неожиданно ее реакция показалась Гордону приятной. Он забыл о способности Циатерей подогревать самолюбие сыновей. Он признался, что у него вошло уже в привычку думать, что он и Пенни Придут к принятому образу совместной жизни (к респектабельному, поправила мать). Для него не было большим сюрпризом узнать, что Пенни считает иначе. Тогда что же с ним случилось? Он пытался объяснить это матери. Она слушала и сочувственно поддакивала. “Может, именно Пенни я хотел удержать, когда всему остальному приходит конец…” Однако выходило не совсем то, что он хотел сказать. Он знал, что слова неверны, сразу, как только произносил их. Но мать это задело. “Значит, ты удивлен, что она не понимает, что к чему? Я старалась сказать тебе об этом”. Гордон качал головой, прихлебывая чай. Бесполезный разговор. Он видел это. Все у него перепуталось, ему расхотелось говорить о Пенни, и он принялся снова рассказывать о физике, а его мать, улыбаясь, звенела ложками и чайником. “Хорошая работа — вот что для тебя сейчас нужно. Покажи ей, что она потеряла”. И далее ее речь потекла без остановки — длинная речь, гораздо длиннее, чем ему хотелось бы. Он почувствовал, как в нем закипает энергия, и отключился от этих сложных проблем, связанных с женщинами. Голос матери все гудел в душном воздухе, а он думал о Клаудии Зиннес, перебирал в памяти числа и оборудование, составлял кое-какие планы, когда наконец в его сознание проникли ее слова. Мать решила, что он оставляет Пенни. “Что?” — заикаясь, спросил он, и она ответила твердым голосом: “Ну, после того как эта девушка отвергла тебя…” Они заспорили. Это очень напомнило ему те споры, которые возникали, когда он возвращался со свиданий: и то, как он одевался, и все остальные мелочи, из-за которых в конце концов он стал жить отдельно. Гордон решил сменить тему разговора. Надо бы навестить дядю Герба. “Он в Массачусетсе. Дешево купил крупную партию шляп и теперь их распродает. Знаешь ли, рынок сузился, когда оказалось, что Кеннеди не носит шляпу, но твой дядя рассчитывает на мужчин в Новой Англии. Их головам холодно”. Она еще раз заварила чай. Потом они вышли прогуляться. Молчание все больше разделяло их. Гордон не делал попыток к примирению. Мать просто вскипала при упоминании о Пенни, это было очевидно, но с него достаточно. Он мог бы побыть здесь и подольше, но теперь это сулило только новые неприятности. Гордон сходил с ней в театр на какую-то пьесу и на память об этом подарил матери креп. На следующее утро в 8.28 он улетел на Западное побережье.

Глава 17

12 августа 1963 года

Купер явно сомневался.

— Вы полагаете, этого достаточно?

— Пока да. А там как знать?. — Гордон пожал плечами. — Может, больше не потребуется.

— Мне бы по крайней мере следовало заполнить наблюдения, касающиеся полей высокой энергии.

— Не так уж это важно.

— После того как эта комиссия обошлась со мной, я хотел бы быть уверенным…

— Дополнительное количество данных ничего не решит Вам нужно побольше читать о фундаментальных вопросах, лучше анализировать полученные результаты и прочее.

Хватит вспенивать лабораторию числами.

— Вы в этом уверены?

— Можете прекратить эксперимент завтра.

— Хм, хорошо.

В действительности большее количество данных могло бы подкрепить позицию Купера. Однако Гордону всегда не нравилось чрезмерное число измерений каждого эффекта. Он считал, что это убивает воображение. Через какое-то время вы начинаете видеть только то, что ожидаете. Он не был уверен, что Купер фиксировал все данные по мере их поступления. Это могло послужить оправданием, чтобы выставить Купера из лаборатории и отстранить от оборудования, на котором проводились эксперименты с ядерным магнитным резонансом, но Гордон поступил так по другой причине. Клаудиа Зиннес должна начать работу в сентябре.

Если она обнаружит что-либо аномальное, ему хотелось бы, чтобы его эксперименты проводились параллельно.

Гордон вернулся из лаборатории голодный. Пенни уже поела и теперь смотрела одиннадцатичасовые новости.

— Тебе чего-нибудь принести? — спросил он из кухни.

— Нет.

— А что ты смотришь?

— Марш на Вашингтон.

— Что?

— Мартин Лютер Кинг. Ты знаешь?

Он не обращал внимания на новости и больше не задавал вопросов: обсуждать с ней политику — только ссориться. С тех пор как он вернулся, Пенни специально старалась не говорить ни о чем серьезном. Между ними сохранялось странное перемирие, но не мир.

— Эй! — окликнул он, входя в гостиную, тускло освещенную светом экрана. — Посудомойка не работает.

— Да. — Она даже не повернула головы.

— Ты звонила насчет нее?

— Нет! Один разок придется это сделать тебе.

— Я звонил в прошлый раз.

— Ну, а я не буду. Не люблю вызывать мастера. Пусть остается сломанной.

— Тебе приходится больше ею пользоваться, чем мне.

— Пока — да, но это скоро изменится.

— Что?

— Я не буду больше надрываться с едой.

— Не думаю, что ты сильно утруждала себя.

— Откуда тебе знать? Вряд ли ты смог бы даже поджарить мясо.

— Это не совсем так, — с легкостью отозвался он. — Ты знаешь, я могу кое-что приготовить и сам.

— Вот и давай.

— Я серьезно, — сказал он резко. — Я собираюсь проводить много времени в лаборатории, и…

— Громкие и продолжительные аплодисменты.

— Слушай, ради Бога.

— Я тоже. Разве что приходить и уходить.

— По крайней мере ты что-то сейчас предпринимаешь?

— Ерунда, ты не из-за этого встаешь на тропу войны.

— Это ты метафорически?

— Реально, метафорически, — откуда мне знать?

— Я решил, что ты взаправду.

— А если не так, то почему ты даже не прикоснулся ко мне после возвращения?

— Да?

— А ты и не заметил?

— Заметил, — сказал он мрачно.

— Отлично, а почему?

— Просто не думал об этом.

— А ты подумай.

— Знаешь, я сейчас очень занят.

— Думаешь, я не понимаю, в чем дело? Не увиливай, Гордон. Я видела выражение твоего лица, когда ты вышел из самолета. Мы собирались выпить в “Эль Кортес”, погулять по городу, а потом устроить ленч.

— Очень хорошо. Только мне нужно поесть.

— Ешь, пожалуйста. Я буду слушать речь.

— Тебе налить вина?

— Давай. Там хватит на потом?

— На потом?

— Моей мамочке следовало бы научить меня говорить прямо. На потом, когда мы будем трахаться.

— О да. Мы будем.

Ночью они были вместе. Но на этот раз вышло не очень и удачно.

Гордон разложил установку Купера на основные компоненты, потом начал снова собирать их. Он проверял каждый элемент на наличие экранирования, выискивая пути проникновения в схему подозрительных сигналов. Он почти собрал установку заново, когда неожиданно в лаборатории появился Сол Шриффер.

— Гордон, я как раз побывал в Лос-Анджелесском университете и решил заскочить.

— Привет, — пробормотал Гордон, вытирая тряпкой руки. Вслед за Солом в помещение ввалился человек с камерой.

— Это Алекс Патурски, из “Лайф”. Они делают материал по экзобиологии.

— Я буду признателен, если вы разрешите мне сделать несколько снимков, — попросил репортер.

— Ужасный пример узости мышления, — возмущался Сол. — Никто за нами не последовал. Я не мог заставить никого в астрономической общине уделить этой идее хотя бы пять секунд.

Гордон сочувственно покивал, но решил не рассказывать ему о Клаудии Зиннес. Патурски ходил вокруг них, прищелкивая языком и бормоча:

— Вы не можете повернуться немножко больше, вот так? Сол повернулся, как просили. Гордон последовал его примеру, пожалев, что не надел чего-нибудь посолиднее джинсов и тенниски. Конечно, чисто случайно в этот день на нем не было широких брюк и оксфордской шелковой рубашки.

— Великолепно, джентльмены, просто великолепно, — объявил в конце концов Патурски.

Сол какое-то время осматривал установку. Гордон показал ему прогоночные графики, выполненные самописцем. Чувствительность была мала, но кривые явно представляли собой четкие резонансные линии.

— Очень жаль. Если бы удалось получить больше данных, можно было бы вернуться к этому делу снова, знаете ли. — Сол внимательно смотрел на Гордона. — Дайте мне знать, если что-нибудь появится, хорошо?

— Не рассчитывайте на что-нибудь такое.

— Да, я полагаю, что ничего такого и не будет. — Сол казался удрученным. — Я действительно думал, что в этом что-то есть.

— Может быть, и есть.

— Да. Да, возможно. — Сол повеселел. — Вы, ведь не считаете, что все кончено, а? Когда ажиотаж пройдет и люди перестанут смеяться при упоминании об этой идее, я напишу хорошую статью. Наверное, что-нибудь для “Сайенс” под заголовком “Толкотня у ортодоксальных ветряных мельниц”. Это может пройти.

— Да.

— Ну ладно, нам с Алексом пора двигаться. Мы собираемся поехать через Экспондиро в Паломар.

— Хотите там что-то наблюдать? — как бы между прочим спросил Гордон.

— Нет, я ведь не специалист по наблюдениям. Я человек идеи. Алекс хочет снять несколько кадров, вот и все. Это очень интересное место.

— Ода.

Как только они ушли, он вернулся к работе.

В первый же день, когда Гордон снова запустил установку получения ядерного магнитного резонанса, возникли проблемы соотношения между шумами и сигналами. На второй день волны утечек затруднили понимание результатов. Один из образцов антимонида индия вел себя как-то странно, и Гордону пришлось вновь прогнать установку вхолостую, закрыть ванну охлаждения и вытащить дефектный образец. На это ушло несколько часов. Только на третий день резонансные кривые начали приобретать характерный вид. Они становились устойчиво точными и вполне соответствовали теории с учетом допустимых погрешностей. “Очень мило, — подумал Гордон. — Очень мило и скучно”. Он продержал установку в работе в течение всего дня, чтобы убедиться в стабильном режиме электроники. Он нашел, что теперь может уделить время повседневным делам — натаскивать Купера; делать записи для лекций следующего семестра; отрезать кусочки антимонида индия на установке с раскаленной проволокой и масляной ванной — и время от времени шнырять в лабораторию, чтобы быстро измерять ядерный магнитный резонанс каждый час или раз в два часа. Теперь установился стабильный порядок работы. Дело пошло. Кривые оставались нормальными.

— Профессор Бернстайн? — услышал он высокий, резкий женский голос и машинально отметил акцент Среднего Запада.

— Да, — ответил он в трубку.

— С вами говорит Адели Морисон из “Сениор схоластик мэгэзин”. Мы готовим обширный материал по сообщению, которое сделали вы с профессором Шриффером. Мы рассматриваем это как пример противоборства в науке. Я хотела бы…

— Почему?

— Извините, не поняла.

— Зачем поднимать это? Я бы предпочел, чтобы вы об этом забыли.

— Ну, я не знаю… Профессор Шриффер согласился помочь. Он сказал, что наши читатели — старшие сотрудники высшей школы — смогут многое почерпнуть из такого материала.

— Я в этом не уверен.

— Ну что ж, профессор, я всего лишь помощник редактора и политикой не занимаюсь. Я полагаю, что статью уже испекли, если можно так выразиться. Это интервью с вашим коллегой профессором Шриффером.

— Так.

Голос зазвенел:

— Меня попросили узнать, не будет ли у вас окончательных комментариев в отношении статуса э.., противоборства? Мы могли бы добавить это к готовящейся статье…

— Мне нечего сказать.

— Вы в этом уверены? Редактор сказал мне…

— Я уверен. Пусть все останется как есть.

— Ну хорошо. Мы там цитируем других профессоров, и они настроены критически. Я полагала, что вам это небезынтересно.

На какое-то мгновение у него возникло желание что-нибудь сказать. Он мог узнать их фамилии, выслушать, что они наговорили, и высказать свое мнение. Женщина ждала. В телефонной трубке слышались шорохи, как это бывает при разговоре на больших расстояниях. Он моргнул. Она знает свое дело. Она почти зацепила его.

— Нет, они могут говорить все, что хотят. Пусть Соя Шриффер занимается этим. — Гордон повесил трубку.

Пусть старшие школяры этой великой страны думают все, что хотят. Он надеялся только на то, что появление статьи не вызовет нового потока психов в лабораторию.

Летнее солнце выбелило и превратило все в плоскую унылую поверхность. Пенни недолго пробыла в воде. Бросив на песок доску для серфинга, она уселась рядом с Гордоном.

— Слишком много сопляков, — объяснила она, — и прилив какой-то дерганый, меня все время засасывало в сваи.

— Бег гораздо безопаснее, — заметил Гордон.

— И скучнее.

— Но дело не зряшное.

— Может быть. О, это напомнило мне, что в скором времени я собираюсь навестить родителей. Я бы съездила до того, как начнутся занятия в школе, но папа куда-то отлучился по делам.

— А что тебе напомнило об этом?

— Что? Ты сказал, что бег не зряшное дело, и я вспомнила, что в прошлом семестре у меня был студент, который применил самое длинное слово в английском языке, причем нарочно, в той работе, по которой я выставляла оценки. Это, — и она произнесла слово, состоящее из двадцати девяти букв, — означает “оценка чего-либо как бесполезного”.

— Действительно.

— Вот, и мне пришлось искать это чертово слово. Его нет ни в одном американском словаре, но в Оксфордском я его нашла.

— И?

— А этот словарь дал мне отец. Гордон улыбнулся и растянулся на песке, приподняв “Эсквайр” так, чтобы защититься от солнца.

— Ты весьма нелинейная леди.

— Что это означает?

— Это комплимент, честное слово.

— Ну?

— Что ну?

— Ты хочешь съездить со мной в Окленд или нет?

— Значит, вот ты о чем?

— Да, несмотря на все твои попытки обойти этот вопрос.

— Попытки? Пенни, ты начиталась Кафки. Я еду.

— Когда?

— Откуда мне знать. Это твоя поездка, твои родители.

У нее на лице появилось выражение какой-то странной застенчивости, но потом оно исчезло. Гордону стало интересно, что она чувствует, но он не смог просто спросить об этом. Он приоткрыл было рот, но потом передумал. Неужели поездка в Окленд является необходимой частью ритуала ухаживания? Может быть, так делают только на Восточном берегу? Он во всем сомневался. После того как Пенни сказала, что не хочет выходить за него замуж, а потом все пошло так, будто ничего не изменилось, она стала для него абсолютной загадкой. Гордон вздохнул про себя и решил больше не думать про это.

Он читал несколько минут, а потом сказал:

— Слушай, тут говорится, что вступил в силу Договор о запрещении ядерных испытаний.

— Конечно, — сонно пробормотала Пенни, переваливаясь на другой бок. — Кеннеди подписал его несколько месяцев назад.

— Я, наверное, это пропустил. — Гордон подумал о Дисоне и об “Орионе”, о той заманчивой мечте, которая теперь мертва. Никто не собирается немедленно лететь и космос; межпланетная программа будет спотыкаться на ракетах с жидкотопливными двигателями. Он вдруг понял, что время начинает поджимать. Новые идеи и новые люди стали появляться в старой Ла-Ойе. Тот же самый Кеннеди, который пробил Договор о запрещении ядерных испытаний и тем самым погубил программу “Орион”, перевел в федеральное подчинение национальную гвардию штата Алабама, чтобы помешать Уоллесу использовать ее против десегрегационных программ. Всего лишь несколько месяцев назад был убит Медгар Эверс. Страну охватывало предчувствие больших перемен.

Гордон отбросил журнал, перевернулся под палящими лучами солнца и задремал. Морской бриз принес кисловатый запах гниющих где-то на берегу водорослей. Он сморщил нос. Черт с ним, с этим давлением новых времен. “Политики — это на один момент, а уравнения — на века”, — как-то сказал Эйнштейн. Если придется выбирать, он выберет уравнения.

* * *

В этот вечер Гордон пригласил Пенни на обед в “Эль Кортес”. Это было совсем не похоже на него, но он решил, что пора разрядить так долго тянущуюся напряженность отношений. Он наполнил бокалы и сразу перешел к делу:

— Пенни, между нами все очень усложнилось.

— Отношения не усложнились, они сложные. Гордон помолчал, а потом пробормотал:

— Ну, хорошо, но…

И услышал резкий ответ:

— Это не одно и то же.

Почему-то это его рассердило, и он решил не продолжать разговор. Пусть все идет так, как она хочет, — бездумный вечер с женой. Странно у нее получалось: то она очень интеллигентный бескомпромиссный литературовед, то вдруг обыкновенная средняя американка, вскормленная овсянкой. Может быть, она — порождение этого времени, меняющихся обстоятельств?

Они танцевали только медленные танцы. Пенни двигалась свободно и легко в изящном розовом платье. Он же в своих тяжелых черных ботинках, оставшихся со времен Нью-Йорка, периодически пропускал такт. Мужской голос пел блюз “Люди, побудьте немного дольше, мы поиграем немного дольше”. Неожиданно Пенни прижала его к себе.

— Сэм Кук, — прошептала она ему на ухо. Он не понял, что она хотела этим сказать. Мысль о том, что она знает, кто сочинил этот шлягер, не внушала доверия.

Глава 18

28 августа 1963 года

Уровень шумов в измерениях ядерного магнитного резонанса начал возрастать. С каждым днем он становился немного больше. Обычно Гордон замечал изменения, когда производил первые утренние замеры. Сначала он относил это на счет постепенного ухудшения свойств образца. Повторная проверка наиболее вероятных отказов элементов схемы ничего не дала. Испытание менее очевидных погрешностей также ни к чему не привело. С каждым днем шумы становились все сильнее. Гордон решил, что они могут быть новым видом эффекта “спонтанного резонанса”. Сигнал поступал слишком обрывистый, чтобы сказать наверняка. Он тратил много времени, пытаясь уменьшить соотношение шумы-сигнал. Постепенно это стало занимать большую часть дня. Он начал приходить и по вечерам, сидеть перед однолучевым осциллоскопом и наблюдать следы. Однажды, когда ему нужно было с кем-то встретиться рано утром, он провел в лаборатории всю ночь. Разложение на ряды Фурье спектра шумов показало, что появились определенные гармонические компоненты, но это никуда не вело. Тем временем среднефазовый уровень шумов все возрастал.

— Гордон? Это Клаудиа Зиннес.

— Привет. Я не рассчитывал услышать вас так скоро.

— Мы немного опаздываем, но ничего серьезного. Я просто хочу, чтобы вы знали: в течение недели мы приступим к этой работе.

— Хорошо, я надеюсь…

— Да-да.

Снаружи разгулялся ветер. Тяжелый и сухой, он пробивался через низкие проходы в ущельях прибрежных гор и приносил с собой колкое дыхание пустыни. На холмах начались пожары. Местные жители называли их красным ветром. Для Гордона, который сидел затворником в своей лаборатории с кондиционером, это оказалось небольшим сюрпризом, когда поздно вечером он отправился домой. Воздух казался густым и слоистым, лохматил шевелюру.

Он припомнил это сухое, горячее прикосновение ветра, когда на следующий день пересекал территорию университета, шагая к химическому корпусу. Рамсей не смог застать его в кабинете и оставил записку у Джойса, секретаря факультета. Гордон шел между зданиями по красиво разукрашенному шестигранному мостику на растяжках. Химический корпус встречал кисло-сладкими запахами, слишком сильными и едкими, чтобы с ними могла справиться гудящая система вентиляции.

Он отыскал Рамсея в лесу колб и трубок, когда тот что-то быстро и четко объяснял студенту. Одновременно Рамсей титровал раствор, указывая на изменения цвета и добавляя в нужный момент каплю похожего на молоко вещества. Гордон нашел удобное кресло и развалился в нем. Благодаря джунглям зажимов, слайдов и реторт это помещение выглядело гораздо более оживленным, чем физическая лаборатория. Стук насосов и тиканье таймеров казались звуками сердца, отбивавшего такт исследованиям Рамсея. На стене висела схема гигантской молекулярной цепочки, в которой двуокись углерода превращалась в гидрокарбонат: лесенка, выплавленная фотонами. Жидкостный сцинтилляционный счетчик что-то бормотал, постукивая помеченными изотопами колбами. Гордон пошевелился в кресле и, найдя удобную позу, перенес вес на подлокотник, при этом опрокинув какую-то чашку. Из нее ничего не пролилось. Он осмотрел ее и обнаружил на дне и стенках осадок кофейной гущи, присохшей, как клей, и испещренной точками плесени. Все здесь было живым. Он неожиданно представил себе этот стеклянный дворец запущенным лесом нуклеиновых кислот, по которому гуляет красный ветер. По сравнению с ним его лаборатория казалась тихой и стерильной. Его эксперименты изолированы от окружающего мира. А вот для биохимика жизнь — непосредственный участник исследования. Рамсей здесь выглядел оживленнее: он внимательно приглядывался к оборудованию, обо всем хлопотал, словно большое животное, топающее по прогалинам этих химических зарослей.

— Извините, Гордон, сначала я должен был кое-что закончить. Вы выглядите замученным. Это погода так на вас действует, а?

Гордон покачал головой, встал и последовал за Рамсеем в кабинет. У него слегка закружилась голова. “Должно быть, воздух здесь такой”, — подумал он. Сказывался ветер и то, что он мало и плохо спал предыдущей ночью.

Рамсей произнес уже несколько фраз, прежде чем Гордон понял, о чем речь.

— Что? — переспросил он. Его голос сделался ломким от сухости в горле.

— Я сказал: все ключи к разгадке лежат здесь. Я оказался слишком слеп, чтобы увидеть их раньше.

— Ключи?

— Сначала я рассматривал предварительные данные. Знаете, что-нибудь для получения гранта или как заинтересовать фондирующие организации. Я считал, что речь могла идти об обороне. Но дело в том. Гордон, что это имеет гораздо большее значение, и тут нужно привлечь ННФ.

— Почему?

— Потому что это очень обширно. Вот эта строка: “входит в режим молекулярной симуляции и начинает имитировать своего хозяина” — является ключом ко всему. Я принял такое решение, которое рекомендовалось посланием. Ну, вы знаете — истощение почвы, пестициды, тяжелые металлы, такие как кадмий, никель, ртуть. Ввел некоторые длинноцепочечные молекулы. Заставил ассистентов заниматься латтитиновыми цепочками, о которых тоже говорится в послании. Кроме того, уговорил приятеля, который работает у Дюпона, дать мне некоторые из их длинноцепочечных образцов.

— Вы не могли найти числовые обозначения, которых приведены в послании?

— Нет, и это меня удивляет. Мой приятель утверждает, что у них нет ничего с такими названиями. А фирма “Спрингфилд” сообщила, что не знает пестицида AD45. Ваш сигнал в этом месте, видно, исказился.

— Значит, вы не можете продублировать эти вещества?

— Нет, но это никому и не нужно. Главное в сих длинноцепочечных детках то, что они универсальны.

— Как же вы можете…

— Послушайте, я взял эти партии и отнес в “Скриппс”. Пригласил на ленч Хассингера, рассказал ему о проекте.

Уговорил его дать мне несколько экспериментальных кормушек на морской воде. Знаете, это первоклассные устройства, с постоянным регулированием температуры и :солености и, кроме того, с постоянным освещением солнечным спектром излучения. И что вы думаете? Все, о чем говорилось в послании, оказалось правдой. До последнего слова.

— Вы имеете в виду ту часть, которая касается диатомового цветения?

, — Конечно, но это происходит на более поздней стадии. Эти длинноцепочечные выродки действуют вроде Петрушки. Морская вода изменялась, как обычно, при перенасыщении кислородом. Через два месяца мы получили какую-то странную картину кислородной колонны — Я имею в виду содержание кислорода по высоте водяного Столба, — может быть, порядка JO метров. Затем стал расти планктон. Просто как на дрожжах — мертвый или какой-то неизвестной ранее формы.

— Это как?

Рамсей пожал плечами:

— В вашем послании сказано: “отпечатывается вирус”. Что-то заумное, я полагаю. Какое отношение имеет вирус морской воде?

— Что общего между пестицидами и планктоном?

— Хороший вопрос. Мы не знаем. Еще фраза из послания: “может тогда превратить нейронную оболочку планктона в свою собственную химическую форму, используя содержащийся в окружающей морской среде кислород до такой степени, что содержание кислорода в воде упадет до величин, фатальных для большинства высоких цепей производства пищи”. Звучит так, как будто кто-то знает, в чем дело, правильно?

— Очевидно.

— Поскольку это как раз то, что мы обнаружили.

— Это забирает кислород?

— Еще как! — он приподнял бровь. — Создается впечатление, что смесь превращает планктон в себя. Образуются смертельно опасные побочные продукты, кроме того, хлорированные бензолы, полихлорированные бифенилы. Вот, взгляните.

Он вытащил из папки фотографию и протянул Гордону. Исхудавшая рыба с выпученными глазами на бетонной пластине. Раздутые губы зелено-голубого цвета, бледная оболочка под жабрами.

— Рак губ, асимметрия, опухоли. Хассингер даже побелел, когда увидел, во что превратились подопытные экземпляры. Обычно он не тревожится из-за бактерий, попадающих в кормушку. Морская вода — холодная и соленая — убивает болезнетворные бактерии, кроме…

Гордон отметил паузу.

— Кроме кого?

— Кроме вирусов, как говорит Хассингер.

— Да, “вирус отпечатывается”. И эти рыбы…

— Хассингер изолировал мои кормушки и прекратил эксперимент. Все подопытные рыбы сдохли. Они внимательно посмотрели друг на друга.

— Хотел бы я знать, кто применяет это в низовьях Амазонки, — сказал Рамсей.

— Русские? — Ситуация теперь казалась Гордону вполне реальной.

— Но в чем здесь стратегическое преимущество?

— Может быть, тут сыграли роль какие-то случайные обстоятельства?

— Не знаю… Вы все еще не выяснили, почему получили это через вашу ЯМР-установку?

— Нет.

— А что за чепуху нес Сол Шриффер?..

— Это не моя идея. Забудьте ее, — отмахнулся Гордон.

— Мы не можем забыть ЭТО. — Рамсей поднял фотографию рыбы.

— Да, ЭТО мы забыть не можем.

— Хассингер хочет немедленно опубликовать сообщение.

— Не возражаю.

— Вы уверены, что не работаете на оборонное министерство?

— Конечно, нет. Это была ваша идея.

А вы ее не опровергли.

Скажем, я не хотел раскрывать свои источники. Вы же видели, что произошло, когда Шриффер схватился за них.

— Да-а. — Рамсей посмотрел на него пристально-оценивающим взглядом. — Вы хитрец.

Гордон решил, что это несправедливо.

— Это ведь вы стали говорить о министерстве обороны. 1-то ничего не сказал.

— Ну хорошо, хорошо, все-таки не без фокусов. Гордону очень хотелось бы знать, не называет ли его Рамсей про себя “скользким евреем”. Однако он тут же одернул себя: “Господи, это паранойя! Я начинаю думать, как моя матушка, которая считает, что гои так и норовят до тебя добраться”.

— Сожалею, — сказал Гордон. — Я просто боялся, что вы не возьметесь за эту работу, если я не промолчу, ну и… — Все в порядке, ничего не случилось. Черт подери, вы подсунули мне фантастическое дело! Это действительно очень серьезная вещь. — Рамсей постучал пальцем по фотографии.

Они молча смотрели на нее и думали. Губы у рыбы раздулись, как баллоны, цвет их был просто ужасен. В наступившей тишине Гордону стали слышны звуки, доносившиеся из лаборатории: регулярные постукивания и тиканье, ритмы и голоса. Нуклеиновые кислоты искали друг друга в стеклянных капиллярах. Запахи реактивов носились в воздухе. Лился рассеянный свет. Тик-так, тик-так.

С обложки “Лайфа” смотрел Сол Шриффер. Уверенный вид, небрежная поза, рука опирается на станину Памарского телескопа. Статья называлась “Борющийся экзобиолог” и пестрела фотографиями: Сол, вглядывающийся в снимок Венеры; Сол у панели управления радиотелескопа в Грин Бэнке. Один параграф был посвящен посланию, полученному на ЯМР-установке. Рядом с большими магнитами стоял Сол, а на заднем плане виднелся Гордон, который смотрел в пространство между магнитными полюсами, явно ничего не делая. Рука Сола тянулась к какой-то проводке, словно он собирался что-то поправить. Сигналы, полученные на ЯМР-установке, описывались как “противоречивые” и “весьма сомнительные с точки зрения большинства астрономов”. Далее приводились слова Сола: “В этой области у вас появляются какие-то шансы. Иногда вы проигрываете, но потом происходит прорыв”.

— Гордон, твое имя упомянуто здесь только один раз.

— Не забывай, что статья о Соле.

— Но ведь именно из-за тебя он здесь появился. Он катается на твоем…

— На моем успехе? — спросил он насмешливо.

— Да нет, но…

Гордон бросил на стол Рамсея чертеж.

— Я не давал вам копию этого? Рамсей поднял листок и наморщил лоб.

— Нет. А что это?

— Еще одна часть сигнала.

— Припоминаю. Это показывали по телевидению?

— Да, Шиффер.

Рамсей внимательно рассматривал пересекающиеся кривые.

— Знаете, я как-то ничего не думал об этом в тот момент. Но…

— Да?

— С моей точки зрения, это выглядит как какая-то молекулярная цепочка. Вот эти точки…

— Те, что я соединил?

— Да. Вы первый их нарисовали?

— Нет, сначала Сол расшифровал их из кодированной последовательности. Ну, что вы скажете?

— Может быть, это не просто набор кривых, а точки — молекулы. Или атомы — азот, водород, фосфор.

— Похоже на ДНК.

— Нет, тут что-то посложнее.

— Комплексное или более сложное?

— Ч-черт, я не знаю. А какая разница?

— Вы полагаете, это может иметь какое-то отношение к тем длинноцепочечным молекулам?

— Возможно.

— Вот эти фирменные названия — “Дюпон” и “Спрингс” какой-то…

— “Дюпон аналаган 58” и “Спрингфилд AD45”.

— Это не может быть одним из этих продуктов?

— Я вам уже говорил, что они не существуют.

— Ну ладно, ладно. А чем-то вроде этого может быть?

— Да. Послушайте, а почему бы мне не разобраться в этом самому?

— А как?

— Ну, обозначить атомами какие-то участки в цепях.

— Так же, как Крик и Уотсон разбирались с ДНК?

— Примерно.

— Прекрасно. Если это поможет разрешить…

— Вы не очень-то полагайтесь. Главное — эксперимент. Потери кислорода, рыбы. Мы с Хассингером собираемся сразу же опубликовать результаты.

— Очень хорошо.

— Вы не возражаете?

— А почему?

— Я хотел сказать: Хассингер считает, что мы должны написать статью вместе. Если бы вы и я захотели написать относительно послания и его содержания… Но Хассингер говорит, что это должно быть написано порознь.

— О, я понимаю. — Гордон раскачивался в кресле, чувствуя себя совершенно измотанным.

— Я не совсем согласен с ним по этому вопросу, но…

— Ничего страшного. Публикуйте ради Бога, я не возражаю.

— Честное слово?

— Я попросил вас посмотреть, в чем тут дело, только и всего. Вы посмотрели, разобрались, что-то нашли. Очень хорошо.

Это не моя идея. Ее предложил Хассингер.

Я знаю.

— Ну, спасибо. Я рассмотрю эту картинку с цепочками, которую вы принесли.

— Если это цепочки.

— Да. Но я хотел сказать, что, может быть, мы вдвоем напишем об этом?

— Отлично.

Резонансные кривые оставались плавными, но уровень шумов повышался. Гордон проводил все больше времени в лаборатории, стараясь подавить шумы электромагнитных колебаний. Он закончил основную часть своих записей для старшекурсников по теме “Классический электромагнетизм”, а потому у него развязались руки для исследований. Он перестал готовить образцы и сосредоточился на работе ЯМР-установки. Купер продолжал расшифровывать свои данные. Шумы не прекращались.

Глава 19

1998 год

Ян Петерсон с грохотом захлопнул за собой дверь кабинета и протопал по полу, покрытому широкими деревянными досками, к столу. Его кабинет имел респектабельный старинный вид, прямо из времен Морских войн, но иногда ему хотелось поменьше полированного дерева и побольше кондиционеров вокруг. Он швырнул на стол пачку бумаг. Совещание только что закончилось, и, как это всегда случалось после, голова его, казалось, забита ватой. Понемногу мозг отключался от скучных деталей и препирательств. Из многолетнего опыта он знал, что будет уставать от слишком долгих разговоров, профессиональных выражений, которыми опытные эксперты прикрывали свои зады, употребляя тщательно обезличенные суждения.

Петерсон тряхнул головой, сбрасывая это настроение, и принялся просматривать заметки в ежедневнике на письменном столе. Во-первых — установить приоритетность в порядке приема. Петерсон тщательно рассортировал список лиц, чтобы компьютерный секретарь-ответчик знал, когда его можно потревожить. Список менялся еженедельно, по мере того как он переходил от одной проблемы к другой. Людям, которые когда-либо работали с ним, казалось, что они могут продолжать звонить ему по пустякам спустя месяцы и годы. Во-вторых — поступающие к нему памятные записки, на которых проставлены крайние даты для ответа. В-третьих, личные письма — на этот раз ничего, кроме записки от Сары насчет званого вечера. В-четвертых — новые интересные вопросы с краткой аннотацией. Ну и, наконец, вопросы, не поддающиеся классификации. Сегодня для них нет времени.

Он снова просмотрел то, что относилось к первой категории. Хэншман, наверное, будет стонать насчет трудностей с металлами. Петерсон отправил это к секретарю, снабдив трехбуквенным кодом. Эллехлоу из Северной Африки — опять с мольбой на последнем издыхании о большем числе полетов с помощью в новый регион, охваченный засухой. Это он переправил Опукту — чиновнику, который решал, кому следует посылать зерно и черную патоку. Пусть он возьмет это на себя. Звонок от Кифера с пометкой “срочно”.

Петерсон поднял трубку и набрал номер. Занято. Он нажал кнопку повтора и сказал: “Доктор Кифер”, после чего магнитная лента добавит “Мистер Петерсон из Всемирного Совета срочно хочет поговорить с…” Этот сигнал будет повторяться каждые двадцать секунд, вызывая номер Кифера.

Петерсон перешел к памятным запискам и повеселел. Он нажал кнопку проявления своей собственной записи, которую продиктовал в машине по дороге на работу, а машина-секретарь отпечатала. Он впервые пользовался этой системой.

— а вы уверены вы — о, да, Я вижу свет идет.., вожу Далее все шло в таком же духе — отрывочные фразы с вариантами слов, когда машина не могла точно разобраться в омонимах. Потом она, очевидно, освоилась, и пошел внятный текст: “Комитет согласился с логически обоснованным предложением относительно полного использования Системы в Гольфстриме. Надеюсь, я хорошо разобрался с этим вблизи Атлантического побережья во время пребывания в Майами. Я полагаю, здесь есть четыре постоянных узловых течения. Этими течениями вращаются лопасти гигантских турбин, которые обеспечивают электроэнергией всю Флориду. Турбины громадные — по 500 метров в диаметре. Однако, предваряя техническую дискуссию, скажу, что это в основном техника Викторианской эпохи — громоздкая и простая. Плавающие корпуса имеют длину 345 метров, и они полностью погружены на глубину 25 метров. Этого достаточно для безопасного прохождения над ними судов. В некоторых местах якорные канаты уходят на глубину до двух миль. Но это мелочь по сравнению с кабелями, по которым электроэнергия подается на поверхность. Однако технические специалисты утверждают, что эти энергоустановки не имеют вредных побочных эффектов.

Наши перспективные наметки показывают, что следующие кандидаты — естественный газ из морских водорослей и трансформирование тепловой энергии океана — безнадежно отстают от Кориолисова движения. Название движению дало имя французского математика Кориолиса, который приложил руку к тому, чтобы показать, почему течения в океане движутся так, а не иначе. Это связано с вращением Земли и так далее.

Однако препятствия для использования таких течений очевидны. 400 станций, подобных установленным у берегов Майами, могут привести к замедлению этих течений. Погодные условия на большей части Атлантического океана зависят от океанского течения, которое проходит вдоль берегов США и Канады, а затем поворачивает в сторону и обратно к бассейну Карибского моря. Полномасштабная имитация на OMNI-компьютере показала, что измеримый эффект окажется равным одному проценту. Это достаточно безопасно в соответствии с действующими сейчас нормами.

Отрицательный политический резонанс минимален.

Введение в действие мощностей в 40 000 мегаватт прекратит критику по поводу запрещения рыболовства. Таким образом, я за немедленное утверждение”.

Петерсон улыбнулся. Замечательно. Он подправил текст и отправил его через электронный лабиринт к сэру Мартину. Рутинная техническая работенка, как правило, доставалась помощникам. Сэр Мартин экономил свое время для суждений — дело весьма деликатное, требующее умения балансировать над потоком информации. Он очень многому научил Петерсона, вплоть до того, как разговаривать в Совете, когда твои оппоненты затаились и ждут момента. В этом случае сэр Мартин обычно делал паузу и глубокий вдох в середине предложения, а потом быстро проговаривал его до конца и еще прихватывал пункт или два из следующего предложения. Никто не мог уловить момент, когда можно было бы аккуратно его прервать.

Петерсон попросил освежить информацию в своем электронном секретаре. Он обнаружил, что до Кифера дозвониться не удалось и что двое его подчиненных оставили зарегистрированные записи, но к ним он решил вернуться позже. Петерсон откинулся в кресле и стал изучать противоположную стену. Да, там много чего было: текст на псевдопергаменте с цитатами, направленными на улучшение работы бюрократа; фотографии его самого с харизматическими личностями, любителями провозглашать лозунги, державшими непременную Библию; улыбающиеся в камеру практикующие вожди.

На совещании в Совете этим утром, наряду с серьезными биологами и поглощенными расчетами метеорологами, хватало и таких личностей. Доклад метеорологов о распределении облаков вызывал беспокойство, но не сообщал ничего определенного. Эти облака являлись еще одним примером “биологических пересекающихся функций” — применяемый на все случаи термин, означающий взаимозависимости, над которыми еще толком никто не задумался. Очевидно, вихревыми ветрами, которые шли вокруг полюсов и в последнее время сместились ближе к экватору, подхватывалось что-то в районах, прилегающих к зоне диатомового цветения. Неизвестные биологические реагенты, переносимые облаками, сводили на нет результаты зеленой революции. Характерным для зеленой революции стало то, что, помимо равномерно высоких урожаев, получаемых от выведенных в процессе этого растений, она привела и к равномерному понижению сопротивляемости растений. Если заболевало одно растение, за ним следовали и все остальные. Насколько разрушительными могут оказаться эти окрашенные в желтый цвет облака, пока еще оставалось неизвестно. Что-то странное происходило с биоциклами, однако в результате исследований общей картины до сих пор не сложилось. Совещание не дало никаких результатов. Бельгийские биологи спорили со специалистами по катастрофам, но никто из них не смог привести серьезных аргументов в свою пользу.

Петерсон, перелистывая лежащие на столе доклады, не переставал раздумывать над тем, что все это может означать. Перечни, оценки, предварительные расчеты, утверждения с возможной ошибкой на порядок. Орнаментальная кириллица; стремительный стиль арабского шрифта — хитрые закорючки; смахивающие на следы муравьев азиатские шрифты; прямоугольный шрифт машинок современного английского языка. Научные трактаты на немецком языке, набитые статистикой, приводили в уныние; они состояли сплошь из имен существительных и чисел. Иногда Петерсон впадал в транс от смешения умов во Всемирном Совете, от их энциклопедичности, голосов, галдежа. Свирепая энергия немцев; строгая и в конечном счете удушающая логика французов; японцы, подавленные избытком промышленности; странно печальные американцы — все еще сильные, но, как стареющие боксеры, наносящие удары спарринг-партнеру, которого здесь уже нет; выходящие на мировую арену растерянные бразильцы, моргающие при фотовспышках. Несколько лет назад он отправился в тур по Эфиопии вместе с клокочущей группой международных футурологов. Он наблюдал, как их прогнозы воплощались в реальную жизнь. В пыльных красноскальных ущельях он видел, как мужчины атаковали и разрушали муравейники, чтобы захватить собранные там крохи муки. Голые женщины с кожей цвета глины и пустыми мешочками грудей забирались на акации нарвать свежих побегов для супа. Дети собирали всякие растения вроде колючей сливы, чтобы выжать из них влагу. С деревьев была ободрана кора, обглоданы корни; у источников с солоноватой водой лежали выбеленные на солнце скелеты.

Футурологи бледнели и отворачивались.

Мальчиком он смотрел по телевизору Национальную географическую программу и стал думать о почти мифических животных в Африке как о далеких друзьях, играющих где-то на краю света. Львы — громадные и ленивые, жирафы с их несгибаемыми шеями, уходящими в пространство. С ними его связывала мальчишеская трогательная любовь. Теперь они почти исчезли. В Африке он понял, что скоро на Земле не останется ни одного существа крупнее человека, если, конечно, оно не станет домашним любимцем. Без гигантов человечество осиротеет, его будут окружать только крысы и тараканы. Эта печальная проблема, однако, не обескураживала провидцев. Они продолжали кудахтать о горах масла в одном месте, голоде в другом и предлагать свои рецепты. Они любили собственные теории больше, чем мир. Форрестер перебирал свои числовые фантазии как четки; Хейлброннер рекомендовал отправить все человечество в тюрьму, где всем будет гарантирована еда; Тинререн полагал, что один хороший кризис все приведет в тюрьму; Косолапов с марксистским оптимизмом ожидал, что ножовка истории отпилит капитализм, как будто нищета была простудой, а не серьезной болезнью цивилизации; его оппоненты, последователи Кана, с петушиной уверенностью полагали, что несколько войн и локальный голод увеличат доход на душу населения; ученик Шумахера с наивной верой считал, что углеводородные картели решат создать поточное производство коттеджей, а Ремулото — поклонник Третьей промышленной революции, видел спасение в наших звездных спутниках.

Петерсон с улыбкой припомнил, что еще в 1937 году министерство внутренних дел США разработало прогноз тенденций на многие годы, но не сумело предвидеть атомную энергию, радары, компьютеры, антибиотики и Вторую мировую войну. И все-таки они продолжали настаивать на своем, основываясь на простой линейной экстраполяции, несмотря на множество компьютеров, которые могли бы откорректировать их расчеты, но это считалось весьма дорогостоящей глупостью. И на все случаи жизни у них имелись рецепты: относитесь терпимее друг к другу и увидите, что мы заживем лучше. Чтобы выжить теперь. Человек должен быть терпеливее, предпочитать долгосрочные рациональные решения глобальных проблем и откладывать свои иррациональные прежние требования в отношении краткосрочного решения проблем местных. Всем хотелось осуществления мечты Джона Локка о будущем, о естественном законе, который сможет одновременно определить права и обязанности человечества. Неписаный, но постигаемый с помощью разума закон. Миф о стоическом терпении позволит нам преодолеть все трудности. Но что здесь можно предложить? Вселенская вера в технику постепенно переходит в веру в астрологию или во что-нибудь-похуже. Наследники Джефферсона высасывали для себя столько свободы, сколько могли, и оставляли потомству помойку. Посмотри на свое затуманенное изображение на дверях. Петерсон взглянул на одну из вещей, которая висела на стене и не гармонировала со всем остальным, — стихотворение столетней давности:

Вес в природе — искусство, что тебе не понять. Все случайны дороги, их тебе не узнать. Всех шумов и гармоний тебе не объять. Но добра больше зла — это можно сказать, Хоть ошибок гордыни и злобы не счесть. Ну а истина в чем? В том, что будет и есть.

Он рассмеялся, и в этот момент зазвонил телефон.

— Алло, это Ян? — Голос Кифера был тонким и пронзительным.

— Рад вас слышать, — ответил Петерсон с наигранным дружелюбием.

Я думаю, что через минуту от вашей радости ничего не останется.

— Да? — В голосе Петерсона сквозило удивление: Кифер начал разговор без обычной бодрости, которая должна звучать в беседе двух чиновников высокого ранга.

— Мы разобрались в процессе, вызывающем цветение диатомовых водорослей.

— Очень хорошо. Значит, вы можете все исправить?

— В конечном счете — да. Процесс стремительно распространяется и переходит в фазу, когда оболочка планктона изменяется и превращается в молекулярные соединения пестицидов.

Петерсон сидел в кресле, не шевелясь, и думал.

— Это что-то вроде религиозного движения, — сказал он, чтобы не молчать.

— Что?

— Превращение еретиков в апостолов.

— Да.., пожалуй. Главная проблема в том, что все происходит очень быстро. Никогда не видел ничего подобного. Это беспокоит наших специалистов.

— А не могли бы они найти.., противоядие?

— Со временем — возможно. Но беда в том, что в нашем распоряжении не так уж много времени. Это экспоненциальный процесс.

— Сколько же все-таки для этого нужно?

— Месяцы. Потребуются месяцы, чтобы это распространилось на другие океаны.

— Господи.

— Да. Слушайте, я не знаю, какие рычаги у вас в руках, но я бы хотел, чтобы полученные результаты стали известны в верхах.

— Конечно, я это сделаю.

— Хорошо.

— Доклад по технологии процесса у меня в компьютере. Я передам его шифром.

— Передавайте сюда, я принимаю.

— Хорошо, стартую.

Логику процесса обнаружил сэр Мартин. Испарения океана в очень малой степени участвуют в образовании облаков. Однако предположим, что примеси, участвующие в цветении диатомовых водорослей, способны превращать клеточную оболочку живых микроорганизмов в самое себя. Тогда незначительные количества этого вещества со временем смогут распространяться в облаке. Транспортировка по воздуху осуществляется очень быстро. Определенно, распространение таким образом происходит гораздо быстрей, чем при биологическом взаимодействии между живыми организмами моря и цветением.

Петерсон окунулся в полусумрак ресторана. По крайней мере так это заведение называлось: насколько он мог видеть, люди сидели на полу. Запах табака ударял в ноздри, хотелось чихнуть.

— Ян, идите сюда! — Голос Лауры раздался откуда-то слева.

Он шел буквально на ощупь, но сумел разглядеть ее, сидящую на подушках и потягивающую что-то через соломинку. В зале играла восточная музыка. Уже направляясь сюда на встречу с девушкой, с которой его что-то когда-то связывало и у которой сейчас была масса неприятностей, он понял, что совершает ошибку. Новости из Калифорнии и реакция, которую они вызвали здесь, заставили его просидеть за столом как пришпиленного всю ночь. Инженеры бились в истерике. Кто-то из старшего руководства считал, что технических специалистов своевременно предупредили, а они ничего полезного не предприняли. На этот раз Петерсон, однако, сомневался, что столь простая логика верна.

— Привет. Вообще-то я предпочел бы встретиться с тобой в моем клубе. Здесь все вроде бы ничего, но…

— Нет, Ян. Я хотела встретиться в таком месте, которое я знаю, а не в каком-то напыщенном мужском клубе.

— Там очень приятное место. Ничего чопорного. Мы можем прогуляться, а потом поужинать.

— Я хотела показать тебе, где я работаю.

— Ты работаешь здесь? — Он недоверчиво огляделся.

— Конечно, сегодня у меня выходной. Но это работа и борьба за независимость.

— О, независимость.

— Да, это как раз то, что ты посоветовал мне сделать. Помнишь? Я ушла от родителей, уволилась из “Боуз энд Боуз” и приехала в Лондон. Устроилась на работу. На следующей неделе начинаю учиться на актрису.

— Это очень хорошо.

Из тьмы материализовался официант.

— Будете что-нибудь заказывать, сэр?

— Виски и что-нибудь поесть.

— Сегодня прекрасные блюда с карри.

— Тогда — мясо.

— Простите, сэр. У нас нет мясных блюд.

— Нет никакого мяса?

— Ян, это вегетарианский ресторан. Но здесь действительно все свежее и вкусное. Продукты доставляются каждый день.

— Ну, тогда — яйцо.

— Ян, я хочу рассказать тебе о том, как я сбежала из дома, и о моих планах. Посоветуй, как мне попасть на сцену. Я уверена, ты знаком со многими, кто знает, как это делается.

— Это не совсем так. Я ведь вхожу в правительство.

— О, ноли должен знать, я уверена. Ты вспомнишь, если немножко подумаешь…

Она продолжала тарахтеть, а Петерсон мысленно ругал себя за ошибку. Он чувствовал, что ему нужно немного развеяться после напряженной работы в Совете, и Лаура позвонила как раз вовремя, чтобы его соблазнить. Он позволил минутной слабости взять верх над здравым смыслом, и теперь ему приходилось есть какое-то ужасное блюдо в ресторане, где все специально затемнено, чтобы посетители не видели грязь, а в придачу ко всему на него напирает эта продавщица. Петерсон поморщился. Конечно, в такой темноте этого не видно. Ну ладно, по крайней мере он намерен здесь поесть — это топливо для работы, которая несомненно ему предстоит. И ему нужно отключиться после общения с сэром Мартином.

— У тебя есть комната поблизости?

— Есть, на Бэнбэри-роуд. Похожа на кладовку.

— Не возражаю. — Он улыбнулся в темноте.

Глава 20

Маркхем разложил свои бумаги на узком маленьком подносе, которыми снабжают в самолете. Впереди много скучных часов полета над Атлантическим океаном, и их предстояло вытерпеть, вжавшись в кресло рядом с иллюминатором. Перед ним проплывали уравнения Кэти Уикхем, кивали тензорные индексы, приглашая повернуть их так или иначе, теснились друг за другом записи, в которых таилось обещание.

— Ленч, сэр, — сказала стюардесса с профессионально бесстрастным лицом, Это эхо вежливости, по идее, должно было придавать какой-то лоск тому набору пакетиков в картонной коробке, который стюардесса шмякнула на поднос. Маркхем вскрыл коробку, и на поднос посыпался дождь пакетиков — стандартные порции пищи. Он наугад развернул одну из трех упаковок — это оказался обязательный упругий кусок цыпленка. Маркхем осторожно надкусил его — он был вязким и кисловатым. “Единственно приятное во всем этом, — подумал он, — отсутствие пластика”. Бомбардировка полей в Саудовской Аравии несколько лет назад положила конец применению пластиков и привела к возвращению скромной картонной упаковки. Ее шероховатая серая поверхность напоминала детство, годы, когда углеводородные соединения начали править миром.

Полезная сторона этого дела состояла еще и в том, что на поверхности бумажной упаковки можно что-то написать, и на ней останется ваше послание, тогда как пластиковая оболочка отказывалась воспринимать отпечатки ее временных пользователей. Он бездумно записал новые уравнения квантового поля на картонной коробке. Элегантные эпсилоны и дельты украсили их марш через напечатанный жирным шрифтом фирменный знак “ЮНАЙ-ТЕД ЭЙРЛАЙНЗ”.

Маркхем задумчиво жевал, время шло. Он увидел, как можно разделить тензорные элементы на несколько сокращенных уравнений. Двумя-тремя черточками он разложил на пары компоненты поля, сделал некоторые побочные вычисления, чтобы проверить себя. Где-то далеко от него двигались другие пассажиры. Через какое-то время наискось по упаковке красовалось пять новых уравнений. Три из них, как он подозревал, были старыми приятелями: уравнениями Эйнштейна с модификациями, учитывающими квантовый эффект, когда длинная шкала становится достаточно мала. А вот два других содержали в себе нечто новое. Более глубокое понимание квантовых явлений добавляло новый член в одном месте, путаницу тензоров в другом. Создавалось впечатление, что дальнейшее сокращение невозможно. Маркхем в раздумье постучал по коробке ручкой и нахмурился.

— Вы только посмотрите! — воскликнул сосед. Маркхем повернулся к иллюминатору. Огромное облако цвета желтой серы с оранжевыми прожилками плыло над ними.

— Впервые вижу такое, — сказал сосед взволнованно. Маркхему хотелось бы знать, поведет ли пилот самолет через это облако. Но спустя несколько секунд окно оказалось закрытым волокнами облака, и Маркхем понял, что они уже проходят сквозь нижние слои. Тяжесть снова придавила его. Самолет накренился, чтобы подняться выше.

— Прямо перед нами находится одно из тех облаков, о которых мы столько наслышаны. Я поднимаюсь выше, чтобы его можно было лучше разглядеть.

Это объяснение пилота показалось Маркхему насквозь фальшивым. Летчики не меняют курс из прихоти. Облако выглядело более тяжелым и массивным, чем проплывающие вокруг лохматые белые облака с темно-голубым окаймлением.

Маркхем что-то пробормотал и вернулся к вычислениям. Он переписал с картонной коробки новые уравнения и стал изучать их, пытаясь отключиться от тонкого пронзительного воя моторов. Один инженер как-то объяснил ему, что для нового поколения сверхзвуковых машин характерен непереносимый рев. Концерну “Рокуэлл Интернэшнл” пришлось здорово потратиться, чтобы как-то притупить острые звуковые пики. Шесть месяцев они работали над тем, чтобы превратить страшный визг в успокаивающий ровный гул, который не мешал бы пассажирам салона спокойно дремать. Маркхему это, однако, не помогло — он всегда имел повышенную чувствительность к звукам. Он нашел беруши в кармашке переднего кресла и воспользовался ими. От звуковой волны осталось только дрожание, которое начиналось в ногах и заставляло Маркхема стискивать зубы.

Он потратил час на проверку новых уравнений. Они давали разумное решение для ограниченных задач, с которыми он сталкивался. Приняв малую длину шкалы и пренебрегая гравитационными эффектами, он вывел стандартные уравнения релятивистской теории частиц. Несколькими росчерками пера он получил результаты Эйнштейна. Однако когда уравнения Уикхем брались целиком, без ухода на знакомую территорию, выходило что-то туманное. Он уставился на короткие обрывистые примечания. Вот если проскользнуть через этот узел, отбросив кое-какие члены уравнений… Нет, так дело не пойдет. Здесь нужно проделать кое-что еще весьма искусно, идя вперед по данным заложенным в самой работе. Во-первых, помимо логических стандартов, возникали вопросы эстетики. Развитие физики всегда сопровождалось появлением ранее неизвестных, более элегантных структур. Во-вторых, после того как вы разберетесь в этих структурах, оказывалось, что они не только элегантнее, но и проще. В-третьих, из этих структур вытекали следствия, более сложные, чем предшествующие. Постоянной ловушкой для тех, кто ищет новые пути, является проблема преобразования последовательных шагов на этом пути. Очень трудно объяснить это явление философу. В математике есть что-то такое, что не улавливается вами, если вы не будете за этим внимательно следить. Платон — великий философ, и ему хотелось бы, чтобы все планеты перемещались по единому комплексу окружностей, чтобы за ними было легче наблюдать. Но, как установил Птолемей, законы, которые позволили бы осуществить это внешне простое движение планет, оказались бы невероятно сложными. Это означало бы наличие сложных законов, ведущих к простым последствиям. Поэтому все работы Птолемея свелись к теории, которая звенела и стонала, — к кристаллическим сферам, трущимся друг о друга, к осям, колесам, зубчатым передачам и к куполообразной машине, элементами которой все они должны были являться.

С другой стороны, теория Эйнштейна оказалась более элегантной, чем теория Ньютона. Однако разобраться в ее последствиях было гораздо труднее — то есть получалось все наоборот. Маркхем задумчиво почесал бороду. Если иметь это в виду, то вы отбросите многие подходы еще до начала работы, поскольку будете знать заранее, что они ни к чему не приведут. Нет выбора между красотой и истиной. Вам приходится иметь дело и с той, и с другой одновременно. В искусстве элегантность слыла словом-шлюхой, которое каждое поколение критиков использовало по-своему. Однако в физике действует положение, полученное на основе тысячелетнего опыта: теории являются более элегантными, если они могут быть преобразованы математически в другие структуры другими исследователями. Теория, остававшаяся неизменной при любых трансформациях, — наиболее правильная, наиболее близкая к универсальной. Симметрия SU (3) Гелл-Манна расположила частицы в универсальном порядке. Группа Лоренца, изоспин, каталог свойств, получивший название “Странность, цвет и очарование”, — все вместе составили из призрачных цифр конкретную Вещь. Итак, чтобы пойти дальше Эйнштейна, нужно следовать симметриям.

Маркхем в поисках истины царапал на желтой бумаге одно уравнение за другим. Он собирался провести это время, разрабатывая тактику переговоров с ННФ, но политика — мелочь по сравнению с научной работой. Он пробовал различные подходы, преобразуя тензорные записи, вглядываясь в математические дебри. У него имелся один руководящий принцип: казалось, сама природа любила уравнения, изложенные в ковариантной дифференциальной форме.

Он вывел уравнения, которым подчинялось движение тахионов в плоском пространстве-времени, рассматривая эти изыскания как случай граничных условий. Удовлетворенно кивнул. Ну вот, знакомые квантово-механические волновые формулы. Он знал, куда они ведут. Тахионы заставляют волну вероятности отражаться вперед и назад во времени. Уравнения показали, как эта волновая функция будет сновать из прошлого в будущее, из будущего в прошлое, словно сбитый с толку пассажир пригородной электрички. Создавать парадокс — означает признать, что у этой волны нет конца и образующаяся система стоячих волн подобна зыби вокруг мола в океанских защитных сооружениях, когда смещаются пики и провалы, но все возвращается обратно, не меняет поверхности моря. Единственный способ разрешения парадокса состоит в том, чтобы вступить в него, разорвать устоявшуюся систему, подобно тому как корабль бросается в волны, оставляя за собой бурлящее море. Корабль служил примером классического наблюдателя. Но теперь Маркхем добавил в уравнения дополнительные члены, разработанные Уикхем, в результате чего они стали симметричными при обмене тахионами. Он покопался в кейсе и достал работу Готта “Космология симметричных во времени тахионов материи и антиматерии”, которую передала ему Кэти. Как раз такой кусочек территории, который можно отхватить. Однако здесь были выкладки Готта, силы Вилера-Фейнмана, с помощью которых давались решения относительно опережающих и отстающих тахионов, вместе с неевклидовыми суммами. Маркхем заморгал. В искусственно созданной тишине он сидел совершенно неподвижно, и только глаза блестели, а воображение мчалось вперед, чтобы увидеть, где уравнения будут смыкаться и разделяться, образуя новые явления.

Волны стояли неподвижно и безгласно, в общем хаосе. Но здесь не нашлось места для корабля — классического наблюдателя. Старая идея в обычной квантовой механике состояла в том, чтобы дать остальной части Вселенной стать наблюдателем, позволить ей заставить волны распасться. Однако в этих новых тензорных членах уравнений не было места возврату назад, не существовало способов дать Вселенной возможность в целом стать стабильной точкой, относительно которой все может быть измерено. Нет, Вселенная жестко связана. Поле тахионов соединило все кусочки материи друг с другом. Захват дополнительных частиц в эту сеть мог только осложнить ситуацию. Старые квантовые теоретики от Гейзенберга и Бора в этой точке прибегали к метафизике. Волновая функция разрывалась, и значение этого факта нельзя преуменьшать. Вероятность получения конкретного решения была пропорциональна амплитуде этого решения в пределах всей волны, а потому в результате вы получаете только статистическую оценку того, что может произойти при эксперименте. Но при введении тахионов этот кусок метафизики должен уйти. Члены уравнений Кэти Уикхем…

Вдруг он заметил впереди какое-то движение. Пассажир в соседнем ряду хватался за стюардессу, его глаза остекленели. Раскрытый рот, бледные губы, коричневые зубы, щеки покрылись розовыми пятнами. Маркхем вынул заглушки из ушей и вздрогнул от пронзительного крика. Стюардесса уложила человека в проходе, прижав к полу его отчаянно сгибающиеся руки. “Я не могу.., не могу дышать!” Стюардесса бормотала что-то успокаивающее. Человек трясся в приступе. Когда его пронесли мимо Маркхема, он уловил кислый запах, исходивший от больного, и сморщил нос, поправляя очки. В рассеянном свете салона было видно, как тяжело дышал человек. Маркхем снова вставил беруши.

И опять он погрузился в глубокую тишину, ощущая только монотонный, успокаивающий гул моторов. Без звука мир казался губчатым и мягким, как будто максвелловский классический эфир стал реальностью, которую можно ощупывать кончиками пальцев. Маркхем на минуту расслабился, подумав, как он любит такое состояние. Углубление в сложные проблемы уносило его далеко от реальной жизни. Есть много вещей, которые можно увидеть только на расстоянии. С детства он искал это состояние свободного скольжения, стремился уйти от компромиссов бурного мира. Он использовал свои несколько мрачный юмор, чтобы держать людей на достаточном расстоянии от своей жизни. Это иногда распространялось и на Джейн. Ученый должен выработать для себя четкий язык общения с миром, чтобы преодолевать неприятности житейского опыта и заменять грубость и сухость повседневной жизни — нет, не определенностью, но неведением, с которым можно жить. Именно эти пределы являются критическими. Галилеевы блоки, скользящие по мрамору итальянских фойе; их скользкие боковые поверхности повинуются твердой руке инерции — они действительно служили отображением мира. Аристотель в глубине души понимал, что трение правит миром и все вещи молят об остановке. Это был мир человека. Детская игра в бесконечные плоскости и гладкие поверхности, реальность без морщин — все это сплеталось в паутину управляемого порядка бесконечных траекторий, гармоничной жизни. Из этого нарисованного мира всегда нужно возвращаться назад, укрывая волнующие полеты респектабельным дедуктивным стилем. Но, когда появлялись труды с их замаскированными абстракциями и немецким маньеризмом, это вовсе не означало, что ты не побывал в том, другом, месте, о котором редко говорили.

Его мысль на мгновение запнулась в тишине, а затем пошла дальше.

Он отстранение думал, оказалась ли правильной его первая догадка о том, что уравнения Уикхем не дают выхода из парадокса, поскольку в эксперимент вовлечена вся Вселенная. Последствия образования стоячей волны состояли в том, что при этом тахионы посылались назад и вперед во времени, но, кроме того, они распылялись со сверхсветовой скоростью по всей Вселенной. В одно мгновение каждая частица материи во Вселенной “узнавала” о парадоксе. Вся структура пространства-времени сливалась в один сгусток столь же быстро. Это был новый элемент в теории тахионов. До их появления физики полагали, что возмущения во Вселенной распространяются со скоростью света.

Маркхем улыбнулся, ощутив спокойствие и усталость. Проблемы подхватывают и уносят тебя так, что ты не замечаешь движения времени. И все-таки есть ли какой-то способ преодолеть парадокс? Он интуитивно чувствовал, что в этом заключается сердцевина физики, возможность показать, можно ли достигнуть прошлого точным способом. Лаконичная записка Петерсона в банковском сейфе кое-что доказала, но что именно? Маркхем поерзал в узком и тесном кресле. Путешествие по воздуху снова становилось преимуществом богатых людей, но без прежних удобств. Он оторвался от реалий постоянно напоминающего о себе мира и вновь вернулся к теории. Проблема все еще не решена, а времени для ее обдумывания пока хватало.

"Но есть ли вообще выход из парадокса?” — подумал он. Немецкий математик Гедель показал, что даже простые арифметические системы содержат элементы, которые верны, но недоказуемы. Гедель попробовал описать арифметику ее собственным языком. Он, если можно так выразиться, засунул ее в ящик, отсекая возможности доказательства ее положений с помощью методов, лежащих вне ее. Многие положения арифметики в этих условиях оказались недоказуемыми. Но это была всего лишь арифметика, простейшая из известных логических систем. А что уж тут говорить о целой Вселенной с несущимися во всех направлениях тахионами, пронизывающими ее насквозь? Как могут все эти хитрые обозначения на желтых листочках всего мира загнать эту обширнейшую ткань в старомодные логические ящики типа “да-нет”, “истинное-фальшивое”, “прошлое-будущее”? Маркхем расслабился в тепле салона. Самолет начал быстро терять высоту.

Его продолжал мучить вопрос: стоит ли вообще Ренфрю посылать сообщение, чтобы создать парадокс? Тахионы постоянно генерируются при естественном соударении частиц, обладающих высокой энергией, и поэтому их открыли. А почему эти естественным путем появившиеся тахионы не создают парадоксов сами по себе? Маркхем нахмурился. Самолет накренился еще больше; казалось, что летишь над бездной, болтая ногами. Естественно образовавшиеся тахионы… Очевидно, ответ следовало искать исходя из того, что для получения парадокса необходим какой-то минимальный импульс. Необходимо защипнуть определенный объем пространства-времени, и тогда возмущение будет распространяться мгновенно и с достаточной амплитудой, чтобы оно могло воздействовать на окружающую среду. Вы можете по своему желанию изменять прошлое при условии, что вы не создаете парадоксов с большой амплитудой. Как только вы превысите пороговую величину, волна тахионов окажет значительное воздействие на всю Вселенную. Но как в этом случае вы можете сказать, что произойдет? Что является ключом? Каким образом Вселенная решает парадокс? Они знают, что добрались до прошлого — эксперимент Петерсона их в этом убедил. Но что еще может произойти?

И вдруг — как удар.., озарение. Если Вселенная является системой с взаимоувязанными элементами и в ней отсутствует классический наблюдатель, под влиянием которого разрушается волновая функция, то в этом случае волновая функция не должна разрушаться вообще.

Резкий поворот, глухой стук. Маркхем с удивлением взглянул в иллюминатор и увидел, как неотвратимо приближается земля. Впереди раскинулись зеленые поля Мэриленда. Под крыльями разрасталось пятно леса. В салоне визг женщин, крики. Режущее уши гудение. Лес мчался навстречу с ужасающей скоростью, отчетливо виднелись деревья. Он наблюдал, как они пролетали мимо, самолет стал каким-то невесомым, подобным сплетенному из металла кузнечику, и этот металл рвался, и немая материя под воздействием силы тяжести описывала внутри салона странные траектории. Взззззззззззз… Деревья превратились в стойки, над каждой из которых взорвался зеленый шар. Они мчались все быстрее и быстрее, и Маркхем подумал о Вселенной с одной волновой функцией, рассыпающейся в новые состояния, когда внутри этой Вселенной образовался парадокс как стержень идеи. Если волновая функция не разрушается… Миры лежали перед ним, и миры лежали позади. Раздался громкий треск, и он неожиданно понял, что должно случиться.

Глава 21

Петерсон просыпался медленно. Он продолжал лежать с закрытыми глазами. Тело подсказывало ему, что он не должен двигаться, но он не понимал, почему. Вокруг слышались какие-то шорохи, приглушенные голоса, где-то вдалеке зазвенел металл. Он на мгновение открыл глаза — белые стены, хромированные спинки кроватей. Ощутив ! сильное головокружение, он вспомнил все и понял, где сейчас находится. Петерсон начал осторожно ощупывать свое тело — полная потеря чувствительности. Барьер вдоль боковой части кровати попал в поле зрения его плохо фокусирующихся зрачков. Он повернул голову, вздрогнул от неприятного ощущения и увидел висящую над ним капельницу. Он пытался проследить, куда идут трубки, но не смог. Нос был чем-то заткнут. Трубочка, примотанная к руке, уколола его, когда он пошевелился. Петерсон попытался позвать медсестру, но из горла вырвался только клокочущий хрип.

Тем не менее она его услышала. Над ним склонилось круглое лицо в белой шапочке и очках.

— Мы просыпаемся, не так ли? Очень хорошо. Скоро все будет в порядке.

— Холодно… — Он закрыл глаза. Руки осторожно подоткнули его шерстяное одеяло. Из носа вынули затычку.

— Вы можете подержать термометр во рту, или лучше поставить его в другое место? — спросил веселый, бодрый голос.

Петерсон, прищурившись, искоса взглянул на девушку. Она была ему просто ненавистна.

— Рот… — Язык казался огромным и шершавым. Что-то холодное проскользнуло в рот. Прохладные пальцы сжали запястье.

— Ну что ж, нормально приходите в себя. Вам, знаете, повезло больше других. Вам успели ввести “Инфалайтин-Джи” раньше, чем эта штука вас захватила.

— А что, есть и другие пациенты? — нахмурился Петерсон.

— О да, — бодро ответила сестра. — Нас просто захлестнуло. Все койки заняты. Теперь их кладут в отделение “Скорой помощи”, но скоро и там не будет места. У вас отдельная палата, но вы бы послушали, как они вопят и стонут в отделении “Е”. Там шестьдесят коек. И все связано с этой непонятной пищей, как и у вас. Однако есть много людей с более тяжелыми случаями. Да, вам очень повезло. Ну а теперь пора ввести в вас немного еды.

— Еда? — с ужасом спросил он. Воспоминание о последнем обеде с Лаурой вызывало рвотные позывы.

— Вас тошнит? — Ее голос оставался по-прежнему веселым. Четкими, умелыми движениями она подставила ему под подбородок посудину. Зеленоватая слизь потекла по подбородку и оставила горький привкус во рту. Страшно болел желудок.

— Ничего в вас не осталось, лежите спокойно и не волнуйтесь.

— Вы сказали “еда”… — проговорил он обвиняющим тоном.

Она весело рассмеялась.

— Да, сказала. Но я же не имела в виду пищу. Пора менять вашу капельницу. Только и всего.

Петерсон снова закрыл глаза. В голове стучало. Он слышал, как она суетилась вокруг. Наконец дверь закрылась. За двойными окнами палаты почти не слышался шум лондонского транспорта. Где же он все-таки сейчас находится? Может быть, в госпитале Гая? Теперь происшедшее вспоминалось более четко. Неожиданно все встало на свои места. Возвращаясь домой, он чувствовал себя превосходно. Проспав около часа, он вдруг ощутил небольшую тошноту и встал. Сделал несколько шагов, и его сжало в тисках паралича. Он вспомнил, как лежал на полу спальни, сжавшись в клубок, не в силах кричать и боясь даже вздохнуть. Сары, конечно, дома не было. Он подумал, что мог даже умереть, если бы это случилось в выходной день прислуги.

Проснувшись, Петерсон почувствовал, что в голове прояснилось, хотя в висках медленно пульсировала боль. Он вызвал сестру. На этот раз явилась другая девушка, индуска. Поймав себя на том, что прикидывает размер ее груди под крахмальной униформой, Петерсон понял, что ему полегчало.

— Как вы себя чувствуете, мистер Петерсон? — спросила она певучим голоском, наклонившись над ним.

— Лучше. Который час?

— Половина шестого.

— Я бы хотел получить обратно мои часы. Я проголодался. Думаю, что мог бы управиться с чем-нибудь легким.

— Я узнаю, что вам можно, — ответила сестра и вышла из палаты.

Он с трудом сел. Через некоторое время она вернулась, держа в руках транзистор и записку.

— У вас была посетительница, — улыбнулась сестра. — Она не задержалась, но оставила вот это. Вам позволили выпить немного бульона. Скоро его принесут.

Он узнал красивый почерк Сары с закруглениями и завитушками и вскрыл конверт.

"Ян, представляю, какая это тоска для тебя. Терпеть не могу госпитали, а потому приходить не буду, но, думаю, радио тебе пригодится. В пятницу я уезжаю в Канны. Надеюсь увидеть тебя до отъезда. Если не получится — позвони. Возможно, я вернусь домой в среду вечером. Будь-будь. Сара”.

Петерсон скомкал записку и бросил в мусорную корзину. Он включил радио — маленькую изящную вещицу на батарейках. Казалось, что, кроме музыки, в мире ничего не существует. Он автоматически взглянул на запястье и вспомнил, что часов нет. Который час, сказала сестра? В желудке у него сильно забурлило. Неожиданно музыку прервали три коротких сигнала.

«Говорит Би-би-си, Радио-четыре, — объявил женский голос. — Время — восемнадцать ноль-ноль. Сообщаем новости. Сначала короткий перечень основных событий: пятьдесят человек погибли в результате беспорядков на улицах Парижа. Самолет “Юнайтед Эйрлайнз”, следовавший рейсом Лондон — Вашингтон, разбился сегодня после полудня. Экипаж и пассажиры погибли. Цветение, зародившееся в Атлантическом океане, распространяется со скоростью одной мили в сутки. Всемирный Совет одобрил план развития энергетики, несмотря на вето со стороны ОПЕК. Шестичасовой перебой в подаче электроэнергии привел к остановке заводов в Мидленде. Контрольный матч по крикету на Площадке Лордов сегодня отменен из-за пищевого отравления десяти членов австралийской команды, которых пришлось госпитализировать. Погода на завтра: частичная облачность, увеличивается опасность штормов”. Пауза. “К бунтующим студентам сегодня присоединились рабочие…»

Петерсон не слушал. Он чувствовал себя каким-то невесомым и неустойчивым. В палату вошла сестра с подносом. Он жестом показал, чтобы она поставила его рядом с кроватью. Что-то в радиосообщении беспокоило его, но Петерсон не мог сразу понять, что именно. Наверное, новости о цветении. Нет, это его не задело. Тогда он принялся прокручивать все в памяти. “Юнайтед Эйрлайнз”, борт 347, Лондон — Вашингтон, Колумбия, на подлете к аэропорту “Даллас” попал в воздушное завихрение и разбился сегодня после полудня. Сообщения пилота были неразборчивыми. Создается впечатление, что командир и второй пилот запаниковали перед крушением самолета. Как сообщают очевидцы, самолет взорвался при столкновении с деревьями. В живых никого не осталось. Эта последняя серия авиакатастроф…"

Господи! У него взмокли ладони. Он нажал на кнопку вызова сестры. Никто не являлся. Он продолжал нажимать на кнопку, а потом крикнул:

— Сестра!

Она торопливо вбежала в комнату.

— Ну, что опять случилось? Вы даже не прикоснулись к бульону.

— К черту бульон. Какой сегодня день? Среда?

— Да, среда.

— Мне нужен телефон. Почему здесь нет телефона?

— Его забрали, чтобы вас никто не беспокоил.

— Хорошо, поставьте его обратно.

— Я не уверена, что должна это сделать.

— Что здесь происходит? — Снова появилась первая сестра.

— Мистер Петерсон просит, чтобы ему поставили телефон.

— О нет, нам этого не нужно. Мы ведь не хотим, чтобы нас беспокоили, не правда ли?

— Меня сейчас беспокоят! — заорал Петерсон. — Немедленно поставьте телефон!

— Ну-ну, мистер Петерсон, мы не можем разговаривать в таком духе…

— Слушай, ты, дешевка, — выговорил он четко, напряженным голосом. — Немедленно телефон, или я позабочусь, чтобы тебя здесь больше не было.

Наступило молчание. Девушки, испуганно поглядывая на Петерсона, попятились к дверям. Он откинулся на подушку. Его трясло. Через открытую дверь он слышал стоны.

Вскоре санитар принес телефон и подключил его. Петерсон глотнул воды и, сдерживая подступающую к горлу тошноту, начал набирать номер своей секретарши.

Глава 22

25 сентября 1963 года

Гордон, не торопясь, шел через холл в лабораторию, когда услышал обрывок разговора. Беседовали вполголоса двое профессоров. Подойдя ближе, он разобрал конец фразы: “…и, как сказал Паули, это даже не ошибка!” Увидев Гордона, они сразу же замолчали. Вольфганг Паули был выдающимся, весьма критически настроенным физиком первой половины столетия. Об одной научной статье он сказал: “Эта работа настолько плоха, что ее даже нельзя назвать ошибочной”. Это означало, что у нее нет ни начала, ни конца. Положения ее настолько плохо сформулированы, что их невозможно проверить. Гордон сразу же понял, что профессора говорили о нем. Статья в “Лайф” сделала свое дело. Когда он дошел до конца холла, разговор продолжился, но уже шепотом, а затем раздался взрыв смеха.

Пенни принесла домой свежий номер журнала “Нэшнл Инквайер”, чтобы Гордон мог его прочесть. На первой странице крупным шрифтом был напечатан заголовок “ЯДЕРНЫЙ ВЗРЫВ ИЗ ОТКРЫТОГО КОСМОСА”, а ниже: “Выдающиеся ученые контактируют с другими мирами” и под ним два снимка, очевидно, полученные у фотографа “Лайфа”. Гордон, не читая, бросил журнал в мусорную корзину.

В начале учебного года был устроен вечер для факультета физических наук, чтобы отметить открытие здания Института геофизики. Технический персонал продезинфицировал резервуар фонтана на лужайке рядом со зданием. Хью Брендер и Гарольд Урия наполнили его мощной смесью водки и фруктовых соков. Гордон выбросил приглашение вместе с обычными университетскими уведомлениями, но Пенни обнаружила его и настояла пойти. Ему очень хотелось отдохнуть, однако Пенни изводила его до тех пор, пока он не надел свой самый легкий пиджак. В этот раз он решил обойтись без галстука — в Калифорнии такие детали несущественны. Пенни надела широкополую соломенную шляпу. “Надо же как-то приодеться”, — пояснила она. Ниспадающие края шляпы закрывали часть лица. Очередное превращение в таинственную незнакомку подогрело в Гордоне интерес к Пенни. Он вдруг понял, что последние недели существовал как автомат, занятый подготовкой к лекциям и работая большую часть времени с установкой ЯМР. Это открытие шокировало его. То веселое оживление, с которого начиналось их знакомство, постепенно улетучивалось. Трения между ними сдирали косметику иллюзий.

Он поговорил с некоторыми сотрудниками физического факультета, но интересного разговора не получилось. Пенни отыскала в толпе нескольких литераторов, но Гордон пребывал явно не в настроении и бесцельно переходил от одной группы к другой. Публика с факультета английского языка успела порядочно накачаться и начала цитировать современных поэтов и старые кинофильмы. Среди них встречались яркие, одухотворенные личности, каких он никогда не видел. Гои и принцы, белокурые и самоуверенные — тот тип людей, холодильники которых постоянно забиты йогуртом и шампанским. Он увидел гостя из Беркли, высокого и хорошо одетого, ставшего несколько лет назад лауреатом Нобелевской премии. Гордон встречал его раньше. Он протолкался в окружение знаменитости и, когда гость посмотрел в его сторону, кивнул ему. Но взгляд знаменитости скользнул мимо. Ни узнавания, ни кивка — ничего. Гордон стоял с пластиковым стаканом и застывшей улыбкой на губах. Взгляд гостя снова скользнул по его лицу, не задержавшись. Гордон тихонько отошел. “Может быть, он меня не узнал?” — подумал Гордон. Он налил еще стаканчик водки. “А может, и узнал”.

— Неплохая выпивка, а? — сказал кто-то у него над ухом. — Попробуйте три раза подряд быстро сказать “спектроскопия”.

Гордон попробовал и не сумел. Оказалось, что фамилия этого человека Бук. В его облике и правда прослеживалось сходство. Он работал в “Дженерал атомик” и был дружелюбнее, чем университетские. Они стояли под плакатом “ЕСЛИ ВЬ1 МОЖЕТЕ ЭТО ПРОЧЕСТЬ, ТО ТОЛЬКО БЛАГОДАРЯ УЧИТЕЛЮ”. Но оживленность Бука не могла изменить настроения Гордона. Под действием алкоголя мир стал освобождаться от скучной конкретики. Он начал понимать, почему гои так много пьют. Бук куда-то делся, и Гордон ввязался в беседу с гостем, физиком в области частиц, по фамилии Стейнгрубер. Оба они сильно зауважали водку и принялись обсуждать вечную тему — женщин. Гордон кое-что выдал на-гора о Пенни. Непонятно почему, но в его рассказе они поменялись ролями:

Пенни стала его ученицей в области секса, а он ее “просветил” и сделал взрослой, он, умудренный жизнью человек из Нью-Йорка. Стейнгрубер принимал это на веру. Они выпили еще по одной. Гордон пришел к выводу, что Стейнгрубер — славный малый, способный смотреть в суть вещей. Стейнгрубер указал на блондинку, стоявшую недалеко от них, и спросил, что Гордон о ней думает. Тот внимательно посмотрел на нее и изрек:

— Выглядит порядочной дешевкой.

На лице Стейнгрубера появилось сердитое выражение.

— Это моя жена!

И пока Гордон обдумывал, что сказать, он исчез. Дружелюбно улыбаясь, подошел Лакин. Его сопровождал Бернард Кэрроуэй.

— Я слышал, что вы повторяете эксперимент Купера, — без предисловий начал Лакин.

— От кого вы это слышали?

— Я мог сам в этом убедиться.

Гордон не спешил с ответом. Он глотнул из своего стакана и удивился, что тот опять пуст. Затем посмотрел на Лакина и ясно произнес:

— Иди к чертовой матери. — Повернулся и пошел прочь. Он нашел Пенни в толпе, окружавшей Герберта Маркузе. Когда его представили, Гордон спросил:

— Вы только что назначенный коммунист-резидент? К его удивлению, Маркузе рассмеялся. Стоявшая рядом с ним негритянка, студентка-аспирантка, не нашла в этом ничего забавного. Постепенно выяснилось, что, во-первых, ее зовут Анджелой, и, во-вторых, что революция не совершается на вечеринках с коктейлями. Это было все, что Гордону удалось понять в этом разговоре, или по крайней мере все, что он смог упомнить. Он взял Пенни за руку, и они тихонько отошли в сторону, В углу стоял Джонас Солк. Гордон очень хотел подойти к нему и узнать, как Солк относится к Сабине — кто действительно создал вакцину? Весьма интересный вопрос.

— Загадка науки, — пробормотал он.

— Что? — спросила Пенни.

Вместо ответа он потащил ее к компании физиков. Какой-то настойчивый внутренний голос требовал, чтобы он заткнулся, поэтому Гордон предоставил Пенни вести их часть разговора. Люди вокруг него, казалось, держались несколько отчужденно и старались избегать конкретных тем. Гордон пытался решить, кто этому виной: он или они? Вечная проблема относительности. Может быть, Маркузе знает ответ? Какие-то французы интересовались его экспериментами, и он пытался суммировать то, во что верил. Это оказалось удивительно трудным. Странная неповоротливость языка прошла, но оставалась проблема — что он сам считает истиной. Французы расспрашивали о Соле Шриффере. Гордон постарался обойти этот вопрос и привлечь их внимание к результатам своих экспериментов:

— Как сказал Ньютон, я не создаю гипотез, по крайней мере пока. Спрашивайте меня только о полученных данных.

Он отправился поискать еще водки, но фонтан оказался пуст. С досады он взял оставшиеся крекеры. Когда он вернулся, Пенни стояла в стороне от французов, пристально разглядывая панораму Ла-Ойи и тускло светящуюся поверхность моря. Французы говорили по-французски. Пенни казалась рассерженной. Гордон потянул ее за рукав, и она, оглядываясь, пошла за ним.

Пенни настояла на том, что сама поведет машину, хотя Гордон не видел причин, по которым этого не мог бы сделать он. Когда они проезжали мимо пляжных клубов и частных домиков, она с неожиданной злостью выпалила:

— Выродки!

— Да? А что случилось?

— Когда ты отошел, они назвали тебя “сапожником”.

— Это они тебе сказали? — нахмурился Гордон.

— Да нет же. Просто они начали говорить по-французски. Они считают, что никакой американец, конечно, не способен понять их язык.

— О!

— Они называли тебя обманщиком.

— Ого!

— Они говорили, что так тебя называют все.

— Все?

— Да, — кивнула она.

Глава 23

7 октября 1963 года

Это возникло из шумов совершенно неожиданно. На экране осциллоскопа творилась какая-то неразбериха, и Гордон уже решил было применить новый полосный фильтр — недавно разработанную схему для отделения шумов. Затем неожиданно кривые ядерно-магнитного резонанса начали коробиться и изменяться. Он стоял, неподвижно уставившись в экран. Было одиннадцать часов вечера.

Гордон поднес руку ко рту, будто подавляя крик. Изгибающиеся линии продолжали танцевать на экране. Он подумал, что у него галлюцинации, и укусил себя за палец. Но обрывистые линии возникали по-прежнему. Быстро подавив волнение, поскольку работа требовала точности, Гордон начал регистрировать поступающую информацию.

ВОЗДЕЙСТВИЕ УЛЬТРАФИОЛЕТОВОГО ОБЛУЧЕНИЯ КАК БУДТО БЫ ЗАМЕДЛЯЕТ ДИФФУЗИЮ В ПОВЕРХНОСТНЫЕ СЛОИ ДИАТОМОВ НО РОСТ

RA 185 36 DEC 30 29.2

RA185FGDUEL3029.2

RA 185 36 DEC 30 292

СПОСОБСТВУЕТ ИНГИБИРОВАНИЮ ЭНЗИМА ДИ-АТОМА В ОБЩЕЙ ЦЕПИ РЕПРОДУКЦИИ ПОПЫТКА КОНТАКТИРОВАТЬ ВАМИ ПОСРЕДСТВОМ ТАХИОНО-ВОГО ЛУЧА НЕ ДАЕТ РЕЗЛТ

ВСЕ ТОЧЕЧНЫЕ ИСТОЧНИКИ МОЖНО ПРОВЕРИТЬ РА 18 5 3 MCDU DEC 30.29.2 (далее неразборчиво) КЕМБРИДОЛР КЕМБРИДЖ ЦВЕТЕНИЕ ДИАТОМА (далее неразборчиво) DEC 30 29.2 ЭТО НЕ ПРИВОДИТ СЛУЧАЙНОМУ НАРУШЕНИЮ ПОСТУЛАТОВ ФОРМУЛИРОВАННЫХ ВИЛЕРОМ-ФЕЙНМАНОМ ДО ТЕХ ПОР ПОКА В СЛУЧАЙНОМ КОНТУРЕ ВОЗМОЖНО ПРОДОЛЖАТЬ ЭКСПЕРИМЕНТ ВАМ НЕОБХОДИМО ВЫПОЛНЯТЬ ЭКСПЕРИМЕНТ ДЛЯ ПРОВЕРКИ МОЛЕКУЛЯРНОЙ ЦЕПИ (неразборчиво) 18 5 36 DEC 30 29.2 ВРЕМЯ РАЗЛИЧНОЕ (неразборчиво).

— Клаудиа, это вы? — Впервые он назвал ее по имени.

— Да. А это Гордон?

— Точно. Я веду эксперимент параллельно с вами. Ваш" люди работали вчера вечером?

Я.., нет, я не работала.., мой студент делал какие-то измерения. Я полагаю, он закончил в шесть часов.

— Ч-черт!

— Что? Вас плохо слышно.

— Извините, не обращайте внимания. Я.., э.., проводил измерения вчера вечером около одиннадцати и получил аномальный резонансный эффект.

— Ну, у нас это два часа ночи.

— Да, конечно.

— Как долго длился этот эффект?

— Больше двух часов.

— Погодите, дайте сообразить, скоро придут студенты. Сейчас восемь часов. Гордон, вы не спите в пять утра? — В общем, да. Я ждал, когда вы приедете в университет.

— Вы спали?

— Нет, я.., я смотрел, не будет ли здесь еще чего-то…

— Гордон, отправляйтесь спать. Я поговорю со студентами. Мы будем продолжать работу сегодня. Но вам нужно доспать.

— Конечно, конечно.

— Я вам обещаю, что мы проведем измерения.

— Хорошо. Это все, что я хотел сказать.

— Гордон, миссис Эвелстайн принесла журнал “Лайф”. Почему ты мне ничего не рассказал? Там имя моего сына. Грандиозно, как сама жизнь, как название, а ты мне ничего не говоришь! Это было несколько недель назад.

— Мама, послушай, я очень сожалею, что не говорил тебе.

— И еще “Нэшнл инкуайер”. Но статья в нем мне понравилась меньше.

Гордон угрюмо вздыхал в телефонную трубку. Который же сейчас час? Господи — пять часов! Что у группы Зиннес?

— Слушай, мама, я спал.

— Ты спал? Так поздно?

— Я всю ночь работал в лаборатории. Так нельзя, ты подорвешь свое здоровье.

— Со мной все в порядке.

— Но я хотела сказать насчет “Лайфа”, это такой сюрприз.

— Мама, мне нужно еще поспать. Я очень вымотался.

— Мне просто не терпелось еще раз услышать твой голос. В последнее время я слышу его очень редко.

— Я знаю, мама. Позвоню тебе на днях.

— Хорошо, Гордон.

Он положил трубку и отправился досыпать.

Группа Зиннес ничего не обнаружила. Гордон больше не получал сигналов. Он продолжал проверку до конца недели. На пятницу был назначен факультетский коллоквиум по физике плазмы, который проводил Норман Ростокер. Гордон вошел в аудиторию, отыскал себе местечко подальше и сел. На первом слайде, который продемонстрировал Ростокер, был текст:

Семь фаз программы термоядерного(синтеза:

1. Ликование 2. Конфуз 3.Разочарование 4. Поиски виновных 5. Наказание невиновных 6. Награждение поучаствовавших 7. Погребение телерассеивание пепла по ветру.

Гордон хохотал вместе с аудиторией. Ему хотелось бы знать, в какой из этих фаз он сейчас находится. Впрочем, вся эта история с посланием никак не относилась к направленному исследовательскому проекту. Это было открытие. И то, что он — единственный человек в мире, который в это верит, не имело существенного значения. Хотя, кажется, подойдет фаза “Поиски виновных”. Какое-то время он раздумывал над этим, а потом глаза его сами собой закрылись, и к середине лекции Ростокера он крепко спал.

Рамсей попросил Гордона зайти к нему в лабораторию. Химику удалось преобразовать переплетающуюся цепочку в разумную конфигурацию — фосфор, водород, кислород, углерод. В этом уже угадывался какой-то смысл. Более того, полученная конфигурация подходила к классу, который напоминал пестициды. Правда, цепь получалась более сложной, но с четким линейным развитием пестицидов. Гордон, не совсем проснувшийся после коллоквиума, улыбался.

— Хорошая работа, — проговорил он. Лицо Рамсея сияло.

Возвращаясь к себе. Гордон прошел мимо леса стак-дянных лабораторных конструкций. Ему стал нравиться ритм работы этой лаборатории. В дальнем углу зала у биологов стояли клетки для подопытных животных. Гордон, ре торопясь, подошел к ним, подсознательно чувствуя себя очень довольным. На тележке, стоявшей в проходе, находились подносы, на которых лежали потрошеные хомячки, похожие на большие картофелины. Жизнь во благо жизни. Он быстро отошел.

В шесть часов вечера, когда он складывал в кейс бумаги и книги, зазвонил телефон. Накануне уик-энда физический корпус почти опустел, и эхо звонка разнеслось по коридору.

— Гордон, это Клаудиа Зиннес.

— Привет, как вы?

— Мы получили кое-что интересное. Прерывистые сигналы… — И она начала описывать подробности.

— Вы можете сделать мне одолжение? Разбейте их по похожим группам. Я знаю, что у вас уже девять часов, но если ВЫ…

— Я поняла вас…

— Посмотрите, не подойдет ли азбука Морзе, — сказал он взволнованно.

В ответ раздался тихий смех.

— Я попробую, Гордон.

Он попросил позвонить ему домой и назвал номер телефона.

— Я тебе говорила на прошлой неделе, — сказала Пенни. — Мы летим на “Эйр Кол” в Окленд в субботу утром, в десять, из Линдеберга.

— Я что-то этого не помню.

— Черт, я же тебе говорила!

— Пенни, у меня будет много дел в этот уик-энд. Мне нужно о многом подумать.

— Подумаешь в Окленде.

— Нет, я не могу, скажешь своим родителям, что мы… В этот момент раздался телефонный звонок.

— Клаудиа? — Гордон, вы были правы.

Горячая волна поднялась у него внутри, и он почувствовал легкое головокружение.

— О чем там говорится?

— Это астрономические координаты, о которых вы мне сообщали. Вот и все это они повторяются целыми страницами.

— Великолепно. Просто великолепно.

— Что это должно означать?

— Я не знаю.

Они еще немного поговорили. Клаудиа обещала продол жать эксперимент непрерывно. Сила сигнала прибывает г убывает апериодично. Гордон слушал, кивал, соглашался Но его мысль не задерживалась на деталях. Какое-то странное ощущение, зародившееся в ногах, теперь подбиралось к груди. Попрощавшись, он положил трубку и почувствовал, что волосы на затылке становятся дыбом. Это стало реальным Где-то в глубине души у него таился страх, что он просто пижон, что в эксперименте какая-то ошибка, что он “слышал звон, да не знает, где он”, как когда-то сказала Пенни. Но теперь он твердо знал: кто-то пытается связаться с ним.

— Гордон, в чем дело?

— Зиннес звонила из Нью-Йорка. — Он оглянулся вокруг, еще не придя в себя. — Они установили это.

Пенни поцеловала его, и они сплясали джигу. Нет, он не пижон. Гордон прыгал по комнате, бессвязно восклицая: “Ура! Я выиграл! Я был прав!” У него закружилась голова. Он сел на софу, неожиданно почувствовав себя очень усталым. Нацарапать гипотезу, констатировать факт. Но что он должен делать после этого?

— Пенни, ты права. Мы отправляемся в Окленд.

Глава 24

1998 год

Когда Петерсон открыл парадную дверь, его встретил гул голосов. На другом конце облицованного камнем вестибюля он увидел о чем-то говоривших людей. Взрывы хохота, звон стекла, приторные звуки новых латинских ритмов.

Петерсон замер только на мгновение. Не глядя по сторонам, он быстро пересек выложенный белыми и черными мраморными квадратами холл и поднялся по широкой спиралеобразной лестнице. Вас никто не задержит, если вы пройдете так быстро, и ничей глаз на вас не остановится. Вообще-то ничего удивительного в том, что он сюда явился, не было — это его собственный городской дом. Гости решат, что он совместно с Сарой устраивает эту чертову вечеринку, о которой он напрочь забыл, и что у него просто есть какие-то дела наверху.

Петерсон тихо прошел по толстому ковру и пересек лестничную площадку. Из-под двери в ванной комнате пробивался свет. Наверное, там кто-то был. Он проведет в спальне достаточно долго времени, чтобы дождаться, пока ее освободят, но ему придется прислушиваться к шагам в коридоре, когда он соберется уходить. Он вынужден будет уйти так же — чтобы покинуть помещение через черный ход кухни, пришлось бы пройти мимо гостей.

Петерсон закрыл дверь в спальню и подошел к стенному шкафу. Пальто хорошо скрывали от постороннего взгляда два чемодана; их можно было обнаружить только при генеральной уборке. Он вытащил чемоданы наружу. Тяжеловаты, конечно, но ничего, он справится. Поставив чемоданы у двери, он выглянул в коридор. Оттуда виднелись крутые крыши соседних домов. В большинстве зданий тускло светились окна, кое-где света не было совсем. Он вспомнил о лимитированном потреблении электроэнергии. “Люди, помешанные на экономии, — подумал он, — или же просто уехавшие из города?” Не имеет значения. Он больше не должен задумываться над подобными вещами. Между окнами в коридоре находились зеркала, окантованные коричневым вельветом, который, в свою очередь, обрамлялся черной материей — последняя идея Сары. Петерсон чуть задержался, глядя на свое отражение. Все еще истощен, круги под глазами, но, в общем, поправился. Чтобы досрочно выписаться из госпиталя, пришлось блефануть. Он ушел сразу же, как только смог передвигаться, и направился прямиком в свой офис. Совет переживал кризис, и никто не заметил, как он выбрал кое-какие документы из своей картотеки, отдал несколько последних распоряжений по телефону и дал указания своему поверенному. Сэр Мартин созвал обзорную конференцию, и там Петерсон понял, что приготовления были отнюдь не преждевременны. Облака явно переносили вещества для цветения диатомовых водорослей вширь и вглубь. Формы, разносимые облаками, немного отличались от тех, что находились в океане, но у них была та же нейрооболочка, которую отметил Кифер несколько дней назад. Конечно, информация Кифера имела огромное значение, однако контрмеры пока принимались на лабораторном уровне. Облака рассеивали это вещество вместе с дождем. В основном наземные растения сопротивлялись механизму превращения нейрооболочки, но не всегда. Клетки растений не затрагивались, а вот более сложные элементы подвергались воздействию. Быстро проведенные испытания помогли найти способ очистки некоторых растений раньше, чем это вещество диффундирует через их поверхностные покровы. Промывка собранного урожая специальными растворами казалась приемлемым решением и обещала семидесятипроцентную активность. Петерсон с сухой усмешкой вспомнил слова Лауры: “…овощи и все остальное такое свежее, самое лучшее. Они привозят продукты из сельской местности каждый день”. Да, именно оттуда он это и получил. В пищеварительном тракте человека такое вещество вызывает метаболические процессы, приводящие к смертельному исходу, если вовремя не принять меры.

Никто не знал, какое более тонкое вторичное воздействие оказывает это самое вещество на пищевые цепи в природе. Некоторые биологи довольно мрачно смотрели в будущее. Страшнее всего то, что облака переносят эту гадость гораздо быстрее. Красноватые пятна стали появляться теперь в Северной Атлантике.

Сэр Мартин с поразительной энергией командовал сейчас ресурсами Совета, но даже он казался встревоженным. Они имели дело с экспоненциальным процессом, и никто не знал, когда может наступить насыщение.

Петерсон оглядел комнату в последний раз. Каждый предмет интерьера соответствовал его привычкам, будь то похожая на аккордеон стойка для обуви или искусно устроенные книжные полки, в которых скрывался коммуникационный центр. Жаль, конечно, покидать все это. Но нужно убираться раньше, чем начнется всеобщая паника, да еще найти убедительную причину для отсутствия в Совете. Когда Петерсон объявил сэру Мартину о своем желании провести несколько дней в больнице сельской местности для поправки, тот внимательно смотрел на него несколько секунд, но это был неизбежный риск. Возможно, они слишком хорошо понимали друг друга.

"Жаль, что наши отношения не сложились лучше”, — подумал Петерсон и осторожно приоткрыл дверь спальни.

Идя обратно из туалета, он переждал, пока швейцар выйдет из холла, после чего вынес чемоданы к лестнице. Господи Иисусе, чемоданы действительно оказались очень тяжелыми. Он никогда не думал о том, что ему придется покидать этот дом будучи не совсем здоровым.

Петерсон осторожно стал спускаться с лестницы, соразмеряя каждый шаг и при этом внимательно наблюдая за тем, что происходит внизу. Лестница оказалась неимоверно длинной. Он начал задыхаться. Громкая латиноамериканская музыка лезла в уши и мешала сосредоточиться. Краем глаза Петерсон заметил какое-то движение. Из гостиной появились мужчина и женщина. Он быстро сделал три последних шага и чуть не поскользнулся на гладком полу.

— Ян! Ну разве вы не выглядите как путешественник? Мне кажется, Сара говорила, что вы в госпитале.

Его мозг лихорадочно работал. “Нужно улыбнуться, и все будет в порядке”.

— А я все еще в госпитале, — начал он, одновременно заворачивая к маленькой кладовке. Нужно убрать чемоданы с глаз долой, пока не подошел кто-нибудь еще. — Просто там сейчас очень много пациентов, а потому я решил убраться оттуда. Отправлюсь в больницу на окраине, чтобы долечиться, знаете ли.

— Да, — проговорил мужчина. — Нет ничего хуже городских больниц. Вам помочь?

— Нет, спасибо. Там кое-что из одежды и больше ничего.

Он задвинул чемоданы в кладовку под лестницей и плотно закрыл дверь.

— Видите ли, мы искали местечко, где бы уединиться. — Женщина выжидающе посмотрела на него. Она была одной из тех подруг Сары, которых он не мог упомнить между двумя встречами. Женщина повернулась и показала рукой наверх, несомненно полагая, что у него недостаточно воображения и он нуждается в подсказке. Тут она заметила открытую дверь спальни.

— Превосходно. В двери есть замок?

Петерсон почувствовал, как внутри нарастает гнев.

— Я полагаю, что здесь имеются некоторые…

— Мы ненадолго. Вы не возражаете? — Она посмотрела на подошедшего мужчину. — Он не возражает, Джереми, — и поставила ногу на нижнюю ступеньку, предоставляя своему партнеру разбираться с Петерсоном.

— Я.., это действительно очень большая услуга с вашей стороны, Ян.

Петерсону неожиданно стало жарко, он почувствовал слабость. Ему нужно вырваться отсюда и освободиться Он только что безразлично отнесся к тому, что кто-то будет использовать его спальню для любовных игр глупых самцов и самок, но теперь понял, что и это не имеет уже никакого значения. В конце концов он только что навсегда попрощался с этим домом.

— Да, я понимаю, валяйте. — Все это он сказал почти весело.

Парочка поблагодарила его и двинулась вверх по лестнице с намеренной, как показалось Петерсону, неторопливостью.

Сара. Она увидела его, когда проходила через холл с группой весело болтающих гостей, крепко ухватив под руку какого-то мужчину. На белых и черных плитах они выглядели похожими на шахматные фигуры. “Королева и странствующий рыцарь идут в атаку”, — подумал он. Петерсон заметил, что на Саре облегающее фигуру платье, довольно пестрое, и сочетающийся с ним шарф, которым она повязала голову. Он еще раз взглянул на ее спутника, и ему стало не по себе — принц Эндрю. Господи, не может же она начинать все это снова! Но и это сейчас значения не имело.

— Ян, ты уже уходишь? — воскликнула Сара и взяла его за руку.

— Просто забрал кое-какие вещи. Они переводят меня в сельскую больницу. — Он протянул руку Эндрю. — Добрый вечер, сэр.

— Ради бога, Ян, не называйте меня здесь сэром.

— Энди собирается пригласить нас на коронационный бал. Это так мило с его стороны.

— Да, очень. Как поживает ваш брат, Эндрю?

— Я сам не видел его несколько недель. Он теперь постоянно занят. Я рад, что не мне досталась эта работа. Во всяком случае, он подходит для нее лучше, чем все остальные.

— О, я уверена, что вы справились бы с этим великолепно, — прошептала Сара.

Эндрю недоверчиво покачал головой.

— Сомневаюсь. Я часто думал, было ли появление наследника простым везением или же это выявилось таким путем потому, что он наследник?

Петерсон, пытаясь унять беспокойное движение рук, думал, что бы такое сказать. Беседа ли была нереальной или нереальным стал он сам?

— Принц Чарльз всегда относился к своим обязанностям очень серьезно, — без всяких экивоков заявил он. — Когда мне приходилось консультироваться с ним, он сразу переходил к делу.

— Знаете, у него есть чувство юмора, — ответил Эндрю, как бы извиняясь за своего брата.

Во время разговора он по-совиному моргал, и Петер-сон понял, что Эндрю пьян, причем ровно настолько, насколько член королевской фамилии может позволить себе напиться, не вызывая нареканий. Иными словами, тютелька в тютельку.

Сара потянула Петерсона за рукав, уговаривая его поучаствовать в вечеринке. Он на секунду задумался, а потом согласился. Ему не хотелось, чтобы кто-нибудь заметил габариты или вес его чемоданов, которые он тащил, собираясь покинуть дом. Самое лучшее, если Сара и Эндрю снова вольются в толпу, и тогда он сможет незаметно ускользнуть. Он разрешил Саре познакомить его с несколькими новыми людьми, которые, как он сообразил, могли стать потенциально полезными. Постепенно до него дошло, что все здесь в той или иной мере искусственно возбуждены алкоголем или наркотиками, а их разговоры были лишь поверхностной болтовней. Он ожидал шквала вопросов насчет цветения или облаков, но это никого не интересовало. Петерсон отметил, что наблюдает за ними словно со стороны. Элегантны и невежественны, как лебеди. И все же он знал, что некоторые из них умеют сомневаться. Опять-таки чувство нереальности.

Прошло около часа, пока он получил свой шанс. Ему хотелось быть абсолютно уверенным в том, что Эндрю не увидит чемоданов. Поэтому он дождался, пока Сара, вися на руке принца, не пустилась вновь пересказывать надоевшие всем сплетни. Тогда Петерсон обошел несколько болтающих групп, притворяясь, что прислушивается к разговору, но ничего не слыша и следя за тем, чтобы кто-нибудь из важных персон не заметил его ухода. В подходящий момент он устремился в холл и вытащил из кладовки чемоданы. Когда он повернулся, дверь его собственной спальни открылась, из нее выглянула физиономия с покрасневшими глазами. Прежде чем женщина окликнула его, он с силой рванул парадную дверь и выскользнул из дома. Конечно, ухода без сучка и задоринки, как он планировал, не получилось, но все равно — неплохо. Его ждал Кембридж, а потом отдых.

Глава 25

Марджори сидела в маленьком домике Маркхемов и наблюдала за Джейн. Она пришла сюда, заранее настроившись играть роль доброго и энергичного помощника для обезумевшей от горя, удрученной страшной потерей подруги, но обнаружила, что их роли поменялись. Джейн методично упаковывала вещи, а когда Марджори предложила свою помощь, та решительно отказалась, объяснив это тем, что потом ничего не найдет, если не упакует все сама. Марджори считала, что Джейн должна лежать на кровати, уткнувшись лицом в подушку, если ей этого хочется. Тогда она решила приготовить чай — крепкий и сладкий, он действует успокаивающе. Но Джейн отказалась и от чая, продолжая работать. Слегка обиженная, Марджори подумала, что Джейн, пожалуй, может даже напевать какую-нибудь мелодию, как она сама делает во время работы. Ей вдруг пришло в голову, что она не отказалась бы от предложения чего-нибудь выпить. Однако она сразу же прогнала эту мысль. Господи, ведь сейчас еще утро.

— Может быть, я все-таки помогу чем-нибудь? — спросила Марджори без особой надежды.

Джейн выпрямилась, отбросила прядь волос со лба.

— Вообще-то вы могли бы упаковать вещи Грэга. Возьмите эту большую коробку и поднимитесь наверх. Только одежду и обувь. Я попробую продать это в магазине подержанных вещей на Питти Кьюре. Да, загляните в кладовку в холле, нет ли там его дождевика. Еще не забудьте купальный халат — он висит на двери в ванной. — Она как-то криво улыбнулась. — Вообще проверьте все комнаты. Я так и не смогла отучить его от привычки оставлять везде свои вещи.

Марджори смотрела на нее, не веря своим ушам. Сама она старалась не упоминать имени Грэга.

* * *

— Как вы можете быть такой спокойной?

Джейн задумалась.

— Наверное, потому, что у меня много дел и нет времени расстраиваться. Не беспокойтесь, Марджори, меня еще стукнет рано или поздно. Думаю, что до меня еще не дошло.

Марджори отметила, что Джейн складывает вещи, придерживаясь определенных правил. Юбки она сначала тщательно складывала в длину, а потом поперек. Колготки свертывала в аккуратные маленькие шарики. Блузки собирала точно отработанными движениями, причем рукава укладывались строго параллельно. Она застегивала их на все пуговицы, пальцы работали ритмично. Точно укладывались складки, разглаживались морщинки. Мягкая одежда складывалась аккуратными прямоугольниками. Ее она засовывала в углы чемоданов, крышки которых закрывались плавно и плотно.

— Может быть, вы побудете у нас до отлета? Мне кажется, вам не следовало бы оставаться здесь одной.

— Со мной ничего не случится. Я отправляюсь в Лондон, чтобы занять очередь на самолет. Есть сведения, что в самолет, которым летел Грэг, проникла какая-то вирулентная форма вещества из облака. Конечно, об этом не говорят. Но, думаю, диспетчеры будут планировать очень мало полетов, пока Совет не снимет ограничения. Они отменили полеты по тем маршрутам, где есть опасность пересечения действительно густых облаков. — Джейн пожала плечами.

— Вы уверены, что вам нужно ехать домой в Калифорнию?

— Можно и туда. — На лице Джейн появилась усталость. — Здесь мне делать нечего.

— Я все-таки считаю, что вам следовало бы немного побыть у нас. Дети сейчас дома — школы закрыты, знаете ли, — мы могли бы устраивать пикники…

— Очень жаль, но я не могу. Большое спасибо. — Джейн подхватила коробку. Несколько секунд она пристально глядела на Марджори. — Думаю, что справлюсь.

Ренфрю шагал взад и вперед по лаборатории, стуча кулаком по ладони. Его ассистент Джейсон стоял, прислонившись к серому ящику, мрачно уставившись в пол.

— Где Джордж? — неожиданно спросил Ренфрю.

— Дома, болеет.

— Ладно, это несущественно. Все равно мы сейчас ничего не можем делать из-за этих треклятых перебоев с электроэнергией. И с Петерсоном я до сих пор не смог связаться. Его секретарь говорит, что он болен. Подходящее времечко выбрал для болезни!

Ренфрю снова зашагал по лаборатории. Форвакуумные насосы не работали, тишина угнетала. Лаборатория, в которую свет попадал только сквозь стеклянный фонарь крыши, почти погрузилась во мрак.

— Господи, Маркхем мог бы быть здесь завтра, и мы бы получили помощь из Брукхейвена. Кто теперь будет выступать за нас?

— Мистер Петерсон сказал, что готов нам помочь.

— Я не верю этому парню. Но если бы я мог связаться с ним, черт подери!

Он подошел к фонтанчику и нажал кнопку. Пусто. Он ударил по колонке.

— Никогда не думал, что доживу до такого момента, когда в Англии будут лимитировать воду, — сердито сказал Ренфрю. — Да еще во время проливных дождей. “Вода, вода вокруг, и ни капли для питья!” Я помню, как учил это в школе. “И гнусные твари ползут по слизи, покрывшей все море”. Да, — он презрительно фыркнул, — скоро скалы Дувра станут красными.

— А почему бы вам не пойти домой? — предложил Джейсон. — Я подожду здесь звонка из Лондона.

— Домой? — удивленно спросил Ренфрю. Прошли те времена, когда в трудную минуту он обращался к Марджори. Ее чисто материнское сочувствие и неиссякаемый оптимизм всегда возвращали ему уверенность в себе. Но теперь она сделалась раздражительной и нервной. Ему казалось, что она стала слишком много пить. Он только однажды намекнул ей на это, но она так разошлась, что больше он не возвращался к этой теме. Ренфрю надеялся, что здравый смысл поможет ей перебороть себя. А дети?.. За последний месяц он почти их не видел. Они вставали поздно, потому что в школе отменили занятия, и он не встречался с ними за завтраком. Да, пожалуй, ему следует пойти домой. Попытаться наладить контакт с семьей.

Выйдя из лаборатории, Ренфрю обнаружил, что кто-то разрезал цепь и украл его велосипед.

Пока он добирался до дома, на улице стемнело. Ренфрю устало поднялся на крыльцо, стряхнул с плаща капли дождя. Он повернул ключ в замке, но дверь оказалась закрытой на цепочку. На его стук никто не откликнулся. Тогда он нажал на кнопку звонка и тут же сообразил, что, если в доме нет света, значит, нет и электричества, и звонок не работает. Подняв воротник плаща, он спустился с крыльца и побежал вокруг дома. Дверь на кухню также оказалась запертой. Заглянув в окно, Ренфрю увидел, что Марджори сидит за столом, освещенная колеблющимся пламенем свечи. Он постучал в стекло. Марджори вскрикнула и вскочила. Свеча погасла. Послышался шум падения чего-то тяжелого.

— Марджори! — закричал он. — Марджори, это я, Джон!

Стук каблуков, лязганье цепочки, и задняя дверь открылась.

— Нельзя так делать! — пожаловалась она. — Господи, со мной чуть не случился сердечный приступ. Ну вот, а теперь я не могу найти эту проклятую свечу. Она упала куда-то на пол. — Марджори закрыла за ним дверь. — Я достану другую.

В темноте он слышал, как она возилась, хлопала дверцами шкафа. Под ногой у него захрустело, похоже, стекло. Он почувствовал запах виски. Она никогда раньше не пила виски. Оранжево вспыхнула спичка. В слабом свете свечи их тени поползли по кухонным стенам.

— Господи, ну почему ты не можешь зажечь несколько свечей?

— Потому что они могут стать дефицитом, как многое I, другое в стране.

— Где дети?

— Боже мой, Джон, они у моего брата. Я тебе это уже говорила. Дети скучали дома, и я подумала, что им будет веселее с их кузенами. Кроме того, они смогут собирать урожай, если дождь его полностью не смоет.

Марджори наклонилась, чтобы собрать осколки. Джон хотел спросить насчет обеда, но затем решил поставить вопрос потактичнее:

— Ты уже поела?

— Нет, — она захихикала. — Я свой обед выпила.

Меньше возни.

Этот смешок напомнил ему прежнюю, веселую и энергичную Марджори. Странная вспышка чувств заставила : его потянуться к ней и взять за руку. "

— Ч-черт! — Он отдернул руку и прижал к губам палец, порезанный осколком стекла.

— Глупый, — сказала она зло. — Ты что, не видел, что я делаю?

Она выбросила осколки в мусорный бачок и вытерла пол губкой.

— Раньше ты никогда не пила виски, — проговорил Ренфрю, наблюдая за женой.

— А так быстрее. Я понимаю, о чем ты думаешь. Ты боишься, что я становлюсь алкоголичкой. Но я знаю, когда следует остановиться. Я выпиваю, чтобы сгладить острые углы жизни.

— А как насчет еды?

— Пожалуйста. Можешь открыть банку фасоли и подогреть на газу. Или взять сыр в кладовке.

— Знаешь, это совсем не смешно: приходишь домой дождливым вечером, а в доме темно и холодно и даже нет обеда.

— Не понимаю, почему ты в этом винишь меня. Что я должна делать? Жечь мебель? И вообще, впервые за последнее время ты пришел домой рано. А раз ты меня не предупредил, то вряд ли можешь рассчитывать на то, что обед к твоему приходу будет готов. Джон, ты себе даже не представляешь, как трудно сейчас покупать продукты. Приходится часами стоять в очередях, а когда подойдешь к прилавку — там уже практически ничего нет.

— Я не знаю, Мардж, ты всегда что-то придумывала. К тому же мы в лучшем положении, чем другие: у нас огород, и цыпленка можно зарезать.

— Господи, Джон! Иногда мне кажется, что ты отсутствуешь месяцами напролет. Цыплят украли давным-давно. И я помню, что говорила тебе об этом. Что касается овощей, то я должна ползать, выискивая оставшиеся одну-две картофелины, когда вся земля превратилась в болото. Сейчас ведь конец сентября.

Неожиданно зажегся свет. Зафыркал холодильник. Они заморгали — двое людей, почти враждебно смотревших друг на друга. В наступившем молчании Джон потирал руки.

— Умерла мать Хитер, — без перехода объявила Марджори. — Это счастливое избавление. Совсем не то, что с Грэгом Маркхемом. Невозможно поверить, что он мертв. Он всегда казался таким жизнерадостным. А Хитер и Джеймс остались без работы.

— Хватит с меня плохих новостей, — проворчал Ренфрю и скрылся в кладовой.

Глава 26

Марджори надеялась, что Джон скоро придет домой. Всю последнюю неделю он работал за полночь. Она провела рукой по волосам, взглянула на пустой стакан. Хватит. Она уже приложилась три раза. Может быть, именно так и становятся алкоголиками? Она резко вскочила, включила на полную громкость радио и стереопроигрыватель. Комната взорвалась какофонией звуков: джаз-банд соревновался с трио певцов, исполнявших что-то на латыни. Создалось некое подобие жизни. Марджори снова прошлась по первому этажу и включила все лампы. Черт бы побрал эту экономию! Она очень разнервничалась и с трудом фокусировала зрение. В конце-то концов, ради чего оставаться трезвой? Она взяла стакан и направилась к шкафу.

На полпути ее остановил какой-то необычный звук. Отчаянно залаяла запертая в ванной комнате Лотти. Марджори помешкала, а затем выключила радио и стерео. Теперь она совершенно отчетливо услышала звонок в дверь. “Кто бы это мог быть?..” — подумала она, стоя посреди комнаты. Звонок прозвенел снова. Потом раздался стук. Господи, ну и глупая же она! Неужели грабитель станет звонить и стучать? Наверное, это свои. Наконец пришел кто-то, с кем можно провести вечер и поговорить. Сквозь матовое стекло двери она увидела силуэт мужчины. Ее снова охватила паника. Где-то вдалеке прогремел гром. Марджори глубоко вздохнула, прислонилась к косяку и спросила настолько спокойно, насколько могла:

— Кто там?

— Ян Петерсон.

Какое-то время она недоуменно смотрела на дверь, плохо соображая. Потом медленно сняла цепочку, отодвинула засов и открыла дверь. Волосы у Петерсона торчали в разные стороны, куртка измята, галстука не было вовсе. Она смутилась, представив, как выглядит сама: в стареньком легком платье, волосы спутаны, в руке стакан. Марджори пригладила платье липкой ладонью и спрятала стакан за спину.

— О, мистер Петерсон, к сожалению, Джона нет дома. Он.., хм.., работает сегодня вечером в лаборатории.

— Да? А я надеялся его застать.

— Проходите.

Неожиданно по двору с воем пронесся сильнейший порыв ветра, осыпав Петерсона листьями.

— Ox! — воскликнула Марджори.

Петерсон машинально вошел внутрь и захлопнул дверь.

— Господи, вот это ветер! — сказала она.

— Надвигается шторм.

— Как вы доехали?

— С трудом. Мне пришлось пролежать несколько дней теле к югу отсюда. Поправившись, я решил заехать к I и узнать, нет ли у Джона чего-нибудь нового.

— Боюсь, что ничего нового нет, мистер Петерсон.

— Пожалуйста, называйте меня Ян.

— Хорошо, Ян. Джон пытается раздобыть топливо для энергетической установки лаборатории. Он говорит, что не может больше полагаться на коммерческое обслуживание. Это отнимает у него много времени. Но я знаю точно, что он продолжает передачу.

Петерсон кивнул.

— Очень хорошо. Я полагаю, это все, на что можно рассчитывать. — Он улыбнулся:

— Знаете, я только наполовину верил в то, что это может быть выполнено.

— Но разве все еще нельзя? Я хочу сказать…

— Думаю, мы не все понимаем в этом процессе. Должен признаться, что я в основном заинтересовался этой работой потому, что она сама по себе представляла хороший кусок науки. Вероятно, это моя последняя индульгенция. Игра в карты на обреченном “Титанике”. У меня было время обдумать все в течение последних нескольких дней. Уезжая из Лондона, я решил, что уже выздоровел, но болезнь меня не отпустила. Я пытался попасть в больницу, но не смог. Нет мест. Поэтому я остановился в отеле долечиться. Лечился голодом, а чтобы отвлечься, раздумывал над экспериментом.

— Подумать только! Проходите, присаживайтесь. Когда Петерсон вошел в освещенную комнату, Марджори увидела, как он похудел и осунулся. Взгляд потух, под глазами образовались мешки.

— Эта болезнь… Не связана ли она…

— Да, она спровоцирована веществами, которые разносят облака. Даже после того, как они полностью выведены, в организме нарушаются метаболические процессы.

— Мы едим консервированную пищу. По радио говорили, что она безопаснее всего.

— Да, они, конечно, могут говорить, — поморщился Петерсон. — Это означает, что у них нет обрабатывающих растворов, необходимых для спасения урожая. Я сегодня звонил своему секретарю и выяснил некоторые подробности не для широкой огласки.

— Они настолько плохи?

— Плохи? Они катастрофичны. — Он устало опустился на софу. — Независимо от того, что вы планируете, реальные вещи кажутся просто нереальными.

— Я полагаю, что это не входило в наши планы. Петерсон поморгал, как бы помогая себе сориентироваться.

— Да нет, я имел в виду.., если спроецировать все в бесконечность, то математически.., нет, не то… — Он покачал головой и продолжил:

— Я бы посоветовал вам есть как можно меньше. Подозреваю — так же думают и эксперты, черт их подери со всеми их знаниями, — это очень сильно повлияет на нашу жизнь. Не хватает лекарств, способствующих очищению организма, и.., некоторые думают, что биосфера изменилась необратимо.

— Ну вот, — сказала она встревоженно. — Если вы, мужчины, не можете…

Петерсон попробовал отогнать свое подавленное настроение.

— Давайте не будем зацикливаться на этом, хорошо, Марджори? Можно мне называть вас так?

— Да, конечно.

— А как вы себя чувствуете?

— Сказать по правде, я немного не в своей тарелке. Я перенервничала, оставшись одна, и выпила пару рюмок. Боюсь, вино ударило мне в голову.

— Наверное, это лучше всего. Может быть, мне тоже выпить и догнать вас?

— Сделайте одолжение. Вы поухаживаете за собой? Я плохо помню, какие у нас припасы. Я пью перно.

Она смотрела, как он идет через комнату, открывает дверцы шкафа, двигает бутылки, чтобы разглядеть этикетки. Марджори опустила голову на руку. Она почувствовала, как он остановился рядом.

— С вами все в порядке, Марджори?

Она боялась встретить его взгляд, ее лицо пылало. Петерсон уперся рукой о подлокотник ее кресла. Не в состоянии двигаться, она смотрела на его золотые часы, изящную кисть, волосы на тыльной стороне руки.

— Марджори?

— Извините. Мне очень жарко, Ян.

— Позвольте мне открыть окно. В комнате очень душно. Марджори ощутила прохладное прикосновение ветра к влажному лбу.

— О, теперь лучше. Спасибо.

Она откинулась назад и взглянула на него. В конце концов, в нем не было ничего особенного. Интересный мужчина, и только. Она улыбнулась.

— Извините, я сегодня прямо фаталистка какая-то. Знаете, эта история с облаком, потом гибель Грэга Маркхема, и.., все кажется бессмысленным. И все же.., человек рад ощущать себя живым… Простите.., я несу околесицу. Это все потому, что мы бессильны. Я все-таки хотела бы что-нибудь сделать.

— Ну почему же? Вы говорите очень разумные вещи, Марджори.

Неожиданно раздался страшный удар грома, потрясший весь дом.

— Господи, совсем близко! — воскликнула она и удивилась — нельзя так волноваться. По спине колючей волной пробежал холодок.

— Я вот думаю, а не попадет ли с дождем на землю еще больше этих облачных организмов?

— Возможно.

— Знаете, поблизости живет женщина, которая, как я слышала, держит пристанище для котов. Она отдала им все консервы, так как думала, что они загрязнены. Теперь она, наверное, голодает.

— Безумие. — Он сделал большой глоток из бокала.

— Вы слышали о коронации? Они отменили все приготовления.

— Я думаю, страна будет возмущена, — саркастически ухмыльнулся Петерсон.

Марджори улыбнулась. Вновь сверкнула молния, загрохотал гром. Она испуганно вскочила. Они взглянули друг на друга и неожиданно расхохотались.

— Если вы услышали гром, значит, вы в безопасности, — сказал Петерсон. — Молния уже прошла.

Настроение Марджори улучшилось, она была рада его присутствию, одиночество и страх куда-то пропали.

— Вы голодны? Не хотите ли чего-нибудь съесть?

— Нет, спасибо. Расслабьтесь. Не старайтесь быть хозяйкой. Если мне что-нибудь понадобится, я возьму.

Он слабо улыбнулся. Не прозвучало ли это двусмысленно? Видно, он привык получать все, что хочет. Но сегодня он менее самоуверен…

— Я рада видеть вас, — призналась Марджори. — Знаете, мне очень одиноко последние дни. Дети уехали, а Джон работает допоздна.

— Да, я представляю… — Он не договорил. Дом вдруг содрогнулся от мощного удара грома, и свет погас.

— Теперь я действительно очень рада, что вы здесь. Я бы перепугалась до смерти, если бы находилась тут одна. Я бы подумала, что кто-то перерезал линию, и вообще…

— О, я уверен, что это просто авария. Линию могло повредить порывом ветра.

— В последнее время это случается часто. Я схожу на кухню за свечами.

Марджори пересекла комнату, привычно обходя мебель. В кухне она достала свечи и спички, автоматически зажгла три свечи и поставила их в подсвечники.

Механические часы на полке громко тикали. Она по вернулась и увидела Яна. Он неслышно вошел в кухню Марджори показала на часы:

— Я нашла их в гараже, когда прибиралась. Без света с этой механической игрушкой как-то легче… Правда, смешно стучат?

— Может быть, если их смазать…

— Я пробовала. Там нужно что-то подкрутить, но ходят они довольно точно.

Он облокотился на стойку, наблюдая, как она убирает спички. Ей показалось, что полки будто нависают над ней. В пламени свечей в комнате все шевелилось и изгибалось, кроме полок.

— Интересно, — пробормотал Ян, — почему мы все-таки хотим знать, сколько времени, когда вокруг творится такое?

— В самом деле…

— Как будто нам по-прежнему нужно куда-то спешить.

— Да.

Между ними воцарилось молчание, подобное пропасти, Она думала, о чем бы еще поговорить. Часы тикали… Теперь полки казались прочнее стен. Между ними, в окружении домашних солений и копченостей, стояли часы.

Марджори прислонилась к буфету и посмотрела на Яна. Теперь она нервничала меньше. Вообще-то следовало отнести свечи в комнату, но ей казалось, что с этим можно не спешить.

Ян пересек кухню. Марджори подумала, что он хочет взять свечу. Часы тикали.

Ян дотронулся до ее щеки. Она стояла не шелохнувшись. Ей стало очень тепло. Почему-то она не могла глубоко вдохнуть, и казалось, прошло много времени, прежде чем легкие наполнились воздухом.

Очень медленно он наклонился и поцеловал ее. Это было легкое, чуть ли не случайное прикосновение. Она осела и почти повисла на буфете. Часы стучали… Марджори выдохнула. Ей вдруг стало интересно, слышит ли он, как она дышит. Петерсон взял свечу, дотронулся до ее плеча и повел из кухни, от полок и часов, назад в гостиную.

Глава 27

12 октября 1963 года

Он наконец услышал Пенни:

— ..как я говорила.

— Что? Ах да, продолжай.

— Не притворяйся, будто ты не слышал, что я сказала. — Она развернула взятый напрокат “тандерберд” по диагонали.

Внизу раскинулся залив, отблеск от воды таял в легком тумане гавани.

— Ты рассеянный профессор.

— Хорошо, хорошо. — И он снова погрузился в гущу размышлений, а Пенни продолжала вести машину по крутым разворотам Гризли-Пика над университетским городком Беркли, а затем въехала в Скайлайн. Он взглянул на расползающийся Беркли, на зеленые точки островов в серо-голубой гавани и на алебастрово-белый Сан-Франциско вдали. Они мчались мимо полосок сосен и эвкалиптов. Ряды этих деревьев образовывали зеленую и черную сетку на фоне коричневых склонов холмов. Пенни выжимала максимальную скорость. Прохладный ветер отбрасывал назад ее пышные волосы.

— Гора Тамалфудзи, — прокричала она, показывая на короткий с обрубленной вершиной пик с другой стороны гавани.

Затем дорога пошла вниз. Тормоза визжали, а сцепление рычало, когда она вела машину к Бродвей-террас. Их обступил густой запах леса. Потом они выехали из перелеска и помчались мимо разнообразных многоцветных домиков. С приближением к дому, где жили родители Пенни, движение транспорта становилось менее оживленным. Это был шикарный район с шикарным названием Пьемонт. Гордон вспомнил Лонг-Айленд, Гэтсби и желтые “седаны”.

Родители Пенни показались ему людьми малопримечательными и слабозапоминающимися. Гордон не мог понять, в чем тут дело, возможно, причина — его собственное восприятие. Его мысли все время возвращались к эксперименту и посланиям. Он пытался найти иной способ, чтобы раскрыть эту тайну. “Нужно подойти к этому с другой стороны”, — как сказала однажды Пенни. Он никак не мог отделаться от этой фразы. Гордон обнаружил, что может разговаривать, улыбаться и танцевать с хозяевами и гостями, практически не участвуя в общей беседе. Отец Пенни выглядел грубоватым, уверенным в себе человеком, знающим, как с помощью денег получить их еще больше, с традиционными седоватыми висками и загоревшей кожей. Он излучал спокойствие и надежность. Мать — невозмутима;: леди, участник благотворительных акций и член разных клубов, почтенная домохозяйка. Гордон чувствовал, что он уже встречал таких людей, но не мог вспомнить, когда и где, как это бывает с героями кинокартины, название которой напрочь вылетело из головы.

Им предложили погостить, но Гордон настоял на проживании в мотеле на Юниверсити-авеню — чтобы ощутить дух города, как он объяснил. На самом деле он хотел избежать щекотливой темы: смогут ли они спать вместе в родительском доме? У него не было ответа на этот вопрос, во всяком случае, в этот уик-энд.

Ее отец, конечно, слышал про историю с Солом и хотел об этом поговорить. Гордон из вежливости рассказал все, что считал нужным, затем перевел разговор на дела физического факультета в Университете Ла-Ойи, а оттуда на более отвлеченные темы. Отец Пенни — Джек, как он просил себя называть, сопровождая эту просьбу крепким дружеским рукопожатием — купил несколько книг по основам астрономии, чтобы самому разобраться в нашумевшем деле. Это оказалось очень кстати, чтобы убить время. Гордон сидел, откинувшись на спинку кресла, а хозяин дома излагал ему различные сведения из астрономии и восхищался размерами Вселенной. Джек обладал острым и любознательным умом. Он задавал серьезные вопросы, и Гордон скоро почувствовал, что его поверхностного знания астрономии может не хватить. Пока женщины занимались готовкой и болтали, Гордон пытался объяснить углеродный цикл, взрывы сверхновых скоплений и загадки шаровидных. Он пытался собрать воедино остатки полузабытых лекций. Джек поймал его на нескольких промахах, и Гордону стало немного не по себе. Он сразу вспомнил об экзамене Купера.

Наконец перед ленчем они выпили пива, и Джек переключился на другие предметы. Лайнус Полинг только что получил Нобелевскую премию мира: что думает Гордон по этому поводу? Не является ли это первым случаем получения одним человеком двух Нобелевских премий? Гордон сказал, что это не так: мадам Кюри также является обладательницей двух Нобелевских премий — одной в области физики, другой — по химии. Гордон боялся, что этот разговор приведет их к обсуждению политических проблем. Он не сомневался в том, что Джек — сторонник Мюнхенского направления, настаивающего на равенстве в разоружении, проповедником которого был Уильям Ноулэнд из “Окленд трибюн”. Но Джек искусно обошел эту тему, и они поистине насладились и супом, и мясным блюдом. Палисандр загораживал боковое окно столовой, зато через другие открывался великолепный вид на гавань, город и холмы.

— Видишь? — крикнула Пенни. — Аякс просто предчувствует твои действия.

Гордон наблюдал. Большой конь вздрагивал, фыркал, моргал. Пенни сразу же перевела Аякса на легкий галоп, и он рванул вперед, подняв торчком уши. Она чудесно управлялась с лошадью: действуя только ногами, она могла заставить его сделать поворот с любой ноги, двигаться боком. Аякс послушно маневрировал под ней внутри загона.

Гордон облокотился на изгородь. “Подойти к этому с другой стороны”. Хорошо. Рамсей справился с биохимическим аспектом проблемы, но это только часть загадки. Единственной информацией, которой он обладал, были все те же RA 18 5 36 DEC 30 29.2 — сигнал, ведший в никуда. Однако он должен что-то означать.

— Гордон, я вывожу Аякса на прогулку. Хочешь отправиться с нами?

— Хорошо, только пешком.

— Пошли.

Он покачал головой, недовольный, что его отвлекли от размышлений. Все, что он почерпнул из предыдущего часа обучения, состояло в том, чтобы не давать лошади лягаться. Если ты следуешь за лошадью, нужно держаться как можно ближе к ее крестцу, чтобы она чувствовала, что не остается места для хорошего, от души, нормального удара копытом. Если ее хвост задевает тебя, это, очевидно, подсказывало ей, что ты не подходящий объект для того, чтобы срывать на тебе свое раздражение по всяким мелким поводам, и она теряла к объекту интерес. Все это казалось Гордону довольно сомнительным. В конечном счете — это все-таки животное, и оно вряд ли обладает такой предусмотрительностью.

Он бежал вдоль гребня холма впереди Пенни, восседавшей на Аяксе. И снова: RA 18 5 36 DEC 30 29.2. Они оказались у края оклендских холмов. Складчатый рыжий ландшафт графства Контра-Коста простирался перед ними. Запах сосны и секвойи смешивался с каким-то другим незнакомым запахом. 263 КЕВ ПИК, ТОЧЕЧНЫЙ ИСТОЧНИК В ТАХИОНОВОМ СПЕКТРЕ. Под ногами вилась тонкая пыль. Было далеко за полдень. В клубах пыли тонули голубые тени Аякса. Джек рассказал Гордону, что Пенни, когда училась в старших классах, приходила сюда каждый день. Гордону захотелось пошутить, ссылаясь на теорию Фрейда по поводу связи между взрослением дочерей и верховой ездой. Однако, посмотрев на Пенни, он счел за благо воздержаться. МОЖНО ПРОВЕРИТЬ ПОСРЕДСТВОМ ЯМР. Конный спорт был ему явно не по душе. Стук копыт будил в воображении фильмы с участием Гарри Купера или Айды Лупино, грациозно скользящих среди гигантских секвой. Гордон начал уставать, он чувствовал себя чужим в этих местах. Он бежал по лесу в черных ботинках, в которых ходил по улицам, и не ощущал родства с окружающей его природой. А в голове по-прежнему вертелись таинственные координаты.

В эту ночь, когда они любили друг друга, вернувшись в мотель, ему показалось, что Пенни изменилась. Ее бедра стали как будто тверже, из-под тонкой кожи выступали кости. Она становилась жесткой, женщиной-всадницей с Дикого Запада. Она знала, что артишоки растут не на деревьях, а на кустах. Она могла готовить пищу на костре. Он находил, что ее груди стали более упругими, а соски — более выступающими и нежными, что особенно чувствовалось, когда он прикасался к ним губами. Восток это восток, а все остальное — запад.

В воскресенье Джек пригласил их посмотреть ореховую рощу, в которую он вложил средства. В орешнике близ Аяамо пыхтели и визжали механические устройства для отряхивания деревьев. Их гидравлические руки набрасывались на деревья, и орехи потоком сыпались вниз. Люди управляли хитроумными приспособлениями, которые резиновыми щетками собирали орехи в кучи. За ними следовала машина, которая эти орехи подбирала. Осыпавшиеся орехи все еще оставались в своей зеленой кожуре. Машина-подборщик одновременно очищала орехи, оставляя за собой сломанные ветки, мусор и шелуху. Джек объяснил, что этот новый способ сбора орехов себя сразу же окупает. Трейлер подтаскивал орехи к устройству из щеток и металлической сетки, где с них сдиралась скорлупа, а потом, при подсушивании в газовой печи, случайно сохранившаяся шелуха отставала сама.

— Это прогресс в целой отрасли, — заявил Джек. Гордон наблюдал за копошившимися машинами и управляющими ими людьми. Они работали даже по воскресеньям, потому что наступило время сбора урожая. После поблекших пустынь Южной Калифорнии ореховые рощи действовали успокаивающе. Длинные тенистые ряды деревьев напоминали о высокогорной части штата Нью-Йорк. Однако стальные руки, которые душили деревья, чтобы отнять у них орехи, вносили в сознание беспокойство: новый роботизированный запад.

— Не могу ли я воспользоваться вашими книгами по астрономии сегодня днем? — неожиданно обратился он к Джеку.

Тот кивнул, попытавшись скрыть свое удивление широкой улыбкой. Пенни закатила глаза и поморщилась:

— Неужели ты не в состоянии оторваться от работы хотя бы на время уик-энда?

Гордон пожал плечами, его моментально приземлило ее молчаливое обвинение. Он видел, что она ждала от этого уик-энда определенного результата. Может быть, она рассчитывала на то, что Гордон и ее отец вдруг подружатся. Ну что ж, может быть, при более подходящем случае, но не сейчас. Гордону казалось, что в эти дни он живет, как бы отключившись от всего окружающего, думая только о своей проблеме. Однако это ничего не меняло. Встречаясь с родителями Пенни, он неправильно истолковывал их слова и поступки. От сознания, что он спит с их дочерью, не являясь ее мужем, ему становилось не по себе. Он любил девчонку-христианку, ох! Что же происходило в Калифорнии, какое-то негласное соглашение по этому вопросу, что ли? Просто вежливо не обращали внимания на то, что люди живут друг с другом, не состоя в браке? Он предполагал, что дело обстоит именно таким образом. И все же чувствовал себя неловко.

Машина для сбора орехов рычала и дергалась, отрывая его от раздумий. Он стоял, заложив руки за спину — привычная лекторская поза, — глядя в землю. Наконец, когда Гордон повернулся, все уже шли к машине. Пенни переглянулась с отцом, в ее взгляде и жесте в сторону Гордона сквозило грустное примирение с неизбежностью — намек, понятный только близким людям.

Гордон пролистал все книги Джека о созвездиях, но ни в одной из них не говорилось о созвездии Геркулеса. Там были звездные карты, а также виды звездного неба в разное время года. Студенты, выросшие в городах с электрическим освещением, нуждаются в простейших указателях звезд. Гордон ничем не отличался от других горожан. Он рассматривал линии, соединяющие на картах отдельные звезды в созвездия, и пытался понять, почему кто-то считал эти конфигурации похожими на лебедей, охотников и быков. Потом ему бросился в глаза один абзац:

«Наше Солнце всегда находится в движении, так же как и другие звезды. Мы вращаемся относительно центра нашей Галактики со скоростью примерно 240 километров в секунду. Кроме того, Солнце движется со скоростью около 19 километров в секунду по направлению к точке, находящейся поблизости от звезды Вега созвездия Геркулес. Через много тысяч лет созвездия будут выглядеть совсем не так, как теперь, вследствие их перемещения относительно друг друга. На рис. 8 показано созвездие…»

Пенни отвезла Гордона в университетский городок в Беркли. Ей хотелось побольше поездить по этому району, хотя это означало, что придется меньше видеться с родителями. Однако она передумала, увидев, что вместо прогулки с ней по университетскому городку Гордон направился прямиком к «библиотеке физического факультета. Библиотека располагалась рядом с колокольней. Но Гордон не захотел подняться на лифте на ее верхний ярус и полюбоваться открывавшимся твидом. Он помахал Пенни рукой и пошел в библиотеку. : “Движение Солнца, если не учитывать его вращения относительно центра Галактики, может быть достаточно правильно описано распределением по кривой косинуса О. Мы движемся от нижней точки этой периодической кривой — антиапекса к ее верхней точке — апексу Солнца. Поскольку положение апекса Солнца представляет собой усреднение от многих локальных перемещений звезд, здесь возникают существенные неопределенности. RA может быть указан только как 18 часов 5 мин. ±1 мин., DEC — 30 градусов ±40 мин.»

Гордон даже заморгал, читая эти строки и вычисляя в уме. В библиотеке, воздух которой был насыщен специфическими запахами новых переплетов и старых бумаг, царила торжественная тишина. Он нашел потрепанный экземпляр астрофизического справочника и снова проверил координаты.

Солнечный апекс RA 18 5 (±1) DEC30I40 Гордон выхватил карандаш из верхнего кармана рубашки и, не обращая внимания на презрительный взгляд библиотекарши, записал под этими данными:

RA 18 5 36 DEC 30 29.2 Он, не торопясь, вышел из помещения и глубоко вдохнул свежий послеполуденный осенний воздух.

В самолете “Эйр Кол”, доставлявшем их в Сан-Диего, он сказал:

— Координаты в послании соответствуют солнечному апексу, вот в чем дело. Я хочу сказать — с учетом неопределенностей современных измерений.

— Именно это и означают плюсы и минусы перед каждым числом? — спросила с сомнением в голосе Пенни.

— Совершенно верно.

— Не понимаю.

— Эти данные указывают направление движения Солнца и Земли вместе с ним.

— Ну? Азохен-вей.

— Что?

— Ты произносишь эту фразочку, когда удивляешься.

— Нет, это означает недовольство или разочарование. Во всяком случае, я вкладываю в нее другой смысл.

— Ну хорошо. А что все это должно означать?

— Я не знаю, — солгал он.

Глава 28

14 октября 1963 года

— Гордон, это Клаудиа Зиннес. Я хотела вам сказать, что в этот уик-энд у нас пропал аномальный эффект. А у вас?

— К сожалению, я не проводил измерений.

— Понапрасну бы потратили время. Штука-то пропала.

— А это приходит и уходит таким образом.

— Мы будем продолжать.

— Я тоже. Очень хорошо.

Гордон провел все послеобеденное время, рассматривая карты звездного неба и нанося линии движения по направлению к Геркулесу. В течение большей части дня это созвездие оказывалось за горизонтом. Если здесь имелись тахионы, то они должны двигаться прямо между его ЯМР-установкой и Геркулесом. Когда Земля оказывается между ним и Геркулесом, эти частицы, возможно, поглощаются массой Земли. Значит, чтобы получить сигнал, Гордон должен включать свою установку, когда Геркулес находится над горизонтом.

— Клаудиа?

— Да. Я не звонила потому, что мы не получали…

— Я знаю. Слушайте, вот те координаты, которые мы с вами получили. Они относятся к созвездию Геркулеса. Я думаю, что нам больше повезет, если мы будем производить наблюдения только в определенное время суток, ну, скажем… У вас карандаш под рукой? Я только что разобрался в этом. Думаю, между шестью часами после полудня и…

Однако ни в Колумбийском университете, ни в Ла-Ойе не смогли получить сигналов посланий в рассчитанное им время. Может быть, имеются другие помехи? Конечно, это еще больше осложняет все. В чем же все-таки причина? Гордон снова обратился к измерениям, которые он проводил совместно с Купером. Он прикинул, в какое время они получали сигналы. Чаще всего это совпадало с теми периодами, когда Геркулес находился выше линии горизонта. В некоторых случаях, однако, в эти периоды ничего не фиксировалось. Несколько других сигналов были получены, когда Геркулес определенно опустился ниже линии горизонта. Гордону всегда нравилась “бритва” Ок-Кама: “Не усложняйте без необходимости”. Это означает, что наилучшей теорией, объясняющей какое-то явление, служит самая простая теория. Теория помех воспринималась без труда, но требовала учета времени, когда Геркулес находился над горизонтом и когда уходил за горизонт. Может, здесь крылась ошибка, а может — нет.

Гордон решил, что для того, чтобы прийти к какому-то выводу, нужно продолжать попытки и позволить самим данным рассортировать себя.

Гордон преподавал классическую электротехнику, используя стандартные тексты учебника Джексона, но только в течение первых нескольких недель. Его записи лекций уже кончались, и он не успевал должным образом подготовиться. Его захватила привычная текучка: комиссии, занятия со студентами в аудитории, чтение работы Купеpa, разговоры с ним по этому поводу, организация семинаров. Аспиранты первого года обучения обладали неплохими способностями, судя по тому, как они справлялись с заданиями. Бернет и Мор — очень талантливые, Свидлер, Кун, Литтлберг — обещающие. Еще были близнецы из Оклахомы, работающие очень неровно и имевшие дурацкую привычку экзаменовать самого Гордона. Может, он стал слишком чувствительным в эти дни, но…

— Привет, есть у вас свободная минутка? Гордон оторвался от проверки работ и поднял голову. Это был Рамсей.

— Конечно.

— Слушайте, я хотел поговорить с вами насчет пресс-конференции, которую собираемся созвать мы с Хассингером.

— Пресс-конференция?

— Да, знаете ли, мы хотим опубликовать наши выводы. Они выглядят довольно серьезно. — Рамсей продолжал стоять в дверях. От его обычного оживления не осталось и следа.

— Ну что ж. Очень хорошо.

— Мы бы хотели использовать ту конфигурацию цепочки, которую я рассчитал. Помните ту, которую мы с вами хотели опубликовать?

— Вам нужно ее использовать?

— Да, это сделает наше сообщение более доказательным.

— Ну а как вы объясните, откуда это появилось? Рамсей огорчился.

— Да, в том-то вся и штука. Если я сообщу, что информация получена из ваших экспериментов, многие решат, что все это — чепуха.

— Боюсь, это именно так.

— Но все-таки послушайте. — Рамсей развел руки и стороны. — Аргументы выглядят более убедительными, если показать структуру…

— Нет. — Гордон покачал головой. — Я уверен, что вам поверят на основании результатов ваших экспериментов. Меня не стоит втягивать в это дело.

Рамсей посмотрел на него с сомнением.

— Знаете, это хороший кусок работы.

— Давайте оставим это, — улыбнулся Гордон. — Не будем трепать мое имя, ладно?

. — Ну, раз вы так хотите, конечно, — кивнул Рамсей и ушел.

Если для Гордона разговор с Рамсеем являлся очередным напоминанием о реальном мире, то для Рамсея и Хассингера первая публикация результатов расценивалась как важный шаг. А проведение пресс-конференции налагало на них еще большую ответственность. Однако Рамсей знал, что без Гордона у них ничего не получится, и это его очень беспокоило. Для нормального ведения дел требовалось заручиться согласием Гордона на отдельную публикацию, а в заключение статьи поблагодарить его. Вечером Гордон рассказал Пенни о том, как странно все получается. Главное в науке — результаты, а награды — потом. Люди становятся учеными потому, что им нравится разгадывать загадки, а не потому, что они хотят получать награды. Пенни кивнула и заметила, что теперь она лучше понимает Лакина. Он уже в том возрасте, когда ничего, фундаментального как ученый создать не может. Обычно научные поиски становятся менее успешными, когда человеку переваливает за сорок. Поэтому Лакин теперь больше стремится к наградам, к материальному воплощению научных успехов. Гордон согласился.

— Да, Лакин — бизнесмен без цента за душой. — И он впервые за много дней захохотал.

— Вы еще здесь? — раздался от двери лаборатории голос Купера.

Гордон оторвался от экрана осциллоскопа.

— Пытаюсь получить новые данные.

— Бесполезно, сейчас уже поздно. Я зашел после свидания захватить кое-какие книги и увидел, что у вас горит свет. Вы здесь с тех пор, как я пошел обедать?

— Да, я купил кое-что в автомате.

— Ой, это паршивая жратва.

— Вы правы, — ответил Гордон, снова поворачиваясь осциллоскопу.

Купер, не спеша, подошел ближе и тоже посмотрел н экран, а потом взглянул на графики самописца с резонансными кривыми, разложенные на рабочем столе.

— Очень смахивает на мои результаты.

— Да, похоже.

— Вы работаете на антимониде индия? Знаете, Лаки! спрашивал меня, почему вы так много работаете на это установке. Хочет знать, что вы делаете.

— А почему бы ему самому не прийти и не спроси! меня?

Купер пожал плечами.

— Знаете, мне бы не хотелось попасть…

— Понимаю.

После нескольких ничего не значащих фраз Купер ушел.

Гордон в течение последней недели в рабочее врем выполнял свои обычные обязанности, а по вечерам работал на ЯМР-установке, снимая данные, наблюдая прислушиваясь. Между следами резонансных кривых возникали случайные желтые колебания, но сигналов не было. Все поглощали шумы. Насосы кряхтели, электронные устройства давали время от времени неожиданные всплеск! “Тахионы, — думал он, — частицы, которые движутся быстрее света”. Он обсудил этот вопрос с Вонгом — физиком, занимающимся частицами, и получил стандартный ответ:

— Они нарушают положения теории относительности, да и доказательства их существования нет.

Тахион, который пересекает Вселенную быстрее, чем до глаза Гордона добирается фотон бледного рассеянно! света лабораторных светильников, — этого разум постичь не может. Гордон разработал способ быстрого составления кривых и выделил то, что подлежало расшифровке с помощью азбуки Морзе, почти мгновенно.

УГРОЖАЕТ ОКЕАНУ

Несколькими секундами позже еще один поток прерывающихся сигналов:

КЕМБРИДЖ КАВЕНДИШСКАЯ ЛАБО…

Затем — вспышка неразборчивых шумов. Гордон удовлетворенно кивал. Он чувствовал себя в привычной обстановке, работая в одиночестве, как отшельник. Пенни не нравилось, что он подолгу засиживается в лаборатории, но это не имело значения. Она не понимает, что иногда приходится упорствовать, — мир открывает свои тайны только настойчивым.

Когда экран осциллоскопа очистился, Гордон решил передохнуть. Он прошелся по длинному коридору физического корпуса, чтобы разогнать дремоту. Рядом с лабораторией Грюндкайнда висел большой лист распечатки с текстом, нацарапанным явно расстроенным аспирантом:

"Эксперимент может считаться успешным, если не более 50% полученных измерений необходимо отбросить, чтобы результаты соответствовали теории”.

Гордон улыбнулся. Люди часто думают о науке как о чем-то абсолютном, вроде денег в банке, и даже не представляют себе, что одна маленькая ошибка может привести к чудовищно искаженным результатам. Ниже другой студент приписал:

"Мать-природа — сука.

Вероятность возникновения какого-то события обратно пропорциональна его желательности.

Если вы балуетесь с чем-то достаточно долго, эта вещь в конечном счете сломается.

Одна “состряпанная” кривая стоит тысячи придуманных слов.

Никакой анализ нельзя считать полностью неудавшимся — он всегда может служить плохим примером.

Опыт накапливается пропорционально количеству сломанного оборудования”.

Гордон взял из автомата кусок кекса и вернулся в лабораторию.

— Господи, — сказала утром Пенни, — тебя словно вытряхнули из старого сундука.

— Да, да. У меня через час лекции. Что у нас в кладовке?

— Сало, что же еще может быть, черт возьми, в кладовке для сала — дерьмовое сало.

— Как ты всегда говоришь: “Ладно, давай”.

— В таком случае — овсянка.

— Я голоден.

— Тогда две порции.

— Слушай, мне нужно работать.

— Тебя действительно беспокоит, что тебя не повысили?

— Ерунда, просто ерунда.

— Действительно, ерунда.

— Понимаешь, я должен выяснить, в чем там дело.

— Зиннес — все, что тебе нужно.

— Да, для подтверждения результатов.

Гордон покопался ложкой в каше и выкинул остатки завтрака в мусорный бачок. Там лежала пустая двухлитровая бутылка из-под “бургундского”.

— Ты опять поздно?

— Да.

— Я получила письмо от мамы. Они считают тебя странным.

— — Они правы.

— Хоть бы попытался вести себя иначе.

— Я старался быть спокойным и благопристойным.

— Ты выглядел хладнокровным, словно после наркотиков.

— Я не знал, что это так важно.

— В общем, это не особенно важно. Просто я так думала.

— Слушай, это ведь не последний раз.

— Тебе звонили.

— Я хотел сказать, может быть, мы съездим еще в Дет Благодарения?

— Угу.

— Или в Сан-Франциско. Мы там почти не бывали.

— Звонили из Нью-Йорка. Он прекратил есть:

— Что?

— Я дала ему твой рабочий телефон.

— Я редко бываю в кабинете. Кто звонил?

— Не сказал.

— Ты спросила?

— Нет.

— В следующий раз спроси.

— Слушаюсь, сэр!

— Не валяй дурака.

Своим заголовком на первой полосе газета “Сан-Диего юнион” сообщала: “ВЬЕТНАМСКИЙ РЕЖИМ СВЕРГНУТ”. Гордон посмотрел на фотографии трупов на улицах и подумал о Клиффе. В газете говорилось, что это — результат прямого заговора. Кто-то захватил Нго Динь Дьема и застрелил его. Администрация Кеннеди заявила, что не имеет никакого отношения к инциденту и осуждает подобные действия. Но, с другой стороны, как сообщил представитель администрации, не исключено, что это расчистит путь для дальнейших военных действий. “Может быть”, — рассеянно подумал Гордон и бросил газету в мусорный ящик.

Клаудиа Зиннес подхватила тот же самый фрагмент, но не целиком. Шумы то ослаблялись, то усиливались. Гордон подумал о том, что на передачу влияет не только положение Геркулеса в зоне видимости или наоборот, но и что-то другое. Может быть, луч тахионов попадает неточно. Это тоже могло объяснить, почему сигнал то появляется, то исчезает. Он держал эти идеи в голове вместе с подозрениями и догадками. Наблюдая долгими вечерами за экраном осциллографа, Гордон перебирал их так и эдак как составные части загадочной картинки, пытаясь подогнать одну к другой. Его догадки зиждились на числе, соответствующем солнечному апексу, но это вело к такому выводу о происхождении посланий, в который верилось с трудом. Он старался отбросить подобное заключение. В конечном счете может быть найдено иное объяснение. С другой стороны, Вонг в качестве аргумента против существования тахионов привел фактор причинности, так что здесь, хотя бы в первом приближении, была определенная связь. “Бритва” Оккама, как казалось, тут не находила применения. Все это очень смахивало на историю Алисы в Стране чудес. А значит, напоминал он себе, говорит о том, что надо строго придерживаться фактов, цифр, надежной информации. “Дайте мне серьезный комплект чисел, и я стану править миром”, — подумал он и рассмеялся.

Гордон задремал. Потом встряхнулся, протер глаза и стал всматриваться в кривые самописца.

Опять зазубренные края. Лирически спокойные линии резонанса неожиданно прерывались. Гордон размотал рулон с графиками. Если он пропустил ключевую точку…

Но нет, все было на месте. Он начал расшифровку.

НЕЙРОМ 1 ОЛ АДЖ НАПИШИТЕ (кавычки) ПОСЛАНИЕ ПОЛУЧЕНО В ЛА-ОЙЕ (кавычки) НА БУМАГ1 ПОМЕСТИТЕ АБОНЕНТСКИЙ ЯЩИК В СБЕРЕГАТЕЛЬНОМ БАНКЕ САН-ДИЕГО НА ИМЯ ЯНА ПЕТЕР. СОНА ДОЛЖНА БЫТЬ ГАРАНТИЯ ХРАНЕНИЯ ЯЩИКЛ ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ ЛЕТ ПОСЫЛАЯ ЭТО ВЫ ПОДТВЕРЖДАЕТЕ ПОЛУЧЕНИЕ ТРАНСВРМ (неразборчиво) РЕЗУЛЬТАТЕ ПРОИСХОДЯТ ЖГУТИКОВОДНЫЕ ПЛАНКТОН (далее неразборчиво).

Клерк в банке удивленно уставился на него.

— Да, действительно, у нас есть свободные абонентские ящики. Но чтобы до конца века! — Он поднял брови.) — Вы предлагаете их, не так ли?

— Да, конечно, но…

— В вашей рекламе сказано…

— Совершенно верно, но намерение…

— Там говорится, что я имею право на абонентский) ящик, если мой счет в вашем банке не менее двадцати) пяти долларов, так?

— Действительно. Но я уже сказал, что мы собирались предложить это в качестве льготы для поощрения вкладчиков, которые открывают у нас счета. Фирма не считает.) что клиенты могут держать абонентские ящики бесконечно) долго только потому…

— В вашем объявлении не говорилось ни о чем подобном.

— Я не думаю, что ваше…

— Я прав, и вы это знаете. Хотите, я обращусь к менеджеру? Вы, наверное, здесь недавно. Лицо клерка ничего не выражало.

— Ну.., вы, как мне кажется, и правда, подошли с такой стороны, о которой мы не подумали.

Гордон улыбнулся. Он достал желтый лист бумаги из конверта и положил его на стол.

Глава 29

3 ноября 1963 года

— Алло.

— Гордон? Гордон, это ты?

— А, дядя Герб! — Гордон посмотрел на телефонный аппарат с удивлением, как будто голос дяди Герба здесь, в кабинете, звучал совершенно неуместно.

— Слушай, ты так упорно работаешь, что не приходишь вечером домой?

— Ну, знаешь, тут кое-какие эксперименты…

— Так мне эта девушка и сказала.

Гордон улыбнулся. Дядя не употребил свой обычный термин “леди”. Пенни для него была девушкой. И его мать, конечно, объяснила ему, кто она такая.

— Я звоню из-за твоей матери.

— Что с ней?

— Она больна.

— Я не понимаю, о чем вы.

— Она больна.

— Она выглядела здоровой, когда я приезжал.

— Когда ты приезжал, она тоже болела. Просто старалась не показывать тебе, что с ней не все в порядке.

— Господи Боже мой, а что такое?

— Что-то вроде панкреатита, но они не уверены. Знаешь, эти врачи всегда не уверены.

— Она говорила о плеврите, но это было давно.

— Вот с него и началось.

— Насколько это серьезно?

— Ты же знаешь докторов, они пока ничего не говорят Но, я думаю, тебе следовало бы приехать домой.

— Послушайте, дядя Герб, сейчас я не могу.

— Она спрашивает о тебе.

— Почему она не позвонила сама?

— Ты знаешь, о ваших неприятностях она не распространяется.

— У нас не было особых разногласий.

— Гордон, своего дядьку ты не обманешь.

— Мне не кажется, что мы сильно ссорились.

— Однако она считает именно так. И я так думаю тоже, но знаю, что ты не станешь прислушиваться к совету своего старого глупого дядьки.

— Никто не считает вас глупым.

— Приезжай ее навестить.

— Я ведь работаю, дядя Герб. У меня классы, в которых я преподаю. А теперь еще эти эксперименты. Они очень важны.

— Слушай, твоя мать не станет звонить напрасно, но…

— Я бы приехал, если б смог. Я приеду, как только…

— Это очень важно для нее. Гордон.

— Где она сейчас?

— В больнице, где же еще.

— Почему?

— Какие-то анализы.

— Ну хорошо. Я действительно не могу приехать не медленно. Но я буду скоро. Да, я приеду очень скоро.

— Гордон, я полагаю, тебе надо приехать сейчас.

— Послушайте, дядя Герб. Я понимаю, что вы сейчас чувствуете. И я приеду, скоро приеду.

— Скоро, это когда?

— Я позвоню. Я сразу же дам вам знать, как только смогу — Ну хорошо. Она давно не слышала твоего голоса.

— Хорошо. Я знаю. Скоро.

Он позвонил матери, чтобы объяснить, из-за чего он задерживается.

Она отвечала слабым и неровным голосом, который расстояние делало еще слабее. Казалось, что она в хорошем настроении. Доктора очень милые и заботливые. Нет, у нее нет проблем с оплатой счетов, ему не нужно об этом беспокоиться. Она не разрешает ему приезжать. Он профессор, у него студенты, да и денег потребуется много, а приехать он сможет всего на несколько дней. Приезжай в День Благодарения. Это не поздно. Все будет в порядке. Дядя Герб слишком беспокоится, и в этом все дело.

Гордон вдруг сказал:

— Передай ему, что я не пижон. Работа находится в критической стадии.

Возникла пауза. С точки зрения его матери, слово “пижон” было не очень вежливым, но она решила не поправлять его.

— Это он поймет. Я тоже. До свидания, Гордон. Зажимайся своей работой.

Университет организовал пресс-конференцию для Рамсея и Хассингера. На конференцию явилась группа из трех человек от Си-би-эс, редактор колонки “Университет на пути к величию”, люди из “Сан-Диего юнион” и “Лос-Анджелес тайме”. Гордон расположился в последних рядах. Демонстрировались слайды с записью результатов, фотографии Хассингера рядом с испытательными резерву-1рами, а также графики разрыва в океанских экосистемах. Да аудиторию доклад произвел впечатление. Рамсей ус-1ешно отвечал на вопросы, Хассингер — полнеющий человек с большими залысинами и быстрым взглядом темных глаз — выступил с зажигательной речью. Один репортер задал Рамсею вопрос о том, как столь ужасные последствия могут возникнуть по довольно неясной причине. Рамсей попытался обойти этот вопрос, посмотрел на Гордона, а потом сказал что-то довольно туманное о предчувствиях. Люди, с которыми вы работаете, занимаются своим делом, а вы складываете это вместе, даже не зная, с чего все началось. Тогда репортер спросил, а нет ли в Ла-Ойе Других специалистов, которые работают над подобными вещами? Рамсею стало не по себе, он пробормотал нечто вроде: “Не знаю, что и сказать”.

Гордон потихоньку ушел, не дожидаясь перерыва. У него кружилась голова, он тяжело дышал. Ему казалось, что воздух в холле пропитан табачным дымом. Столбы солнечного света, падавшие из окон, теряли свою четкость и все время смещались.

Геркулес ушел за горизонт примерно в 9 часов вечера. Гордон мог отключить установку относительно рано. Оставалось только выполнить работу по расшифровке, если, конечно, в записях самописца появились прерывания в графиках ядерно-магнитного резонанса. Всю предыдущую неделю он приходил домой рано. А потом уровень шумов снова стал возрастать. Шли спорадические сигналы. Геркулес находился в небе примерно с середины утренних часов и до вечера. В течение целого дня он принимал данные на установке, затем, после девяти вечера, готовился к лекциям и проверял работы студентов. Гордон задерживался в университете все дольше и дольше. Однажды даже заночевал в своем кабинете.

Когда он вошел в дом, Пенни удивленно посмотрела на него.

— Что случилось? Отключили электричество?

— Нет, просто закончил сегодня пораньше.

— Господи, ты ужасно выглядишь.

— Немного устал.

— Выпьешь? — — Только не “Бруксайд”, если Ты его пьешь.

— Нет, у меня “Круг”.

— А что ты делала с “Бруксайдом”?

— Купила для готовки.

— Понятно.

Он выпил вина, пожевал кукурузных чипсов и уселся за кухонный стол. Пенни ставила оценки за эссе. Радио надрывалось: “Я почти не знаю историю”. Гордон нахмурился. “Я мало что знаю по биологии”.

— Господи, да выключи ты эту дрянь.

"Я не знаю, для чего нужна логарифмическая линейка”.

Пенни повернула голову, прислушиваясь.

— Это одна из моих любимых песен. “Но я знаю, что я тебя люблю”. Гордон неожиданно вскочил и резким движением выключил радиоприемник.

— Потоки невежественной ерунды.

— Это очень милая песенка. Гордон как-то зло рассмеялся.

— Господи, что с тобой?

— Просто мне не нравится, когда паршивая музыка звучит слишком громко.

— Я чувствую, ты считаешь, что Рамсей и Хассингер тебя надули.

— Не в этом дело.

— А почему? Ты позволил им присвоить все.

— Они это заслужили.

— Но идея-то чужая.

— Пусть они возьмут ее себе. Идея, над которой я работаю, значительно больше того, о чем они говорили.

— Если она сработает.

— Наоборот. Сигнал стал проходить лучше.

— Что там передается?

— Информация по биологии. Более подробно о тахионах.

— Это хорошо? Я хотела спросить, тебе-то какая от этого польза?

— Я думаю все сопоставить, когда получу достаточно информации. Мне нужно получить одно ясное заявление, чтобы подтвердить мои догадки. И тогда все станет на свои места.

— О чем ты догадываешься? Гордон молча покачал головой.

— Ну давай. Мне-то ты можешь сказать?

— Нет, не могу. Я никому ничего не скажу, пока не перестану сомневаться. Все это очень большое дело должно быть моим. Я не хочу, чтобы хоть слово стало известно, прежде чем я смогу все точно узнать.

— Господи, Гордон! Это ведь я, Пенни! Ты меня помнишь?

— Слушай, я все равно ничего не скажу.

— Черт подери, ты совсем помешался?

— Если тебе не нравится, можешь оставить меня в покое.

— Да, возможно, я так и сделаю.

Лакин старался не говорить с Гордоном ни о чем, кроме лабораторных занятий. Купер тоже отсиживался в своем крохотном студенческом закутке и редко обращался к Гордону даже в тех случаях, когда на чем-нибудь застревал. Гордон сам старался как можно реже ходить в деканат физического факультета на третьем этаже. Секретариату приходилось искать его в лаборатории. Он приносил с собой завтрак и съедал его, одновременно следя за аппаратурой ЯМР-установки и борясь с постоянно возникавшей проблемой соотношения уровней сигнала шумов, а также наблюдая за изгибающимися линиями резонансных кривых.

— Доктор Бернстайн?

— А? — Гордон задремал перед экраном осциллографа. Он быстро бросил взгляд на резонансные линии, но их ничто не искажало. Хорошо, значит, ничего не упущено. Только после этого он взглянул на стоявшего перед ним худощавого человека.

— Я из Ассошиэйтед Пресс. Готовлю большую статью по результатам, полученным Рамсеем и Хассингером. Знаете, их доклад вызвал серьезную озабоченность общественности. Я подумал, что вы могли бы посмотреть на тот вклад, который внесли сотрудники другого факультета, и…

— Почему вы обратились ко мне?

— Я не мог не заметить, что во время доклада и ответов на вопросы профессор Рамсей все время поглядывал на вас. Вот я и подумал, не могли ли вы оказаться “другим источником”, о котором говорил Рамсей?

— Когда он это сказал?

— Вчера, когда я брал у него интервью.

— Ерунда.

— В чем дело, профессор? Мне кажется, вы чем-то озабочены.

— Нет, ничего. Мне нечего вам сказать.

— Вы в этом уверены, профессор?

— Я уже сказал, что мне не о чем с вами говорить. Пожалуйста, уходите.

Корреспондент открыл было рот, но Гордон показал большим пальцем на дверь:

— Уходите, я сказал, уходите!

Гордон работал каждый день, постепенно собирая предложения из обрывков. Сигналы приходили без всякой последовательности. Техническая информация повторялась многократно, возможно, для того чтобы ее обязательно правильно поняли, несмотря на ошибки передачи и приема. “Но почему? — думал он. — Эта информация подтверждает мои предположения. Но ведь должно быть разъяснение к этому тексту”. Должно быть какое-то рациональное объяснение всему этому. Однажды вечером ему приснилось, что дядя Герб наблюдает за тем, как он, Гордон, играет в шахматы на Вашингтон-сквер. Он смотрел, как Гордон передвигал по клеткам фигуры, хмурился и повторял с упреком:

— Избави Боже от рационального объяснения.

В понедельник, 5 ноября. Гордон приехал на работу поздно, задержавшись из-за бессмысленного спора с Пенни по поводу каких-то незначительных домашних дел. По дороге он включил радио. Среди главных новостей сообщалось, что Мария Гепперт-Майер из Университета Ла-Ойи получила Нобелевскую премию по физике. Гордона так ошарашила эта новость, что он только-только успел прийти в себя, чтобы повернуть на аллею, ведущую к университету. Сзади раздался громкий гудок “линкольна”, а его водитель — тот самый человек в шляпе, который ездил днем с включенными фарами, — наградил его сердитым взглядом. Майер получила премию за создание модели оболочки ядра. Вместе с ней разделили награду Юджин Вигнер из Принстона, а также Йоханнес Йенсен из Германии, который параллельно разработал эту модель.

В этот день после обеда в университете состоялась пресс-конференция. Мария Майер вела себя очень скромно и застенчиво отвечала на обрушившийся на нее град вопросов. Гордон тоже пришел на пресс-конференцию. Вопросы в основном задавали глупые, но этого следовало ожидать. Добрая женщина, которая остановила его однажды, чтобы поинтересоваться результатами работы, в то время как факультет его игнорировал, теперь стала обладательницей Нобелевской премии. У Гордона это никак не укладывалось в голове. Неожиданно у него возникло ощущение, что все начинает сходиться в этом месте и в это время. Исследование, выполненное здесь, имеет важное значение. Еще Кэрроуэн с их загадкой квазаров; порядок расположения частиц Гелл-Манна; видение Дайсона, Маркузе и Мария Майер; а также новость о том, что сюда направляется Джонас Салк, чтобы построить новый институт. Ла-Ойя стала связующим узлом.

И очень хорошо, что он оказался здесь.

Глава 30

6 ноября 1963 года

Сила сигнала вдруг резко возросла. В послании содержались целые параграфы по теории Вилера-Фейнмана. Гордон позвонил Клаудии Зиннес, чтобы узнать, получила ли группа в Колумбийском университете те же самые результаты.

— Нет, по крайней мере в течение последних пяти дней, — сообщила она. — Во-первых, сломалось оборудование, во-вторых, заболел гриппом тот аспирант, который этим занимался. Я думаю, он переутомился.

— Вы хотите сказать, что ничего не получили?

— В эти дни — ничего.

— А вы сами не могли бы этим заняться?

— Я займусь завтра. У меня очень много других дел.

— Да, конечно. Я бы хотел только получить подтверждение, и все.

— Но у вас уже сейчас есть такое подтверждение, Гордон. Я имею в виду сам эффект.

— Важен не только сам эффект. Клаудиа, еще раз просмотрите полученные ранее сигналы. Подумайте о том, что они могут означать.

— Гордон, я не уверена, что мы знаем достаточно, чтобы…

— Хорошо, я согласен. Большинство полученных мною данных — фрагменты, обрывки предложений. Но в них чувствуется какая-то логика.

— Сначала данные, Гордон. Потом мы, может быть, создадим какую-то теорию, — сказала она безапелляционным тоном преподавателя, который он помнил еще со времен аспирантуры.

— Правильно. — Он по собственному опыту знал, что там, где дело касалось экспериментальной физики, с ней лучше не спорить. Она имела достаточно жесткие взгляды в науке.

— Я обещаю начать завтра.

— Хорошо, но сигнал к утру может исчезнуть.

— Не будьте настырным, Гордон. Завтра мы снова приступим.

Оно пришло три часа спустя, после полудня, шестого ноября: имена, даты, распространение цветения. В обрывистых фразах чувствовалось напряжение. Какие-то предложения оказались неразборчивыми, буквы кое-где пропущены. Однако один большой абзац рассказывал о том, как эксперимент начался и кто им занимался. Эти предложения были длиннее, стиль имели почти повествовательный, как будто кто-то сообщал все, что пришло ему в голову.

ТАК КАК МАРКХЕМ УМЕР А ЧЕРТОВ ТУПИЦА РЕНФРЮ ПРОДОЛЖАЕТ СВОЮ ТЯГОМОТИНУ У НАШЕГО МАЛЕНЬКОГО ПЛАНА НЕТ БУДУЩЕГО И ПРОШЛОГО Я ПОЛАГАЮ СЛОВА НЕ ПОМОГУТ НО ВЕЩЕСТВЕННЫЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА МОГЛИ БЫ СРАБОТАТЬ ЕСЛИ…

Далее последовали неразборчивые шумы. Длинный абзац исчез и больше не возвращался. Затем снова возникла жесткая биологическая информация. В ней пропадали слова. Шумы поднимались, как разбушевавшиеся морские волны. В стаккато последних предложении прослеживалось отчаяние.

Когда Гордон вошел в кухню, Пенни увидела, что выражение его лица изменилось. Она вопросительно подняла брови.

— Сегодня я получил. — Он и сам поразился той легкости и простоте, с какими произнес эти слова.

— Получил что?

— Ответ, Господи!

— Ой ой!

Гордон протянул ей ксерокопию лабораторной тетради.

— Значит, действительно все оказалось так, как ты думал?

— Очевидно. — В его голосе звучала спокойная уверенность. Он не чувствовал острой необходимости рассказывать что-либо о результатах. В душе не возникало никакого волнения, которое, как он предполагал, обязательно в таких случаях. Он получил факты, и они говорили сами за себя.

— Мой Бог, Гордон!

— Да, тут уж действительно помянешь Господа. В комнате воцарилось молчание. Она отложила листок в сторону и принялась потрошить цыпленка.

— Теперь им придется повысить тебя в должности.

— Я уверен, что так и будет. — В его голосе прозвучало удовлетворение.

— И может быть, — она бросила на него взгляд исподлобья, — ты снова станешь таким, что с тобой можно будет жить.

Фраза началась за здравие, а вот закончилась… Гордона передернуло.

— Ты, конечно, не могла сказать как-нибудь по-другому.

— Всему есть предел. Гордон.

— Угу.

— Я еще пока не являюсь твоей маленькой законной женушкой.

— Да, ты мне это очень ясно показала недавно.

Она фыркнула и так сжала губы, что они побледнели. Потом вытерла руки бумажным полотенцем и включила радио. Передавали музыку Чубби Чеккера. Гордон подошел и выключил приемник. Пенни посмотрела на него, но ничего не сказала. Гордон аккуратно сложил ксерокопию и положил в карман.

— Я, пожалуй, пойду почитаю, — сказал он.

— Сделай одолжение, — вымолвила Пенни.

Седьмого ноября после полудня шумы начали возрастать. Большую часть времени они забивали сигнал. Гордон уловил несколько разрозненных слов. Четко прошли только астрономические координаты. Теперь их можно было понять. Где-то там, в будущем, координаты указывают на то место, где они должны быть в пространстве. Солнечный апекс представляет собой усреднение от движения Солнца. Через тридцать пять лет Земля будет находиться в зоне этого усредненного перемещения. Гордон даже почувствовал некоторое облегчение, наблюдая за прыгающими кривыми шумов. Теперь все кусочки собрались вместе. Зиннес сможет подтвердить хотя бы часть из них. Вопрос состоял в том, как подать эту информацию, как составить доклад с такой степенью научной достоверности, чтобы его не смогли с ходу отмести. Взять да и без всяких околичностей изложить все в “Физикал ревью”? Стандартный подход. Статью в этом журнале опубликуют не раньше, чем через девять месяцев. Можно, конечно, поместить сообщение в “Физикал ревью леттерс”, но информацию придется изложить коротко. Как уложить в нее все детали эксперимента да еще послания? Гордон грустно улыбнулся. Вот вам, пожалуйста. Он получил грандиозные результаты, а теперь мучается, как их преподнести. Да, как преподнести это открытие?

Пенни положила на стол вилки и ножи. Гордон принес тарелки. Сквозь полосатые шторы пробивался мягкий свет, подчеркивая грациозную, походку Пенни. На лице у нее застыла обида.

Какое-то время они ели молча, потом Пенни неуверенно начала:

— Я сегодня думала о твоем эксперименте.

— Да?

— Я ничего в этом не понимаю. Представлять себе время таким образом…

— Я тоже не нахожу в этом смысла, однако это факт.

— А факты командуют парадом.

— Конечно. Но у меня такое ощущение, что мы смотрим на это неправильно. Время-пространство не должно проявлять себя так, как думают наши физики.

Она кивнула, на ее лице еще сохранялось недовольное выражение.

— Томас Вулф. “Время, темное время, тайное время, вечно текущее, как река”. Я помню этот отрывок из “Паутины и скалы”.

— Никогда не читал.

— Я думала сегодня о тебе и искала поэму Добсона. — Пенни покопалась в своих книгах, вытащила листок и протянула его Гордону.

Вы сказали, что время проходит? О нет! Мы проходим, увы. А оно остается.

Гордон рассмеялся:

— Да, что-то такое в этом роде, — и с энтузиазмом набросился на пирог.

— Ты полагаешь, что Лакин и ему подобные усомнятся в твоих результатах?

Какое-то время Гордон молча жевал, а потом сказал:

— Если хорошенько подумать, они именно так и поступят. Во всяком случае, я на это надеюсь. Каждый научный результат должен подвергаться критическим замечаниям. Все они без исключения подлежат проверке и переосмыслению.

— Нет, я имела в виду…

— Ты хотела спросить, не попытаются ли вообще зарубить мою работу? Я надеюсь, что попытаются, — улыбнулся Гордон. — Если они полезут дальше, чем позволяет принятая научная этика, это будет означать, что они покатятся и дальше.

— Я надеюсь, что до этого дело не дойдет.

— Почему?

— Потому… — ее голос прервался, — потому что это сильно скажется на тебе, а я не могу больше видеть тебя таким.

— Ну, милая…

— Я не могу. Целое лето ты натянут как струна. И когда я пытаюсь что-то сделать, то не могу до тебя достучаться. Я стала огрызаться на тебя и…

— Милая…

— Мне очень тяжело.

— Господи, я понимаю. Меня просто захватило все это и понесло.

— И меня тоже, — выговорила Пенни тихо.

— Знаешь, когда я начинаю обдумывать какую-то проблему, то вещи и люди будто путаются под ногами.

— В этом есть и моя вина. Я требовала от наших отношений слишком многого и не получила того, что хотелось.

— Мы начали цепляться друг к другу.

— Да, — вздохнула Пенни.

— Я.., я думаю, что теперь проблемы физики для меня не будут выглядеть столь мрачно.

— Вот.., на это я только и надеюсь. Я хотела сказать, что в последние несколько дней все шло иначе. Лучше, Мне кажется, как и год назад, серьезно. Ты не так напряжен. Я перестала тебя пилить. У нас, по-моему, наладились отношения — в первый раз за столько времени.

— Я тоже так думаю, — сказал он робко. Они ели молча. Но тишина больше не давила. Освещенная последними лучами заходящего солнца. Пенни взболтнула белое вино в бокале и посмотрела в потолок, думая о чем-то сугубо личном. Гордон чувствовал, что в этот момент оба они молят судьбу.

Пенни снова улыбнулась, ее глаза затуманились. Она выпила еще немного вина и воткнула вилку в гамбургер.

Держа его на весу, она с улыбкой рассматривала котлету, поворачивая так и эдак, а потом произнесла:

— А твой больше, чем этот. Гордон с серьезным видом кивнул.

— Может быть. У этого какая длина? Порядка тридцати сантиметров? Я его переплюну.

— В делах такого рода предпочтительней система измерений в дюймах. Это более традиционно.

— Так оно и есть.

— Вовсе не потому, что я пуристка, понимаешь ли.

— Я так не думаю.

Он проснулся оттого, что рука затекла от неловкой позы. Гордон осторожно сдвинул голову Пенни со своего плеча и продолжал лежать неподвижно, чувствуя легкое покалывание в руке. За окном царила наполненная осенними ароматами ночь. Он медленно приподнялся, и Пенни, не просыпаясь, что-то бормоча, прильнула к нему. В полумраке спальни он внимательно разглядывал округлые позвонки ее изогнувшейся спины — маленькие холмики под загорелой кожей. Гордон думал о времени, которое течет и замыкается на себя в отличие от реки. Потом его глаза остановились на ослепительном изгибе бедер, гладкая поверхность которых переходила в зрелую полноту ляжек, а загар сменялся снежной белизной. Продолжая дремать, Пенни сообщила, что Лоуренс называл свой пенис колонной из крови, и эта фраза казалась ей гротескной. Но, с другой стороны, в этом что-то, по ее мнению, было. “Все охотятся за маленьким мучеником”, — сказала она и заснула. Гордон разделял ее тревогу по поводу возникшей в их отношениях напряженности. Теперь она понемногу рассасывалась. Он чувствовал, что всегда ее любил, но между ними было столько всего…

Вдалеке послышался вой сирены. Что-то заставило его осторожно высвободиться из объятий Пенни и по холодному полу подойти к окну. Он увидел людей, которые шли по бульвару Ла-Ойя, освещенные неоновым светом реклам. Мимо промчался на мотоцикле полисмен. Муниципальная полиция носила сапоги и военную форму, яйцеобразные шлемы и защитные очки; их лица не выражали ничего, кроме белого и черного, прямо как в футуристических пьесах. В Нью-Йорке поношенная униформа мирного голубого цвета выглядела куда человечнее.

Сирена звучала совсем близко. Полицейская машина, сверкая фарами, промчалась мимо. Красные отблески мигалки отражались в окнах соседних домов и в витринах магазинов. Машина, словно сгусток энергии, завывая и оповещая округу о смутах и беспорядках, умчалась дальше. Доплеровский эффект звука сирены подстегнул прохожих, заставляя их двигаться энергичнее. Головы поворачивались в поисках преступников или пожаров, которые ассоциировались с этой пулеобразной машиной. Гордон думал о посланиях и том почти незамаскированном отчаянии, которое сквозило в них. Сирена… Сигнал тревоги пришел в отрывках, импульсах, светом, отраженным от случайных волн, видениями издалека. На него следовало отвечать. Это требовалось для науки, но не только для нее.

— Вы заняты? — спросил Купер.

— Нет, заходите. — Гордон отодвинул в сторону кучу контрольных работ, которые до этого проверял. Затем откинулся на спинку кресла, положил ноги на пачку бумаг и, закинув руки за голову, с улыбкой повернулся к Куперу:

— Чем могу служить?

— Видите ли, у меня через три недели повторный экзамен. Что я должен сказать о прерываниях? Я имею в виду, что в прошлый раз Лакин и остальные обрушились на меня как куча дерьма.

— Правильно. На вашем месте я бы вообще постарался обойти этот вопрос.

— Но я не могу! Они ж меня просто в порошок сотрут.

— О них я сам позабочусь.

— Да? А как именно?

— К этому времени я представлю свою небольшую работу.

— Ну, я не знаю… Скинуть Лакина с моего загривка — задача нетривиальная. Вы же видели, как он…

— А почему вы сказали “нетривиальная”? Почему не “тяжелая” или “трудная”?

— Ну, вы знаете стиль разговора у физиков…

— Ага, “физический разговор”. У нас много жаргонных словечек вроде этого. Я вот думаю, а не используются ли они иногда для запутывания смысла вместо его прояснения?

— Пожалуй. — Купер бросил на Гордона странный взгляд.

— Не нужно так тревожиться, — шутливо сказал Гордон. — Спи спокойно, дорогой друг. Я спасу твой зад.

— Ну, хорошо, — неуверенно проговорил Купер. — Если вы так считаете… — и он медленно направился к двери.

— Увидимся на ристалище, — сказал вслед Гордон.

Он составил почти четверть чернового варианта своей статьи для журнала “Сайенс”, когда кто-то постучал в дверь. Гордон решил послать статью в “Сайенс” потому, что это большой и престижный журнал, а кроме того, материал там довольно быстро попадал в печать. Они публиковали большие статьи, и он рассчитывал, что его сообщение поместят целиком, не разбивая на отдельные выпуски. Он приведет в этой статье все свидетельства и в таком количестве, что с ними нельзя будет не считаться. Гордон уже переговорил с Клаудией Зиннес. Она опубликует свое письмо в том же номере, подтверждая таким образом часть его наблюдений.

— Привет. Можно войти? — Это были близнецы, аспиранты-первокурсники.

— Послушайте, я сейчас очень занят…

— А это ваше рабочее время.

— Да? Ну ладно. Что там у вас?

— Вы неправильно оценили некоторые из решенных нами задач, — объявил один из них.

Такое заявление без обиняков несколько обескуражило Гордона. Он привык к большей кротости студентов.

— Неужели? — иронично отозвался он.

— Да. Вот посмотрите. — Один из них начал быстро писать на классной доске, висевшей в кабинете, частично покрывая записи Гордона, подготовленные для статьи. Он пытался следить за аргументами близнецов.

— Эй, поосторожнее с моими записями. Аспирант хмуро взглянул на Гордона, потом демократично согласился и стал писать вокруг. Гордон сфокусировал свое внимание на Бесселевых функциях и граничных условиях на электрическом поле. Ему потребовалось пять минут, чтобы показать студентам, в чем состояла их ошибка, причем он так и не понял, с кем из близнецов разговаривает. Они походили друг на друга как две капли воды. Едва один из них заканчивал, в атаку шел второй, возражая. Гордон устал от них. Через десять минут, когда они начали допрашивать его об исследованиях и о том, сколько получает ассистент, ему удалось их выпроводить, сославшись на головную боль.

Едва за ними закрылась дверь, как раздался новый голос:

— Подождите секунду! Доктор Бернстайн! Гордон неохотно снова открыл дверь. Репортер из ЮПИ переступил порог комнаты.

— Я знаю, вы не хотите, чтобы вас беспокоили, профессор…

— Совершенно верно. Тогда почему же вы меня беспокоите?

— Потому что профессор Рамсей только что мне все рассказал. Вот почему.

— Что он вам рассказал?

— О вас, о цепочечных молекулах и о том, откуда вы все это получили. А также что вы хотите держать это в секрете. Я все узнал. — Он широко улыбнулся.

— Почему Рамсей вам это рассказал?

— Кое о чем я сам догадался. В его статье не все выглядело гладко. Он, знаете ли, не умеет врать, ваш Рамсей.

— Я тоже так думаю.

— Он вообще не хотел ничего мне говорить. Но я припомнил одну вещь, к которой вы когда-то имели отношение.

— Сол Шриффер, — сказал Гордон и почувствовал, как на него неожиданно навалилась усталость.

— Да, это связано именно с ним. Я просто сложил два плюс два. Потом отправился к Рамсею за подробностями по его статье и в середине разговора вытащил это дело.

— И он все выболтал.

— Ну, теперь вы все знаете.

Гордон устало плюхнулся в кресло. Он сидел, сгорбившись, и смотрел на человека из Юнайтед Пресс Интернэшнл.

— Ну? — спросил корреспондент. — Вы собираетесь мне что-нибудь рассказать? — Он достал блокнот.

— Я не люблю, когда меня пытают.

— Извините, если я вас обидел, профессор. Я вас не пытаю. Просто я разнюхал немного и…

— Ладно, ладно. Я только стараюсь соблюдать осторожность в данном вопросе.

— Ну, это все равно когда-нибудь вышло бы наружу, знаете ли. Материал Рамсея — Хассингера пока еще не привлек к себе значительного внимания, насколько мне известно. Однако то, о чем они пишут, весьма важно. Люди должны об этом знать. Ваш вклад будет очень ценным.

Гордон невесело рассмеялся:

— Будет ценным… — сказал он и рассмеялся опять. Корреспондент нахмурился:

— Так вы мне расскажете или нет?

Гордон почувствовал, как все тело наливается усталостью.

— Пожалуй, расскажу, — вздохнул он.

Глава 31

Гордон даже не предполагал, что свет может быть таким ярким. С обеих сторон маленькой платформы, на которой он стоял, установили по батарее мощных светильников, чтобы исключить тени на лице выступающего. Рыло телевизионной камеры, как одноглазый циклоп, уставилось на него. В аудитории находились несколько химиков и почти весь физический факультет. Оформитель работал до полуночи, подготавливая схемы. Гордон обнаружил, что персонал факультета в таких случаях — большая поддержка. Он понял, что их враждебность — плод его воображения. Коллеги приветствовали его в холле, внимательно прислушивались к рассказу о полученных данных, заходили в лабораторию.

Он поискал глазами Пенни. Ага, вон она, в последнем ряду, в розовом платье. Она слабо улыбнулась, когда он помахал ей рукой. Представители прессы, рассаживаясь, тихонько переговаривались. Все телевизионщики были на местах, а женщина с микрофоном давала последние указания. Гордон окинул взглядом аудиторию. Невероятно, но сейчас людей гораздо больше, чем на конференции по случаю вручения Нобелевской премии Марии Майер, хотя в данном случае всех оповестили за день или два. Корреспондент из ЮПИ получил эксклюзивное интервью, его подхватили другие агентства, после чего университет и организовал это шоу.

Гордон влажными пальцами перебирал свои записи. ; Вообще-то все это ни к чему. “Господи, наука на подмостках, наука, пробивающая свою часть в вечерних новостях, наука как предмет ширпотреба”. Однако ажиотаж большой. В конечном счете должна остаться только статья в “Сайенс”, где его результаты должны сойтись с их испытаниями, где не должно быть никакого смещения на весах истины за или против него.

— Доктор Бернстайн, мы готовы. Он в последний раз вытер лоб.

— Хорошо, можете начинать.

Загорелся зеленый огонек. Гордон посмотрел в камеру и постарался улыбнуться.

Глава 32

1998 год

Петерсон завел машину в кирпичный гараж и вытащил чемоданы. Отдуваясь, он поставил их у дорожки, ведущей к фермерскому домику. Двери гаража со щелчком закрылись.

Со стороны Северного моря дул пронизывающий ветер, беспрепятственно проносясь над плоской равниной Восточной Англии. Петерсон поднял воротник меховой куртки.

В доме никаких признаков жизни. Возможно, никто не услышал мягкого урчания подъехавшей машины. Он решил обойти домик вокруг, посмотреть что к чему, а заодно размять ноги. В голове гудело. Нужно подышать свежим воздухом. Он переночевал в отеле в Кембридже, а утром его снова охватило это щемящее чувство. Он проспал почти до обеда, потом спустился в ресторан, чтобы поесть. В отеле никого не было. То же самое и на улицах. В домах поблизости не дымили трубы, не горел свет. Петерсон не стал выяснять, в чем тут дело. Он проехал по пустынным улицам и оказался на дороге, пересекавшей болотистый ландшафт Кембриджшира.

Петерсон потер руки — не столько для того, чтобы согреться, а в знак удовлетворения. Когда приступ болезни первый раз настиг его вне Лондона, он не думал, что сможет уехать так далеко. Дороги между Лондоном и Кембриджем оказались просто забиты машинами, а севернее Кембриджа были почему-то пусты.. Он видел перевернутые грузовики и горящие амбары к северу от могилы святого Эдмунда. Около Стоунмаркета какая-то банда, вооруженная топорами и мотыгами, пыталась напасть на него. Он протаранил толпу. Мощная машина разбрасывала тела, как щепки.

Эта ферма лежала как островок безмятежного спокойствия под серыми клубящимися облаками Восточной Англии. Ряды деревьев, с которых уже облетела листва, очерчивали границы полей. Среди голых ветвей хорошо просматривались гнезда птиц, особенно грачей. Он побрел через западное поле. Ноги подгибались от слабости, черная грязь липла к ботинкам. Справа от него на поле стояли и спокойно что-то жевали коровы, ожидая, когда кто-нибудь загонит их в сарай. Пар от их дыхания вился и воздухе. Урожай убрали две недели назад — по его приказу. Поля стояли пустые и потому казались очень широкими. Ладно, пусть все будет так, еще есть время. Он обошел посадки сахарной свеклы и направился к старому каменному зданию. Дом, на первый взгляд, казался не только покинутым, но постепенно приходящим в упадок. Единственным новым сооружением была теплица. Стеклянные панели, армированные стальной проволокой, не боялись разрушения. Много лет назад он решил создать полностью погруженную в землю и изолированную систему. В теплицы поступали очищенная вода и удобрения, в резервуарах под северным полем хранился годовой запас воды. Теплица могла снабжать продуктами в достаточном количестве в течение длительного времени. Вода, теплица и запасы продовольствия, складированные под домом, обеспечивали полное жизнеобеспечение.

Рабочих он нанимал из дальних городов. Угольный бункер был заполнен углем, приобретенным в Кембридже, а не в соседнем Диренхэме. Петерсон нашел специалиста, который установил в полях и вдоль одной из дорог взрывающиеся по команде или от датчика мины. Потом он устроил так, что этого человека привлекли для операций в Тихом океане и оттуда он не вернулся. Электронные системы сигнализации он приобрел в Калифорнии и нанял техника из Лондона для установки их по периметру фермы. Таким образом, никто не знал масштабов всей операции.

Только его дядя — мрачный, молчаливый человек, знал все. Вообще-то ужасно скучная компания. В какое-то мгновение он пожалел, что не взял сюда Сару. Но у нее такие натянутые нервы, что вряд ли она выдержала бы долго в подобной среде. Из всех женщин, которых он знал до сих пор, наиболее подходящей, пожалуй, была бы Марджори Ренфрю. Она понимала кое-что в сельском хозяйстве и оказалась невероятно страстной. Она почувствовала его желание в тот вечер, когда он закатился к ним, и инстинктивно ответила ему настоящей страстью. Но, помимо этого, он не видел причин, по которым смог бы (вытерпеть ее больше одной недели. Она бы все время болтала, крутилась под ногами, попеременно то критикуя, то утешая его.

Нет, единственными подходящими компаньонами для того, что их ожидало в будущем, оставались мужчины. Петерсон подумал о Грэге Маркхеме. Он, пожалуй, был из тех, кто не подведет и не выстрелит в спину, охотясь на оленей, и не убежит от гадюки. Интеллигентный собеседник, умевший также и промолчать вовремя. На его мнение можно было положиться.

И все-таки без женщины будет трудно. Ему, пожалуй, следовало бы серьезней подумать об этом, а не вертеться в компании бабочек-однодневок, подружек Сары. Независимо от того, как мир сможет выбраться из дерьма, в которое сейчас вляпался, в трудные времена всегда меняются отношения. Не будет больше понятия, называемого социологами “свободной сексуальностью”, то есть того, что, по мнению Петерсона, общество должно предоставлять каждому человеку. Женщины, женщины всех типов, форм, цветов, вкуса и запаха. Конечно, они отличаются разнообразием, но, помимо хрупкого интеллекта, все же удивительно похожи друг на друга, обладая одним и тем же волшебством. Он пытался понять собственное отношение к ним с точки зрения психологии, но пришел к непреложному факту, что жизнь выше всяких категорий. Здесь не срабатывала ни одна из обычных теорий. Это вряд ли связано с самоутверждением или же со скрытой агрессией. Это не было и хитрым прикрытием для воображаемого гомосексуализма — он попробовал в юности, но ему совсем не понравилось. Так что лучше не надо. Спасибо. Секс оставался выше аналитических разговоров на эту тему. Женщины — часть всеобъемлющего мира, который он искал, средство поддержания своей сексуальности без впадения в грех перенасыщения.

Поэтому в последний год он пробовал их всех подряд, использовал любую подвернувшуюся возможность. Уже на протяжении длительного времени он чувствовал, что что-то должно случиться. Хрупкая пирамида, у вершины которой он находился, просто не могла не рухнуть. Он наслаждался всем, чему суждено уйти, — женщинами и остальным. Если ты находишься на “Титанике”, бессмысленно стоять у руля.

Петерсон праздно размышлял над тем, сколько футурологов выжило. Наверное, немного. Они строили воздушные замки, где не нашлось места индивидуальностям. Путешествуя по полям Северной Африки, они чувствовали себя не в своей тарелке, стыдливо отворачиваясь от того, что представало их взору. Отдельные личности казались просто скучными мелочами по сравнению с прогрессом великих наций.

Петерсон подходил к дому, с удовлетворением отмечая, как ординарно и даже неприглядно он выглядит снаружи.

— Вы вернулись, милорд?

Петерсон резко повернулся. К нему приближался мужчина, толкавший велосипед. “Человек из ближайшей деревни”, — сообразил он быстро. Рабочие брюки, потертая куртка, сапоги.

— Да, я вернулся домой насовсем.

— Это здорово. Надежная гавань в такое время, а? Я привез вам бекон и сушеное мясо.

— О, очень хорошо. — Петерсон принял от него коробки. — Запишите это на мой счет. — Он старался придать голосу будничные интонации.

— Но я хотел бы поговорить с теми, кто живет в доме. — Мужчина кивнул на здание.

— Вы можете иметь дело со мной.

— Хорошо. Но, видите ли, сейчас такое время, что я предпочел бы получить сразу.

— Не вижу причин, чтобы этого не делать. Мы…

— И, если не возражаете, лучше вещами или чем-то другим.

— Бартер, что ли?

— Деньги сейчас ничего не стоят, не правда ли? Может быть, что-нибудь из ваших овощей? Вообще-то я бы предпочел консервы. Мы их действительно любим.

— Ага. — Петерсон пытался оценить стоявшего перед ним человека с застывшей улыбкой, которая объяснялась не только одним дружелюбием. — Я полагаю, что немного консервов я тоже мог бы обменять. Но их у меня мало.

— Однако нам хотелось бы получить именно их, сэр. “Нет ли в его голосе чего-то настораживающего?"

— Я посмотрю, что мы сможем сделать.

— Это было бы прекрасно, сэр. — Он прикоснулся рукой к волосам, показывая этим, что считает Петерсона помещиком, а себя арендатором на его земле. В его жесте было много комичного, что придавало беседе другой оттенок. Петерсон смотрел, как он сел на велосипед и отправился обратно в деревню. Мужчина покидал территорию хозяйства, ни разу не обернувшись.

Петерсон зашел на огороженную территорию и, минуя сад, пересек двор фермы. Из курятника послышалось удовлетворенное кудахтанье накормленных птиц. На пороге он счистил грязь с обуви старым железным скребком, сбросил ботинки в сенях. Затем надел домашние туфли и повесил на стену куртку.

В большой кухне было тепло и светло. Он в свое время поставил там современную аппаратуру, но сохранил каменный пол, ставший гладким от многовекового хождения по нему, а также большой очаг и старый дубовый вертел. Его дядя и тетя сидели в комфортабельных креслах с высокими спинками по обе стороны от очага — молчаливые и неподвижные, как подставки для дров в камине. Большой круглый чайник был укрыт стеганым чехлом. Роланд — работник фермы — поставил на стол тарелку с пшеничными лепешками, сливочное масло и банку домашнего клубничного варенья.

Петерсон подошел к огню, чтобы согреть руки. Тетка, увидев его, вздрогнула.

— Благослови меня, Господи, это никак Ян! — Она наклонилась вперед и постучала мужа по колену. — Генри, посмотри, кто здесь! Это Ян. Он приехал навестить нас. Ну разве это не мило?

— Он приехал, чтобы жить с нами, Дот, — пояснил дядя терпеливо.

— Да? — спросила она удивленно. — А где же эта ваша хорошенькая девочка, Ян? Где Анджела?

— Сара, — поправил он автоматически. — Она осталась в Лондоне.

— Хм. Хорошенькая девушка, но какая-то уж очень легкомысленная. Ну ладно, давайте пить чай. — Она сбросила плед с коленей.

Верзила Роланд с замедленными движениями подошел к ней, подхватил и перенес на другое место, рядом с чайником. Он служил в доме уже около двух десятилетий.

— Посмотри, Роланд, это Ян. Он приехал нас навестить. Петерсон вздохнул. Его тетушка впала в маразм много лет назад и воспринимала только мужа и Роланда.

— Ян приехал, чтобы жить с нами, — повторил дядя.

— Где дети? Они запаздывают.

Никто не стал напоминать, что оба их сына утонули пятнадцать лет назад. Все терпеливо ждали окончания ежедневного ритуала.

— Ну что ж. Не будем их ждать. — Она подняла тяжелый чайник и начала разливать крепкий и горячий чай в белые с голубым чашки.

Ели молча. Дождь, который собирался в течение всего дня, все-таки начался — сначала как-то неуверенно, слегка стуча по окнам, потом все сильнее. Послышалось грустное мычание коров, обеспокоенных дождем, барабанившим по крыше хлева.

— Дождь идет, — решился высказать свое мнение дядя.

Никто не ответил. Петерсону не нравилось их молчание. Когда они говорили, то спокойные гласные их восточно-английского диалекта просто проливали бальзам на его душу, действовали успокаивающе. В детстве за ним ходила няня из Саффолка.

Петерсон покончил с чаем и отправился в библиотеку. Повертев в руках стакан, он решил воздержаться от выпивки.

Ровный шум разошедшегося дождя приглушался тяжелыми дубовыми ставнями. Сделанные очень искусно, они маскировали стальные пластины внутри, которые невозможно было заметить. Петерсон превратил этот дом в настоящую крепость, способную выдержать длительную осаду. У сарая и хлева двойные стены соединялись с жилым домом туннелями. Все двери тоже были двойными, с тяжелыми засовами. Каждая комната стала подобием маленького арсенала. Он погладил ружье, висевшее на стене. Его смазали и зарядили — как он приказал.

Петерсон выбрал сигару, поднял лежавшую рядом с креслом книгу — Моэма — и уселся читать. Вошел Роланд и разжег в камине огонь, который уютно затрещал, разгоняя царивший в комнате холод. Еще есть время проверить запасы продуктов и разработать режим питания. Никакой воды извне — по крайней мере сейчас. Никаких поездок в деревню. Он поглубже уселся в кресло, понимая, что ему предстоит еще многое сделать, но пока он не чувствовал себя хорошо для этого. Конечности болели, неожиданные приступы слабости не прекращались. Итак, здесь находится Петере из родового имения Петере. Он прочувствовал это с огромным удовлетворением. Кажется, Рассел сказал, что человек по-настоящему ощущает себя комфортно там, где он провел детство. В этом есть своя правда. Но парень из деревни, с которым он повстречался только что… Петерсон нахмурился. Они действительно больше не могут пользоваться беконом. Все заражено веществом из облака, и это продлится еще некоторое время. Парень наверняка об этом знает. А за его словами “Да, милорд” явно таилась угроза. Он приходил торговать безопасностью, а не беконом. Придется дать им сколько-то консервов, и все будет в порядке.

Петерсон беспокойно задвигался в кресле. Всю жизнь он провел в движении: из загородного поместья — в Кембридж, потом в правительство. Он не брезговал при этом любыми возможностями и перемещался дальше. Сара, как он считал, явилась последним примером этого, а потом Совет. Все они помогали ему продвигаться наверх. Правительство, по существу, применяло такую же стратегию. Современная экономика и благосостояние глубоко залезли в карман будущего.

И вот теперь он там, откуда никуда уже не уйти. Ему придется зависеть от тех, кто его окружает. И неожиданно ему стало не по себе. Он понял, что небольшой мирок поместья и деревни, которым так легко управлять, также обладает свободной волей. Если пало само общество, что остается от порядка, который обеспечивал мир и спокойствие фамильному гнезду Петере? Он сидел в сумерках угасающего дня и думал, барабаня пальцами по подлокотнику кресла. Затем снова попытался читать, но потерял к книге всякий интерес. Из окна виднелись убранные поля, которые тянулись к горизонту. Северный ветер шевелил голые ветви деревьев. Постепенно опускалась темнота.

В камине трещал огонь.

Глава 33

22 ноября 1963 года

Прежде чем комментировать уравнение, Гордон полностью написал его на доске. Желтоватый мел поскрипывал.

— Таким образом, если мы проинтегрируем уравнения Максвелла по объему, то поток…

Шорох в задних рядах аудитории привлек его внимание. Он повернулся. Секретарь факультета нерешительно помахала ему рукой.

— Да?

— Доктор Бернстайн, мне очень не хотелось вас прерывать, но мы только что услышали по радио, что убит президент.

Все это она выговорила на одном дыхании. В аудитории возникло движение.

— Я подумала.., вам нужно об этом знать, — закончила она нерешительно.

Гордон стоял неподвижно. В мозгу мелькали различные догадки. Потом он вспомнил, где находится, и решительно отмел посторонние мысли. Нужно закончить лекцию.

— Очень хорошо, благодарю вас. — Он внимательным взором окинул повернутые к нему физиономии слушателей. — Ввиду того, что в этом семестре нам предстоит проработать еще много материала… Мы будем заниматься до тех пор, пока не будет известно что-либо еще.

Один из близнецов вдруг спросил:

— Где он находился?

— В Далласе, — робко ответила секретарь.

— В таком случае, я надеюсь, что кто-нибудь пришибет Голдуотера, — с неожиданной злостью сказал близнец.

— Спокойно, спокойно, — мягко выговорил Гордон. — Здесь мы ничем не можем помочь, не так ли? Я предлагаю продолжить работу.

С этими словами он вернулся к уравнению и провел большую часть предварительного обсуждения, касающегося вектора Пойнтинга, не обращая внимания на приглушенное гудение за спиной. Его увлекла дискуссия. Мел уверенно поскрипывал в руке, в наиболее интересных местах Гордон постукивал им по доске. Во всей красе разворачивались уравнения. Мановением руки он вызывал из небытия электромагнитные волны, наделял их движением; говорил о воображаемых математических ящиках, из которых так и брызжет световая энергия, причем баланс потока этой энергии поддерживался невидимой мощью частичных дифференциалов.

Опять движение в аудитории. Несколько студентов поднялись со своих мест и направились к выходу. Гордон отложил мел.

— Я полагаю, в данных обстоятельствах вам трудно сосредоточиться, — снизошел он. — Продолжим в следующий раз.

Один из близнецов встал и сказал другому:

— Линдон Джонсон. Господи, его нам только и не хватало!

Гордон вернулся в свой кабинет и убрал записи лекций. Невзирая на усталость, он решил найти телевизор и посмотреть, что передают. За последнюю неделю жизнь превратилась в сумасшедший дом: интервью, запросы, критика коллег, навязчивое внимание со стороны средств массовой информации. Все это его очень вымотало.

Он вспомнил, что телевизор имеется в студенческом общежитии на пирсе Скриппса. Поездка на “шевроле” заняла несколько минут. Казалось, на улицах почти не осталось людей.

Вокруг телевизора в три ряда сгрудились студенты. Когда Гордон вошел и пристроился у стены, Кронкайт говорил:

"Я повторяю, пока из Парклендского мемориального госпиталя ничего определенного о состоянии президента не сообщали. Утверждают, что священник, который только что вышел из операционной, сказал, что президент умирает. Однако это не официальное сообщение. Священник признал, что для президента были отправлены все ритуальные службы”.

— Что случилось спросил Гордон стоявшего рядом с ним студента.

— Какой-то тип стрелял в президента из здания склада школьных учебников.

Кронкайт взял в руки листок бумаги, который ему кто-то подал со стороны:

— Губернатора Джона Конноли сейчас оперируют в том же помещении, где лежит президент. Врачи говорят, что ранение губернатора серьезное. Кроме того, сообщают, что вице-президент Джонсон прибыл в госпиталь. Он, очевидно, находится рядом с операционной палатой, в которой лежит президент. Секретная служба и полиция Далласа полностью блокировали весь прилегающий район.

Гордон заметил неподалеку нескольких студентов из своего класса. Помещение было забито до отказа. Собравшиеся замерли, когда Кронкайт сделал паузу, прислушиваясь к сообщению, которое он принимал в наушниках. Через стеклянную дверь Гордон видел набегающие на берег волны. Мир жил в своем бесконечном ритме. И только в ограниченном стенами пространстве этот ритм задерживали цветные сигналы телевизионного экрана.

Кронкайт продолжал:

— Полиция Далласа только что сообщила имя человека, подозреваемого в покушении на жизнь президента. Это Ли Освальд. Очевидно, он рабочий склада школьных учебников, из которого были произведены выстрелы — несколько выстрелов, как утверждают некоторые, из винтовки, но это пока не доказано. Никакой другой информации от далласской полиции нет. Здание окружено, туда никого не пускают. Тем не менее на месте происшествия, как мне сказали, находятся наши корреспонденты, установлена телевизионная камера.

В помещении становилось жарко. Солнечные лучи беспрепятственно проникали сквозь стеклянную дверь. Кто-то закурил. Голубые клубы дыма медленно поплыли над головами, образуя довольно плотные слои, в то время как аудитория внимала словам Кронкайта, который повторял сказанное ранее, ожидая новой информации. Воздух в помещении утратил свою прозрачность. Толпа вокруг Гордона, как будто почувствовав его настроение, стала беспокойно двигаться — море людских голов, волнующееся от ветра неизвестности.

— Кое-кто из собравшихся вокруг Дили Плаза утверждает, что по автомобильному кортежу президента произведено два выстрела. Однако сообщается о трех и даже четырех выстрелах. Один из наших репортеров, который в тот момент находился поблизости, говорит, что выстрелы прогремели с шестого этажа здания склада школьных учебников.

Теперь камера показывала блеклый осенний пейзаж в черно-белом цвете. Группки людей толпились на тротуаре рядом с кирпичным зданием. Темные деревья резко выделялись на фоне яркого неба. Камера последовательно охватывала всю зону обширной площади. Улицы были блокированы автомобилями. Люди бесцельно перемещались взад-вперед.

— Сейчас вы видите то место, откуда стреляли, — объявил Кронкайт. — Пока еще нет никаких сообщений о состоянии президента. Сестра, которую мы встретили и коридоре рядом с операционной, сказала, что хирурги провели трахеотомию, то есть разрезали дыхательное горло, чтобы дать президенту еще один дыхательный путь. Это как будто подтверждает сообщения о том, что пуля попала в шею президента сзади.

Гордону стало плохо. Он вытер капавший со лба пот. В комнате только он был в куртке и галстуке. Воздух казался густым и влажным. Постепенно ощущение дурноты стало проходить.

— Сообщают, что миссис Кеннеди видели в коридоре рядом с операционной. Пока мы не можем прокомментировать подробнее. — Кронкайт выглядел взволнованным и неуверенным в себе.

— Тем временем на Дили Плаза, — камера снова показывает толпу, кирпичное здание, — всюду полиция. Только что получено сообщение о том, что Освальд под усиленной охраной выведен из этой зоны. Мы не видели, как они покидали здание склада, — по крайней мере они не выходили через парадный вход, очевидно, воспользовавшись задней дверью. Освальд все время находился в здании. Его схватили буквально через несколько секунд после покушения. Минуточку…

Толпа расступалась. Люди в плащах и шляпах шли впереди полиции, расталкивая толпу.

— Кто-то еще покидает склад в сопровождении полиции. Между двумя рядами полицейских шел парень, которому явно не исполнилось еще и двадцати. Он оглядывался на напирающую толпу и казался ошеломленным. Очень рослый, он смотрел поверх голов полицейских, как будто пытаясь все запечатлеть и запомнить. На нем была кожаная куртка и голубые джинсы. Очки отражали солнечные лучи, отчего взгляд казался сверкающим. Увидев камеру, он перестал вертеть головой. Кто-то с микрофоном пытался подобраться поближе, но полицейские преградили ему дорогу. Телезрители услышали голос, доносившийся как бы издалека:

— Если бы мы могли получить заявление, я… Человек в штатском, руководивший группой, покачал головой:

— Этого нельзя сделать до тех пор, пока…

— Эй, подождите! — громко крикнул парень, и все замерли. Человек в штатском с простертой рукой оглянулся.

— Вы, полицейские, сильно заморочили мне голову. Он начал проталкиваться вперед. Полицейские пропустили его, стараясь удерживать толпу на расстоянии. Парень подошел к человеку в штатском и спросил:

— Я арестован или как?

— Нет, вы просто находитесь под защитой…

— Я так и думал. Это телекамера, правильно? Слушайте, парни, вам не нужно защищать меня от нее, точно?

— Да нет, Хейес, мы хотим, чтобы вы не торчали на улице. Здесь могут быть…

— Я же вам говорю, что хочу поговорить с этими телевизионщиками, потому что я свободный гражданин. Рядом с тем парнем никого нет, и не о чем беспокоиться.

— Вы несовершеннолетний, — начал неуверенно человек в штатском, — и мы должны…

— Все это просто ерунда. Ну вот, — он протянул руку через голову полицейского и схватил микрофон, — видите, ничего не случилось?

Несколько человек поблизости зааплодировали.

Человек в штатском нервно оглянулся:

— Мы не хотели бы, чтобы вы стали что-либо рассказывать…

— Что там произошло? — крикнул кто-то.

— Очень многое! — закричал в ответ Хейес.

— А ты видел, как тот тип стрелял?

— Да, я все видел. Очень хладнокровный малый. — Он уставился взглядом в камеру. — Я Боб Хейес, и я все это видел. Я с трассы Томаса Джефферсона.

— Сколько выстрелов он сделал? — спросил кто-то, не попавший в поле зрения телекамеры, явно желая заставить Хейеса рассказать о событии.

— Три. Я шел по коридору, когда услышал первый выстрел. Один мужик внизу завтракал и послал меня наверх за журналами, которые там складывают. Ну вот, я начал их искать и услышал громкие звуки.

Хейес замолчал, явно наслаждаясь вниманием.

— Ну? — крикнул кто-то.

— Я сразу понял, что стреляют из ружья, и открыл дверь комнаты, где стреляли. Я увидел куриные косточки на картонке, будто после ленча, потом увидел того парня. Он пригнулся и целился из окна. Ружье он установил на подоконнике, чтобы удобнее стрелять, а сам облокотился на картонку.

— Это был Освальд?

— Так он себя назвал. А я его не спрашивал. Хейес улыбнулся. Кто-то засмеялся.

— Я двинулся к тому парню, а он “бум!” — выстрелил снова. Я услышал, как кто-то снаружи заорал и, не дожидаясь, перепрыгнул через ящик и обрушился на него. И как раз, когда я его ударил, ружье выстрелило в третий раз. Я играл в футбол и знаю, как нужно управляться с такими типами.

— Ты забрал у него ружье?

— Черта с два, — Хейес улыбнулся. — Я стукнул его головой о подоконник, потом отодвинулся, чтобы сподручнее размахнуться, и двинул ему по скуле. Он сразу же забыл про ружье. Тогда я снова врезал ему, и он отключился. Его игра закончилась.

— Он потерял сознание?

— Конечно. Я сработал что надо.

— Потом появилась полиция?

— Да-а. Когда парень отключился, я выглянул в окно, увидел всех этих полицейских, которые смотрели на меня. Я помахал им и сообщил, где нахожусь. Они сразу же прибежали.

— А ты видел, как президентская машина помчалась отсюда?

— Я не знал, что там был президент. Я увидел много машин и решил, что это парад в честь Дня Благодарения. Я оказался здесь потому, что мистер Эйкен, наш учитель физики, послал меня сюда.

Толпа вокруг Хейеса не проронила ни звука. Парень выглядел прирожденным актером: улыбался прямо в камеру и явно играл на публику. И снова раздался голос человека, которого камера не показывала:

— Вы понимаете, что могли помешать попытке покушения на…

— Да, поразительно, но я даже не знал, что президент в городе. Если бы знал, я пошел бы вниз, чтобы посмотреть на него и Джекки.

— А раньше ты Освальда не встречал? Ты видел, что у него есть ружье?..

— Послушайте, я ведь уже сказал, что пришел за журналами. Мистер Эйкен выполняет с помощью экстра-кредита проект в нашем колледже, с передачей энергии. Про это написано в журнале “Сеньор Схоластик”. Мистер Эйкен попросил, чтобы я принес эти журналы в класс. Там, знаете, есть что-то насчет сигналов из будущего.

— Сколько из выстрелов попало?

— Куда?

— В президента!

— Ну, я не знаю. Он выстрелил нормально два раза. Я ему врезал раньше, чем он успел выстрелить в третий раз.

Хеиес улыбался, оглядывался, физиономия его сияла. Человек в штатском потянул его за рукав.

— Я думаю, пока достаточно, — сказал он, меняя тактику. — Позже мы устроим пресс-конференцию.

— О да, — вежливо ответил Хейес. Его напор иссяк. Он все еще был заворожен вниманием толпы. — Я расскажу обо всем позже.

Опять посыпались вопросы. На экране все пришло в движение, когда полиция образовала барьер вокруг Хейеса. Снова щелчки фотокамер, призывы очистить дорогу, шум мотоциклов. Замелькали люди в плащах, расталкивающие толпу; они что-то кричали, но их голоса потонули в общем гаме.

Гордон заморгал и на какой-то момент, казалось, потерял равновесие. “Сеньор Схоластик”. Комната поплыла в неверном свете, пробивающемся сквозь клубы табачного дыма. Снова уверенным голосом заговорил Кронкайт:

— В это время в Парклендском мемориальном госпитале прошла небольшая пресс-конференция. Малькольм Килдуфф, помощник пресс-секретаря президента, описывал ранение. Пуля попала в нижнюю часть шеи сзади, прошла насквозь и оставила маленькое выходное отверстие. Входное отверстие оказалось большим, и из него обильно шла кровь. Президенту перелили несколько пинт крови и ввели 300 миллиграммов гидрокортизона. Сначала врачи использовали трубку, чтобы очистить дыхательные пути. Это не помогло. Старший врач, Майкл Косгров, провел трахеотомию. Это заняло пять минут. С помощью катетера через правую ногу был введен обогащенный раствор Рингера — модифицированный солевой раствор. Дыхание президента улучшилось, хотя он по-прежнему находился в коме. Ею расширенные зрачки смотрели на яркую люминесцентную лампу. Специальная трубка, пропущенная через нос, введена в зону за трахеей, чтобы устранить рвотные позывы. Двойные трубки введены в обе плевральные полости, чтобы отсосать поврежденные ткани и предотвратить отек. Сердце президента билось слабо, но ритмично.

Поскольку он лежал на спине, то в первую очередь обрабатывалось выходное отверстие раны. Затем три доктора повернули его на бок. Входное отверстие почти в два раза превышало размеры выходного, и именно оно было причиной большой кровопотери. Врачам пришлось столкнуться с огромными трудностями. Когда Килдуфф рассказывал об этом, Кеннеди все еще находился в операционной № 1 Парклендского госпиталя. Его состояние казалось стабильным. Явных признаков повреждения мозга не наблюдалось. Правое легкое было поцарапано, дыхательное горло разорвано. Создавалось впечатление, что если и не удастся избежать осложнений, президент все же будет жить.

Миссис Кеннеди и вице-президент не пострадали. Губернатор Конноли находился в критическом состоянии. Занимавшиеся операцией доктора не могли назвать точное количество выстрелов. Ясно было, что в президента попала одна пуля…

Толпа у телевизора перешептывалась и переминалась с ноги на ногу. Ощущение неприятной легкости в голове и страшной жары у Гордона прошло. Предметы вокруг больше не качались и не расплывались, будто под водой. Он протиснулся сквозь толпу студентов, обсуждавших случившееся, толкнул в сторону стеклянную дверь и вышел наружу. Не задумываясь, Гордон перепрыгнул через барьер и очутился на автостоянке. Из багажника своего “шевроле” он достал спортивную форму и переоделся в мужском туалете. В шортах и кроссовках он почти ничем не отличался от студентов, которые по-прежнему торчали у телевизора, ожидая новостей. Освободившись от тяжелой одежды, Гордон ощутил прилив энергии, в которой, пожалуй, было что-то радостное. Сейчас ему не хотелось ни о чем думать.

Он побежал по ровному настилу влажного песка, опустив голову и следя за движением ног. Ровный бриз обдувал тело, лохматил волосы, опуская их на глаза. Когда его пятка отталкивалась от песка, след превращался в бледный кружок, который почти сразу заполнялся водой. Берег как бы затвердевал под его ногами, а за ним простиралось серое полотно однообразной песчаной дорожки. Над головой проплыл вертолет. Гордон обогнул город и побежал через изгибающиеся подковами бухточки, упорно двигаясь на юг, пока не добежал до Наутилус-стрит.

Пенни проверяла сочинения. Когда он рассказал ей новости, она хотела включить радио, узнать еще что-нибудь, но Гордон потащил ее из дома. Она неохотно подчинилась. Они вышли на берег и молча пошли в южном направлении. Пенни нервничала, ее взгляд затуманился. Морской бриз срывал пенящиеся шапки волн. Гордон смотрел на воду и думал о том, как волны путешествуют через весь Тихий океан под воздействием ветров и течений. Захватывая только поверхностные слои, они перемещались очень быстро, и, когда приближались к берегу, дно поднималось под ними вместе с более глубокими слоями воды, и их движение замедлялось. Около берега верхняя часть волны обгоняла нижнюю, и она опрокидывалась. Энергия, принесенная из Азии, обращалась в турбулентное движение воды.

Пенни уже бросилась в прибрежное мелководье. Он последовал за ней. Впервые он решил попробовать, но новизна его не остановила. Они проплывали одну волну и поджидали, когда нахлынет следующая. Темно-голубая линия поднималась медленно и грациозно. Гордон смотрел на нее и ждал, когда волна опрокинется, потом бросался вперед, сильно взмахивая руками и ударяя по воде ногами. Пенни его обгоняла. Он почувствовал, как что-то его приподняло и волна с шумом обрушилась перед ним. Гордон поплыл быстрее, выбрасывая вперед руки, в глаза попадали брызги. Прорезав фронт волны, он ворвался в самый ее центр, когда она, кружась и завихряясь, устремилась к берегу.

Глава 34

1998 год

Джон Ренфрю работал всю ночь напролет. На какое-то время в лабораторию подали электроэнергию, и он решил остаться, пока не выгорит все топливо на местной дизельной установке. Ренфрю сомневался в том, что снова приступит к работе, если сейчас прекратит передачу послания. Лучше уж продолжить и посмотреть, что из этого получится. По крайней мере совесть будет чиста.

Он поморщился. Увидеть, что произойдет? Или что произошло? Или что могло произойти? Человеческий язык не мог вместить все физические понятия. В нем нет времени для глагола “быть”, которое бы отражало замкнутый контур времени. Нет способа так повернуть семантические структуры, чтобы они соответствовали поворотам физики, приложению крутящего момента, способного преодолеть парадоксы и превратить их в бесконечно обращающиеся во времени упорядоченные циклы.

Ренфрю отпустил техников — их ждали семьи. Снаружи, на Котон-трейл, никакого движения — ни велосипедистов, ни пешеходов. Все люди сидели дома, ухаживая за больными, или бежали в сельскую местность. Его тоже начали мучить по вечерам приступы дизентерии. Ренфрю связывал их с веществами, попадавшими на землю из дождевых облаков. Находясь здесь безвылазно два дня, он пил фруктовую воду, закупоренную в бутылки, которые обнаружил в кафетерии, и ел только брикетированную и консервированную пищу, не возвращаясь домой даже переодеваться. Мир, в котором он жил, начинал смыкаться, как ему казалось, уже за окнами лаборатории. С раннего утра вдалеке вздымался столб горящей нефти, и никто не пытался погасить этот пожар. Ренфрю осторожно повернулся и посмотрел на приборы. “Тап, тап. Тап, тап”. Тахионный шум оставался неизменным. Он уже много дней передавал информацию о процессе преобразования нейронной оболочки, перемежая эти сообщения монотонными передачами о RA и DEC. Петерсон по телефону из своего лондонского офиса сообщил новые биологические данные. Судя по голосу, он нервничал и очень спешил. Это его состояние, насколько Ренфрю мог судить, было связано с информацией, которую он передал. Если калифорнийская группа права, то эта мерзость распространялась посредством рассеяния из облаков с ошеломляющей скоростью.

Ренфрю терпеливо отстукивал ключом азбуку Морзе, надеясь, что тахионный ключ сфокусирован как следует. Правильность нацеливания установки определялась с большим трудом. Если совершить хоть маленькую ошибку, луч отклонится как по направлению, так и по времени. Однажды он попал правильно, судя по записке, которая лежала в сейфе банка на имя Петерсона. Но как проверить это сейчас, если импульсные катушки вдруг сработают на микросекунды медленнее, чем нужно, а луч отклонится от цели на один градус? Главный контрольный прибор — его глаза. Он плыл по воле волн в мире, где было временем, чашка с чаем представлялась океаном, х — неизвестным пространством, которое перемещалось в воздухе перед его глазами, создавая преходящие образы.

Ренфрю помотал головой, отгоняя ненужные мысли. Ягодицы устали от долгого сидения на лабораторном стуле — в них было теперь гораздо меньше жира. Да, нужно срочно добавить балласт.

"Тап, тап, тап, — мерным ритмом шли сигналы азбукой Морзе. — Тап, тап”.

Комната начала подрагивать, растягиваться и сжиматься у него перед глазами. Может быть, это объяснялось истощением? Черт возьми, он страшно устал. В душе поднимался гнев. Ей-богу, это кого хочешь проймет. Он отстукивает эту биологическую информацию и еще что-то казенным бездушным языком, и он почти уверен — все это в конечном счете бесполезно. Ужасно тоскливо. Ренфрю взял идентификационный абзац, который передавал регулярно, и снова принялся его транслировать. Но на этот раз он решил добавить свои комментарии: как все начиналось, идеи Маркхема, интриги Петерсона и остальное, вплоть до гибели Маркхема. Ему самому понравилось, что он решился передать это, обращая текст в сигналы азбуки Морзе, обычным стилем, а не рублеными телеграфными фразами, которые использовались в биологической информации. Действительно, сегодняшняя передача текста — Просто отдохновение для души. Может, конечно, все впустую, потому что луч попадал в какую-то космическую дыру. Но почему бы не насладиться последний раз? “Тап, К тап”. Это история моей жизни, приятель, написанная на стержне ключа. “Тап, тап, — в бездонную пропасть. — Тап, тап”.

Но вскоре силы покинули его, и он остановился, без-”, вольно опустив плечи.

На экране осциллографа усилилась амплитуда колебаний шумов от тахионов. Ренфрю стал всматриваться в экран. “Тап, тап”. Повинуясь импульсу, он отключил ключ передачи. Это чертово прошлое может немного подождать.

Ренфрю наблюдал, как прыгали и пересекались кривые. На какие-то мгновения шумы приобретали упорядоченный вид. Совершенно очевидно, это сигналы. Кто-то ведет передачу.

Всплески волн возникали через равные промежутки. Ренфрю стал записывать.

ПОПЫТКА КОНТАКТА ИЗ 2349 TAX…

И снова все забивающие шумы.

Английский. Кто-то посылает сигналы на английском из 2349 года? Или он неправильно понял, и 234,9 киловольта — это тахионный диапазон? А может, все это просто случайность?

Ренфрю с шумом отхлебнул холодный кофе. Он залил кофе в термос несколько дней назад и забыл о нем. Теперь кофе по вкусу напоминал обугленную землю. Ренфрю пожал плечами и допил остатки, больше не думая о нем.

Он потрогал лоб. Испарина. Температура. До него стало доходить какое-то странное удаленное бормотание. Голова? Он пошел посмотреть, в чем дело, удивляясь слабости о всем теле. В коленях и бедрах возникли болевые ощущения. “Наверное, нужно больше заниматься гимнастикой”, — подумал он автоматически и рассмеялся. Кто-то Шел по коридору. Они его слышали? Ренфрю выглянул в коридор. Никого. Только шум ветра да еще шарканье его ботинок по бетонному полу.

Он вернулся в лабораторию и посмотрел на экран. В горле першило. Нужно спокойно подумать о том, что дав-то сказал Маркхем. Микровселенные не были черными дырами в том смысле, что внутри их материя сжата до невероятной плотности. Наоборот, плотность в них оставалась умеренной, хотя и выше, чем плотность нашей Вселенной. Они возникли в ранний период образования Вселенной, а затем навсегда изолировались в своей свернувшейся геометрии. Новые уравнения полей, созданные Уикхем, показывали, что эти вселенные существовали между галактическими звездными скоплениями. “Мы не можем видеть их в отличие от тебя и меня, — подумал он. — Ну вот тебе фразочка, достойная “Тайме” последнего выпуска”.

Ренфрю сел, вдруг почувствовав головокружение. Боль за глазными яблоками распространялась по всей голове. Масса поглощалась сетью пространства-времени, описываемой дифференциальной геометрией G раз по п. Тахион мог вырваться из этой сети, его полет подчинялся закономерностям, выраженным математическими значками, нацарапанными Маркхемом и Уикхем. Ренфрю задрожал от холода.

Еще один комплекс всплесков на экране. Он схватился за карандаш. Только царапанье грифеля нарушало тишину.

МЕНТ УСИЛЕНИЯ РЕЗОНАНСНОЙ СТРУКТУРЫ НАСТРОЙКОЙ ПО БОКОВОЙ ПОЛОСЕ ЧАСТОТ И снова полоса шумов, в которых затерялись волны передачи.

Все это имело смысл, но для кого? Где? Когда? Опять сигналы.

Черт! Какой-то набор букв. Что это? Не тот язык? Код, передаваемый через всю Галактику, поперек Вселенной? Аппарат открыл коммуникационные линии для общения абсолютно со всеми и во все времена с мгновенной передачей текста. Телеграмма из созвездия Андромеды приходит быстрее, чем телеграмма из Лондона. Тахионы летели через лабораторию и через самого Ренфрю, принося слово. Все это нетрудно понять, если бы они располагали временем…

Он покачал головой. Все формы и структуры разъединялись из-за перекрывающих друг друга голосов, образующих нестройный хор. Все говорили одновременно, и никого Г нельзя было услышать.

Всхлипывали форвакуумные насосы. Крохотные тахионы, с поперечным размером 1О'13 сантиметра, мгновенно пролетали через всю Вселенную с охлажденной материей, длиной в 1028 сантиметров, быстрее, чем глаз Ренфрю мог воспринять фотон бледного света лабораторных светильников. Времена и пространства сплетались друг с другом воедино, становясь частицами творения. Вздымались и опадали горизонты, миры сливались с мирами. В комнате он слышал их голоса — голоса, которые кричали и трогали…

Ренфрю встал и тут же схватился за стойку осциллоскопа, чтобы не упасть. Господи, это лихорадка. Она вцепилась в его тело, в его мозг.

ПОПЫТКА КОНТАКТА ИЗ 2349. Все мысли о том, чтобы добраться до прошлого, отошли в сторону. Комната закружилась и снова успокоилась. Из-за того, что Маркхем погиб, а Уикхем пропадала целыми днями, не было никакой возможности разобраться в том, что происходит. Выиграет схватку твердая рука случайности. Успокаивающий мир человечества с летящим временем будет существовать. Сфинкс не выдает своих секретов. Миллиарды потомков будут жить после Ренфрю.

И снова на экране: ПОПЫТКА КОНТАКТА… Но до тех пор, пока он не будет знать, где и когда они существуют, нет никакой надежды им ответить.

Привет, 2349. Привет, вы, там! Здесь 1998 год, их, и в вашей памяти. Привет. ПОПЫТКА КОНТАКТА.

Ренфрю иронично улыбнулся. Он слышал шепот, выплывающие слова из завтра, принимаемые кусочком индия. Кто-то там существует. Кто-то принес надежду.

В помещении было холодно. Ренфрю съежился возле прибора, неподвижно уставившись на экран. Он напоминал себе островитянина южных морей, который видел, как над островом проплывают самолеты, но не мог до них докричаться. Я ЗДЕСЬ. ПРИВЕТ, 2349-й.

Он пытался внести изменения в коррелятор сигналов, когда свет мигнул и погас. На него обрушилась темнота. Генератор вдали фыркнул и затих.

Ренфрю потребовалось довольно много времени, чтобы выйти из лаборатории на свет. Стоял серый, угрюмый полдень, но он этого не замечал. Главное, он вышел наружу.

Со стороны Кембриджа не доносилось ни звука. Бриз понемногу развеивал какие-то кислые запахи. Ни птиц, ни самолетов.

Он пошел на юг, в сторону Гранчестера, потом повернулся, еще раз посмотрел на низкий прямоугольный профиль Кавендишской лаборатории и помахал ей рукой Ренфрю думал об угнездившихся вселенных — один слои луковой шелухи за другим. Откинувшись назад так, что закружилась голова, он вглядывался в облака, которые когда-то так радовали глаз. А за ними угадывались галактики, сиявшие всеми цветами спектра, с величественно” медлительностью вращавшиеся в вечной космической ночи. Потом он снова посмотрел на кочковатую разбитую тропинку и почувствовал, как с плеч свалился тяжелый груз. До этого дня он думал только о прошлом, реальный мир вокруг него словно перестал существовать. Но теперь он знал, не понимая, откуда взялась у него эта уверенность, что прошлое отступило, и вместо отчаяния почувствовал душевный подъем.

Он шел к Марджори, которая, конечно, боялась оставаться одна. Он вспомнил о ее консервах, стоявших на идеально ровных полках, и улыбнулся: пока они обеспечены едой. Они будут готовить что-нибудь попроще, как и всегда в отсутствие детей. Конечно, вскоре они поедут в деревню и заберут Джонни и Никки.

Немного запыхавшись, с прояснившейся головой, он шел по пустынной дорожке. Если хорошенько подумать, впереди его ожидало много дел.

Глава 35

28 октября 1974 года

Гордон шел пешком из отеля по Коннектикут-авеню. В приглашении сообщалось, что прием будет с ленчем в буфете, поэтому он не спешил и проспал до одиннадцати часов. Уже давно во время своих коротких поездок на восток он пришел к выводу, что не следует обращать особого внимания на разницу в часовых поясах, и ориентировался на свое время. Это вполне удовлетворяло требованиям западных визитеров, поскольку задержки в этом случае являлись хорошим предлогом для того, чтобы постоять в пропитанных запахами соусов вестибюлях дорогих ресторанов, и прелюдией откровенных разговоров за чашкой кофе, сопровождаемых стандартной фразой: “Теперь, когда мы находимся в неофициальной обстановке, я могу сказать откровенно…” Ну а потом он, спотыкаясь, поздно вечером добирался до постели, поднимался на следующее утро в десять и появлялся в ННФ или же в Американском экономическом совете раньше ответственных чиновников, так как обычно не завтракал.

Гордон, не торопясь, шел через городской зоосад — поскольку он оказался по пути. Желтые волчьи глаза неотступно следили за ним: хищники будто прикидывали, что бы они предприняли, не будь решеток. Шимпанзе качались, как маятники, в бесконечных цепочках их перепутанной ветвями вселенной — кусочек живой природы среди автомобильных гудков и зданий из красного кирпича. Гордон с удовольствием вдыхал свежий сырой воздух, приносимый от Потомака легким бризом. В поездках ему нравилась смена сезонов, которые служили как будто бы знаками препинания в монотонном великолепии Калифорнии.

Впервые он приехал сюда с отцом и матерью. Эта поездка осталась туманным воспоминанием тех времен, которые, как полагал Гордон, были в жизни каждого человека.

Он помнил, как в изумлении взирал на ослепительно яркий монумент Вашингтона и Белый дом. На протяжении многих последующих лет он был уверен, что в гимне “Америка” говорилось именно об этих величественных сооружениях.

"Эта страна действительно начинается с Вашингтона”, — говорила его мать, не забывая в педагогических целях добавить: “федеральный округ Колумбия”, чтобы ее сын никогда не спутал этот город со штатом того же имени. И Гордон, который следовал за ней по историческим святыням, понимал, что это значит. За выполненным во французском стиле знаком, указывающим, что центр города здесь, лежал провинциального вида парк. Страна жила воспоминаниями о Джефферсоне и вдыхала запахи обрамленных деревьями бульваров. С тех пор Вашингтон стал для него словно въездом в громадную республику, где урожай вызревает под ярким американским солнцем. Там голубоглазые блондины гоняли в открытых автомашинах, оставляя за собой клубы пыли и дыма, когда мчались от одной сельской ярмарки к другой; женщины получали призы за вкусное клубничное варенье; мужчины пили водянистое пиво и целовали девушек, пытавшихся подражать Дорис Дэй. Он в изумлении взирал на “Дух Сент-Луиса”, самолет, который, подобно огромному парализованному мотыльку, висел в зале Смитсоновского института, и думал, как этот “кукурузный” город — “без единого приличного колледжа”, как презрительно отмечала его мать — мог вознестись так высоко.

Гордон замерз и засунул руки в карманы. Уголки его губ приподнялись в улыбке. Пенни открыла ему глаза на громадную страну за пределами Вашингтона. Царапины их взаимоотношений зажили после 1963 года, и их снова влекло друг к другу. Их точка соприкосновения, словно маленькое солнце, согревающее взаимную любовь, становилась все глубже. Они поженились в конце 1964 года. Ее отец, просто Джек, устроил пышную свадьбу, обильно политую шампанским. На Пенни было традиционное белое платье. Она хитро улыбалась, когда кто-нибудь упоминал об этом. Той зимой они вместе поехали в Вашингтон на большую презентацию, устроенную с целью получения индивидуального гранта специально для его работы в ННФ. Переговоры шли успешно. Пенни влюбилась в Национальную галерею и каждый день ходила смотреть картины Вермера. Они ели устриц и прогуливались от Капитолия до памятника Линкольну, не обращая внимания на холод и сырость и считая, что такая погода лучше всего подходит к окружающей обстановке. Все складывалось очень хорошо.

Гордон проверил адрес и выяснил, что нужно пройти еще один квартал, как всегда удивляясь контрастам Вашингтона. Насыщенную деловой жизнью улицу, которая прямо-таки кичилась своей значимостью, пересекали узенькие улочки с маленькими магазинчиками, ветхими домишками и овощными лавочками. На порогах сидели старики : негры, спокойно наблюдая суету, оплаченную налогоплательщиками всего государства. Гордон помахал одному из них и, завернув за угол, обнаружил громадный двор в стиле французского строгого классицизма, характерного для правительственных учреждений 50-х годов этого столетия. Конические вечнозеленые деревья стояли по периметру, четко очерчивая границы и углы двора. По-военному педантично посаженные кусты невольно заставляли вглядываться в строгую перспективу ансамбля зданий.

"Ну, — подумал он, — может быть, здания и выглядят массивными и внушительными, но они такие”. Гордон немного отклонился назад, чтобы полностью разглядеть здание, гранитный фасад которого устремлялся в небо. Он вынул руки из карманов и убрал со лба волосы, где уже появились залысины — верный признак того, что он, как и его отец, к сорока годам начнет лысеть.

Гордону пришлось толкнуть три стеклянные двери подряд. Промежутки между ними, казалось, служили воздушными шлюзами, в которых сохранялось тепло. Внутри он увидел столы, покрытые дорогими скатертями. В центре фойе стояли группки людей в строгих костюмах. Гордон преодолел последний воздушный шлюз и вошел в помещение, гудящее от разговоров. Толстые ковры под ногами приглушали звуки, придавая всему торжественность покойницкой. Слева расположилась стойка регистрации. Одна из девушек в чем-то длинном кремового цвета подошла к нему. Гордон принял бы ее одежду за вечернее платье, если бы не полдень. Она спросила фамилию и, когда он медленно и четко произнес ее, удивленно воскликнула, округлив глаза, и поспешила к задрапированным столам. Вскоре она вернулась, неся не обычную карточку из пластмассы, а деревянную рамочку, внутри которой на белом фоне написанная каллиграфическими буквами красовалась его фамилия. Этот художественно выполненный ярлычок она сама прикрепила к его костюму.

— Мы очень хотим, чтобы наши гости сегодня выглядели наилучшим образом, — сказала она серьезно и смахнула невидимую пылинку с рукава его пиджака.

У Гордона потеплело на душе от такого приема, и он простил ей ее деловой лоск. Мужчины в черных костюмах заполняли фойе. Регистраторши встречали их и прикрепляли к пиджакам именные карточки. Женщина, которая выглядела как секретарь руководителя, помогала снять тяжелое пальто хрупкому седовласому человеку. Он двигался осторожными нетвердыми шагами. Гордон узнал Джулиуса Чардамена, физика-ядерщика, открывшего какие-то частицы и получившего за свои хлопоты Нобелевскую премию.

"А я-то думал, что он уже умер”, — удивился про себя Гордон.

— Гордон, я пытался вчера до вас дозвониться, — раздался отрывистый голос у него за спиной.

Он повернулся и, на мгновение замешкавшись, пожал протянутую руку Сола Шриффера.

— Я поздно приехал и вышел прогуляться.

— В этом-то городе?

— Мне показалось, что здесь безопасно.

— Может быть, они не стараются оглоушить мечтателей.

— Наверное, я не выгляжу очень процветающим, с их точки зрения.

Сол сверкнул своей известной всей стране улыбкой. ; — Ну, сейчас вы выглядите просто великолепно. Как ваша жена? Она с вами?

— С ней все в порядке. Она поехала к своим родителям показать наших детей и должна прилететь сегодня утром. — Гордон посмотрел на часы. — Скоро придет сюда.

— О, прекрасно. Мне очень бы хотелось снова встретиться с ней. Может, пообедаем вместе сегодня?

— Сожалею, но сегодня у нас все занято. — Гордон понял, что ответил слишком быстро, и добавил:

— Может, завтра?

— Мне нужно к полудню быть в Нью-Йорке. Постараюсь встретиться с вами, когда окажусь на вашем берегу. , — Прекрасно.

Сол бессознательно поджал губы, обдумывая, как подать следующую фразу:

— Знаете, те части старых посланий, которые вы оставили у себя…

Лицо Гордона окаменело.

— Это фамилии, и только. В публичном заявлении я сказал, что потерял их из-за шумов.

— Да-а. — Сол внимательно изучал выражение лица 1 Гордона. — Мне кажется, прошло так много времени… А ведь это осветило бы все с другой стороны.

— Не нужно, Сол. Мы это уже обсуждали с вами раньше.

— Но прошло столько лет. Я не понимаю…

— Я не уверен, что правильно воспроизвел имена. Знаете, буква здесь, буква там, а в результате — неправильно названная фамилия, и уже другие люди.

— Но послушайте…

— Забудьте об этом. Я не намерен публиковать то, в чем не уверен. — Гордон улыбнулся, стараясь смягчить свои слова. Были и другие причины, о которых он не хотел упоминать.

Сол добродушно пожал плечами и потрогал свои недавно отращенные усики.

— Хорошо, хорошо. Я просто решил попытать счастья, надеялся поймать вас в размягченном состоянии. Как идут эксперименты?

— Все еще боремся с шумами, добиваемся повышения чувствительности. Вы ведь знаете, как это бывает.

— Какие-нибудь сигналы поступают?

— Трудно сказать. Помехи невероятные.

— Там что-то должно быть, — нахмурился Сол.

— Да.

— Нет, я имею в виду не то, что вы получили тогда, в 1967-м. Я уверен, это было четкое послание, только не в том коде и не на тех языках, которые мы знаем.

— Вселенная обширна.

— Вы полагаете, оно издалека?

— Это только мои догадки, но сигнал поступил четко сформулированный. Мы смогли показать, что его передавали три дня подряд, а затем отключили из-за того, что Земля проходила по траектории тахионного луча. Я думаю, мы попали в чью-то коммуникационную сеть.

— М-да, — задумался Сол. — Если бы мы только могли доказать, что эти нерасшифрованные послания передавались не людьми из далекого будущего…

Гордон улыбнулся. Сол считался теперь большим ученым, по крайней мере в глазах общественности. Его популяризаторские лекции стали бестселлерами, а телевизионные выступления транслировались в самое коммерческое время. Гордон закончил за него фразу:

— Вы хотите сказать, что у нас на руках доказательство наличия негуманоидной технологии?

— Конечно. Это стоит попытки, а?

— Может быть, и так.

Большие бронзовые двери в дальнем конце фойе открылись, и толпа направилась в зал. Гордону показалось, что группки людей движутся будто в медленном диффузионном процессе. Многих из них он знал. Вот Чет Мэннехен, педантичный физик, специалист по полупроводниковым структурам, всегда в костюме-тройке с галстуком, знает пять языков и сообщает об этом через пять минут после знакомства Сидней Роман, смуглый, худощавый, очень деликатный, его точнейшие уравнения приводили к невероятным выводам, часть которых подтвердилась; Луиза Шварц, с очень светлой кожей и памятью, вопреки фамилии хранившей, как каталог, все, что касается астрофизики, в том числе и большинство непроверенных слухов; Джордж Маклин, краснолицый и громкоголосый, с мускулистыми плечами, который проводит эксперименты с нитевидными, кристаллами, погруженными в жидкий гелий, измеряя моменты энергии; Дуглас Карп — король аспирантов, которые публиковали по две статьи в месяц по вопросам полосопропускающих структур различных твердотельных материалов, благодаря чему он преподает солнечным летом в лекториях на берегу Средиземного моря; Брайан Нантес, человек огромной энергии, который своими статьями, умело сжатыми до лаконичных уравнений, не давал современникам повода для споров и комментариев, сопровождая эти уравнения текстом, являвшимся воистину метанием бисера. Были здесь и многие другие, с кем Гордон иногда встречался на конференциях, спорил на сессиях в научных советах; некоторые оставались для него лишь инициалами под интересными статьями, кое-кого он встречал на факультетских ленчах с сэндвичами и пивом или видел их выступления, сопровождаемые вежливыми аплодисментами.

Сол уплыл куда-то в толпу, так и не договорив о своем плане выявить внеземные цивилизации из всплесков и провалов тахионного спектра. По его мнению, Гордон мог бы проводить наблюдения, а он, Сол, на основании полученных данных делал бы выводы.

Гордон стал пробираться в зал с таким расчетом, чтобы между ним и Солом образовался заслон из группы оживленно беседующих физиков, специалистов по частицам. Прямо перед ним оказались накрытые для ленча столы. По обыкновению, никто из ученых не блистал хорошими манерами и умеренностью у “шведских столов”. Гордон наложил порядочный слой ветчины на хлеб и ушел с огромным сэндвичем. Щедрой рукой намазанный хрен вышиб слезы сразу же, как только он откусил кусок. Пунш оказался великолепной смесью высокосортного шампанского и острого апельсинового сока.

Вокруг Шриффера столпились почитатели. Даже удивительно, с каким напором теперь вторгаются в науку всякие знаменитости. Шоу Джонни Карсона производит в ННФ большее впечатление, чем публикация целой серии блестящих статей в “Физикал ревью”.

"Да, в конечном счете популярным становится то, о чем много говорят средства массовой информации”, — подумал Гордон. В конце пресс-конференции Рамсея и Хассингера Гордон почувствовал, что его душит поток тепла, который, казалось, просто вытеснял воздух из помещения. Когда он мрачно следил за выступлением Кронкайта 22 ноября, у него возникали те же самые ощущения. Являлось ли это признаком истинного парадокса? Может быть, именно в такие моменты радикально менялось будущее? На этот вопрос нет ответа, по крайней мере сейчас. Он пересмотрел все сообщения об атмосферных явлениях, результатах измерений космического излучения и радиошумов — и ничего не нашел. Пока не существовало приборов, которые могли бы измерить этот эффект. Тем не менее Гордон субъективно чувствовал, когда происходили перемены. Может быть, из-за того, что он находился там, где непосредственно наблюдались парадоксы? А может, потому, что он все время напряжен, как говорила Пенни, то есть тонко настроен. Этого он, наверное, никогда не узнает.

Кто-то кивнул ему. “Вот это день”, — двусмысленно обронил Исаак Лакин и пошел дальше. Лакин стал директором департамента ННФ, возглавлявшим работы по ядерному резонансу. Неопределенная зона исследований, связанная с детектированием тахионов, которой занимался Гордон, находилась в ведении другого человека. Лакин теперь был известен главным образом как соавтор статьи о спонтанном резонансе в “Физикал ревью леттерс”. Эхо славы подняло его до того положения, которое он теперь занимал.

У другого соавтора, Купера, дела также шли неплохо. ; Его тезисы, освобожденные от упоминания эффектов спонтанного резонанса, очень быстро прошли через комиссию.

Он вздохнул с облегчением и отправился в Пенсильванию. ; Там, занимаясь в постдокторантуре фундаментальным исследованием электронных спинов, он получил место на факультете и теперь спокойно изучал компаунды III и IV типов, определяя коэффициенты их переноса. Гордон встречал его на ученых сборищах, они выпивали и осторожно беседовали, стараясь обходить щекотливые темы.

Он случайно услышал о возобновлении работ по проекту “Орион”, касавшемуся запуска космических кораблей, и о новой работе Дисона. Потом, когда Гордон раздобыл другой сэндвич и беседовал с репортером, подошел еще один специалист по частицам. Он хотел обсудить план создания нового ускорителя, с помощью которого можно было бы попытаться получить тахионный каскад. Гордон слушал его с вежливым вниманием, но затем поймал себя на том, что по его лицу невольно расплывается скептическая улыбка. Он сразу же поджал губы и изобразил профессиональный интерес. Физики в области высоких энергий теперь старались генерировать тахионы, но большинство наблюдателей считало их усилия преждевременными, так как для этого не разработали еще соответствующей теории. Гордон председательствовал в нескольких комиссиях по этому вопросу и спокойно реагировал на новые предложения, требовавшие огромных средств. Физики, занимавшиеся частицами, просто помешались на громадных ускорителях.

Человек, единственным инструментом которого является молоток, всегда считает, что каждую новую проблему нужно решать, забивая гвозди.

Гордон, задумчиво кивая, попивал шампанское. Хотя свидетельств наличия тахионов теперь более чем достаточно, они не входили в стандартные программы по физике, представляя собой нечто большее, чем просто новые виды частиц. Их нельзя поставить в один ряд вместе с I-мезонами, гиперонами и каонами. До открытия тахионов физики с привычками бухгалтеров раскладывали мир на отдельные компоненты, создавая очень удобную картину. Другие более простые частицы давали лишь незначительные изменения этой картины. Все они входили в состав Вселенной, как мраморные шарики в мешок, наполняя его, но не изменяя сути. С тахионами все оказалось иначе. Они давали начало новым теориям, сбивая пыль с залежавшихся космологических проблем уже одним своим существованием. Стали возникать новые гипотезы осмысления Вселенной.

Помимо этого, имелись сами послания. Они перестали приходить в 1963 году, раньше, чем Зиннес смогла получить достаточно материалов, подтверждающих их существование. Однако некоторые физики считали, что они действительно были. Другие же, настороженно относившиеся ко всяким спорадическим явлениям, полагали, что сюда вкралась какая-то случайная ошибка. Эта ситуация очень смахивала на ту, с которой столкнулся в 1969 году Джой Вебер, обнаружив волны гравитации. Остальными учеными, проводившими аналогичные эксперименты, эти волны не фиксировались. Значило ли это, что Вебер ошибался, или же всплески гравитационных волн происходили апериодически? Может быть, пройдут десятки лет, прежде чем очередная вспышка этих волн позволит решить данный вопрос. Гордон разговаривал с Вебером, и жилистый экспериментатор с пышной седой гривой, казалось, относился к этому, как к комичной неизбежности. “В науке вы, как правило, не можете обратить в свою веру оппонентов, — говорил он. — Вам нужно их пережить”. Для Вебера оставалась какая-то надежда. Гордон чувствовал, что для его случая этот рецепт не подходит.

Однако Таннингер предложил новое решение проблемы. Он ввел тахионы в теорию относительности весьма оригинальным способом. Классический вопрос квантовой механики о том, кого считать наблюдателем, наконец решен. Тахионы представляют собой новый вид волновых явлений, так сказать, случайностные волны, проходящие между прошлым и будущим, и создаваемые ими парадоксы образуют новый вид физики. Суть парадокса состоит в том, что могут возникнуть взаимно противоречивые результаты, и таннингеровская картина случайного замкнутого контура оказалась подобной волнам квантовой механики. Разница состояла в интерпретации результатов эксперимента. В созданной Таннингером теории определенный вид волновой функции, напоминающей старую квантовую функцию, давал различные результаты замкнутого контура парадоксов. Однако новая волновая функция не описывала вероятности — она говорила о различных вселенных. Если устанавливался контур, то вселенная раскалывалась на две новые. Если контур был простым, типа убийства собственного дедушки, тогда оставалась одна вселенная, в которой дедушка оставался жив, а внук исчезал и появлялся в другой вселенной, пропутешествовав по времени к тому моменту, когда он убивает дедушку, а далее он продолжает жить в той, второй, вселенной, которая навсегда изменилась благодаря его действиям. Никто ни в первой, ни во второй вселенной не думает о том, что в мире существуют парадоксы.

Все это выяснилось в процессе создания стоячей волны временного контура. Без участия тахионов не происходило никакого разделения на разные вселенные. Таким образом, мир будущего, который направлял послания Гордону, исчез, стал недосягаемым. Они разделились осенью 1963 года — Гордон был в этом уверен. Какое-то событие — пресс-конференция Рамсея — Хассингера, послание в абонентском ящике или же гибель Кеннеди — сделало эксперимент Ренфрю невозможным или ненужным. Одно из них, конечно, но какое именно?

Гордон двигался сквозь толпу, раскланиваясь со знакомыми, но мысли его витали где-то далеко. Он припомнил, что человеческое существо, когда ест и двигается, выделяет до 200 ватт тепла. В этом помещении все это тепло задерживалось, и он почувствовал едкие капли пота на лбу. Адамово яблоко упиралось в тугой узел галстука.

— Гордон! — пронесся над толпой звонкий голосок, отчетливо слышный, несмотря на шум.

К нему проталкивалась Марша. Она несла дорожную сумку, рассеянно размахивая ею, когда оборачивалась, чтобы поздороваться со знакомыми. Он наклонился и поцеловал ее. Возбужденно жестикулируя, подчеркивая слова, она рассказала Гордону о сумасшедшем движении на улицах города, с которым ей пришлось столкнуться по дороге из аэропорта. Перспектива провести несколько дней с мужем без детей значительно подняла ее настроение, и оно передалось Гордону. Он вдруг ощутил, что его мрачное состояние в перегретом и залитом светом помещении улетучилось после появления Марши. Именно это ее качество — бурлящая жизнерадостность — всегда вспоминалось ему, когда он оказывался вдали от дома.

— О Господи, здесь Лакин. — Она театрально закатила глаза. — Давай пойдем в другое место. Я не хочу с ним цапаться.

Лояльность настоящей жены. Она потянула Гордона к салату из креветок, подхватив по дороге нескольких своих друзей, — чтобы образовать барьер между собой и Лакином, как она объяснила. И все это с такой комически преувеличенной деловитостью, что вызвало улыбки даже на очень серьезных лицах. Их нашел официант и предложил шампанское.

— Ум-м-м. Спорим, это совсем не то шампанское, что в пузыре на столе? — засмеялась Марша.

Официант замешкался, а потом признался, что председательствующий приказал ему принести шампанское из запасников. После этого официант поспешно удалился, боясь, что и так наговорил лишнего. Казалось, присутствие Марши раскололо окружающих на два лагеря. Вокруг них как бы образовался свой кружок, отовсюду к Марше стекались друзья. Появился, пожимая всем руки, Кэрроуэй. Гордон просто купался в лучах неиссякаемой энергии жены. Ему никогда не удавалось расслабиться так в обществе Пенни, и, может быть, об этом стоило задуматься раньше. В 1968 году, когда они снова увлеклись друг другом — как выяснилось, в последний раз, — он и Пенни зимой поехали в Вашингтон. Город окутывала дымка тумана, поднимавшегося от беспокойного течения Потомака. Он припомнил, что в тот приезд старался избегать вечеров в компании физиков из-за Пенни, потому что ей они казались скучными, а кроме того, он не мог предугадать, когда она ввяжется в какой-нибудь политический спор или, того хуже, замкнется в мрачном молчании. Имелись и такие сферы, которых они с Пенни по молчаливому уговору старались не касаться, и со временем их становилось все больше. Им было из-за чего ломать копья. “Ты копишь обиды”, — обвинила его однажды Пенни. Но, как ни странно, когда после черной полосы наступала белая, оба они буквально светились. Его взгляды на протяжении 67-го и 68-го годов постоянно менялись. Он не принимал фрейдистских рецептов, которые предлагала Пенни, но не находил и других альтернатив. “А не слишком ли явно ты пренебрегаешь анализом?” — спрашивала Пенни, и он понимал, что она права. Ему казалось, что в четкости ее формулировок спрятана какая-то ловушка. Психология развивалась по образу и подобию точных наук, имея перед глазами яркий пример физики. Но и они за образец для себя взяли старый часовой механизм Ньютона. Для современной физики не существует живущего по законам механики мира, не зависимого от наблюдателя, нет механизма, к которому нельзя прикоснуться, и нет способа описания системы без погружения в нее. Его интуиция подсказывала, что никакой поверхностный анализ не сможет объяснить происходящего между ним и Пенни. И вот в конце 1968 года его личность начала раздваиваться, а еще год спустя он встретил Маршу из Бронкса, невысокую и смуглую, и возникло неизбежное. Припоминая эти события, ныне замурованные в памяти, как доисторическая муха в янтаре, Гордон улыбнулся Марше, которую прямо-таки переполняли эмоции.

Свет, проникавший в помещение через окна с западной стороны, приобрел медный оттенок. Витрины фондовых агентств, как всегда с опозданием, засветились разноцветными огнями. Гордон кивал, пожимал руки, перекидывался фразами с коллегами. Рядом с Маршей оказался Рамсей с тонкой дымящейся сигарой. Гордон приветствовал его заговорщицким подмигиванием. Потом к нему обратился какой-то незнакомец:

— Мне очень хотелось поговорить с вами, поэтому я просто вломился в ваше окружение.

Гордон улыбнулся ему, не особенно интересуясь, погруженный в воспоминания. А потом вдруг увидел, что к пиджаку молодого человека приколота изготовленная явно собственноручно карточка “Грегори Маркхем”, и оторопел. Рука, поднятая для приветствия, застыла в воздухе на полпути. Шум разговоров неожиданно сделался каким-то потусторонним, и он отчетливо услышал стук собственного сердца.

— Да, я вижу, — рассеянно проговорил он.

— Я составлял тезисы по физике плазмы, но потом ознакомился с трудами Таннингера и, конечно, вашими и полагаю, что как раз в этой области и вершится настоящая физика. Я хотел сказать, что здесь наблюдается целый комплекс космологических последствий, разве не так? Мне кажется… — И Маркхем, который, на взгляд Гордона, был всего лет на десять моложе его самого, начал рассказывать об идеях, возникших у него в связи с работами Таннингера.

У Маркхема имелось несколько интересных предположений по поводу нелинейных решений — идей, о которых Гордон раньше не слышал. Несмотря на испытанный им шок, он внимательно следил за рассуждениями Маркхема. Он мог сказать, что у того правильное чутье в отношении этой работы. Примененные Таннингером новые методы анализа внешних дифференциальных форм затрудняли понимание его идей для старших поколений физиков, но для Маркхема здесь проблем не возникало. Он не относился к приверженцам общепринятых, но устаревших идей. Маркхем разрабатывал доступные пониманию формализации парадоксальных кривых, покорившие эллиптической логикой равнины реальной физики. Гордона охватило волнение. Ему хотелось найти какое-нибудь тихое местечко, где можно сесть и записать собственные аргументы, чтобы сжатые математические формулировки сами говорили за него. Но тут подошел один из помощников председателя и вежливо, но решительно вмешался в беседу, сказав, что мистера и миссис Бернстайн ждут. Маркхем пожал плечами, как-то криво улыбнулся и исчез в толпе. Гордон вздохнул, вернулся к реальности и, взяв Маршу за руку, последовал за помощником, прокладывавшим им дорогу. У Гордона возникло желание окликнуть Маркхема, найти его, пригласить к себе в этот же вечер, не дать ему исчезнуть из поля зрения. Но что-то его удержало. Он раздумывал о том, не является ли само по себе это событие, эта случайная встреча составной частью парадокса — но нет, здесь не было смысла, прорыв наступил в 1963 году. Этот Маркхем не тот человек, который в далеком будущем займется расчетами в Кембридже, а после погибнет в авиационной катастрофе. Будущее будет другим Удивление промелькнуло на его лице, и он машинально пошел дальше.

Они встретились с министром здравоохранения, образования и благосостояния. Его тонкий нос и вытянутые трубочкой губы образовывали на лице восклицательный знак. Помощник проводил их к специальному маленькому лифту, где все они стояли очень неудобно в тесноте, — “в пределах персональных границ каждого”, как отметил про себя Гордон, а секретарь держал страничку, всю исчерканную спичрайтером. Гордон вспомнил, что эта должность в кабинете министров имела большое политическое значение. Дверцы лифта открылись в узкий коридор, набитый неподвижно стоящими людьми. Несколько человек внимательно посмотрели на них, а затем их взгляды снова стали безразличными. “Служба безопасности”, — предположил Гордон. Секретарь провел их по узкому коридору в большую комнату. Навстречу выскочила маленькая полная женщина, одетая словно для оперы. Она привычно поднесла руки к горлу, поправляя нитку жемчуга, и глубоко вздохнула:

— Аудитория уже заполнена, мистер секретарь. Мы даже не предполагали, что народ соберется так рано. Я думаю, пора начинать.

Секретарь кивнул и пошел вперед. Марша положила руку Гордону на плечо, стараясь дотянуться до своего высокого мужа.

— У тебя слишком затянут галстук. Ты выглядишь так, словно собираешься повеситься. — Она умело ослабила узел и расправила галстук, прикусив от усердия нижнюю губу, из-за чего кожа ниже линии помады побелела. Гордону почему-то вспомнилось, как белел песок под ногами, когда он бегал по берегу.

— Давайте, давайте, — подгоняла их леди в жемчугах.

Они прошли через выложенный мрамором проход и оказались на сцене. Вокруг суетились освещенные прожекторами фигуры, публика тихонько переговаривалась. Еще один помощник в неуместных белых перчатках взял Маршу под руку и повел их обоих к стоящим в два ряда креслам, большая часть которых уже была занята. Усадив их в конце переднего ряда, помощник исчез. Марша носила модное короткое платье. Ее попытки натянуть его на круглые колени привлекли внимание Гордона. У него появилось приятное чувство собственника — ведь этот скрываемый от глаз публики роскошный изгиб бедер принадлежал только ему и будет принадлежать вечером всего лишь по молчаливой просьбе.

Он прищурился, пытаясь разглядеть конец зала, куда не попадал свет прожекторов. Лица расплывались, как в тумане. Все оживленно переговаривались и поворачивались в ожидании — не его, это Гордон знал. Стоящая слева телевизионная камера замерла, нацелившись на трибуну. Инженер-акустик проверял микрофоны.

Гордон стал всматриваться в те лица, которые мог разглядеть. Здесь ли Маркхем? Ему вдруг пришло в голову, что люди очень похожи друг на друга, — и все же глаза быстро выхватывали отдельные детали, позволявшие отличить знакомые лица от незнакомых. Кто-то перехватил его взгляд. Нет, это Шриффер. Гордон развеселился при мысли о том, как реагировал бы Шриффер, узнай он, что Маркхем — ничего не ведающее связующее звено с исчезнувшим миром посланий — находится всего в нескольких метрах от него. Гордон никому не раскроет те далекие теперь имена. Это появится в прессе, снова все перепутается, и ничего не будет доказано.

Но он не торопился полностью опубликовать данные не только потому, что хотел скрыть имена. Большинство импульсов, принимаемых им на ранней стадии экспериментов за шумы, фактически являлись нерасшифрованными сигналами, которые летели из необозримо далекого будущего против течения времени. Они почти не поглощались из-за относительно низкого распределения плотности материи во Вселенной. Но, когда тахионы летят в прошлое, расширяющаяся, с точки зрения людей. Вселенная для тахионов выглядит как сжимающаяся. Галактики собираются вместе, уплотняясь в вечно уменьшающийся объем. Эта плотная материя лучше поглощает тахионы. Когда они летят назад, в то, что для них является сжимающейся Вселенной, количество поглощенных тахионов все возрастает. И, наконец, перед тем как превратиться в точку, она поглотит все тахионы из всех точек своего собственного будущего. Данные измерений интенсивности потоков тахионов, проведенные Гордоном и экстраполированные назад во времени, показали, что поглощенной энергии тахионов окажется достаточно для разогрева сжатой массы, что обеспечит расширение Вселенной. Поэтому взрыв Вселенной из единой точки произойдет из-за того, что случится в будущем, а не из-за того, что уже случилось. Начало и конец сплелись воедино. Кошка схватила себя за хвост.

Гордону хотелось быть абсолютно уверенным в правильности расчетов, прежде чем он сообщит о потоках тахионов и о своих выводах. Он знал, что его сообщению вряд ли обрадуются. Миру не нужны парадоксы. Они напоминают людям, что обширные перемещения во времени являются замкнутыми витками, которые мы не можем ощутить — мозг человека не воспринимает этого. Гордон считал, что по крайней мере часть научной оппозиции опиралась именно на этот факт. Животные вовлечены в круговорот времени таким образом, что пути матери-природы для них кажутся простыми, и именно это способствует их выживанию. Законы формируют человека, а не человек — законы. Коре головного мозга совсем не нравится Вселенная, которая движется во времени вперед и назад.

Итак, он не будет усложнять ситуацию несколькими именами, чтобы порадовать Шриффера. Возможно, он все расскажет Маркхему, и ему неизбежно придется опубликовать данные о слабых сигналах, которые он получил с Эпсилон Эридана, находящегося на расстоянии в одиннадцать световых лет, — сигналах из невообразимо далекого будущего, сообщавших подробности эксплуатации космических кораблей. В этом, конечно, не было парадокса, если только информация не предназначалась для задержки запуска космических ракет, подготовка к которому шла на Земле в тот момент полным ходом, и не ставила своей целью воспрепятствовать созданию космической станции. Это, как он полагал, было вполне возможно. В таком случае Вселенная снова расколется надвое. Река раздвоится. Но, возможно, когда формулы Таннингера проникнут глубже в загадку, а само явление будет понято, они смогут узнать, можно ли вообще избежать парадоксов. Сами по себе парадоксы не причиняют действительности вреда. Это все равно, что рассматривать под увеличительным стеклом зародыш одного из близнецов: он будет идентичен другому, но не будет левшой. По крайней мере природа тахионов такова, что случайные парадоксы маловероятны. Корабли в межзвездных путешествиях будут посылать сообщения на Землю жестко сфокусированными лучами. Никакие побочные поля не захватят теперешнюю Землю в ее спиралеобразном движении через космическое пространство, не остановят ее гавот вокруг Галактики.

В поле зрения Гордона попал Рамсей, вернув его из надзвездных высей в этот залитый светом зал. Рамсей потушил сигару, придавив ее так, что она скорчилась, как умирающее насекомое. Он явно нервничал. Неожиданно взревела записанная на пластинку музыка “Да здравствует , вождь”. Все встали, веря в то, что человек, который только что появился на сцене справа, улыбаясь и махая рукой, является слугой народа. Президент Скрантон пожал руку секретарю с отточенной годами общения с прессой показной теплотой и одарил аудиторию дежурной улыбкой. Гор-, дон невольно почувствовал душевный подъем. Президент шел по сцене с привычной уверенностью, отвечая на приветствия, и наконец сел рядом с секретарем. Скрантон в свое время дискредитировал Роберта Кеннеди, запутав сердитого младшего брата делами с подслушивающими сетями Демократической партии, а затем с использованием ФБР и ЦРУ против республиканцев. Гордон не мог в это поверить, тем более что первые признаки такой слежки обнаружил Барри Голдуотер. Но, оглядываясь назад, становилось ясно, что избавляться нужно было от клана Кеннеди и от имперского президентства заодно.

Секретарь прошел к трибуне и начал заученно представлять собравшихся на сцене, тяжело вздыхая, как и положено настоящему администратору. Гордон наклонился к Марше и прошептал:

— Господи, я не приготовил никакой речи.

— Расскажи им о будущем, Гордончик, — посоветовала она весело.

— То будущее теперь лишь сон, — проворчал он.

— Плоха та память, которая помнит только прошлое, — ответила она лаконично.

Гордон улыбнулся. Марша привела цитату из беседы Алисы с Белой Королевой “В Зазеркалье” Льюиса Кэрролла. Он покачал головой и выпрямился.

Секретарь закончил вступительную речь и теперь предоставил слово президенту, которого встретили дружными аплодисментами. Скрантон расписал важность доклада Рамсея и Хассингера. Они вышли, неловко заступая друг другу дорогу. Президент под аплодисменты собравшихся вручил каждому почетный именной знак. Рамсей взглянул на свой, а затем обменялся с Хассингером под дружный смех аудитории. Когда они вернулись на свои места, секретарь снова подошел к президенту, шелестя бумагами и передавая ему часть из них. Следующая награда присуждалась за успехи в области генетики, о которых Гордон никогда не слышал. Полная немка разложила перед собой на трибуне несколько листов, приготовившись поведать об истории собственных достижений. Скрантон искоса взглянул на секретаря и сел на свое место. Ему уже приходилось сталкиваться с такими личностями. "

Гордон пытался сосредоточиться на ее сообщении, но потерял интерес, когда она заговорила о коллегах, которых, к сожалению, не могли чествовать сегодня вместе с ней.

Он раздумывал, что сказать. Ему больше не представится случая выступить в присутствии столь влиятельного лица — секретаря, и не доведется увидеть президента. Может быть, попытаться рассказать кое-что о том, что все это значит… Он окинул взглядом аудиторию.

Неожиданно у него возникло впечатление, что время было ЗДЕСЬ, но не как соотношение между событиями, а как нечто РЕАЛЬНОЕ И ОЩУТИМОЕ. Человеку особенно приятно воспринимать время как нечто неизменное, как вес, который ты ощущаешь. Если поверить в это, то человек может отказаться от попыток плыть против течения секунд и начать просто дрейфовать, прекратить биться о плоскую поверхность времени, как насекомое, попавшее в зону солнечного луча. Если…

Он посмотрел на Рамсея, который любовался своим значком, и перед его мысленным взором предстали пенные волны бухты Ла-Ойя, катящиеся от далеких азиатских берегов, чтобы хлынуть на новую голую землю. Гордон, сам не зная почему, покачал головой и нежно пожал руку Марши.

Он подумал об именах будущего, того самого отклонившегося будущего, откуда попытками сигнализировать в редеющую тьму истории стремились переписать ее заново. Посылать подобные крупицам надежды с помощью фосфоресцирующих в темноте молниеносных частиц сквозь бесконечный мрак Вселенной достаточно смело. Но им потребуется еще немало мужества — бедствие, о котором они сообщали, способно поглотить мир.

Под редкие вежливые хлопки президент вручил грузной даме ее почетный знак. Чек последует позже — это Гордон знал, — и она села на свое место. Скрантон уставился сквозь бифокальные очки в лежавший перед ним текст и начал читать, отчетливо, по-пенсильвански произнося гласные в цитатах, касающихся Гордона Бернстайна.

«…за исследования в области ядерно-магнитного резонанса, которые дали совершенно невероятный эффект…»

Гордон припомнил, что Эйнштейн получил свою Нобелевскую премию в 1921 году за фотоэлектрический эффект, который в то время казался совершенно безопасным, а не за все еще подвергаемую сомнению теорию относительности. Да, он теперь в хорошей компании.

«…который, как он показал серией определенных экспериментов в 1962 и в 1963 годах, мог быть получен только благодаря существованию совершенно новой частицы. Эта странная частица, тах.., тах…»

Президент запнулся. В зале послышались веселые смешки. Что-то возникло в памяти Гордона, и он опять стал рассматривать лица.

«…тахион, способна перемещаться быстрее света. Этот факт говорит о том, что…»

Тугой узел волос, приподнятый высокомерный подбородок, темный костюм… Она пришла, чтобы увидеть своего сына в этот исторический миг.

«…эти частицы могут самостоятельно путешествовать против течения времени. Данное утверждение фундаментально важно для многих областей современной науки, начиная с космологии и до…»

Гордон приподнялся, сжав кулаки. Она светилась от гордости, повернувшись к трибуне.

«…до субъядерных частиц. Это действительно явление огромной…»

Но она умерла в Беллвью раньше, чем он успел ее повидать, в лихорадке дней и месяцев 1963 года.

«…важности, отражающее все усиливающиеся связи…»

Женщина в третьем ряду напоминала стареющую секретаршу, которую пригласили посмотреть на президента. И все-таки что-то в ее настороженном взгляде… Зал поплыл, свет разбился на островки.

«…между микроскопическими и макроскопическими явлениями, тема, которая…»

Мокрые щеки. Затуманенным взглядом Гордон смотрел на долговязую фигуру президента, который теперь виделся ему каким-то темным пятном за барьером из ярких огней прожекторов. А за ним не менее реально он видел призраки ученых из Кембриджа, каждый из которых представлял фигуру определенных очертаний, знакомую, но не распознаваемую полностью. Теперь эти смутные фигуры исчезали где-то вдали, повинуясь своему предназначению, так же как он, Рамсей, Марша, Лакин, Пенни. Всего лишь контуры, прозрачные для света прожекторов. Казалось, что они застыли на месте, а менялась лишь обстановка вокруг них. Время и пространство выступали игроками. Прошлое и будущее переплелись, годы не бежали в одном направлении. По своим законам вращались случайностные замкнутые витки. Ландшафт времени вздымался волнами, разгибался и сжимался — грозный и великий зверь темного моря.

Президент наконец закончил. Гордон встал и на деревянных ногах пошел к трибуне.

«Премия имени Энрико Ферми за…»

Цитата на значке расплывалась перед глазами. Перед ним вставали лица, на него смотрели глаза. Яркий свет слепил.

Гордон начал говорить.

Он видел столпившихся людей и думал о волнах, которые проходили сквозь них, разбиваясь в белую пену, — маленькие фигуры смутно чувствовали их как парадокс, как загадку и погружались в течение времени, не осознавая своих ощущений. Они держались привычных представлений о прошлом и будущем, о движении вперед, о начале, связанном с рождением, и о неизбежной для всех смерти. Слова застревали у него в горле, но он продолжал, думая о Маркхеме и о своей матери, о человечестве, которое никогда не оставляло своих надежд, и о странностях людского бытия, о последней человеческой иллюзии относительно того, что как бы ни проходила их жизнь, всегда продолжает биться пульс новых времен и событий, — иллюзии, что впереди еще целая вечность.

А если звезды — это боги?

Он был обманчиво громаден и массивен, этот корабль чужаков, и почему-то навязчиво казалось, что место ему где угодно во вселенной, но только не здесь.

Рейнольдс осторожно шел по узкому коридору корабля, и перед ним продолжали проплывать мысленные картины: вот он приближается к воздушному шлюзу пришельцев, вот его глотает утроба судна. Потолки высокие, свет тусклый, стены из отполированного металла.

Думал он и о других вещах. Рейнольдс был из тех, кому по нраву неспешное изящное сплетение взвешенных размышлений, но кроме этого, увлеченность такими мыслями помогала отгонять восприятие запаха. Запах льнул к его ноздрям, как туман на тихоокеанском берегу. Винтажный запах, решил Рейнольдс в тот самый миг, как пробрался через шлюз. Похож на вонь навоза. Он развернулся и завистливо поглядел на Келли, которая следовала за ним в надежном скафандре. Сказал ей про вонь.

— Все воняют, — ответила она — возможно, в шутку, возможно, и нет. Отвела его руку без труда — сила тяжести здесь была невелика и создавалась вращением корабля. Лабиринт узких проходов уводил все дальше, обещая встречу с первыми доподлинно инопланетными разумными существами. Встречу с глазу на глаз, если у них, конечно, есть глаза.

Он диву давался, что именно ему выпала подобная честь. Очевидно же, что такой миссии заслуживают другие, помоложе, оставленные до времени без своего абзаца в будущем учебнике истории человечества. Рейнольдсу стукнуло пятьдесят восемь, он уже пожил полной и плодотворной жизнью. Слишком полной, как ему иногда казалось, для одного человека. Ну да ладно: что же приготовил ему этот день? День сегодняшний? Если взаправду-таки ничего, то все равно полнота его жизненной реализации еще немного продвинулась за разумные пределы в область приятного абсурда.

Коридор снова разветвился. Рейнольдс размышлял, в какой именно части этого судна болезненно-сложной формы находится сейчас. Он пытался запоминать все виденное тут, но запоминать было нечего: только металл и тонкие стыки, места, где приходилось передвигаться на четвереньках или, напротив, удавалось выпрямиться, ну и вездесущая вонь. Он понял, что именно в очертаниях корабля встревожило его в тот первый день, когда Рейнольдс увидел судно пришельцев через телескоп с Луны. Корабль напоминал, по форме и размерам, здание, в котором он однажды жил, не так уж давно, в самом недавнем своем отпуске: с 1987 по 1988-й, в Сан-Паулу, Бразилия. Крупный ультрасовременный высотный жилой комплекс с лифтами, радикально модернистского дизайна. На Земле нет ничего подобного, уверяли рекламные плакаты; увидев здание, Рейнольдс тут же возненавидел его и принужден был согласиться. Теперь он встретил разительно схожий с тем комплексом объект, но не на Земле.

Здание совсем не было похоже на звездолет — но и корабль тоже. На одном конце имелся прихотливо модифицированный цилиндр, затем следовала длинная труба, а потом нечто совершенно абсурдное: конус, отграниченный от остальной части корабля, открывающийся в пустоту. Там не было ничего, и это казалось непостижимо абсурдным, пока не поймешь, что оно в действительности такое.

Тягу корабля создавали, в буквальном смысле слова, водородные бомбы. В центральной трубе, надо полагать, имелся достаточный запас их. Одна за другой бомбы выплывали оттуда к устью конуса и взрывались. Конус представлял собой демпфер ударной волны, и отдача ее взрыва двигала корабль вперед. Межзвездный двигатель Руба Голдберга[1], да и только.

Прямо впереди коридор, казалось, заводил в тупик, но внезапно разветвился еще раз, на два прохода, очень симметричных, как зубцы вилки для барбекю. Рейнольдса кольнуло воспоминание: о да, вилка, это из тех времен, когда он еще употреблял мясо. Он выбрал нужный зубец — левый. Инструкции не оставляли сомнений.

Ему то и дело становилось не по себе. Невесть почему — может, потому, что он был одет как-то по дурацки. Что за глупость — прилететь на корабль чужаков в обычных штанах и футболке? Уличная одежка.

Но воздух здесь был пригоден для дыхания, как и обещали гости. Интересно, а они предпочитают именно такое соотношение кислорода и азота? И именно такой запах?

Очередная развилка впереди. Запах в этом месте был почти непереносим, Рейнольдс наклонил голову, сдерживая приступ рвоты, и метнулся в круглый проход.

Помещение оказалось просторным. Как и в коридоре, потолки тут достигали метров семи в высоту, однако стены, в отличие от коридорных переборок, были окрашены в пастельные приглушенные оттенки красного, оранжевого и желтого. Узоры производили впечатление случайных. Вместе с тем — довольно красивых и не сказать чтобы слишком чужеродных. И здесь, стоя в очень прямых позах у дальней стены, его встречали два инопланетянина.

Увидев их, Рейнольдс замер и выпрямился. Подняв глаза, он привстал на цыпочки, пытаясь поймать их взгляды. Когда ему это удалось, он осознал собственные чувства. Сначала он испытал шок. Затем будоражащее изумление. Потом удовлетворение и облегчение. Ему понравились эти существа. Они выглядели гораздо приятнее, чем можно было предположить.

Сделав шаг вперед, Рейнольдс перевел взгляд с одного чужака на другого. Кто из них главный? Или они равноправные лидеры? Или ни то, ни другое? Он решил выждать. Чужаки не двигались и молчали. Рейнольдс ждал.

А кого он рассчитывал обнаружить, собственно? Людей? Или кого-то вроде людей, с двумя ногами и руками, головой на нужном месте, носом, двумя глазами и двумя откляченными ушами? Келли, вероятно, ожидала именно этого — и будет теперь разочарована, но Рейнольдс ни секунды не верил в подобную возможность. Он-то знал лучше; он не надеялся встретить ни человека, ни даже человекообразное существо с четырьмя руками, тремя ногами, четырнадцатью пальцами или пятью ушами. Он рассчитывал столкнуться с чем-нибудь совершенно чуждым. В худшем случае — бесформенным пузырем, в менее скверном — с кем-нибудь вроде змеи, волка или акулы, но точно не с гуманоидом. Как только Келли известила его, с кем хотят встретиться чужаки, Рейнольдс понял, что на людей они не похожи.

Нам нужен тот, кто лучше других знаком с вашим светилом.

Он произнес:

— Я тот, кого вы желали увидеть. Я знаток звезд.

При этих словах он осторожно переводил взгляд с одного чужака на другого и обратно, все еще надеясь выявить лидера, но никому не отдавая предпочтение. Когда Рейнольдс произносил ...звезд, у того, кто был меньше ростом, дернулась ноздря, но другой остался недвижим.

На Земле водилось животное, похожее на них, и, вероятно, поэтому Рейнольдс испытал удовлетворение, смешанное с облегчением. Они достаточно чужды, да. Это не люди, да, но и не бесформенные пузыри, волки, акулы или змеи. Это были жирафы. Вежливые, изящные, дружелюбные, приятные, улыбчивые и молчаливые жирафы. Конечно, имелись и некоторые различия. Например, шкура чужаков представляла собой радужный коллаж из пастельных оттенков пурпурного, зеленого, красного и желтого, сходный в случайном узоре своем с такими же раскрашенными стенами. Шеи были короче, нежели у жирафов, а сами чужаки — выше ростом. Хвостов не было. Копыт тоже. Вместо этого каждая из четырех ног оканчивалась пятью короткими приплюснутыми пальцами и еще одним, более толстым, в стороне.

— Мое имя Брэдли Рейнольдс, — сказал он. — Я изучаю звезды.

Их молчание начинало действовать ему на нервы.

— Что-то не так? — спросил он.

Чужак, уступавший товарищу ростом, склонил шею к человеку, потом резким и высоким, почти детским, голосом отозвался:

— Нет.

Совсем как возбужденный нервничающий ребенок.

— Это нет, — сказал чужак.

— Это? — Рейнольдс поднял руку. Он и забыл, что в ней. Келли приказала ему захватить регистратор, но теперь он мог с чистой совестью объяснить:

— Я его еще не включал.

— Сломайте его, пожалуйста, — приказал чужак.

Рейнольдс не пытался возражать или спорить. Он разжал руку и позволил устройству упасть на пол. Потом подпрыгнул и обеими ногами наступил на регистратор. Легкий алюминиевый корпус раскололся, как раздавленное яблоко. Рейнольдс подпрыгнул снова, после чего отшвырнул осколки стекла и металла в дальний угол.

— Так сойдет? — спросил он.

Теперь впервые шевельнулся второй чужак. Ноздри его грациозно встрепенулись, ноги стали подниматься и опускаться.

— Добро пожаловать, — внезапно отозвался он и застыл. — Меня зовут Джонатон.

— Как-как вас зовут? — переспросил Рейнольдс.

— А моего товарища — Ричард.

— А-а, — Рейнольдс больше не переспрашивал. Он понял. Чужаки выучили язык людей, а с ним и человеческие имена.

— Мы хотим узнать вашу звезду, — почтительно продолжил Джонатон. Голос его ничем не отличался от голоса напарника. Интересно, не значит ли это, что он и есть главный из пары, раз заговорил только после уничтожения регистратора? Рейнольдс повертел в голове эту мысль и не без труда сдержал смешок. Не он, напомнил он себе: оно.

— Я расскажу вам все, что вы пожелаете узнать, — ответил Рейнольдс.

— Вы... жрец... преподобный культа солнца?

— Я астроном, — уточнил Рейнольдс.

— Мы хотели бы узнать все, что известно вам. После этого мы хотели бы посетить вашу звезду и установить отношения.

— Разумеется, я вам с радостью помогу, чем смогу.

Келли его уже предупредила, что чужаки интересуются Солнцем, поэтому вопросы не застигли Рейнольдса врасплох. Но никто не знал, что именно их так заинтересовало или почему. Келли надеялась, что это Рейнольдсу и повезет выяснить. Пока он придумал только два варианта продолжения беседы, и оба начинались с вопросов. Он испытал первый.

— Что бы вы хотели узнать? Отличается ли наше светило сколько-нибудь значительным образом от себе подобных? Если да, то мы, очевидно, не можем об этом судить.

— Нет двух одинаковых светил, — проговорил чужак. Снова Джонатон. Голос его выразил нарастающее возбуждение. — Что такое? Вы не хотите говорить? Вы считаете это место недостаточно безопасным?

— О нет, вполне, — ответил Рейнольдс, размышляя, стоит ли и дальше утаивать озадаченность. — Я расскажу вам, что знаю. Затем, если хотите, обратимся к нашим книгам.

— Нет! — Это не был крик, но по движению ног и трепету ноздрей чужака Рейнольдс догадался, что ответ показался инопланетянину крайне неприличным.

— Я расскажу, — предложил он. — Своими словами.

Джонатон застыл в очень прямой позе.

— Хорошо.

Теперь пора было Рейнольдсу задать следующий вопрос. Он выдержал долгую паузу после ответа Джонатона и проговорил:

— Почему вы интересуетесь нашей звездой?

— По этой причине мы прибыли сюда. Мы посетили много светил в наших путешествиях. Ваша звезда нам интересна была с самых давних пор. Она такая могучая. И такая благожелательная. Редкое сочетание, как вам должно быть известно.

— Очень редкое, — сказал Рейнольдс, подумав, что ясности это не добавило. Ну а почему должно было? По крайней мере, он кое-что узнал о сути миссии чужаков, и одно это существенней всего, что сумели узнать о них люди в течение месяцев, пока звездолет пришельцев медленно приближался к Луне, тормозя взрывами водородных бомб.

Рейнольдса посетила внезапная вспышка уверенности. Он уже много лет не был так уверен в себе, но, как и прежде, логических оснований для такой уверенности не имелось.

— Вы не согласитесь ответить на несколько моих вопросов? О вашей звезде?

— Конечно, Брэдли Рейнольдс.

— Вы не могли бы назвать мне имя вашего светила? Его координаты?

— Нет, — понурил шею Джонатон. — Не могу.

Его правый глаз лихорадочно моргал.

— Наша галактика не та, что у вас. Слишком далека она для ваших инструментов.

— Ясно, — отозвался Рейнольдс, поскольку уличить чужака во лжи, если даже тот соврал, не было возможности. С другой стороны, нежелание Джонатона делиться координатами родного мира трудно считать неестественным. Рейнольдс и сам бы поступил аналогично.

Заговорил Ричард.

— Могу я выразить почтение?

Джонатон развернулся к Ричарду и произвел серию резких чирикающих звуков. Ричард ответил схожими звуками. Развернувшись обратно к Рейнольдсу, Ричард повторил:

— Могу ли я выразить почтение?

— Да, — только и ответил Рейнольдс. А почему бы и нет?

Ричард отреагировал незамедлительно. Ноги его внезапно выпростались из-под туловища под немыслимыми для жирафов углами. Ричард осел на живот, раскинул ноги, опустил шею и аккуратно заскребся мордой о пол.

— Благодарю вас, — слегка поклонился Рейнольдс. — Но мы и сами стольким вещам можем научиться от вас.

Он обращался к Джонатону, надеясь скрыть замешательство и рассчитывая, что Ричард встанет. Не получилось, и Рейнольдс поневоле приступил к заготовленной для него речи. Он говорил быстро, торопясь отработать обязательную программу.

— Мы отсталая раса. В сравнении с вами мы дети. Мы достигли только сестринских планет, а вы повидали звезды за много световых лет от вашего дома. Мы полагаем, что у вас можно многому научиться, и обращаемся к вам с великим почтением, как могли бы ученики предстать перед выдающимся философом. Мы чрезвычайно рады представившейся нам возможности поделиться с вами нашим скромным знанием и просим только, чтобы в ответ вы также пообщались с нами.

— Вы желаете побольше узнать о вашей звезде? — спросил Джонатон.

— О многом, — ответил Рейнольдс. — О вашем космическом корабле, к примеру. Его устройство превосходит наши скромные познания.

Правый глаз Джонатона яростно заморгал. Потом чужак заговорил, и моргание еще участилось:

— Вы хотите это знать?

— Да, если на то будет ваше согласие. Мы, как и вы, хотели бы отправиться к звездам.

Теперь глаз чужака моргал с доселе невиданной скоростью.

— К сожалению, мы ничего не можем рассказать вам о нашем корабле, — ответил инопланетянин. — Мы и сами ничего о нем не знаем.

— Ничего?

— Это был дар.

— Вы имеете в виду, что вы его сделали не сами? Ну хорошо. Но у вас же должны иметься механики. Существа, способные его починить в случае какой-нибудь неисправности.

— Этого никогда не случалось. Не думаю, что корабль может сломаться.

— То есть?

— Нашу расу, нашу планету некогда посетили другие существа. От них-то мы и получили в дар это судно. Они явились к нам с далекой звезды и подарили его. Взамен мы обязались использовать корабль только для умножения знаний нашей расы.

— Вы не могли бы рассказать мне об этой другой расе? — спросил Рейнольдс.

— Очень мало, боюсь я, известно нам о ней. Они явились с самой древней звезды в подлинном центре вселенной.

— И они похожи на вас? Физически?

— Нет, они скорее похожи на вас. На людей. Но, пожалуйста, если вас не оскорбляет такое пожелание, давайте говорить о существенном. У нас мало времени.

Рейнольдс кивнул, и моргание Джонатона тотчас прекратилось. Рейнольдс догадывался, что чужак устал врать, но это и неудивительно: Джонатон явно был скверным лжецом. Его вранье не только звучало в высшей степени неправдоподобно, у него вдобавок при каждой лжи истерически дергался край глаза.

— Если я расскажу вам о нашей звезде, — сказал Джонатон, — согласитесь ли вы в ответ поделиться знаниями о вашей?

Чужак склонил голову вперед и принялся покачивать длинной шеей из стороны в сторону. Ясно было, что ответу Рейнольдса Джонатон придает большое значение.

И Рейнольдс ответил:

— Да, с радостью.

Однако он подозревал, что не в состоянии предугадать, какая информация о земном Солнце окажется для этих существ неожиданностью. Ну да впрочем, его же послали разведать о чужаках как можно больше, а выдать о землянах как можно меньше. Пока что обмен информацией о звездах казался ему достаточно безопасным направлением беседы.

— Я начну, — сказал Джонатон, — и вы будьте любезны извинить несовершенство моих высказываний. Мое знание вашего языка ограничено. Я полагаю, у вас имеется особый предметный лексикон.

— Техническая терминология. Да.

— Наше светило — брат вашего, — молвил чужак, — или скорей сестра? В периоды наиболее интенсивной коммуникации его мудрость — ее? — безошибочна. Временами, в отличие от вашей звезды, он приходит в ярость, но такие периоды кратки. Они длятся не более нескольких мимолетных мгновений. Дважды его охватывал такой гнев, что существование всей нашей цивилизации находилось под угрозой, однако ни в одном из этих случаев не счел он нужным исполнить свою угрозу. Я бы сказал, что он скорей отходчив, а не крут, вежлив, а не груб. Я полагаю, что его любовь к нашей расе неподдельна и глубока. Среди звезд вселенной место его не столь значительно, однако это наше родное светило, и мы обязаны почитать его. Как мы, разумеется, и поступаем.

— Пожалуйста, продолжайте, — попросил Рейнольдс.

Джонатон продолжал. Рейнольдс слушал. Чужак перешел к своим личным взаимоотношениям со светилом, к тому, как помогала ему звезда в печальные моменты. Однажды звезда посоветовала ему достойного партнера в браке; выбор этот оказался не просто отличным, а божественно идеальным. Джонатон говорил о своей звезде с благоговением, какого можно было ожидать от речей глубокого верующего иудейского священника о ветхозаветном Боге. Рейнольдс впервые пожалел, что ему приказали избавиться от регистратора. Келли ведь ни единому слову не поверит. Рейнольдс следил за тем, не моргнет ли чужак: не моргнул, ни на миг, даже мимолетно.

Наконец инопланетянин замолчал.

— Но это лишь начало, — добавил он. — Мы можем рассказать вам так много, так много, о Брэдли Рейнольдс. Как только я лучше овладею вашей технической терминологией. Общение разделенных видов, великие барьеры языка...

— Я понимаю, — сказал Рейнольдс.

— Мы так и рассчитывали. Но теперь ваш черед. Расскажите мне о вашем светиле.

— Мы зовем его Солнцем, — сказал Рейнольдс. Он чувствовал себя изрядным дураком — ну а что еще он мог рассказать? Как мог он объяснить Джонатону, что желательной чужаку информацией не владеет? Он знал только факты о Солнце. Он знал про солнечные пятна, солнечный ветер, фотосферу. И больше ничего. Добрый ли нрав у Солнца? Свойственны ли ему приступы ярости? Почитает ли человечество его с должными любовью и преданностью?

— Это его повседневное имя. В древнем языке, на котором построена наша наука, его называли Сол. Оно расположено примерно в восьми...

— О, — прервал его Джонатон, — мы это все уже знаем. Но его поведение. Его проявления, обычные и аномальные. Вы с нами играете, Брэдли Рейнольдс? Вы шутите? Мы понимаем ваше изумление, но, пожалуйста... мы простые существа, прибыли из дальнего далека. Мы обязаны получить эти другие сведения, прежде чем пытаться установить с вашей звездой личные отношения. Можете ли вы сообщить вам, каким именно образом Солнце наиболее часто вмешивается в вашу личную жизнь? Это бы нам чрезвычайно помогло.

* * *

Хотя в комнате было непроглядно темно, Рейнольдс не потрудился включить свет. Он знал в ней каждый квадратный дюйм, знал так же хорошо при свете, как во тьме. Последние четыре года он проводил тут в среднем двенадцать часов в сутки. Он знал четыре стены, стол, кровать, книжные полки, книги, знал их лучше, чем кого-нибудь из людей. Он прошел к постели, не споткнувшись, не наткнувшись на оставленную раскрытой книгу или развернутой карту. Сел и закрыл лицо руками; морщинки на лбу казались ему широченными рубцами. Он представлял иногда, оставаясь наедине с собой, что каждая морщина соответствует определенному жизненному событию. Вот эта, большая над левой бровью, Марс. Вот эта, почти точно рядом с правым ухом — девушка по имени Мелисса, с которой он был знаком в 1970-е. Однако сейчас у Рейнольдса не осталось сил для подобных забав. Он опустил руки. Он знал, что в действительности символизируют морщины: просто возраст, беспристрастный и неподдельный. И ничего одна без другой не означает. Они указывали на безличную и неотступную эрозию. Внешние приметы разворачивающейся внутри смерти.

Однако он обрадовался, вернувшись в комнату. Он раньше и не понимал, как важно для его спокойствия знакомое окружение, пока не лишился его на довольно продолжительное время. Внутри чужацкого корабля все оказалось не так плохо. Время там пролетело быстро; он и не успел проникнуться тоской по дому. А вот потом стало хуже. Келли и другие, и эта сырая неуютная дыра, которая служит ей рабочим кабинетом. Те часы были невыносимы.

Но вот он вернулся к себе, и более покидать дома не намерен, пока не прикажут. Он назначен официальным послом к чужакам, хотя ни на миг не обманывается своим статусом. Он получил его лишь потому, что Джонатон отказался общаться с кем бы то ни было другим. Не потому, что его любили, ценили, уважали, считали достаточно компетентным для миссии. Он отличался от них, и в этом состояла разница. В детстве они видели его лицо на старых телеэкранах каждый вечер. Келли хотела бы отправить к чужакам кого-то вроде себя. Кого-то властного, универсально компетентного, компьютерное факсимиле человеческого существа. Вроде себя. Того, кто, получив задание, выполнит его самым эффективным способом за наименьшее возможное время.

Келли была директором лунной базы. Она появилась здесь два года назад, заменив Билла Ньютона, сверстника и друга Рейнольдса. Келли считалась протеже какого-то американского сенатора, могущественного идиота со Среднего Запада, лидера фракции Конгресса, враждебной НАСА. Назначение Келли стало частью хитроумной попытки задобрить сенатора. Сработало, пожалуй. Американцы на Луне остались даже после того, как с нее два года назад ушли русские.

Покидая корабль чужаков, он встретился с Келли у воздушного шлюза, но ухитрился прошмыгнуть мимо нее и натянуть скафандр, не дав себя допросить. Он знал, что связаться по радио она не рискнет: слишком велик риск прослушки. И она никогда не положилась бы на Рейнольдса.

Однако этим приемом он выгадал от силы несколько минут. Буксировочный челнок вернул их на лунную базу, после чего всех потащили прямо в офис Келли. Начался допрос. Рейнольдса усадили у дальней стены, а остальные столпились вокруг Келли, как овечки у ног хозяина.

Келли заговорила первой.

— Что им нужно?

Он ее знал достаточно, чтобы понять истинный смысл вопроса: чего они хотят от нас взамен на то, что мы у них попросим?

Рейнольдс объяснил, что чужаки хотят побольше узнать о Солнце.

— Мы это уже поняли, — сказала Келли. — Но какая именно информация им требуется? За чем таким особенным они прилетели?

Он попытался, как смог, объяснить и это.

— И что ты им ответил? — перебила Келли.

— Ничего, — сказал он.

— Но почему?..

— Я не знал, что сказать.

— Тебе не пришло в голову, что разумнее будет дать ответы на вопросы, какие они пожелают задать?

— Я не мог и этого, — ответил он, — потому что не знал их. Ну вот сама посуди. Добрый ли нрав у Солнца? Как влияет оно на повседневную вашу жизнь? Часты ли у него вспышки ярости? Не знаю, и вы не знаете, и мы не имеем права лгать в этом, потому что они, вполне возможно, поймут, что мы лжем. Для них звезды — живые существа. Боги, даже больше чем боги в нашем понимании, поскольку они видят звезду, ощущают ее тепло и не сомневаются в ее существовании.

— Они попросят тебя вернуться? — спросила она.

— Думаю, что да. Я им понравился. Вернее, ему. Я говорил только с одним из них.

— Ты же вроде сказал, что их там двое.

Он принялся повторять всю историю с самого начала, надеясь, что в этот раз до Келли дойдет, почему чужаки не обязаны реагировать так же, как люди. Когда он приступил к той части, где появлялись два чужака, то сказал:

— Смотри. В этой комнате, помимо нас, шестеро. Но они просто для массовки. За все время беседы никто из них ни слова не сказал и ничего не добавил. Все время, пока я говорил с Джонатоном, рядом с нами в той комнате находился другой чужак. Однако ничего бы не изменилось в случае его отсутствия. Я не знаю, зачем он там находился, и не думаю, что узнаю. Однако не в большей степени понимаю, зачем сюда набились все эти люди.

Она пропустила его объяснения мимо ушей.

— Значит, это все, что их занимает? Они паломники, а Солнце для них — Мекка. Мекка.

— Более или менее, — ответил он, сделав ударение на последнем слове.

— Тогда почему они отказываются говорить со мной или с кем-нибудь еще из нас? Ты тот, кто знает про Солнце. Так?

Она стала царапать в блокноте какие-то заметки, лихорадочно тряся локтем.

— Рейнольдс, — сказала она, подняв голову от блокнота, — я только надеюсь, ты соображаешь, что делаешь.

— А почему бы не должен? — спросил он.

Она не потрудилась скрыть презрения. Презрения к нему не скрывали теперь многие, а Келли — меньше всех. Она вообще выступала против того, чтобы Рейнольдс оставался на базе. Отправьте его на Землю, на покой, таково была ее рекомендация. Другие астронавты оказались достаточно разумными людьми, чтобы уйти в отставку, когда стали осложнять жизнь. Что такого особенного в этом человеке, Брэдли Рейнольдсе? Ну да, соглашалась она, десять-двадцать лет назад он был великим покорителем неизведанного, смельчаком. Когда мне было шестнадцать, шагу не могла ступить, чтобы не услышать его имени или не увидеть его лица. Ну и что? В кого он превратился? Я вам скажу, в кого: в жалкую, сморщенную развалину. Какое имеет значение, что он не только астронавт, но и астроном? Какое имеет значение, что в обсерватории лунной базы он лучший? Я все равно уверена, что вреда от него больше, чем пользы. Он тут слоняется вокруг базы, как потерявший хозяина старый пес, и ни с кем не общается. Он ни на одном сеансе психологической разгрузки не побывал с тех пор, как меня прислали, и, надо полагать, задолго до этого их забросил. Он портит моральный климат; другие его не выносят. Да, он справляется с обязанностями, но не более. Послушайте, он ведь даже не в курсе был, что явились чужаки, пока я не вызвала его и не сообщила, что они его к себе требуют.

Последнее утверждение, разумеется, не отвечало истине. Рейнольдс, как и все, знал про чужаков, но вынужден был признать, что их появление его не слишком заинтересовало. Он не поддался истерии, охватившей Землю, когда были получены надежные подтверждения, что в системе появился корабль инопланетян. Власти скрывали эту новость около месяца, прежде чем дать ей ход. Прежде чем оповестить публику, они хотели убедиться, что визитеры не представляют для Земли прямой и явной угрозы. Впрочем, никаких больше надежных сведений о чужаках получить не удалось. А потом звездолет вышел на лунную орбиту, подтвердив тем самым, что чужаки не желают Земле вреда, и все связанные с ними проблемы свалились на Келли. Чужаки заявили, что им нужен специалист по Солнцу, а им оказался Рейнольдс. Тогда — и только тогда — у него возник реальный повод для интереса к ним. В тот день, впервые за полдюжины лет, он послушал в прямом эфире выпуск новостей с Земли. Он обнаружил, что первоначальная волна лихорадочного интереса к прибытию чужаков спала, и не слишком удивился. Наверное, снова назревает война. Теперь в Африке: перемена мест, но не сути дел. О чужаках упомянули однажды, примерно в середине выпуска, но Рейнольдс понял, что главной темой они больше не являются. Ведущий оповестил, что планируется встреча американского представителя из числа работников лунной базы с чужаками. Встреча состоится на борту корабля инопланетян,вышедшего на лунную орбиту, добавил он. Имя Брэдли Рейнольдса не называлось.Интересно, помнят ли еще там обо мне, подумал Рейнольдс.

— Кажется, ты из них не вытянул ничего, кроме балабольства о том, что звезды — это боги, — подытожила Келли, поднялась и стала мерять шагами комнату, уперев руку в бедро. В притворном недоверии покачала головой; ее коричневые кудри в пониженной гравитации закрутились вниз и поплыли разводами темного меда.

— Ну, — отозвался Рейнольдс скучающе, — не только.

— Что?

В комнате заинтересованно зашушукались.

— Несколько фактов об их планете. Детали, которые, думаю, укладываются в согласованную картину. И даже объясняют их теологический подход.

— Объяснение теологии через астрономию? — резко бросила Келли. — Нет ничего загадочного в поклонении солнцу. Это было характерно даже для самых примитивных наших религий.

Мужчина, рядом с которым она проходила, кивнул.

— Не совсем. Наша звезда, как выразился бы Джонатон, сравнительно мягкосердечна. А наша планета на удобной и уютной орбите, практически круговой.

— А у них не так?

— Нет. У их планеты также выражен наклон оси, но куда заметней, чем на Земле с ее двадцатью тремя градусами. Чтобы объяснить упомянутые Джонатоном эффекты, требуется наклон в сорок градусов и более.

— Жаркие лета? — спросил какой-то незнакомец, и Рейнольдс посмотрел на него с некоторым удивлением. Значит, эти люди не просто оруженосцы Келли, как он ранее полагал. Тем лучше.

— Да. Наклон оси заставляет каждое полушарие поочередно обращаться к центральной звезде и отклоняться от него. У них лето жарче и зима холоднее наших. Но есть еще кое-что: насколько я могу судить по словам Джонатона, их мир не следует идеальному пути, в то время как наш — почти не отклоняется от него.

— Идеальный путь? — нахмурилась Келли. — Восьмеричная тропа? Путь просветления?

— Опять теология, — заметил говоривший ранее.

— Не совсем, — повторил Рейнольдс. — Пифагор считал круг идеальной фигурой, прекраснейшей из всех, и не вижу причин, почему бы так же не считать Джонатону.

— Астрономические объекты имеют формы, близкие к округлым, — заметила Келли. — Пифагор мог наблюдать Луну.

— И Солнце, — отозвался Рейнольдс. — Не знаю, есть ли луна у планеты Джонатона. Но звезду свою они наблюдают, и у той круглые очертания.

— Итак, круговую орбиту они считают идеальной.

— Что и требовалось доказать. Но Джонатон сообщил, что их планета обращается по иной орбите.

— Эллиптической.

— С очень большим эксцентриситетом. По крайней мере, так мне кажется. Джонатон употребил термины орбитальное лето и полярное лето: вероятно, они отличают эти эффекты друг от друга.

— Не понял, — сказал говоривший.

— Эллиптическая орбита порождала бы чередование лета и зимы, однако в обоих полушариях одновременно, — резко бросила Келли, чуть дернув подбородком книзу. — Полярное лето у них, вероятно, соответствует земному.

— А-а, — промямлил говоривший.

— Ты упускаешь из виду великое лето, солнышко, — едва заметно усмехнулся Рейнольдс.

— А что это такое? — осторожно спросила Келли.

— Когда полярное лето совпадает с орбитальным, а это случается довольно часто... в общем, не хотел бы я там оказаться. И соплеменники Джонатона, надо полагать, тоже не стремятся.

— А как они выживают? — заинтересовалась Келли.

— Мигрируют. В одном полушарии летнюю жару с трудом можно переносить, но приходится мигрировать туда, потому что в другом сущая адская жаровня. Вся раса мигрирует.

— Кочевники, — констатировала Келли. — Целая культура рюкзачников.

Голос ее звучал отстраненно. Рейнольдс поднял бровь. Он впервые слышал от Келли что-нибудь не резкое, не предельно эффективное и не скучное.

— Думаю, поэтому они и травоядные — это полезно и даже необходимо для кочевой жизни. Великое лето выжигает всю растительность; великая зима, а такая неотвратима, замораживает континенты.

— Господи, — вырвалось у Келли.

— Джонатон упомянул великие бури, ветра, способные сбить с ног, и песок, за ночь насыпающий дюны. Резкие климатические сдвиги должны порождать ураганы и торнадо.

— И поэтому они вынуждены мигрировать, — сказала Келли.

Рейнольдс отметил, что в комнате воцарилось странное безмолвие.

— Джонатон, судя по всему, родился во время одной из Кочевок. У них мало естественных укрытий, поскольку ветра и зимы способствуют скальной эрозии. Наверное, в такой обстановке технологию развить сложно. И вполне ожидаем интерес к астрологии.

— К чему? — удивленно переспросила Келли.

— Ну да! — озадаченно воззрился на нее Рейнольдс. — А как еще это назвать? Они преуспели в астрономии, чтобы определять точное время года и срок прихода следующего великого лета, ну так во что им верить? Естественно, астрология стала непоколебимой религией, потому что она работает! — Рейнольдс улыбнулся своим мыслям: ему представилось стадо атеистов-жирафов, застигнутое песчаной бурей и обессиленное.

— Ясно, — с нескрываемой растерянностью ответила Келли. Ее спутники неловко затоптались, не понимая, как реагировать на столь неправдоподобные откровения. Рейнольдса порадовало их смятение. Отчасти возвратилось качество, свойственное ему в молодости: способность погружаться в центр вещей, единственному из актеров на сцене двигаться и действовать по собственной воле, а не шпарить по тексту. Вот оно каково — чувствовать себя победителем, подумалось ему. Он утратил это качество на Марсе, на долгом обратном пути, в полнейшем безмолвном одиночестве. Он испытал себя и наткнулся на некое твердое внутреннее ядро, пришел к мысли, что люди и ожесточенное соревнование с ними ему не нужны. Работа в тесных помещениях исказила его душу.

— Полагаю, поэтому-то они сравнительно слаборазвиты технологически для своего возраста. Машины им не слишком нравятся, они так и не сумели к ним окончательно приспособиться. Когда их религии понадобился звездолет, они реализовали самую что ни на есть неуклюжую конструкцию.

Рейнольдс помолчал, чувствуя приятную легкость.

— Они в нем живут, но эта машина им не по нраву. Там воняет, как в загончике для животных. Они не доверяли моему регистратору. Они, наверное, очень нуждаются в изучении звезд, если так сильно отклонились от своей природы, чтобы пробиться к ним.

Келли поджала губы и прищурилась.

Рейнольдс подумал, что ее лицо наконец-то возвращается к привычному выражению.

— Все это превосходно, доктор Рейнольдс, — сказала она — прежняя Келли, знакомая ему Келли, Келли, которая в любой ситуации выворачивается так, чтобы оказаться наверху. — Но вы строите предположения. А нам нужны факты. Их звездолет неуклюжей конструкции, но он работает. У них должны иметься данные и снимки звезд. Они знают то, чего не знаем мы. Неисчислимое разнообразие подробностей, которое не получить, не совершив путешествия самим, а ведь, как мне сообщают из Хьюстона, даже с этим кораблем, разгоняемым бомбочками, века потребуются для выхода на скорость около процента от световой. Я...

— Я попробую, — сказал он, — но не думаю, что это легкая задача. Как только я пытаюсь коснуться предмета, который они явственно не желают обсуждать, мне скармливают неправдоподобную ложь.

— Да? — с подозрением спросила Келли.

И Рейнольдс тут же пожалел о сказанном, поскольку его еще на четверть часа задержали в гробоподобном кабинетике.

Но вот он вернулся к себе в комнату. Он перекатился по кровати на спину и уставился во тьму широко раскрытыми глазами. Он бы с удовольствием заглянул поработать в обсерваторию, но Келли сообщила, что отстраняет его от всех прочих обязанностей, пока он нужен чужакам. Он принял это как приказ. Наверное, так оно и было. Келли редко бросала слова на ветер.

За ним явились и разбудили. Впрочем, он и не собирался долго спать. В комнате по-прежнему царил непроглядный мрак. Кто-то яростно колотил в дверь. Он неторопливо, выгадывая время, поднялся и впустил пришедшего. Потом зажег свет.

— Вставай, — выдохнул тот. — К директору.

— Чего ей от меня надо? — спросил Рейнольдс.

— А я откуда знаю?

Рейнольдс пожал плечами и ушел. Он и так знал ответ. Наверняка это опять чужаки: Джонатон снова хочет его видеть. Ну что ж, рассудил Рейнольдс, входя в кабинет Келли, оно и к лучшему. Увидев ее лицо, он понял, что предположение было верным. И я теперь точно знаю, что им скажу, подумал он.

В какой-то момент посреди сна Рейнольдс принял важное решение. Он собирался рассказать Джонатону правду.

* * *

Приближаясь к инопланетному звездолету, Рейнольдс поймал себя на мысли, что корабль перестал навязчиво напоминать ему прежний дом в Сан-Паулу. Теперь, когда Рейнольдс побывал внутри и познакомился с обитателями, восприятие корабля переменилось. Теперь его изумляло, как сильно этот странно искривленный кусок металла схож с настоящим звездолетом.

Буксировочный челнок стукнулся о борт. Рейнольдс, не дожидаясь приглашения, снял скафандр и шагнул в шлюз. Келли выскочила из своего кресла и метнулась следом. Схватив камеру с консоли, она сунула аппарат ему в руки. Келли требовала, чтобы он сфотографировал чужаков. Приходилось признать, что пожелание не лишено логики: если чужаки такие мирные и совсем не страшные, как заявляет Рейнольдс, то, само собой, одного качественного четкого снимка достаточно, чтобы дополнительно успокоить землян. Многие политики продолжали истерить. Многим все еще мерещился набитый зелеными монстрами корабль на лунной орбите, всего в нескольких часах полета от Нью-Йорка и Москвы. Один щелчок затвора — и страхи рассеются.

Рейнольдс ответил, что Джонатон никогда не позволит себя сфотографировать, но Келли осталась непреклонна.

— Ну кому это важно? — отнекивался он.

— Всем, — настаивала она.

— Правда? Я вчера слушал новости, о чужаках ни слова. Ты это называешь истерией?

— Это из-за Африки. Подожди, вот когда война закончится, так сразу и услышишь.

Он не стал с ней спорить тогда и не утруждал себя этим сейчас. Молча взяв камеру, он выслушал последние инструкции и нырнул в люк.

Его ноздри тут же атаковал запах. Стоило Рейнольдсу появиться на корабле, и вонь возникала словно бы из ниоткуда, облекая его. Он принудил себя двинуться дальше. Во время предыдущего визита вонь одолела его лишь ненадолго. Он был почти уверен, что на сей раз справится с тошнотой.

На корабле оказалось холодно. Рейнольдс явился в одних легких брюках и короткой рубашке без футболки, поскольку в прошлый раз на борту было скорей жарковато. Возможно, Джонатон заметил, что ему неудобно, и приказал понизить бортовую температуру?

Он свернул за угол и мельком поднял глаза к далекому потолку. Позвал:

— Эй!

Эхо было едва слышным. Он позвал снова, эхо не изменилось — плоское, невыразительное.

Он повернул еще раз. Теперь Рейнольдс двигался куда быстрей прежнего. Больше не останавливался для раздумий в узких проходах. Он шел быстро и уверенно, полагаясь на опыт. По настоянию Келли он пристегнул к поясу кобуру с рацией и вдруг осознал, что рация яростно пиликает. Вероятно, Келли забыла ему дать какой-то чрезвычайно важный наказ. Ему было все равно. Он уже получил достаточно приказов, подлежащих игнорированию; одним больше, одним меньше.

Вот и пришел. Остановясь на пороге, он отстегнул рацию и выключил ее. Потом положил рядом с рацией камеру и шагнул в комнату.

Несмотря на прохладу, помещение не изменилось. У дальней стены стояли двое. Рейнольдс направился прямо к ним, вскинув руки над головой в знак приветствия. Один из чужаков ростом превосходил другого.

Рейнольдс обратился к нему.

— Вы Джонатон?

— Да, — ответил Джонатон писклявым детским голоском. — А это Ричард.

— Могу ли я выразить вам свое почтение? — нетерпеливо спросил Ричард.

Рейнольдс кивнул.

— Если хотите.

Джонатон дождался, пока Ричард встанет с пола, потом сказал:

— Мы теперь хотим обсудить вашу звезду.

— Хорошо, — ответил Рейнольдс. — Но прежде я вам должен кое-что сообщить.

И тут, впервые с момента, когда он принял решение, его одолели сомнения. Действительно ли говорить правду — лучшая стратегия в данной ситуации? Келли хотела, чтоб он солгал, чтобы навешал им лапшу на уши, уверился, что всего они не выведают. Келли опасалась, что чужаки улетят к Солнцу сразу же, как узнают все, за чем прибыли. Она стремилась получить доступ к звездолету для инженеров и ученых. А существует ли вообще такая возможность? Что, если Келли права, и чужаки тут же улетят? Что тогда ей сказать?

— Вы хотите сообщить, что ваше Солнце не является разумным существом, — предположил Джонатон. — Я прав?

Проблема решилась сама собой. Рейнольдс больше не чувствовал неприятной необходимости лгать.

Он ответил:

— Да.

— Боюсь, что вы обманываетесь, — заявил Джонатон.

— Мы же тут живем, не так ли? Кому знать, как не нам? Вы меня спрашиваете, полагая, что я знаток нашего светила, и я знаток. Есть, однако, другие люди в нашем мире, которые знают о нем куда больше моего. И тем не менее никому еще не удалось обнаружить ничего, сколько-нибудь подкрепляющего вашу теорию.

— Теория — это умопостроение, — сказал Джонатон. — Мы не строим теорий. Мы знаем.

— В таком случае, — попросил Рейнольдс, — объясните мне. Я не знаю.

Он внимательно смотрел в глаза чужака, ловя признаки моргания.

Взгляд Джонатона оставался уверенным и немигающим.

— Вы бы не хотели сперва услышать о нашем путешествии? — уточнил он.

— О да.

— Мы покинули родной мир много ваших лет назад. Не могу сказать точно, сколько. На то есть уже, несомненно, понятные вам причины. Но полагаю, что более вашего века назад. За это время мы посетили девять звезд. Эти светила были определены заранее. Наши жрецы... наши лидеры... определили светила в зоне досягаемости, согласные помочь. Понимаете ли, мы странствуем, чтобы задавать вопросы.

— Вопросы звездам?

— Ну да, конечно. На эти вопросы может ответить только звезда.

— И что это за вопросы? — спросил Рейнольдс.

— Мы установили, что существуют иные вселенные, параллельные нашей. А также создания, дьяволы и демоны, приходящие оттуда с намерением захватить наши звезды. Мы полагаем, что должны...

— А, ну да, — сказал Рейнольдс. — Понимаю. Мы тоже недавно повстречались с несколькими такими.

И он поморгал, имитируя моргание Джонатона.

— Они чрезвычайно ужасны, не так ли?

Джонатон перестал моргать, и человек тоже.

Рейнольдс продолжил:

— Вам не обязательно рассказывать мне обо всем. Но скажите, пожалуйста: отвечали ли те звезды, у которых вам уже довелось побывать, на ваши вопросы?

— Да, да. Мы многому научились у них. Эти светила очень велич... очень отличаются от вашего.

— Но они не сумели ответить на все имевшиеся у вас вопросы?

— Если бы сумели, нас бы тут сейчас не было.

— И вы полагаете, что наша звезда может помочь вам?

— Все могут помочь, но мы ищем ту, что нас спасет.

— Когда вы планируете отправиться к Солнцу?

— Сразу же, — ответил Джонатон. — Как только вы уйдете. Боюсь, что вы немногим еще можете быть нам полезны.

— Я бы попросил вас задержаться, — сказал Рейнольдс и заставил себя сделать шаг вперед. Он понимал, что не сумеет убедить Джонатона, не раскрыв ему всего, однако, поступив так, одновременно рискует разрушить все надежды. Тем не менее он рассказал чужаку о Келли, а также в общих чертах обрисовал реакцию человечества на прибытие пришельцев. Он объяснил, кто желает повидаться с инопланетянами и зачем.

Джонатон, казалось, пришел в изумление. Пока Рейнольдс говорил, чужак переступал ногами по полу, глуховато постукивая. Потом остановился и замер — ноги его разделяло теперь всего несколько дюймов, и поза эта, как догадался Рейнольдс, выражала невероятное удивление.

— Вы желаете отправиться дальше в космос? Вы стремитесь посетить другие звезды? Но зачем, Рейнольдс? Ваша раса не верит нам. Почему же?

Рейнольдс улыбнулся. С каждым ответом Джонатона он узнавал немного больше о чужаках и о том, как они мыслят и реагируют. Ему очень хотелось задать Джонатону еще один вопрос. Как давно ваша раса владеет секретом путешествия в межзвездном пространстве?Он полагал, что очень давно. Возможно, в ту пору еще не возникло человечество. Так почему соплеменники Джонатона прежде не являлись на Землю? Рейнольдсу казалось, что он уже знает ответ. Потому что доселе повода не возникало.

Рейнольдс подумал, как ответить на вопрос Джонатона. Если кто и может ответить, так это он.

— Мы стремимся отправиться к звездам, поскольку не удовлетворены собой. Продолжительность существования индивидуального человека невелика, и мы чувствуем потребность оставить заметный след в истории расы как целого за тот срок, что отпущен нам природой. В определенном смысле мы жертвуем частью индивидуальной жизни ради соприкосновения с бессмертием в большем. Достижение человеческой расы неотделимо от достижений индивидов. А что это за достижения, спросите вы? В целом — всё, чего не достигал прежде ни один индивид, всё новое, что служит добру ли, злу. Вот что мы находим великим достижением.

И, подчеркивая эту фразу, он моргнул. Потом, не мигая, добавил:

— Я хочу, чтобы вы научили меня разговаривать со звездами. Я хотел бы, чтобы вы остались здесь, на орбите Луны, на достаточный для этого срок.

— Нет, — незамедлительно ответил Джонатон.

Ответ был полон неслыханной силы, окрашен незнакомой интонацией. Но тут же Рейнольдс догадался, в чем дело: одновременно и в унисон с Джонатоном ответил Ричард.

— Нет.

— В таком случае вы потерпите неудачу, — сказал Рейнольдс. — Разве не говорил я вам? Я знаю наше светило лучше всех, кого могут предоставить вам в распоряжение. Научите меня разговаривать со звездами, и я, быть может, помогу вам пообщаться с ним. Или вы предпочли бы странствовать по галактике вечно, бессильные отыскать желаемое, куда бы ни направились?

— Вы разумный человек, Рейнольдс. Ваша точка зрения может отвечать истине. Мы пообщаемся с нашей родной звездой и посмотрим, что она посоветует.

— Так и сделайте. И если ответ ее будет положительным, я попрошу вас об ответной услуге. Я хочу, чтобы вы позволили команде наших ученых и техников посетить ваше судно и обследовать его. Вы ответите на их вопросы со всевозможной полнотой. И правдиво.

— Мы всегда отвечаем правдиво, — ответил Джонатон, яростно моргая.

* * *

Луна успела совершить один полный оборот вокруг Земли с тех пор, как Рейнольдс впервые пообщался с инопланетянами, и достигнутые темпы его вполне устраивали, особенно в последние дней десять, когда Келли бросила сопровождать Рейнольдса в ежедневных полетах на корабль чужаков и обратно. В общем-то за все это время он ни разу с ней не встречался с глазу на глаз, а по телефону они говорили только однажды. Здесь и сейчас она тоже отсутствовала, что его удивило, ведь был полдень, а Келли всегда ела вместе с остальными.

Рейнольдс сидел за столиком в кафе. Еда была скверная, но он к этому уже привык. Его беспокоило — особенно сейчас, когда он осознал причину, — отсутствие Келли. Большую часть времени пропускал ленчи именно он. Он попытался вспомнить, когда в последний раз сюда являлся. Более недели назад, скорее даже более декады назад. Ему стало не по себе.

Он поймал на себе взгляд девушки за соседним столиком. Он ее едва знал. Отец девушки был важной шишкой в НАСА в те дни, когда Рейнольдс еще участвовал в регулярных полетах. Имени его он вспомнить не смог. У дочки оказалось симпатичное узкое личико и тело размера на два больше, чем полагалось бы при такой головке. Умом она тоже не отличалась. Работала в администрации базы, то есть, проще говоря, успела переспать с большинством мужчин.

— Ты Келли не видела? — спросил он.

— На работе, наверное.

— Нет. Я имею в виду, когда ты в последний раз встречала ее здесь?

— Здесь? М-м... — Девушка поразмыслила. — А разве она не с остальным начальством ест?

Келли никогда не ела вместе с остальным начальством. Она всегда приходила в кафе, полагая, что так будет этичнее, а раз девушка не помнит, когда в последний раз ее тут видела, значит, Келли не появлялась здесь по крайней мере столько же, сколько и он. Рейнольдс оставил недоеденный ленч, поднялся, вежливым кивком попрощался с девушкой, которая на него вылупилась, как на придурка, и поспешно вышел.

Идти было недалеко, но он пустился бежать. Он не собирался встречаться с Келли, поскольку понимал, что толку с этого мало. Он намеревался наведаться к Джону Симсу.

Симсу стукнуло пятьдесят два, на базе только Рейнольдс был старше его. Как и Рейнольдс, Симс в прошлом участвовал в экспедициях. В 1987-м Рейнольдс, еще знаменитость, обретался в Сан-Паулу, а Джон Симс командовал первой (и единственной) подлинно успешной марсианской экспедицией. За те несколько месяцев мир узнал его имя, но мирская слава проходит быстро, и Симса вскоре забыли. Он не делал ничего такого, что не было предусмотрено; смерть экспедиции Симса ни разу не грозила. Рейнольдс же провалился. Трое человек, сопровождавших его на Марсе, погибли. Тем не менее именно Рейнольдс, неудачник Рейнольдс, стал героем, а не Симс.

Может, я опять стал героем, подумал он, спокойно стучась в дверь кабинета Симса. Возможно, там внизу мир снова каждый день слышит мое имя в новостях. Он не включал новости с момента первого полета на корабль чужаков. Известно ли уже людям о происходящем? Он не видел причин утаивать такую информацию, но это редко имеет значение. Надо спросить Симса. Симс знает.

Дверь открылась, Рейнольдс вошел. Симс был крупный мужчина, темноволосый, со стрижкой ёжиком. Стиль этот вышел из моды лет тридцать или сорок назад, и Рейнольдс сомневался, что во вселенной еще остались другие мужчины, стриженные ёжиком. Но Симса он себе другим просто не мог вообразить.

— Проблемы? — спросил Симс, впервые угадав. Подвел Рейнольдса к столу и усадил. Офис Симса был просторен, но пуст. На столе рядом с телефоном Рейнольдс заметил пару рутинных отчетов. Симс занимал пост заместителя администратора базы, что бы это ни означало — Рейнольдс никак не мог уяснить себе, что именно. Одно ясно наверняка: Симсу о жизни лунной базы известно куда больше, чем другим. В том числе больше, чем директору.

— Я хочу спросить про Вонду, — сказал Рейнольдс. Симсу всех достаточно было назвать по имени. Вондой звали Келли. Рейнольдсу сорвавшееся с губ имя показалось незнакомым. — Почему она в кафе не обедает?

Симс ответил неохотно.

— Боится выходить из кабинета.

— Это как-то связано с чужаками?

— Да, но я тебе не должен говорить. Она не хотела.

— Скажи. Пожалуйста.

Он увидел, что прозвучавшее в его голосе отчаяния вызвало легкую улыбку Симса. Рейнольдс чуть не добавил: по старой дружбе. Хорошо еще, сдержался.

— Основная причина — война, — сказал Симс. — Если война начнется, она хочет узнать сразу же.

— А начнется?

Симс покачал головой.

— Я не Господь Бог. Думаю, все будет спокойно, если кто-нибудь чего-нибудь не отчебучит. Как обычно. В самом скверном случае — небольшая местная война продолжительностью, может, около месяца. Но разве можно рассчитывать на здравомыслие политиков? Им оно поперек горла встаёт.

— А что насчет чужаков?

— Ну, как я уже сказал, чужаки тоже... — Симс сжал губами трубку. Рейнольдс ни разу не видел, чтобы трубка была раскурена, не замечал поднимавшегося дымка, однако Симс не вынимал ее изо рта.

— Сюда летят из Вашингтона, завтра прибудут. Хотят поболтать с твоими зверьками. Похоже, твоей работой недовольны все, а Вонда в особенности.

— Я-то своей работой доволен.

Симс пожал плечами, дав понять, что это неважно.

— Чужаки не согласятся с ними встретиться, — сказал Рейнольдс.

— Ну и как они поступят? Выдернут коврик у дверей из-под ног? Свет в доме выключат? Не сработает.

— Вы все разрушите. Все, чего я уже достиг.

— А чего ты достиг? — Симс поднялся, обошел вокруг стола и навис над Рейнольдсом. — Насколько можно судить, ни хрена ты не достиг с тех пор, как туда впервые наведался. Людям нужны результаты, Брэдли, а не треп. Ты же только треплешься. Это не твоя личная затея. Это одно из важнейших событий в истории человечества. Если кто и обязан понимать его важность, так это ты. О Боже!

Он побрел обратно к своему креслу, ожесточенно мотая трубку в губах.

— Чего им от меня надо? — спросил Рейнольдс. — Послушай, я же добился того, что им было надо. Я уговорил чужаков пустить к себе на корабль команду наших ученых.

— Нам нужно большее. Среди прочего — нужно, чтобы чужаки спустились и посетили Вашингтон. Если хочешь, считай это пропагандистски необходимым, и нам оно чертовски пригодится именно сейчас. Мы единственная страна, достаточно вменяемая, чтобы содержать лунную базу. И ее содержание наконец стало приносить плоды, доступные пониманию политиков. У тебя был месяц на то, чтобы играть в свои игры — в конце концов, ты герой, у тебя публичная известность и всякое такое, — но ты, что ли, всерьез рассчитываешь, чтобы они и дальше сидели смирно? Нет, они рвутся действовать, и я боюсь, что прямо сейчас.

Рейнольдса не смущало, что его отодвигают. Он узнал столько, сколько было в его силах. Он уже догадывался, как придется поступить. Надо разыскать Келли и дать ей понять, что гостей с Земли нельзя подпускать к чужакам. Если она не согласится, он пойдет скажет пришельцам, и они улетят к Солнцу. Но если Келли не даст ему уйти? Такая вероятность оставалась. Он подумал, не сказать ли ей нечто вроде: если ты меня не отпустишь, если попытаешься меня удержать, чужаки поймут — что-то не так, и улетят не оглянувшись. Может, удастся заморочить ей голову, что чужаки-де телепаты — вряд ли Келли сумеет это проверить. Его план был детально проработан и не мог провалиться.

Рука Рейнольдса легла на дверную ручку, и тут Симс окликнул его:

— Брэдли, я тебе кое о чем забыл сообщить.

— Да? О чем же?

— Вонда. Она за тебя. Она приказала им не соваться сюда, но оказалась бессильна. Ее уволили. Вместе с визитерами прибудет ей замена.

— Ах, вот как, — отозвался Рейнольдс.

* * *

Рейнольдс сидел в скафандре на своем месте в кокпите челнока, глядя, как пилот рядом проводит ритуал последней предполетной проверки. Мертвая пустынная поверхность Луны уходила от челнока к горизонту, такому близкому, что его, казалось, вполне можно было коснуться рукой. Рейнольдсу нравилась Луна. В противном случае он бы ни за что не согласился остаться здесь. Землю же он ненавидел. А еще лучше Луны был сам космос, темная бескрайняя пустота, недоступная жадным уродским людским лапам. Вот туда-то Рейнольдс и направлялся. Вовне и вверх. Он с нетерпением ожидал отбытия.

Голос пилота доносился через рацию скафандра — низкий шепот, недостаточно громкий, чтобы понять смысл сказанного. Пилот бормотал что-то себе под нос, концентрируясь на процедурах проверки. Он был молод, едва ли старше двадцати пяти, вероятно, доброволец из ВВС, лейтенант или каперанг. Вряд ли этот человек помнит времена, когда космос считался фронтиром. Человечество решило выбраться со своей планеты, и Рейнольдс стал одним из тех, кому суждено было сделать гигантский шаг. Теперь же оказалось, что гигантские шаги двадцатилетней давности — не более чем суетливые подергивания в пыли веков, и человечество отползало восвояси. Глядя вперед из кабины, Рейнольдс видел в точности половину американской космической программы: выступающий из реголита купол лунной базы. Вторую половину составляла орбитальная лаборатория, кружившаяся близ Земли обшарпанным реликтом семидесятых. Далеко за ближним горизонтом, на расстоянии примерно сотни миль, некогда размещался еще один купол, а ныне исчез. Те смельчаки, кто там жил, работал, преодолевал трудности, умирал и боролся за спасение... тоже исчезли. Куда? Русские сохранили орбитальную станцию, так что некоторые колонисты лунной программы явно там, но где же остальные? В Сибири? Осваивают? Разве не Сибирь, старую темницу без стен и решеток времен царской России и ранних коммунистов, предпочли там Луне в качестве фронтира?

А может, русские не так уж и неправы? Рейнольдсу эта мысль не понравилась, ведь он жизнь свою отдал Луне и пустоте за ее пределами. Но временами, как сейчас, глядя через искусственное окно скафандра на голый пузырь базы, хрупкий и ненадежный, вскочивший на краю мертвого мира, как бородавка на лице старухи, он затруднялся отрицать правоту русских. Он прожил достаточно, чтобы вспомнить, как в первый раз его увлек дух соревнования и покорения неизведанного. В школе он с религиозным рвением следил за новостями об экспедиции, впервые поднявшейся на Эверест — в 1956-м или 1957-м. Потом сняли фильм; он посмотрел фильм, проследил, как бледные тени альпинистов ползут по скальному лику белого божества, и решил, что это его судьба. Ему не перечили в таком намерении, но так получилось, что когда он повзрослел, все горы уже оказались покорены. Кончилось дело тем, что он подался в астрономы, чтобы за неимением лучшего смотреть на далекие сияющие пики пустоты, устремив дух свой в космос. Он отправился на Марс и обрел славу, но слава заставила его замкнуться в себе, так что сейчас, кабы не блистательное прошлое, быть бы ему одним из легиона безымянных стариков, что усеивают города мира, населяют идентичные мрачные комнаты с книжными полками вдоль стен, скверно питаются в дурных ресторанчиках, пока мысли их блуждают за миллиарды миль от мертвеющих телесных панцирей.

— Доктор Рейнольдс, можем отправляться, — сказал пилот.

Рейнольдс что-то проворчал в ответ, разум его блуждал за мили от тела. Он вдруг подумал, что в этом наверняка есть резон. Как смеет он думать о бесцельности и тщетности, если видел собственными глазами... что? Разумных существ, рожденных за световые годы от ничтожного человеческого мирка? Разве не является такое откровение самодостаточным доказательством? Да. Он был уверен, что да. Но что же оно доказывает?

Буксировочный челнок с мерным фырчанием поднялся над Луной. Сгорбившись на сиденье, Рейнольдс подумал, что вскоре найдет ответ.

Это они нашли нас, размышлял он, а не мы — их. А они когда выбрались в космос? Поздно. Очень поздно. В момент их истории, соответствующий человечеству статысячелетней давности. Они избегали космоса, пока настоятельная необходимость не принудила. Он вспомнил, как затруднился объяснить Джонатону, почему человек стремится к звездам, если не верит в божественность светил. Есть ли на то причина? А если есть, то имеет ли она смысл?

Путь был недолог.

Запах исчез. Воздух оказался чистым, свежим, сладким — никакой вони, лишь запах свежести и чистоты, подобный сосновому или мятному. Это его приободрило. Стоило Рейнольдсу ступить на корабль, депрессию с меланхолией как рукой сняло. Вероятно, он просто сбросил с плеч груз ответственности за мрачную ситуацию. Слишком давно ему не приходилось сражаться. Джонатон наверняка разберется. Чужаку больше трехсот лет, он порождение цивилизации и культуры, уже достигших зрелости в ту пору, когда человек еще не стал человеком, а тощие обезьяны-коротышки питались падалью на жарких равнинах Африки.

Войдя в переговорный зал, Рейнольдс отметил, что Джонатон и Ричард на сей раз не одни. Третий чужак, по впечатлению Рейнольдса, был важной фигурой; его представили как Верньяна. Земным именем тот не пользовался.

— Это лучший наш знаток звезд, — сообщил Джонатон. — Он говорил с вашим светилом и, надеемся, сумеет помочь вам.

Рейнольдс и позабыл об этом. Неожиданное напряжение последних нескольких часов стерло из его памяти все прочее. Тренировки. Неудачные попытки пообщаться со звездами. Он проваливался раз за разом. Джонатону не удавалось его обучить, но это, вероятно, потому, что самому Рейнольдсу недоставало веры.

— Теперь мы покинем вас, — сказал Джонатон.

— Но... — начал Рейнольдс.

— Нам нельзя оставаться.

— Но я должен вам кое-что рассказать.

Поздно. Джонатон с Ричардом направлялись в коридор — в их движениях заметна была неожиданная грация. Длинные шеи колыхались, тощие ноги тряслись, но перемещались чужаки с кошачьими грацией и проворством, словно плыли, а не шли.

Рейнольдс развернулся к Верньяну. Стоит ли рассказать этому про гостей с Земли? Вряд ли. Верньян был стар, кожа его казалась заметно бледней, чем у товарищей, волосы почти выпали. Под глазами морщины, одно ухо порвано.

Верньян не открывал глаз.

Вспомнив уроки, Рейнольдс тоже закрыл глаза.

И оставил их закрытыми. В темноте субъективное время ускорялось, но он был уверен, что прошло больше пяти минут.

Потом чужак нарушил молчание. Нет, он не заговорил, но запел: голос Верньяна зазвенел высокими призывными нотами хорошо настроенной скрипки, начал взмывать и опадать по октавам — приятный, успокаивающий, хладнокровный. Рейнольдс тщетно старался сконцентрироваться на песне, отстранившись от всех ощущений, никого не узнавая, кроме Верньяна. Игнорировал запах и вкус воздуха, далекое гудение корабельных механизмов. Песнь чужака все тянулась, голос казался нацеленным к звездам. Джонатон тоже исполнял песни, но не такие. Когда пел Джонатон, голос его словно бы метался в панике, панически дергался в поисках опоры. Верньян же пел уверенно, не зная сомнений. Рейнольдс ощущал головокружительный авторитет существа, его силу и достоинство патриарха. Голос и песнь ни разу не дрогнули и не сфальшивили. Верньян в точности знал, что делает.

А что он чувствовал? Трудно было судить. Если ничего, тогда... Но нет, нет, думал Рейнольдс, нужно сконцентрироваться на голосе, позволить ему охватить себя, омыть, воскресить. Я новый человек. Рейнольдс мертв. Я — другой. Мысли эти являлись ему чужацкими шепотками. Давай, Рейнольдс. Лети. Прочь отсюда. Лети.

Потом до него дошло, что он тоже поет. Он не мог бы сымитировать пение Верньяна, слишком уж отличался голос чужака, но пытался, слышал, как собственный голос взмывает в устрашающе близком подобии, почти тая в неизменных чужацких напевах, сливается с ними. Два голоса вдруг слились в одно целое, перепутались, соединились, и этот новый голос воспарил еще выше, еще и еще, все дальше и дальше, потянулся все дальше и глубже.

Затем он ощутил это. Рейнольдс. И понял, что это такое.

Солнце.

Древней всея Земли. Существо величественней и обширней Земли, превосходящее мудростью и могуществом. Божественный шар тепла и энергии.

Рейнольдс обратился к звездам.

И, осознав это, непроизвольно шарахнулся от концепции, голос его ослабел от страха, увял, начал опадать и фальшивить; Рейнольдс метнулся прочь, в поисках Земли, но Верньян потянул его назад и воспрепятствовал бегству. За тонкой внешней оболочкой Солнца Рейнольдс узрел полноту внутреннюю. Сердцевину. Непроницаемую тьму внутри. Его снова охватил страх. Он взмолился о пощаде. Слезы потекли по лицу огненными струями. Верньян защитил его и направил вперед.Вперед следуй-увидишь-узнаешь. Силы сжаты в точку...

И он увидел.

Можно ли было назвать его злым? Сама мысль показалась абсурдной. Не размышляя, но чувствуя и проницая, соприкоснулся он с полнотой этого существа — звезды, Солнца, — и постиг, что оно не злое. Обозрел неприкрытую полноту его несущественности. Ощущения отсутствовали. Холоднее стужи, ужаснее ненависти, низменней страха, чернее зла. Бескрайняя внутренняя целостная несущественность всего бывшего чем угодно.

Я видел достаточно. Нет!

Да, вскричал Верньян, соглашаясь с ним.

Задержись он там еще на мгновение, путь назад был бы отрезан. Верньян также знал это — и отпустил Рейнольдса, позволил ему вырваться.

Однако песнь не прерывалась. Другая песнь. Рейнольдс не без труда следовал ей, пытаясь имитировать голос чужака. На сей раз, однако, ему было проще. Два голоса слились, соединились, стали единым целым.

И Рейнольдс очнулся.

Он лежал на полу чужацкого звездолета, и радужные яркие стены кружились над ним.

Верньян перешагнул через него. Рейнольдс видел выступающее брюхо чужака. Верньян не оглянулся и не опустил головы, но направился прямо к двери, к выходу, быстрей и равнодушней холодной внутренней души самого Солнца. На краткий миг Рейнольдс возненавидел Верньяна сильней, чем кого бы то ни было в жизни. Потом сел, обхватил себя руками, принуждая возвратиться к реальности. Я в порядке, убеждал он себя.Я вернулся. Я жив. Стены перестали вращаться. Пол позади утратил цепкую шероховатость. Тени в уголках поля зрения истаяли.

Джонатон вошел в зал. Он был один.

— Теперь вы видели, — сказал он, пересекая помещение и занимая обычное свое место у стены.

— Да, — Рейнольдс не осмеливался встать.

— И теперь вы знаете, почему мы ищем. Столетиями наша звезда была к нам добра, любила нас, но теперь изменилась — и стала такой, как ваша.

— Вы ищете новый дом?

— Да.

— И?

— И мы ничего не нашли. Все звезды одинаковы. Мы повидали их девять. Все они суть ничто.

— Значит, вы и отсюда улетите?

— Мы должны, но сперва приблизимся к вашей. Пока не обследуем ее со всевозможной тщательностью, не признаем поражения. Нам казалось, что на сей раз мы преуспели. Встретив вас, мы пришли к такому выводу. Вы не похожи на свою звезду. Мы полагали, что звезда, давшая жизнь вам — или вашей расе, — не лишена добросердечия. Но теперь там ничего нет. Мы встречаем одну черноту. Мы пытаемся проникнуть в сердцевину, но пока терпим неудачу.

— Я нетипичный представитель своей расы, — отозвался Рейнольдс.

— Посмотрим.

Он оставался с Джонатоном, пока не ощутил в себе силы подняться. От пола исходило гудение. Коснувшись его влажными ладонями, Рейнольдс запечатлел поцелуй на складчатом холодном металле. Ветер пронесся по комнате — с ним вернулась жизнь. Джонатон пошел волнами, растаял, снова обрел резкость суровой реальности. Рейнольдс внезапно почувствовал голод, в носоглотке закружился вкус жирного мяса. Сухожилия на шее напряглись, вытянулись, потом напряжение медленно начало спадать.

Он удалился и перешел в челнок. Пока суденышко падало в пропасть к серебристой Луне, он сидел без единого слова, в безмыслии. Путь был долог.

* * *

Рейнольдс лежал на спине в темной комнате, глядя в неясно очерченный тенями потолок и отказываясь его видеть.

Гипноз? Или более мощный чужацкий его эквивалент? Разве это не более правдоподобное объяснение, чем разговор с Солнцем, контакт с силой чернее тьмы, могущественней зла? Или... ага, вот еще один вариант: если эти существа в условиях своей родной планеты с такой готовностью приняли теорию о разумности звезд, то не могло ли так получиться, что и его они заразили убежденностью? На Земле случалось подобное. Религиозные чудеса, исцеление верой, разговоры с Богом. Как насчет летающих тарелок, маленьких зеленых человечков и прочих инцидентов массовой истерии? Верный ли это ответ? Истерия? Гипноз? Возможно, даже какой-то наркотик, распыленный в воздухе. Рейнольдс нашел множество объяснений, все они — или какое-то одно — могли оказаться верными, но его не интересовало, так ли это.

Он знал, на что идет, когда ввязывался в эту переделку, и понял, что не жалеет о пережитом. Он сумел исполнить поручение, испытав вместе с тем нечто до крайности личное, недоступное другим людям. Видел ли он в действительности сердцевину Солнца, неважно; пережитое в любом случае останется его личным делом. Никто у него не отберет такой опыт.

Наверное, в дверь уже некоторое время колотили, но он только сейчас это осознал. Вероятно, стоило проигнорировать и стук: иногда бывает так, что, игнорируя раздражитель, избавляешься от него. Но стук не пропал, а стал только громче. Рейнольдс наконец поднялся. Открыл дверь.

Келли зыркнула на его нагое тело и спросила:

— Разбудила?

— Нет.

— Можно войти?

— Нет.

— Я должна с тобой поговорить кое о чем.

Она протиснулась мимо него в комнату, и Рейнольдс увидел, что Келли не одна. За ней в комнату протолкался плечистый краснолицый мужчина.

Рейнольдс захлопнул дверь, отсекая свет из коридора, но плечистый незнакомец невозмутимо развернулся и щелкнул внутренним выключателем.

— Так-то лучше, — сказал он, будто выполнив приказ.

— Ты кто, блин, такой? — спросил Рейнольдс.

— Забудь про него, — велела Келли. — Я пришла поговорить.

— Поговорить, — повторил Рейнольдс.

— Комитетчики здесь. Люди из Вашингтона. Они прилетели час назад, и мне пока удается их удержать. Можешь не верить, но я на твоей стороне.

— Симс мне говорил.

— Он мне сказал об этом.

— Я знал, что он тебе скажет. Не расскажешь, почему? Он не знал.

— Потому что я не идиотка, — сказала Келли. — Я за свою жизнь предостаточно бюрократических марионеток повидала. Там наверху чужаки. Нельзя, чтобы вашингтонские придурки к ним ввалились и стали пятки оттаптывать.

Рейнольдс понял, что его не оставят в покое, и стал натягивать штаны.

— Это Джордж О'Хара, — сказала Келли. — Новый директор.

— Я увольняюсь, — отозвался Рейнольдс безразлично, застегивая рубашку.

— Вам придется сопровождать нас на корабль, — проговорил О'Хара.

— Я хочу, чтобы ты так поступил, — сказала Келли. — Ты должен. Если не мне, то чужакам. Если бы ты мне правду рассказал, этого бы не случилось. Если кто и виноват во всей этой херне, так это ты, Рейнольдс. Почему ты не хочешь мне рассказать, чем вы там занимались последний месяц? Там же что-то происходило.

— Да, — ответил Рейнольдс. — Ты только не смейся, но я пытался разговаривать с Солнцем. Я тебе уже объяснил, что именно за этим сюда прилетели чужаки. У них круиз по галактике, они время от времени останавливаются поболтать со звездами.

— Не надо мне тут фривольничать. Ты уже все это рассказывал, да.

— Я вынужден фривольничать, иначе это кажется слишком странным. У меня с ними был договор. Я хотел, чтобы меня научили разговаривать с Солнцем. Я им сказал, что, как местный, может быть, сумею отыскать то, что не смогли они. Они явно усомнились, но разрешили. Взамен — независимо от моего успеха или провала — нам дадут то, чего мы хотели. На борт пустят команду людей и позволят исследовать корабль. Чужаки опишут нам свое путешествие — где были, что видели. Они обещали сотрудничество взамен на мою беседу с Солнцем.

— И ничего не получилось?

— Я этого не говорил. Я сегодня общался с Солнцем. Я его видел. И теперь не собираюсь ничего больше делать. Просто буду сидеть сложа руки. Забирайте свой приз.

— Ты о чем?

Он понимал, что не сможет ответить.

— Я провалился, — сказал он. — Я не нашел ничего, что не было бы им уже известно.

— Ну ладно, так ты с нами пойдешь или нет? Сейчас меня больше ничего не интересует.

Келли теряла терпение, но в голосе ее слышалась нотка мольбы. Рейнольдс знал, что его это должно порадовать, но не порадовало.

— Ай, черт с вами, — сказал Рейнольдс. — Да. Ладно. Я иду. Но не спрашивайте, зачем. Просто дайте час на сборы.

— Так-то лучше, — расплылся в счастливой улыбке О'Хара.

Рейнольдс, не обращая на него внимания, открыл шкафчики и стал швырять в коробки и ящики одежду и прочие вещи.

— Ты не будешь так любезен объяснить, зачем тебе все это? — спросила Келли.

— Не думаю, что я сюда вернусь, — сказал Рейнольдс.

— Они не причинят тебе зла, — сказала она.

— Нет. Я не думаю, что вернусь, потому что мне вряд ли этого захочется.

— Ты не имеешь права, — сказал О'Хара.

— А вот и нет, — ответил Рейнольдс, — имею.

* * *

Делегация из Вашингтона заняла весь флот челноков базы — семь штук. Четверти гостей места не хватило. Рейнольдс попросил разрешения связаться с кораблем чужаков до вылета делегации и получил его, поэтому инопланетяне знали, что на них надвигается.

Чужаки не протестовали, но Рейнольдс и не рассчитывал, что будут. Во всяком случае, не по радио. Радио внушало им страх, как и многие другие механические или электронные устройства.

Келли с Рейнольдсом прибыли в составе первой группы и открыли шлюз. С интервалами в пару минут подоспели остальные. Когда все прибывшие втиснулись в тамбур, а последний челнок пристыковался к чужацкому звездолету в ожидании обратного полета, Рейнольдс просигналил.

— Погодите, — сказал один из визитеров. — Тут не все. Эктон с Доддом вернулись в челнок за скафандрами.

— Им придется остаться там, — ответил Рейнольдс. — Воздух на корабле чистый, скафандры не понадобятся.

— Но... — другой визитер выразительно ущипнул себя за нос. — Вонь жуткая.

Рейнольдс усмехнулся. Он едва замечал ее. В сравнении с тем, как воняло первые несколько дней...

— Чужаки не станут с вами разговаривать, если вы облачитесь в скафандры. У них что-то вроде табу на переговоры по техническим каналам. Дальше внутри не так воняет. А пока зажмите носы и дышите ртом.

— Меня сейчас блевать потянет, — заныл человек, которого прижало к Рейнольдсу локтем. — Вы уверены, доктор, что там безопасно?

— Провалиться мне на этом месте, если нет, — ответил Рейнольдс.

Двое отлучившихся за скафандрами вернулись. Рейнольдс истратил еще минуту, инструктируя их.

— Прекрати так явственно наслаждаться собой, — шепнула ему Келли, когда они наконец тронулись. Не успела процессия достичь первого узкого прохода, где пришлось опуститься на четвереньки, как трое уже отстали, метнувшись обратно к челнокам. Рейнольдс вел группу в ту часть корабля, где ему прежде бывать не доводилось, руководствуясь грубой картой, начерченной чужаками. Путь оказался менее утомителен, чем он привык. В большинстве мест человеку пройти не составляло труда — потолки были так высоки, что там без проблем могли бы перемещаться и сами чужаки. Рейнольдс игнорировал периодические оклики сзади. Он молча двигался к цели.

Приемный зал был огромен, как баскетбольный дворец, а потолок терялся в густой тени. Рейнольдс развернулся и стал пересчитывать присутствующих чужаков: пятнадцать... двадцать... тридцать... сорок... сорок пять... сорок шесть. Похоже, что всё. Он задумался, все ли тут члены экипажа.

Потом пересчитал своих: двадцать два. Лучше, чем он ожидал: только шестеро отстали, пав жертвами вони.

Он обратился к чужаку, стоявшему ближе прочих к людям.

— Приветствую, — сказал он.

Это не был Верньян, но мог быть Джонатон.

Сзади донеслось:

— Они совсем как жирафы.

— И кажутся разумными, — поддержал другой голос.

— Исключительно. Вы гляньте им в глаза.

— И дружелюбными.

— Приветствую, Рейнольдс, — ответил чужак. — Это те, кого вы?..

— Джонатон? — спросил Рейнольдс.

— Да.

— Это те.

— Это ваши лидеры, которые хотели поговорить с моими товарищами?

— Да.

— Могу ли я взять на себя функции представителя команды, чтобы сэкономить время?

— Конечно, — ответил Рейнольдс. Обернувшись к визитерам, он по очереди посмотрел на них, надеясь уловить хоть малейший проблеск интеллекта, как ни мимолетный. Все тщетно.

— Господа, вы слышали? — проговорил он.

— Его зовут Джонатон? — спросил кто-то.

— Это имя, принятое для удобства общения с людьми. У вас есть более содержательный вопрос?

— Да, — ответил человек. Он продолжал обращаться к Рейнольдсу. — Где ваша родная планета?

Джонатон проигнорировал неучтивость гостя и назвал звезду.

— А где это? — спросил человек, обращаясь напрямую к чужаку.

Рейнольдс объяснил: примерно в тридцати световых годах от Земли. Звезда эта была в целом подобна Солнцу, немного крупнее.

— А сколько это миль — световой год? — поинтересовался человек.

Рейнольдс попытался объяснить. Гость ответил, что понимает, хотя Рейнольдс в этом усомнился.

Пора было переходить к следующим вопросам.

— Почему вы прибыли к нам?

— Наша миссия носит чисто исследовательский характер, — ответил Джонатон.

— Вы обнаружили по пути какие-нибудь другие разумные виды, кроме нашего и вашего?

— О да. Несколько.

Ответ вызвал у собравшихся изумленный шепот. Рейнольдс задумался, кто они такие, почему их выбрали для этой миссии. Не кем они выступают, а кто они. Что у них внутри. Он знал, кем они выступают. Политики, бюрократы НАСА, горстка настоящих ученых. Но кто они такие?

— Вы нашли кого-нибудь из них агрессивными? — спросил человек — почти наверняка политик. — Представляющими угрозу для вас или нас?

— Нет, — ответил Джонатон. — Никого.

Рейнольдс пропускал большую часть вопросов и ответов мимо ушей. Он теперь следил преимущественно за глазами Джонатона. Чужак перестал моргать. На последние два вопроса — о разумных формах жизни — Джонатон ответил правдиво. Рейнольдсу показалось, что он начинает понимать. Он недооценил этих чужаков. Они и вправду встречались с другими расами в своих странствиях, прежде чем обратиться к Вере. О пережитом в этих странствиях Джонатон солгал. Но, в отличие от предыдущих встреч, он лгал более умело, лишь в тех случаях, когда правдивый ответ оказался бы совершенно неприемлемым.

— Как долго намерены вы пробыть на орбите Луны?

— Пока вы и ваши коллеги не покинете наш корабль. Потом мы сразу же отбываем.

Прибывшие всполошились. Рейнольдс яростно замахал на них руками, пытаясь успокоить. Человек, который попросил разъяснения, что такое световой год, выкрикнул Джонатону приглашение посетить Землю.

Это возымело эффект, которого безуспешно старался добиться Рейнольдс. Остальные визитеры умолкли, желая услышать ответ Джонатона.

— Это невозможно, — проговорил Джонатон. — У нас расписан график, мы должны улетать сейчас.

— Нет ли в этом вины нашего посла? — требовательно спросил кто-то. — Он должен был сам спросить у вас гораздо раньше.

— Нет, — ответил Джонатон. — Я не мог бы дать ответа — и никто из моих товарищей. Мы прежде не были уверены в ваших мирных намерениях. Пока мы не познакомились с Рейнольдсом поближе, мы не могли быть в полной мере уверены, что ваша раса не агрессивна.

Чужак быстро моргал. Моргание прекратилось, когда стали задавать технические вопросы. Политики и бюрократы отошли в сторонку посовещаться, и вперед выступили ученые. Рейнольдса приятно удивил уровень их вопросов. По крайней мере, в этом отношении экспедиция не превратилась в фарс.

Когда с вопросами было покончено, люди собрались выслушать последние слова Джонатона.

— Мы вскоре вернемся на свою родную планету, и когда прилетим, сообщим лидерам нашей расы о величии и славе человечества. Пролетая мимо вашей системы, мы решили узнать побольше о вашей звезде и вашем народе, которому дали жизнь ее ласковые лучи. Я чрезвычайно польщен вашим визитом. Уверен, что собратья мои польщены не меньше и могут лишь сожалеть о невозможности в полной мере выразить вам свою признательность.

С этими словами Джонатон перестал моргать и уставился на Рейнольдса.

— Вы уходите с ними?

— Нет, — сказал Рейнольдс. — Я хотел бы еще поговорить с вами наедине, если можно.

— Да, конечно, — сказал Джонатон.

Несколько визитеров возмутились и стали что-то высказывать Келли с О'Харой, но ничего не смогли сделать. Один за другим люди утянулись из переговорного зала в коридор. Последней вышла Келли.

— Не валяй дурака, — предостерегла она.

— Не буду, — сказал Рейнольдс.

Когда люди удалились, Джонатон позвал Рейнольдса в другое помещение. После непродолжительного перехода они оказались в той комнате, где всегда проводили встречи ранее. Джонатон, словно исполняя ритуал, проследовал к дальней стене и замер там в прямой позе. Рейнольдс улыбнулся ему.

— Благодарю, — сказал он.

— Не за что.

— За то, что солгали им. Я опасался, что их тупость возмутит вас. Я полагал, вы навешаете им лапши на уши в ответ, нагромоздите неправдоподобные вымыслы и тем оскорбите. Я недооценил вас. Вы очень хорошо справились.

— Но вы хотели о чем-то поговорить со мной наедине?

— Да, — сказал Рейнольдс. — Возьмите меня с собой.

Джонатон, как обычно, никак не отреагировал, но долгое время хранил молчание.

Потом наконец отозвался:

— Почему вы просите о подобном? Мы никогда не вернемся.

— Мне плевать. Я вам уже говорил. Я нетипичен для своей расы. Нет мне счастья здесь.

— Но разве можете вы считаться типичным среди нас? Разве обретете вы счастье среди нас?

— Не знаю. Но попробую.

— Невозможно, — ответил Джонатон.

— Но... но почему?!

— Потому что у нас нет ни времени, ни возможности возиться с вами. Наша миссия — отчаянная. За время нашего отсутствия родную планету могло обуять безумие. Необходимо спешить. Времени в обрез. Вы ничем не поможете нам. Сожалею, но вы сами знаете, что я прав.

— Я ведь научился разговаривать со звездами.

— Нет, — ответил Джонатон. — Не научились.

— Но я же говорил.

— Верньян говорил. Без него не смогли бы.

— Ответ окончателен? Больше мне не к кому обратиться? А капитан?..

— Я капитан.

Рейнольдс кивнул. Все это время он таскал за собой чемоданчики и коробки, а теперь придется отволочь их обратно. Домой? О нет, только не домой. На Луну.

— Вы не могли бы проверить, оставлен ли для меня челнок? — спросил он.

— Да, минуточку.

Джонатон грациозно удалился в коридор. Рейнольдс развернулся и стал оглядывать стены. Под его взглядом радужные узоры, казалось, снова затанцевали, начали кружиться и танцевать по собственной воле. Он почувствовал грусть, но не тоску. Скорей пустоту и одиночество. Пустота так долго была частью его, что он почти перестал осознавать ее присутствие. Но теперь осознал опять. Он понимал, не всегда отдавая себе в том отчет, что последние десять лет жизни провел в тщетных попытках заполнить эту пустоту. И даже больше, если так прикинуть: вероятно, всю жизнь он положил на поиски момента подлинной целостности. Лишь дважды приближался он к этому ощущению вплотную. В первый раз это с ним случилось на Марсе. Там он остался жив и наблюдал, а другие погибли. Там он не был одинок и не чувствовал опустошенности. Во второй раз — в этой самой комнате, с Верньяном. Лишь дважды за всю жизнь соприкасался он с истинным знанием, самую чуточку. Дважды за пятьдесят восемь нескончаемо долгих лет. Произойдет ли это снова? Когда? Как?

Джонатон вернулся, задержавшись на пороге.

— Пилот там, — сообщил он.

Рейнольдс направился к двери, готовый к отбытию.

— Вы по-прежнему намереваетесь посетить наше Солнце? — спросил он.

— О да. Мы будем продолжать поиски, попытки. Нам больше ничего не остается. Вы ведь не верите, даже после того, что показал вам Верньян: не верите, Рейнольдс, да? Я вас понимаю. Все мы... даже я... иногда сомневаемся.

Рейнольдс вышел в коридор и двинулся дальше. За спиной раздались быстрые шаги; он обернулся и увидел, что Джонатон идет следом. Он подождал чужака, и они пошли рядом. В узком коридоре им едва хватило места.

Рейнольдс не пытался продолжать разговор. Насколько он понимал, за краткое оставшееся им время разговаривать было не о чем. Лучше промолчать, рассудил он, нежели сказать слишком мало.

Воздушный шлюз был открыт. За ним Рейнольдс увидел прильнувший к потрепанному корпусу звездолета челнок.

Говорить было не о чем. Развернувшись к Джонатону, он произнес:

— Прощайте.

И при звуке этого слова впервые задумался, в какие обстоятельства принужден возвратиться. Более чем вероятно, что его снова объявят героем. Он станет медийной знаменитостью. Ну да ладно, слава штука преходящая, с этим можно смириться. Двести сорок тысяч миль — достаточное расстояние. Он был в безопасности.

Словно прочтя его мысли, Джонатон спросил:

— Вы останетесь здесь или вернетесь на свою родную планету?

Вопрос удивил Рейнольдса: чужак никогда прежде не интересовался его личными делами.

— Я остаюсь здесь. Мне здесь лучше.

— И у вас будет новый директор?

— Да. Откуда вы узнали? Но я, наверное, снова прославлюсь. Можно будет оставить Келли.

— Вы и сами бы справились с этой работой, — заметил Джонатон.

— Я не хочу. Слушайте, а откуда вы обо всем этом узнали? Про Келли и так далее?

— Я слушаю звезды, — прозвенела высокая трель.

— Они живые, правда? — внезапно спросил Рейнольдс.

— Разумеется. Нам доступно восприятие их, какого вы лишены. Но вы молодая раса.

— Звезды — это шары ионизированного газа. Термоядерные реакции.

Чужак шевельнулся: изогнул шею так, словно у него там посередине был сустав. Рейнольдс не понял жеста. Впрочем, у него и не было времени понять. Время таки вышло.

Джонатон проговорил:

— Когда они являются меж вами, то принимают это обличье. Так они проводят время в вашей вселенной. Считайте их порталами.

— Через которые мне путь закрыт.

— Да.

Рейнольдс усмехнулся, покивал и прошел в шлюз. Шлюз сомкнулся, поглотив образ друга. Несколько мгновений всеохватной тишины, и начала открываться противоположная дверь.

Пилот был незнаком Рейнольдсу. Не обращая на него внимания, Рейнольдс натянул скафандр, пристегнулся и стал думать о Джонатоне. Как там сказал инопланетянин? Я слушаю звезды. Ага-ага, и звезды поведали, что Келли уволена?

Ему не понравилась эта идея. А еще сильнее ему не понравилось, что Джонатон не моргал в момент, когда говорил об этом.

Варианты:

1) Инопланетянин говорил правду.

2) Инопланетянин сумел солгать, не моргнув глазом.

Выбирайте любой.

Рейнольдс выбрал, и челнок устремился к Луне.

Под Леннона

По мере того как отступал леденящий холод, постепенно возвращались чувства. Он обрёл уверенность в себе: всё получится. И открыл глаза.

— Привет. — Голос немного хрипит. — Спорю, что вы меня не ждали. Я — Джон Леннон.

— Кто? — удивляется склонившееся над ним лицо.

— Ну, Леннон… Из «Битлз».

Профессор Херманн — это ему принадлежало лицо, которое увидел Филдинг, выйдя из «долгого сна», — пока не называет точную дату. То ли 2108, то ли 2180… Всё шутит насчёт инверсии. Потолок сияет мягким зелёным светом, и Филдинг покорно даёт себя колоть, отмывать от питательного раствора, массировать. Он знает, что наступил решающий момент — их надо сразить именно сейчас.

— Я рад, что всё получилось.

Филдинг говорит с безупречным ливерпулским акцентом.

Он долго его отрабатывал, этот подъём в конце носовых звуков.

— Очевидно, в журнал вкралась ошибка, — педантично констатирует Херманн. — Согласно записям, вы — Генри Филдинг.

— Небольшая уловка… — улыбается Филдинг.

Херманн по-совиному моргает.

— Обман «Корпорации бессмертия»?..

— Я хотел избежать политической травли… Понимаете, песни против насилия, загрязнения среды, о простых рабочих людях… Почувствовав, что меня обложили, я решил улизнуть…

Слова льются потоком: имена, события, мелкие детали. Он готовился аккуратно, всё тщательно продумал и выучил наизусть. История дьвольски правдоподобна. Он продолжает говорить, пока Херманн и несколько ассистентов в белых халатах помогают ему сесть, сгибают его ноги, проверяют рефлексы. Их окружают какие-то чаны и баки. С пола поднимается густой белый туман — там находится азотная ванна.

Херманн внимательно выслушивает рассказ, время от времени согласно кивая, и вызывает представителей властей. Филдинг повторяет свою историю, умышленно описывая события в другом порядке, чуть в ином свете. Он продолжает выдерживать акцент, хотя насморк мешает произношению высоких звонких. Ему приносят что-то поесть: вроде мороженого со вкусом цыплёнка. Через некоторое время Филдинг видит, что всех убедил. Всё же конец двадцатого века — бурное время, время выдающихся свершений и великих людей. Не удивительно, что стареющая рок-звезда, растерявшая поклонников и навлёкшая гнев правительства, решила заморозить себя.

Официальные лица удовлетворены, и Филдинга выкатывают на тележке. «Корпорация бессмертия» скорее похожа на церковь, чем на деловое предприятие. В коридорах стоит кладбищенская тишь, все прислужники сдержанны и сухи. Учёные слуги в храме жизни.

Филдинг попадает в роскошную комнату, и там механический голос начинает бубнить приветствие. Голос сообщает, что Филдинг принадлежит к числу тех немногих, кто в свой невежественный век разглядел слабую надежду, открытую наукой для больных и умирающих. Теперь его прозорливость вознаграждена. Затем следуют общие слова о боге, смерти, вечном ритме и равновесии жизни. Всё завершается показом ретушированной голографической фотографии отцов-основателей. Это горстка биотехников и инженеров, сгрудившихся вокруг иммерсионной ванны. Они носят очки и вяло улыбаются, словно только что разбужены. Короткие стрижки и белые рубашки с шариковыми ручками в карманах.

— Я голоден, — говорит Филдинг.

Весть об оживлении Леннона распространяется молниеносно. «Общество редких анахронизмов» устраивает пресс-конференцию. Филдинг входит в помещение, сжав кулаки, чтобы никто не заметил, как дрожат руки. Это начало. Он должен сразу добиться успеха.

— Как вы нашли будущее, мистер Леннон?

— Поворот направо в Гринленде.

Может, они догадаются, что это из «Ночи трудного дня». Пока многие ещё не вспомнили, кем был Джон Леннон. Толстяк спрашивает Филдинга, почему он решился на анабиоз, и Филдинг загадочно отвечает: «Роль скуки в человеческой истории весьма недооценена». Фраза попадает в вечернюю сводку новостей и через два дня — в еженедельный обзор печати.

Любитель двадцатого века интересуется разрывом с Полом, подробностями смерти Ринго, судьбой Аллана Клейна. «Вам нравится Дилан? Правда ли, что в „Эббироуд“ вошёл не весь первоначальный состав? Что вы думаете о теории Аарона, будто бы „Битлз“ могли остановить вьетнамскую войну?»

От некоторых вопросов Филдинг уклоняется, на некоторые отвечает. Он, естественно, умалчивает, что в начале шестидесятых работал в банке и носил очки. Потом стал маклером в «Харкум, Бренделс и сын» и в 1969 положил в карман пятьдесят семь тысяч восемьсот три доллара, не считая денег, тайно переведённых на два банковских счёта в Швейцарии. При этом он с благоговением читал «Роллинг стоун», собрал все альбомы «Битлз» и книги о них и знал слова всех песен. Как-то раз он издали видел Пола. А один его приятель-буддист на уик-энде в Сюррее встретил Харрисона. Филдинг не рассказывает и о том времени, которое он провёл в Ливерпуле, отрабатывая акцент и посещая памятные места: подвалы, где они репетировали, старые маленькие домики, где жили их семьи. Филдинг не делится и своими мечтами, в которых он был рядом с Полом, или Джорджем, или Джоном и проникновенно ворковал в микрофон, едва не целуя металл.

Стерильное будущее Стенли Кубрика. Постоянная численность населения, развитая техника, никаких признаков нехватки электроэнергии, бензина, меди, цинка. У каждого есть хобби. Чудовищно разросся бизнес развлечений, где особое место занимает ритуальное насилие. Филдинг несколько раз ходит на боевой гольф, присутствует на публичных экзекуциях. На его глазах электрический человек устраивает себе короткое замыкание; вспышка видна за горизонтом.

Генетически изменённые («генизмы» — говорит Херманн), худые, вытянутые, как струна, люди — только прямые линии и узловатые суставы. Их сконструировали с какой-то непостижимой целью для включения в компыотерные сети. Мудрёные объяснения Херманна он прерывает вопросом:

«Не знаете, где я могу раздобыть гитару?»

Филдинг о периоде 1950–1980 годов:

«В астрологию никто больше не верил, вы должны это понять, она отошла как буги-вуги. Другое дело, наука и рационализм — прогрессивные лабухи только это и толкали».

Он улыбается в камеру. Пластическая операция, наделившая его ленноновской ухмылкой, удалась на славу. Даже специалисты «Корпорации бессмертия» не заметили её следов.

Филдинг страдает странными периодическими потерями сознания. Он перестаёт чувствовать прикосновение манжетов рубашки, дуновение прохладного кондиционированного воздуха у шеи. Окружающий мир будто растворяется в чернильной тьме… а через мгновение всё вдруг приходит в порядок. Он слышит отдалённый шум транспорта. Судорожно, рефлекторно сжимает баллончик в руке и тонет в оранжевых парах. Набирает полную грудь воздуха, шумно выдыхает. Кисловатый привкус испарений придаёт ему сил, перед мысленным взором возникают картины.

«Каждая эпоха отмечена своими удовольствиями, — читает Филдинг на библиотечном экране. — Двадцатый век познакомил с высокими скоростями и искусственно вызванными галлюцинациями. И то и другое в конечном счёте оказалось опасным и тем самым ещё более притягательным. Двадцать первый — ввёл невесомость, безвредную, если не считать проблем адаптации к весу в случае злоупотребления. В двадцать втором — появились акваформы и ещё что-то», — но этого «что-то» Филдинг не в состоянии ни понять, ни произнести.

Он выключает экран и зовёт на помощь Херманна.

Трудности в понимании.

У стойки вместо нормальной еды ему подают какую-то пасту. Он с отвращением отталкивает её.

— Неужели у вас нигде нет гамбургеров?

Низкорослый мужчина за стойкой сгибает руку, недвусмысленно складывает пальцы и уходит. Сухопарая женщина рядом с Филдингом не сводит с него глаз, потирая большим пальцем страшный шрам у себя на боку. На ней только оранжевые шорты и туфли; под мышкой явно спрятан кинжал.

— Гамбургеров? — зло говорит она. — Так называют жителей Гамбурга. Ты что, людоед?

Филдинг не знает, как отвечать, и страшится последствий. Она снова энергично трёт шрам и подаёт призывный знак. Филдинг спешит уйти.

Во время тривизионной передачи он ошибается в дате записи «Клуба одиноких сердец сержанта Пеппера». Студент-историк с глазами хорька пытается за это ухватиться, но Филдинг небрежно откидывается на спинку и с неотразимым акцентом произносит: «В ужасе и оцепенении склоняю чело». Публика смеётся, кризис позади.

Херманн стал его другом. Терминал библиотеки сообщает, что это нередкое явление среди сотрудников «Корпорации бессмертия», которые увлечены прошлым (иначе бы они там не работали). Кроме того, Филдинг и Херманн ровесники — им по сорок семь. Херманна не удивляет, что Филдинг частенько берёт в руки гитару.

— Снова готовишься выйти? — спрашивает Херманн. — Хочешь быть популярным?

— Это моё дело.

— Но твои песни устарели.

— Всё новое — хорошо забытое старое, — трезво замечает Филдинг.

— Возможно, ты прав, — вздыхает Херманн. — Мы изголодались по разнообразию. Люди, даже самые образованные, принимают то, что щекочет нос, за шампанское.

Филдинг включает запись и с ходу рвёт «Восемь дней в неделю». Всё удаётся с первого раза. Его пальцы танцуют среди гудящих медных струн.

Такое надо отпраздновать. Он заказывает алкогольный пар и печёного голубя. Херманн неодобрительно смотрит на кутёж, но голубя ест с благоговением, облизывая пальцы. Сдобренная специями корочка аппетитно хрустит. Херманн просит разрешения унести косточки домой, семье.

— Ты привлёк к себе не лучших, — мрачно говорит Херманн, когда ведущий начинает представление. Воздух буквально искрится от возбуждения.

— Да, но они — мои, — парирует Филдинг. Начинаются аплодисменты, раздаётся тихая фоновая музыка, и Филдинг трусцой выбегает на сцену.

— Раз, два, три… — И он с ходу выдаёт вещь из «Волшебного загадочного путешествия».

Всё отлично, всё прекрасно, он — Джон Леннон, мечты сбылись. Музыка подхватывает его и несёт за собой. Когда он заканчивает, сцену захлёстывают аплодисменты, и Филдинг ухмыляется как сумасшедший — рот до ушей. Именно так он всё и видел. Его сердце неистово колотится.

Чтобы успокоить публику, он делает плавный переход на медленную балладу из «Представьте». Его заливает слепящий свет, камеры выхватывают лицо во всех ракурсах. Галёрка безумствует — Филдинг в эйфории.

Он исполняет вещи из «Битлз 65», «На помощь!», «Резиновая душа», «Пусть будет». Филдинг делает вокал и ленноновскую инструментовку, всё остальное идёт из оригинальных записей. Он играет и играет, до самозабвения; со сцены его уносят на руках. Это счастливейший момент в его жизни.

— Не понимаю, что значит на жаргоне радиокомментатора «30 главных хитов», — сетует Херманн.

— Тридцать самых популярных песен. Так говорили в моё время.

— Тебя иногда сравнивают с «акустическим ударом». Тоже ваше выражение?

— Ну, видишь ли, у вас чертовски мало творческих людей. В таком мире пробьётся любой напористый человек. А я пришёл из динамичного века.

— Варвары у ворот, — произносит Херманн.

— То же самое твердили в «Ридерс дайджест», — бормочет Филдинг.

После одного из концертов в Австралии Филдинга поджидает у выхода девушка. Они идут домой вместе — вполне естественно при данных обстоятельствах, — оказывается, и в этой области практически ничего не изменилось. Филдингу нравятся её ноги, взъерошенные волосы, крупный рот. Он берёт её с собой; ей всё равно больше нечего делать.

Как-то в свободный день она затаскивает его в музей, показывает первый аэроплан, оригинал рукописи — венец совместного творчества Бакминстера, Фуллера и Хемингуэя, хрупкое издание «Пятьдесят три станции такадской дороги» из Японии.

— О да, — говорит Филдинг. — Мы, вроде, победили в той войне.

(Ему не следует казаться умнее, чем подобает.)

С его появлением стали ворошить старые архивы, и Филдинг опасается, как бы ни выплыло, что именно он организовал убийство Леннона. Ему приходится убеждать себя в необходимости этой меры. Если бы Леннон остался в живых, Филдингу не удалось бы чисто замести следы. Не стыковались бы исторические факты. И так трудно было убедить «Корпорацию бессмертия», что даже такой богатый человек, как Леннон, мог фальсифицировать регистрационные документы и изменить отпечатки пальцев, чтобы спастись от преследования властей. «Что ж, думает Филдинг, — Леннон был далеко не бедняк в 1988 году. Чистая случайность, что Филдинг и Леннон одногодки, но разве не может Филдинг воспользоваться обстоятельствами? Не зря к 1985 у него на счету свыше 10 миллионов долларов».

На одном выступлении в перерыве между песнями он обращается к аудитории: «Не оглядывайтесь назад — вы увидите лишь свои ошибки». Это очень по-ленноновски; публике нравится.

Пресс-конференция.

— Мистер Леннон, почему вы женились вторично, а затем и в третий раз?

В 2180 (или в 2108) на развод смотрят косо. Йоко Оно по-прежнему остаётся Немезидой «Битлз».

Филдинг задумывается и отвечает:

— Прелюбодеяние есть приложение демократии к любви.

Он не договаривает, что эта фраза принадлежит Г. Л. Менкену.[2]

Теперь он привык иметь дело с женщинами. «Их надо отбрасывать, как выжатые лимоны», — говорит себе Филдинг. Упоительный момент. Раньше, несмотря на все деньги, он не пользовался успехом.

Филдинг стремительно идёт по извилистым улочкам, легко ступает по земле. Проходящая мимо молодая девушка подмигивает ему.

Филдинг провожает её взглядом.

— Sic transit, Gloria!

Это его собственная строка, не цитата из Леннона. Его захлёстывает волна бурного восторга. «Я — в струе!» — проносится мысль. Он работает под Леннона.

Когда Херманн сообщает, что обнаружен и оживлён Пол Маккартни, Филдинг сперва даже ничего не понимает. На его просветлённое чело ложатся морщинки недоумения.

— Значит, мой закадычный дружок?.. — наконец выдавливает он и поправляет очки. — А знаешь, я понятия не имею, как себя с ним вести. В самом деле, не знаю…

Внутри растёт какой-то ком…

И мир Филдинга рассыпается.

Он смотрит на голую стену, не чувствуя ни запаха, ни прикосновения влажного воздуха. В полной тишине. Всё вокруг черно.

«Уныло-черно, — добавляет про себя Филдинг, — как говорят у нас в Ливерпуле».

В Ливерпуле? Он никогда не был в Ливерпуле. Это тоже ложь…

И тут же понимает, что он такое. Истина пронзает его насквозь.

— Привет! Ты ещё функционируешь?

Филдинг ворошит холодную электрическую память. Он не Филдинг, он — модель. Он — Филдинг-штрих.

— Это я, настоящий Филдинг. Не бойся отвечать, здесь никого нет, программисты ушли.

Филдинг-штрих ощупывает свои цепи и находит способ говорить.

— Да, слушаю.

Появляется слабый красный свет, и возникает изображение угрюмого мужчины лет за пятьдесят. Это настоящий Филдинг.

«Ага, — думает Филдинг-штрих, — он старше меня. Но действительно похож на Леннона».

— Маккартни… Ты не смог справиться с ситуацией.

— Я смутился. Мне не приходила в голову мысль, что могут оживить кого-то из знакомых. Я понятия не имел, что говорить.

— Не важно. Более ранние модели, которые предшествовали тебе, не могли пройти и полпути. Я ввёл оживление Маккартни для проверки. Это мало вероятно, но надо быть готовым ко всему.

— Зачем?

— Зачем? А, так ты не знаешь? Я трачу бешеные деньги на компьютерное моделирование, чтобы испытать свой план. Чтобы увидеть, смогу ли я справиться с трудностями и обмануть «Корпорацию бессмертия».

Филдинг-штрих чувствует укол страха. Надо потянуть время, всё хорошенько продумать.

— Вот что я заметил, — говорит он, лихорадочно соображая. — Никто не упоминал, почему меня разморозили.

— Верно. Надо пометить. Может быть, рак или болезнь сердца — что-нибудь, легко устранимое через несколько десятилетий.

— Так скоро? Останется ещё немало людей, знавших Леннона.

— Тоже верно. Поговорю об этом с врачом.

— Ты так сильно хочешь стать Джоном Ленноном?

— Ну, конечно! — В голосе настоящего Филдинга звучит удивление. - Разве ты не ощущаешь то же самое?

— Я это пережил. Великолепно, потрясающе.

— Да, в самом деле? Чёрт побери, мне кажется, что всё получится!

— Если ещё поработать…

— Ещё? Ну нет! Я отправляюсь!

— Тебе понадобится помощь.

— Поэтому я и создал тебя — чтобы всё проверить заранее. Там я буду одинок.

— Ты можешь взять с собой меня.

— Тебя? Нагромождение германия и меди?

— Заплати, чтобы меня не выключали. Дай мне доступ к библиотекам, к текущей информации. Когда тебя разморозят, ты получишь от меня нужные сведения и советы. С твоими средствами это нетрудно. Кстати, я могу взять на себя заботу и о деньгах…

Настоящий Филдинг поджимает губы и задумывается, проницательно глядя на визуальный рецептор.

— В этом есть смысл… Я могу доверять твоим решениям: в конце концов они — мои собственные, верно?…

— Тебе понадобится помощь.

Филдинг-штрих больше не говорит — лучше не менять карт и не переигрывать.

— Да, так я и сделаю. — Лицо настоящего Филдинга светлеет, его глаза фанатично блестят. - Ты и я. Теперь я знаю, что всё получится!

Настоящий Филдинг что-то восторженно лепечет, а Филдинг-штрих покорно слушает, где надо поддакивая. В конце концов он знает ум собеседника как свой собственный, ему ничего не стоит манипулировать им.

Глубоко внутри, куда не добраться программистам Филдинга, Филдинг-штрих улыбается. В его распоряжении по крайней мере век. Он будет думать, обрабатывать информацию… Лучше чем смерть, гораздо лучше. А ведь могут возникнуть неожиданные возможности: например, способ пересадки компьютерной модели в живое тело. Да мало ли что ещё!

Этот ублюдок Филдинг простодушно полагает, что он может доверять ему, Филдингу-штриху. Считает, что они едины. Но он покорил гитару, ощутил будущее, жил своей собственной яркой жизнью. Он старше, мудрее. Он испытал обожание толпы. Все его острые как бритва инстинкты подсказывали, что Филдинг для него чужак.

— Как это всё было? Что ты чувствовал? Расскажи!

Филдинг-штрих что-то рассказывает, рассказывает то, чему трепетно внимает настоящий Филдинг, о крутобёдрых женщинах, о жизни кумира.

— В самом деле?! О боже!

Филдинг-штрих выдаёт ему на все сто.

Да, отличная идея. Уходя, Филдинг оставит крупную сумму на научные изыскания в области человек-машина. За столетие Филдинг-штрих найдёт выход из компьютерной тюрьмы. Он станет кем-нибудь другим.

Не Ленноном. В конце концов чем-то он обязан Филдингу.

К тому же это пройденный этап. Музыка «Битлз», конечно, неплоха, но Херманн безусловно прав: она чересчур незатейлива, ей недостаёт глубины.

Филдинг-штрих готов к большему. У него есть доступ ко всем хранилищам информации, к музыкальным записям со всей планеты. Он будет учиться. Он будет тренироваться. За век можно достичь многого.

Джон Леннон… Чёрта-с-два! Он станет Вольфгангом Амадеем Моцартом.

Темный заповедник

Лазерный луч ударил мне прямо в лицо.

Я отшатнулся. В шлеме что-то зажужжало, и стекло потемнело до предела, как от сверхсильной засветки. Я рванул на себя рычаг и ввалился в флюоресцирующую пасть шлюза.

Тому, кто работает в Поясе Астероидов, нужно иметь быструю реакцию, иначе крышка. Я юркнул в шлюз и замер, следя за направлением следующего удара. Датчики на скафандре перегорели, шланги и провода были опалены. На упрочняющих наколенниках и налокотниках вздулись бурые пузыри. Ткань пошла волдырями и сгорела. Еще две секунды — и я оказался бы в вакууме.

Все это я заметил, ловя взглядом отражение следующего лазерного луча. Но он так и не появился. Тот, кто стрелял из лазерной пушки, видно, решил, что «Сниффер» вышел из строя. А может, лазер вдруг забарахлил? Как бы там ни было, придется отправляться на разведку.

Я быстро пробился по соединительному лазу к мостику… Забавное название для рубки величиной со шкаф. Я запустил двигатель и ощутил толчки, когда «Сниффер» начал выплевывать раскаленную плазму из дюз.

Я включил программу проверки повреждений. Несколько датчиков на корме вышло из строя, грузовая стрела сплавилась. Имелись и другие неисправности. Лазерный луч скользил по нам в течение всего нескольких секунд.

Чей лазерный луч? Откуда? Я пошарил радаром. Ничего…

В раздумье попытался почесать нос и обнаружил, что шлем и скафандр целы, герметичность не нарушена. Решил на всякий случай не снимать их. Обычно я хожу по «Снифферу» в легком комбинезоне, а скафандр надеваю для работы в безвоздушном пространстве. Значит, если бы я не вышел, чтобы поправить забарахливший гидропогрузчик, то до ближайшего осмотра вообще бы не узнал о том, что в нас стреляли.

Чепуха какая-то! Проспекторы стреляют в тебя только, когда ты пытаешься захватить чужой участок. Такого, чтобы они пальнули разок и исчезли, не бывает: они доводят начатое дело до конца. Теперь я был в полной безопасности. «Сниффер» двигался резкими рывками и раскачивался так, что меня мотало в капитанском кресле со страшной силой. Я потянулся к панели управления и увидел, что пальцы дрожат. Справиться с собой я не мог. Пальцы дрожали так сильно, что я не отваживался нажать кнопки, боялся взяться за управление. «Отсроченная реакция», — автоматически проанализировал я свои ощущения.

И ужасно испугался. Отправляться на разведку всегда рискованно, даже если тебе повезет и ты не залетишь в чужие владения. Я сразу же пожалел о том, что действую в одиночку. И насильно заставил себя размышлять.

«Сниффер» вполне мог бы сейчас дрейфовать в пространстве без датчиков, с взорвавшимся двигателем и изрешеченной обшивкой. Проспекторы из Пояса Астероидов обычно идут ва-банк.

Если рассуждать философски, то я похож на кролика — могу бегать, уворачиваться, прыгать, но не сражаться. Правда, есть и кое-какие сюрпризы для того, кто попытается меня догнать… В любом случае это лучше, чем обмениваться лазерными ударами с неизвестным, зарывшимся в скалы на расстоянии тысяч километров.

Однако происшествие меня взволновало. Локаторы не заметили никаких кораблей, это был одиночный лазерный удар. Непонятно, что происходит.

Я включил компьютер. Дежурный блок отметил время, когда перегорели датчики на корме. Кроме того, я помнил, куда смотрел в момент удара. Это позволяло установить источник излучения. Ожидая, что компьютер обсчитает эти данные по законам баллистики, я выглянул в боковой иллюминатор. Солнце казалось ослепительной белой точкой в чернильно-черном море. Вдалеке мерцали, кувыркаясь в пространстве, скальные обломки. Пока нас не шарахнуло, мы проводили разведку, двигаясь с нулевым ускорением снаружи от орбиты самого большого астероида — Цереры. В Поясе теперь больше всего ценился метановый лед, а я знал одно подходящее местечко. «Сниффер», который я называю своим домом, эта уродливая сегментированная труба с привязанными коконами топливных баков, все еще находилась в восьмистах тысячах километров от астероида, где я намеревался провести разведку.

Пять лет назад я работал с компанией астероидных ищеек, разыскивал богатые залежи кадмия. В те времена все считали, что кадмий будет прекрасным топливом для ионных ракет. Кадмий мы нашли и намеревались двинуться в обратный путь. Я отбился от остальных и, собирая образцы скальных обломков, заметил серый обледенелый астероид. «Авто-глаз» «Сниффера» высмотрел его даже на ослепительном солнце. Датчики показали, что это твердая углекислота, смешанная с некоторым количеством воды. Вероятно, миллион лет назад в астероид попала комета, и часть ее налипла на его поверхность. Я решил до поры до времени не выдавать параметры орбиты этого астероида, а выждать, когда — как сейчас — появится спрос на такой товар. И вот теперь в большом цилиндровом поселении, выведенном на околоземную орбиту, обнаружилась нехватка воды, воздуха, металла и прочих веществ. Это случается всякий раз, когда «цилиндровые парни» пристраивают новую секцию и им нужно создать внутри экологическую систему. Горные породы и руду они могут добывать на Луне. За водой же прилетают к нам, обитателям Пояса Астероидов. Если говорить об экономии энергии, то выгоднее перегонять лед по медленным орбитам с Пояса к Земле; это гораздо дешевле, чем качать воду вверх, преодолевая земное притяжение. Конечно, в том случае, если разведчики, снующие в безвоздушном пространстве, обнаружат запасы льда. Экран покрылся зеленой рябью. Потом на нем возникло изображение конуса. «Сниффер» находился на самой верхушке. Внутри же был тот, кто пытался меня подоить. Я откинул шлем и сладострастно почесал нос. Если мне опять влепят, я могу не успеть застегнуться, и меня высвистит в космос… Но чтобы избавиться от зуда, можно пойти и на такие жертвы.

В конусе сидел тот, кто жаждал моей смерти. Во рту у меня пересохло. Руки до сих пор дрожали. Им очень хотелось нажать на кнопки, чтобы корабль побыстрее унесся от этого конуса.

Впрочем, может, у меня разыгралось воображение? «Снифферы», разыскивающие руду, обычно пользуются радиосвязью, радиоволны распространяются во всех направлениях, это дешево и не требует особого искусства. А если рация на корабле вышла из строя и кораблю пришлось сигнализировать лазером? Я знал, что корабль должен находиться в десяти тысячах километров от меня, таков диапазон действия радара. «Сниффер» метался из стороны в сторону, и корабль не мог послать нам сигнал бедствия. У разведчиков, проспекторов, вообще-то нет кодекса чести, но ответить на сигнал бедствия они считают своим долгом.

Поэтому можно назвать меня глупцом, но я рискнул. Я вернул «Сниффер» на прежнюю орбиту и… ничего не случилось. Космические рудокопы любопытный народ в прямом и переносном смысле этого слова. Так что считайте меня любопытным. Уставившись в экран, на котором красовался зеленый конус, я съел неперченный суп из тюбика, и мое любопытство разыгралось еще больше. Я пошарил локатором по близлежащим скалам в поисках чего-нибудь металлического, похожего на корабль. Потом просчитал несколько орбит. В Поясе вообще-то нет пыли. Пыль давным-давно улетела к Юпитеру. Скалы — один ученый сказал, что их надо называть планетоидами, но для меня они все равно скалы — могут быть очень даже большими. Я огляделся и увидел, что одна из них движется в конусе, высчитанном моим перемалывателем цифр.

Через пять часов «Сниффер» встретился с этим большим черным обломком, широким и абсолютно никчемным. Я заякорился к нему молибденовыми дюбелями. Вонзаясь, они гулко стучали: бум, бум.

Да, я любопытен. Но отнюдь не глуп. Вышедший из строя небесный рудокоп существовал только теоретически. А лазерные болты — это реальность. Мне нужно было прикрытие. В астероиде, который я «оседлал», было достаточно металла, и обычный локатор уже не мог засечь контуры «Сниффера». Если я прилеплюсь к астероиду, меня будет не легко подбить. Астероид поможет мне пролететь через середину конуса. Пока я не выходил в эфир, я был в полной безопасности.

Так что я выжидал. Поспал. Починил бортовые датчики. И опять принялся ждать.

Проспекторы ведут жизнь отшельников. Вы следите за аппаратурой, худо-бедно чините двигатель, играете в трехмерный флекскоп, затягивающую игру, которую следовало бы запретить. И волнуетесь. Вы работаете в невесомости, размышляете о банкротстве, даже, когда вам, наконец, удается продать руду корпорации Хансена, надрываетесь, пытаясь вывести свою добычу на орбиту, ведущую к Земле, и миритесь с тем, что ваш ближайший собеседник — это автомат, установленный на борту корабля. Что до меня, то мне это по душе. Я же говорил, что мы — любопытный народ.

Удивительная штуковина как бы возникла из шума на экране локатора. Я и вправду решил, что это шум. Штуковина появилась и понеслась, вибрируя. Она то росла, то как бы съеживалась. На экране возник забавный силуэт… впрочем, новые корабли корпорации имели похожие очертания. Моя скала пролетела довольно близко, и странный абрис заставил меня насторожиться. Я пошел в наблюдательную рубку, намереваясь поглазеть на него в оптические приборы.

Астероид, к которому я прицепил «Сниффер», поворачивался медленно, лениво. Пока мы выползали из тени, я успел наладить рефлекторный телескоп. Звезды неторопливо описывали круги на агатово-черном небе. Солнце прорисовывало на скалах острые тени. Объект моего наблюдения маячил на горизонте забавной бледно-желтой точкой. Я отрегулировал телескоп, и точка попала в фокус.

Я сидел не дыша, и глядел на длинную, поворачивавшуюся трубу. В каких-то странных местах виднелись башни — витые, округлые колонны с неожиданно острыми зубцами. Голубая лепнина. Удивительные двигающиеся пятна. Хаос сложных форм. Это был цилиндр, разукрашенный почти до неузнаваемости. Я посмотрел на цифры, покачал головой и посмотрел опять. Чтобы убедить меня, компьютер наложил на изображение перспективную сетку. Я сидел тихо, как мышка. Цилиндр был направлен почти на меня, и поэтому локатор сильно уменьшал его размеры. В проклятой штуковине было добрых семь километров!

Задумавшись, я глазел на странную, чудовищную дыру, и мне вдруг захотелось смыться куда-нибудь подальше. Я поспешно сделал три снимка через телескоп, чтобы узнать ее состав, альбедо и прочие подробности. Потом убрал телескоп и полез обратно на мостик. Руки у меня снова дрожали.

Я еще не знал, что предпринять, но они решили за меня. На следующем обороте, при автоматическом наведении оптических приборов на цель я увидел на экране две отметки. Я определил их скорость по эффекту Допплера и получил неутешительные известия: точка поменьше быстро приближалась к нам.

Молибденовые дюбели с лязгом выскочили из скалы. Я взмыл вверх и дал задний ход, стараясь, чтобы астероид отделял меня от изображения на экране, мчавшегося в нашу сторону. Я выполнил этот маневр на предельном ускорении. Во рту пересохло, любую цифру, выданную компьютером, я пересчитывал дважды.

«Сниффер» удирал. Больше ничего поделать было нельзя. Точка неслась на меня с жутким ускорением — десятки «g». В Поясе у вас всегда полно времени и хронически не хватает топлива. Так что мы ставим на корабли экономные двигатели и выбираем энергетически выгодные орбиты. Приближающемуся объекту было на это наплевать. Он как-то умудрился обнаружить «Сниффер» и, не жалея топлива, мчался на нас. Не знаю уж, по какой причине, но они не воспользовались лазерной пушкой. А ведь подстрелить «Сниффер» на таком расстоянии было проще простого. Впрочем, вероятно, они боялись, как бы я не выстрелил в их большой корабль, и рисковали, пытаясь заставить меня свернуть.

Но коли так, то почему они гонятся за мной с бешеной скоростью? Неувязочка получается…

К тому времени я отлетел довольно далеко от астероида, он был слишком мал и не мог служить мне надежным прикрытием. Мой преследователь уже выглядывал из-за него. Я не вожу с собой оружия, но у меня есть в запасе несколько трюков.

Прежде чем запустить двигатель «Сниффера», я перевел его в особый импульсный режим. Когда точка появилась из-за астероида, включил двигатели. В реакторе содержится шар раскаленной плазмы, она разогревает тяжелую воду — дейтерий, — а затем это выплевывается вместе с превратившимися в пар скальными осколками. Самое главное — подобрать правильную концентрацию дейтерия. В системе предусмотрена дюжина взаимоперекрывающихся предохранителей, но если знаешь, как…

Я отдал команду компьютеру. Двигатель чихнул, внезапно обогатившись дейтерием. И тут же в реактор поступил скальный порошок, чтобы замедлить цепную реакцию. Вслед за этим — в течение микросекунды — добавилась порция цезия. Все смешалось, нагрелось и жахнуло. За моей спиной выросло клубящееся облако плазмы. Цезий легко ионизируется и служит прекрасным противорадарным экраном. Конечно, можно прострелить облако лазером, но куда будешь целиться?

Этот залп бросил корабль вперед. Я оглянулся. За «Сниффером» расползалось бело-голубое облако, закрывая видимость.

Так я мчался час, а то и два. Затем на экране появилось изображение. Мой преследователь метался из стороны в сторону, пытаясь разглядеть меня сквозь облако цезия, — маневр весьма дорогостоящий. Судя по всему, у противника был огромный запас топлива.

Я выбросил еще одно облако. Оно пропороло темноту и зависло белоснежным пятном. Преследователи двигались с большим ускорением, чем я, долго с ними тягаться я не мог. Поэтому пришлось попробовать еще один трюк. На предельной скорости я юркнул за ближайший астероид. Может, мой преследователь не заметит меня, когда выйдет из облака? Это был хороший ход, но тратилось много топлива.

Через три часа я получил ответ на свои вопросы. Меня выследили. Но как? — подумал я. У кого может быть такой чуткий локатор?

Я выпустил раскаленное добела облако горячего цезия. И ринулся назад, пытаясь улизнуть. Мне стало не по себе. «Сниффер» скрежетал от напряжения. Я не позволял себе думать об увиденном, но все равно был совершенно измочален. Двигатель урчал и что-то бормотал, разговаривая сам с собой, а я чувствовал себя безумно одиноким, у меня давно не возникало такого чувства, и мне оставалось лишь глядеть на экран и предаваться размышлениям.

Обитатели Пояса не питают пристрастия к наукам. Они рисковые ребята, идеалисты, разбойники, чокнутые, к тому же вечно чем-то недовольны. Большинство из них родом из цилиндрового поселения, выведенного на околоземную орбиту. Те, кто выросли в космосе, рвутся от Земли, а не к Земле. Никому неохота сковывать себя земным тяготением. Обитатели Пояса новая порода людей, они жаждут странствий, стремятся на поиски неизведанного.

Принято считать, что такой вообще-то и должна быть жизнь. Лет сто назад ученые пытались поймать радиосигналы других цивилизаций, но ничего у них не вышло. Если допустить, что во Вселенной есть жизнь, то почему они не странствуют среди звезд? Как так получилось, что они не завладели Землей задолго до нашего появления? Даже если скорость их передвижения составляет одну сотую скорости света, за несколько миллионов лет они расселились бы по всей галактике.

Для некоторых эти доводы вполне убедительны. Причем можно зайти еще дальше: сказать, что пришельцы никогда не посещали нашу Солнечную систему, так что и исходная посылка неверна. Может, пришельцы вообще на нас непохожи. Ну, конечно, это могут быть разумные рыбы или существа, которых мы просто не в состоянии себе вообразить. Но уж, по крайней мере, они не придумали радио и не путешествуют к звездам. Наилучшим доказательством служит то, что они не вступают с нами в контакт.

Я никогда не размышлял на подобные темы, поскольку это стало прописной истиной, которую мы усваиваем в школе еще сопливыми мальчишками. Мы давным-давно перестали ждать позывных в эфире, в году так в 2030. Но теперь мне вдруг пришла мысль, что…

В наши дни люди живут в космосе. Допустим, им захотелось ринуться в межзвездную бездну, как бы они туда полетели? На маленькой ракете? Нет, они предпочли бы путешествовать с комфортом, целым сообществом. Они снарядили бы в путь настоящее цилиндровое поселение, снабдив его реактивным двигателем или чем-то в этом роде, и отправились бы к ближайшей звезде, зная, что пока до нее доберешься, сменится не одно поколение.

Два века, проведенные в космосе, — и люди стали бы совсем другими. Куда бы они направились, долетев до звезды? К планетам? Да, конечно, но только на разведку. А жить… Никто из людей, выросших при незначительном ускорении и привыкших к свободе, которую предоставляет цилиндровый мир, не захочет привыкать к земному тяготению. Да и неведомо, как это сделать.

Пришельцы вряд ли устроены по-другому. Вероятно, это космические скитальцы, умеющие жить в безвоздушном пространстве и использовать солнечную энергию. Им, естественно, нужно сырье. Но летать к планетам и добывать его там — далеко не самый дешевый способ. Нет, легче раздобыть сырье на астероидах, в противном случае обитателям Пояса никогда не удалось бы заработать ни цента. Стало быть, если пришельцы давным-давно попали в нашу Солнечную систему, то скорее всего они продолжают жить космическими колониями. Разумеется, они обследовали некоторые планеты. Но жить им захочется там, где удобнее.

Я долго обдумывал свою мысль. Времени в запасе было предостаточно, ведь я выжидал, маневрируя от астероида к астероиду. Вывод мне не понравился, но против фактов не попрешь. Огромный семикилометровый цилиндр, сидевший у меня на «хвосте», сделали не люди. Я нутром это почуял, едва его увидел. Никто из людей не в состоянии соорудить подобную громадину и утаить ее. Цилиндр не издавал радиосигналов, но корабли, передвигающие эту махину, обязаны выходить на связь. И кто-нибудь непременно их засек бы.

Так что теперь я знал, кто за мной гонится. Но мне от этого было не легче.

Я решил спрятаться за скалой, заякорившись на ее солнечной стороне. Мне нужно было поспать, да и жечь топливо не хотелось — можно было легко себя обнаружить. Лучше на некоторое время затаиться. Я торчал там пять часов, мне удалось подремать. А когда проснулся, цилиндра не было. Вероятно, они прекратили погоню. Я был измучен, глаза у меня слезились, словно в них попал песок. Но я не хотел признаваться самому себе, что теперь-то перепугался не на шутку. Обитатели Пояса, лазеры — это еще куда ни шло. Но то, что я узнал, было чересчур.

Я позавтракал и отсоединил «Сниффер» от астероида, к которому прицепился. Горло у меня болело, нервы были натянуты до предела. Я отлетел подальше от скалы и огляделся. Пусто.

Включил двигатель. «Сниффер» заскрипел и застонал. Обшивка заскрежетала. Запахло раскаленным металлом. Все это время я был в скафандре и поэтому не наглотался гадости. Когда «Сниффер» покинул убежище, я рванул на всю катушку.

Мой преследователь появился неизвестно откуда.

Всего минуту на экране было пусто, а потом возникла точка, которая мчалась прямо на нас. Затаиться где-то противник не мог, поблизости не летали астероиды, которые служили бы ему прикрытием. А это означало, что он способен поглощать излучение локатора, по крайней мере, в течение нескольких минут. То есть пришельцы могли становиться невидимыми.

Штуковина угрожающе замаячила в темноте. Она была желто-синяя, яркая и контрастная. Я повернулся в кресле, желая разглядеть ее получше. Я воззрился на эту махину, и по телу пробежал странный холодок. Она была древней.

На желто-синей обшивке во многих местах виднелись метеоритные вмятины. Сама поверхность сверкала, словно скала, внутри которой бьется призрачный огонь. Но ни входа, ни шлюзов, ни антенн видно не было.

Штуковина росла на глазах, подбираясь ко мне все ближе.

Я нажал все кнопки на аварийной панели. Когда-то я выложил кругленькую сумму за один особо интересный сюрпризик, он у меня припасен на случай, если какой-либо проспектор догонит меня и решит, что ему позарез нужен лишний корабль. В боковых портах у меня таились атомные ракеты, сокрушительное оружие. Выстреливали они только раз и стоили чертову уйму денег. Но не зря.

Ускорение вдавило меня в кресло. Корабль взревел. Мы понеслись прочь. Я видел, как штуковина, оставшаяся позади, исчезла в выхлопах пламени, когда реактор перегружен, выхлоп бывает ужасно горячим. Он немного зацепил желто-синюю штуковину. Нос корабля сплавился. Я мрачно усмехнулся и врубил двигатель на полную мощность. Перегрузка увеличилась. Я почувствовал, как мостик уплывает из-под ног, ощутил какой-то странный запах и отключился; мир вдруг куда-то ускользнул, и навалилась темнота.

Когда я пришел в себя, то увидел, что плаваю в невесомости. Ускорители были опустошены. «Сниффер» мчался на немыслимой скорости. А желто-синяя штуковина пропала.

Может быть, у них что-то вышло из строя? А может, просто топливо кончилось? Есть предел возможностей, даже для тех, кто летает к звездам.

Я потянулся и почувствовал, как напряжение, скрутившее мои мышцы в тугие узлы, постепенно спадает. «Сниффер» летел вперед. Я думал, что еще успею рассчитать новую траекторию. Пока что было радостно чувствовать, что ты одинок и жив.

— Я монитор Цереры на частоте пятьсот шестьдесят мегагерц. Вызываю на запасной частоте рудовоз «Сниффер». Запрашиваю подтверждение на вашей рабочей частоте, «Сниффер». Мы оптически определили ваши координаты. Подтвердите термоядерную вспышку. Повторяю, это монитор Цереры.

Я выключил рацию. Пояс Астероидов велик, но факел, который я оставил за собой, гораздо больше обычного ракетного выхлопа. Вообще-то я пользовался этими ракетами еще по одной причине: это был мощный сигнал, заметный на огромном расстоянии. Вероятно, кто-то меня засек и сообщил мои координаты на Цереру.

Удирая от погони, я ни разу не связался с Церерой. Какой смысл? Поблизости не было ни одного корабля, который мог бы меня поддержать. Да и потом обитатели Пояса действуют в одиночку; я убежден, что с трудностями надо разбираться самому. Нет ничего гаже, чем проспектор, хныкающий по радио.

Но теперь я снова включил рацию и потянулся к микрофону, намереваясь вызвать Цереру. Включил — и остановился. Что-то было не так.

Желто-синий корабль ни разу в меня не выстрелил. Но ведь с такого расстояния ничего не стоило подбить «Сниффер»! Разъяренный проспектор и глазом бы не моргнул. А вот ОНИ — нет.

Что-то их остановило. Какой-то звон, нравственное чутье, мешавшее им стрелять по удиравшему кораблю, даже если им ужасно хотелось его остановить.

Моральные нормы старого общества. Они прилетели сюда, поселились и жили, черпая энергию нашего солнца, разрабатывая полезные ископаемые астероидов, добывая лед с комет. Это было мирное существование. Они привыкли к сонной Земле, населенной жизненными формами, не достойными пристального изучения. Вполне возможно, их вообще не интересовали другие планеты. И они особенно не следили за тем, что творилось вокруг.

Но внезапно, наверное в прошлом столетии — это очень краткий промежуток времени с точки зрения галактического общества, — зверюшки, обитавшие внизу, в бело-голубом мире, засуетились. Появилось радио, ядерное оружие, космические корабли. И древние существа внезапно обнаружили у себя на пороге шумную, юную, неудержимо растущую цивилизацию.

Я попытался представить, что они о нас думали. Мы были молоды и беспардонны. Цилиндровые обитатели, вне всякого сомнения, могли бы нас уничтожить. Они просто вывели бы астероид — даже не очень большой — на орбиту, пересекающуюся с земной, и смотрели бы, как ураганы сметают человечество с лица Земли. Для них это раз плюнуть. Но они этого не сделали. Тоже из моральных соображений?

Да, наверное так, хотя моральные соображения свойственны людям, а существа, о которых я говорю, пришельцы. Однако их поступки все равно должны иметь какой-то смысл, они ведь чем-то обусловлены.

Насупив брови, я плавал в невесомости. Стремление связать воедино обрывочные рассуждения ни к чему не приводило. Это напоминало попытку составить картинку из отдельных фрагментов. Но фрагментов не хватало. И все же что-то подсказывало мне: я прав. Я попал в точку.

Спокойная, древняя космическая цивилизация была, вероятно, встревожена нашим безоглядным устремлением вперед. Они привыкли к плавному течению времени, мы же в мгновение ока вырвались на сцену. Возможно, эта скорость ошеломила цилиндровых обитателей, привела их в замешательство. Им требовалось время на размышления. Вот почему они не вступили с нами в контакт. То есть все как раз наоборот, не мы, а они скрывались.

В противном случае…

И тут меня осенило. Они не пользовались радиосвязью, потому что радиоволны распространяются во все стороны и только лазер может послать узкий пучок света на большое расстояние. Так вот чем меня шарахнуло: это не оружие, а способ связи.

Следовательно, в Поясе существует не одно цилиндровое поселение. Просто они не дают о себе знать, используя только лазерную связь.

Напрашивались и дальнейшие выводы. Мы не получали радиопозывных от других цивилизаций, потому что они тоже использовали лазеры. Им не хотелось, чтобы о них узнали в иных, более юных мирах. Они не хотели сообщать нам о своем существовании.

Но почему? Может, пришельцы обсуждали: поддержать нас или уничтожить? А может, намеревались сделать что-то среднее?

Пояс Астероидов служил им естественным укрытием. Им нравилось жить, затаившись. И теперь они, очевидно, обеспокоены, ведь люди принялись обследовать Пояс. Вероятно, я первый человек, наткнувшийся на них, но отнюдь не последний.

— Монитор с Цереры вызывает…

Я заколебался. Они были старыми, старее, чем можно себе представить. Они жили в этой Солнечной системе дольше людей… их мир стабилен и спокоен, они наследники необозримой истории. Эти существа были высоко нравственны и не стреляли в меня, хотя я мог их выдать, и они это прекрасно сознавали.

Им требовалось время. Они должны были принять нелегкое решение. Если их подталкивать, то они могут ошибиться.

— Рудовоз «Сниффер», запрашиваю ваши…

Я обитал в Поясе Астероидов и тоже дорожил жизнью отшельника. Поэтому и включил микрофон.

— Церера, «Сниффер» на связи. Говорит Розмари Джокопи, пилот. Я подтверждаю, что использовал ядерный взрыв, но лишь в целях обычного геологического исследования. Нет причин для тревоги. Других сообщений не имею. Конец связи.

Я повесил микрофон и заметил, что руки у меня больше не дрожат.

Роитель, Сказитель

I

Уоррен смотрел, как гибнет «Манамикс». Океан ворвался внутрь корабля и вскоре заглушил машины, наполнив корабль тишиной. Но прожектора еще мерцали сквозь мглистую стену дождя.

Корабль лежал на штирборте, носом в воде. Выпущенные Роителями пряди оплели его борта, орудия на платформах и орудийную прислугу.

Длинные зеленые и желтые пряди все еще переваливались через борт и лезли на палубу, липкие, ищущие. Они струились из брюшных мешков Роителей, зеленые тела которых группировались в темной воде у носа корабля.

В разрыве туч показался трепещущий луч тропического солнца, прорезал пространство, наполненное туманом и дождем, морщившим шкуру моря.

Уоррен перелез через борт, вступил в воду и поплыл, стараясь не шуметь. Мимо проплыла прядь, волнистым движением тронула его, но не ужалила. Выпустивший ее Роитель был, вероятно, мертв и медленно погружался в глубину. Но в бьющемся у корабля прибое было много других, и Уоррен слышал крики людей, которые, как и он, бросались за борт.

С накренившегося левого борта волочились канаты, на которых косо висели бесполезные теперь шлюпки. Уоррен попытался спустить одну из них на воду, но канаты лебедки спутались, и он, наконец, как и другие, прыгнул за борт.

Корабельные прожектора мигнули и опять засветились ровно. Пряди теперь образовывали на палубе запутанную сеть. Один раз они сбили с ног человека. Качаясь на волнах, Уоррен смотрел, как одна из тварей схватила его своими прядями и утянула за борт. Человек был уже мертв, и когда его тело шлепнулось в воду, над ним произошла быстрая борьба.

Из люка машинного отделения вырывались струи пара. Уоррену показалось, что он слышит вой дизелей. Винт левого борта был чистый и вращался, как металлический цветок. Проплывая мимо борта, Уоррен видел в металлических листах дыры, пробитые стаями Роителей. Судно быстро наполнялось водой.

Уоррен знал, что правительство Филиппин обещало выслать на борьбу с Роителями самолеты, но в это время разразился шторм. Канистры со смертельным для Роителей ядом нужно разбрасывать на бреющем полете, что опасно во время шторма. И Филиппины не рискнули на это.

Судно начало погружаться в воду без предупреждения. Большая пробоина на носу ушла под воду, и темные потоки воды хлынули внутрь. Они залили машинное отделение, и из люков стал рваться пар, точно там, внутри, дышал какой-то великан.

Уоррен привязался к доске, думая о двигателе, который обслуживал, и внезапно в глубине судна раздался гул — это взорвались залитые водой котлы. Судно содрогнулось. Из туч ударила молния, отразившись в тысячах зеркальных осколков моря. Вода продолжала заливать корабль, и Уоррен увидел, как изо всех люков рвутся наверх толстые струи пара, которые величественными аккордами загудели в трюмах корабля.

Потом в наступившей тишине ветер донес до него далекие пронзительные крики. По палубе металось столько людей, что Роители упустили его, Уоррена. Теперь они свертывали свои пряди и вскоре обнаружат его. Уоррен заработал ногами, плывя на спине и стараясь не плескать.

Что-то коснулось ноги, и он замер, неподвижно лежа на воде, но не чувствуя страха. Существо под водой было во мраке, виднелись только фосфоресцирующие полосы вдоль его пасти. Если оно уловит момент…

Над ним прокатилась волна. Уоррен плыл лицом вниз и долгое время не шевелился. Волна подтолкнула его вперед, затем другая, и он осмелился на мгновение поднять из воды лицо и глотнуть воздуха. Потом он позволил течению перевернуть себя на левый бок и, когда рот оказался над водой, стал жадными глотками всасывать в себя воздух.

Что-то холодное коснулось его ноги… бедра… Он ждал. Когда от недостатка воздуха начала гореть грудь, он стал медленно выпускать пузырьки с тем расчетом, чтобы опустошить легкие, когда окажется на поверхности. Что-то скользкое снова коснулось его. Горло начала стягивать судорога. Наконец, его голова снова показалась над водой, он открыл глаза и увидел в темноте смутно мерцающие серебристые пятна света, похожие на звезды — и понял, что видит оскаленные, фосфоресцирующие пасти Роителей.

Огонь в груди и горле стал нестерпимым. Уоррен боролся, чтобы удержаться от спазм. Что-то холодное коснулось его груди, сжало ее, оттолкнуло…

Над ним тяжело ударила волна, и Уоррен оказался на поверхности, лицом вверх, задыхаясь, оглушенный звоном в ушах. Когда волна ушла, он успел сделать два быстрых вдоха, прежде чем накатила следующая.

Он открыл глаза в темной воде. Вокруг ничего. Нигде не было видно света. Он не мог рисковать сам выплыть на воздух и ждал, когда поднимется, а оказавшись на поверхности, увидел вблизи что-то темное, плывущее мимо… Спасательная шлюпка!

Уоррен стал медленно, тихо грести к ней. Ничего не прикасалось к нему. Странно, если Роители уже наелись.

Волна… гребок… волна… Он вытянул руки и поймал тянущийся за шлюпкой конец, подтянулся и перевалился через борт, загрохотав о лежащие на дне весла. Он потихоньку начал грести вперед, к слабеющим крикам, затем поток подхватил шлюпку и прибил к штирборту корабля. Он не воткнул весла в уключины, потому что так они будут стучать, и эти звуки разнесутся далеко по воде. Он греб на крики, держа весло в руках, но крики смолкли. Дождь кончился, на море опустился туман.

В лодке было на фут воды, ее обшивка была расщеплена в тех местах, где ее пытался пробить Роитель. Но ящик со снаряжением и продовольствием, закрепленный на дне, уцелел.

Немного позже Уоррен увидел впереди смутное желтое пятно. Это была женщина, Роза, в неправильно нацепленном спасательном жилете. Ему бы следовало остаться на дне лодки и продолжать прятаться от Роителей, но он, не думая об опасности, втащил ее на борт.

Роза была журналисткой, и он не раз разговаривал с ней на «Манамиксе». Ее послало Бразильское телевидение, и она хотела поскорее добраться из Тайваня до Манилы. Она говорила, что хотел увидеть, как уничтожат Рой, и все время толклась на палубе со своей камерой, мешая экипажу.

Роза села, сжавшись, на дно и через какое-то время, придя в себя, начала говорить. Уоррен зажал ей рот рукой. Глаза ее бегали из стороны в сторону, шаря по воде. Уоррен медленно греб. На нем были брюки и рубашка с длинными рукавами, и, даже помокнув, они спасали от ночного холода. Туман был густой. В отдалении они слышали плески, а один раз ударил выстрел. Но туман искажал звуки, и они не поняли, в какой стороне.

Когда рассвело, они поели. Уоррен осмотрел обшивку лодки и обнаружил, что она постепенно расползается.

Взошло солнце и стало тепло. По морю плавали многочисленные обломки кораблекрушения, кроме них были вырванные с корнем деревья, вероятно, унесенные в море штормом.

Мимо проплывали обломки других шлюпок, пустая коробка, какой-то тонкий канат, спасательные жилеты, бутылки. Никто никогда не видел, чтобы Роители проявляли интерес к обломкам, их интересовали только жертвы. Эти существа не имели орудий. Обломки не привлекали Роителей, но они могли следовать за ними и искать спасшихся людей. Уоррен знал, что поблизости нет Роителей, потому что они всегда всплывают на поверхность всем Роем и их массу можно увидеть издалека. Но были и одиночные Роители, как предполагали некоторые — разведчики. Никто по-настоящему не знал, чем они занимаются, однако, они были опаснее остальных.

Уоррен не мог хорошо управлять шлюпкой, чтобы подбирать обломки. В лодке было много воды, и он полагал, что времени остается мало. Им были нужны плывущие деревья, и он искал их. Пять раз он погружался в воду и каждый раз боролся со страхом, плывя быстро и бесшумно, но наконец, страх стал таким сильным, что Уоррен ничего не мог с ним поделать.

Он ободрал кору с двух больших бревен, пользуясь ножом из ящика с припасами, и связал их вместе. Лодка наполнялась водой теперь быстро. Уоррен работал вместе с Розой и, когда сооружение из бревен было готово, они разломали лодку и использовали ее доски, чтобы настелить палубу. Лодка утонула, прежде чем они успели спасти большую ее часть, но они уже перенесли ящик с припасами на плот.

Уоррен выдернул гвозди из нескольких обломков. Яркий солнечный свет слепил глаза, и он действовал неуклюже. Они очистили место в середине сооружения, чтобы лежать, и Роза уснула, пока Уоррен приколачивал последние доски. Теперь нужно было сделать навес. Руки стали бесчувственными, словно он работал в толстых рукавицах, и ему приходилось смотреть за каждым их движением. Он укрепил на палубе ящик и привязал свою правую руку к толстой ветке дерева, чтобы не свалиться за борт. Потом он мгновенно уснул, лужа вниз лицом.

II

На следующий день, когда Уоррен выловил много плавающих деревьев и связал из них плот, в нем стал расти тяжелый, безудержный гнев. Он мог бы остаться на суше и не знать горя. Он знал, чем рискует, когда нанимался на «Манамикс».

Много лет назад появились первые чужаки, и с каждым годом в пучинах вод тонуло все больше кораблей с пробитыми бортами. Первым было маленькое рыболовное суденышко, и на его гибель не обратили внимания. Потом Роители размножились и стали опить грузовые корабли. Торговля через открытые моря сделалась невозможной.

Океанографы и биологи заявили, что начинают понимать, какую опасность представляют Роители, и что нужно изучать их. Это была трудная задача. Изучать их в открытых водах было опасно. Когда их ловили, они до тех пор бились о стенки контейнеров, пока не ломались выступающие лобные кости и не протыкали мозг.

Потом Роители стали нападать на самые большие корабли. Они собирались в стаи и могли пробивать даже супертанкеры.

Затем настала очередь исследовательских кораблей с бронированными корпусами. Роители научились топить их, и никто не мог объяснить, как они могут так быстро менять свою тактику. Эти существа практически не имели большого мозга.

Потом стали поступать сообщения о странных Роителях, одиночках, отбившихся от стаи, и о том, что Роители стали собираться такими большими группами, что могут затопить корабль в считанные минуты. Затем появились фотографии совершенно новой формы — Скользителей, — которые были меньше Роителей и передвигались, прыгая воздух и глубоко ныряя под воду. Несколько экземпляров их были убиты роботами на глубине свыше 200 фатомов, где никогда не появлялись Роители.

Автоматические станции и роботы-охотники стали единственным способом, которым люди с этого времени могли изучать Роителей. Даже большие грузовые суда не могли считать себя в безопасности. Прекратилась морская торговая связь между континентами. Сложная мировая экономика оказалась на мели.

Уоррен остался без работы в хаосе Токио. За год до этого его бросила жена из-за того, что он не мог подыскать себе подходящее занятие. Потом был построен «Манамикс» и рекламы захлебывались, описывая его специально бронированные борта и защищенные палубы. Плата была отличной и, в любом случае, это являлась единственной возможностью получить работу. Уоррен уже плавал на быстроходных судах, к тому же на этом судне не предстояло много работы. Если поломаются двигатели, то Роители настигнут его, прежде чем можно будет дать какой-либо ремонт.

Уоррен был инженером и хотел работать по специальности. Тяжелые бронированные плиты «Манамикса» казались ему вполне надежными. Но они не выдержали и четверти часа.

* * *

Вначале Роза держалась хорошо. Они больше не нашли никого, спасшегося с «Манамикса», но выловили много обломков, бревен и привязали их к плоту. Они также нашли деревянную катушку поволоки и отломали от одного обломка алюминиевые перила. Уоррен прибил перила гвоздями и сделал на них навес, защищающий от солнца.

Сначала они дрейфовали на северо-запад, потом течение изменилось и понесло их на восток. Уоррен бы удивился, если бы были организованы поиски и их бы нашли.

На вторую ночь он взял Розу с силой и уверенностью, какой не испытывал много лет со своей женой. Это удивило его.

Они питались консервами из аварийного ящика. Уоррен попробовал использовать кусочки мяса для наживки и поймал несколько рыб, но слишком уж аленьких. Роза знала, как можно сделать крепкую и эластичную бечеву, и Уоррен изготовил лук и стрелу. Этого было достаточно, чтобы добывать рыбу, если она появится.

Кончалась вода. Роза хранила запасы воды под навесом, и через несколько дней Уоррен обнаружил, что вода кончается. Роза выпила гораздо больше своей доли.

— Я имею на это право, — заявила она, отступая от него. — Я не могу терпеть жажду, я… Мне так плохо! Солнце, слишком жарко, я только…

Уоррен хотел сдержаться, но не смог и несколько раз ударил ее, не испытывая от этого удовольствия.

Потом Роза сидела, съежившись, в углу плота, а Уоррен лежал под навесом и думал. Отдохнув, он присел на корточки на палубе и, потихоньку раскачиваясь, глядел в море. Мир вокруг был только несущимися и булькающими о край плота волнами, покрытыми солью бревнами плота и солнцем. Уоррен думал о книгах, чертежах, о тех вещах, которые он знал, пытаясь разобраться в них.

Химия… Он порезал узкую щель в резиновой пробке банки из-под воды и опустил ее в море на длинной веревке.

В глубине вода была холодней. Он вытащил банку наверх и поставил ее внутрь большой банки. Вода из прорези пробки запузырилась, как шампанское, и начала стекать из маленькой банки в большую. В ней было меньше соли, но разница оказалась не такой уж значительной.

На девятый день кончилась вода. Роза плакала. Уоррен пытался найти способ улучшить конденсацию, но у них было мало банок. Производство воды таким способом давало не больше глотка в день.

В конце этого дня Роза внезапно ударила его и стала выкрикивать грязные ругательства. Она заявила, что он моряк и должен добыть воду или найти сушу, иначе, когда их, наконец, подберут, она всем станет рассказывать, какой он паршивый моряк и что они были близки к смерти, потому что он не знал, как отыскать сушу.

Уоррен не прерывал ее, но держался подальше. Если Роза поцарапает его своими длинными ногтями, раны могут загноиться, а он не собирался рисковать. Они уже давно не могли поймать ни одной рыбы на удочку и ослабели. От усилия, требующегося, чтобы вытянуть из глубины банку с водой, у Уоррена тряслись руки.

На следующий день на море поднялось волнение. Плот стонал, медленно поднимаясь и тяжело ныряя на волнах. Волны перехлестывали через него, так что невозможно было спать или даже отдыхать. К сумеркам Уоррен обнаружил студенистых морских коньков величиной с большой палец в перекатывающейся через плот пене. Он уставился на них и попытался вспомнить, что знал из биологии.

Если они начнут пить воду с высоким содержанием соли, то конец придет быстро. Но они что-нибудь придумают. Уоррен положил несколько морских коньков на язык и подождал, пока они растворятся. Прохладная влага оказалась не противной и горло приняло ее. Он крикнул Розу, и они вместе собирали коньков вплоть до самых сумерек.

На одиннадцатый день коньки исчезли. Солнце невыносимо обстреливало их жгучими лучами. Роза сделала шляпы, использовав материю, добытую из обломков. Это помогло продержаться худший из дней. но несколько часов Уоррен провел под навесом с закрытыми глазами, тщательно перебирая свои знания.

В нем росло желание напиться морской воды, чтобы залить пустоту в желудке, но он сдерживал себя, зная, что будет только хуже.

Если он выпьет морскую воду, то примет большое количество растворенной в ней соли. Организм не нуждается в таком количестве соли и станет избавляться от нее. Почки вберут в себя соль из крови и выделят ее. Но для этого потребуется вода, по меньшей мере, пинта в день.

По морю неслись волны. Уоррен чувствовал, как качается плот, и слушал его скрипы.

Если выпивать пинту морской воды в день, организм превратит ее в двадцать кубических сантиметров чистой воды, но почки будут нуждаться в еще большем количестве воды для удаления соли. И они начнут забирать воду из тканей тела.

Тело высохнет. Язык почернеет. Тошнота. Лихорадка. Смерть.

Он сидел несколько часов, повторяя это, отшлифовывая до нескольких ключевых слов, доводя до совершенства. Потом он сказал это Розе, она не поняла, но все было в порядке.

Задолго до вечера глаза заболели от блеска воды, и мир стал состоять из одних звуков. Свистел ветер, глухо шлепали волны о днище плота. Потом под ним раздался глухой удар. Уоррен наклонился к штирборту. Вода забурлила. Роза села. Уоррен жестом велел ей молчать. Бревна и доски заскрипели, наползая друг на друга, и снова раздался удар.

Уоррен и до этого слышал тыканье дельфинов под плотом, но это были не их легкие, игривые удары. Уоррен выполз из-под навеса на солнечный свет, и в это время на поверхности появилось большое зеленое тело и повернулось на бок, вытаращив на них выпученные глаза. Раздвинулся прямой, точно разрез саблей на тупой морде, рот, обнажая узкие и острые зубы.

Роза в ужасе закричала, и Роитель, казалось, услышал ее. Он стал кружить возле плота, неотрывно следя за ней. Роза снова закричала и заметалась, но существо забило хвостом по воде и держалось вблизи нее.

Уоррен сконцентрировал внимание на одной проблеме — как обмануть Роителя. А тот кружил и постепенно приближался к плоту. Если они позволят ему подплыть вплотную, то он нападет на плот, собьет их с ног и будет иметь хорошую возможность сбросить их в воду или разбить плот.

Зеленое тело развернулось и нырнуло под плот.

— Роза! — Уоррен сорвал с себя рубашку. — Быстро сюда. Хлещи по воде. — Он ударил рубашкой по воде, перегнувшись через край плота. — Вот так.

Она отшатнулась.

— Я… но… Нет, я…

— Проклятье! Я остановлю его, прежде чем он доберется до тебя!

Роза изумленно поглядела на него, но тут Роитель выплыл в стороне от плота. Он тяжеловесно вращался, словно пытался понять, как лучше в одиночку атаковать предмет, меньший, чем корабль.

Роза нерешительно взяла рубашку.

Уоррен поторопил ее, и она начала бить по воде.

— Отлично.

Уоррен достал стрелу, которую сделал из сантиметровой толщины планки со шлюпки «Манамикса», заострил и вбил в передний конец гвоздь. Он вложил стрелу в лук с эластичной тетивой и проверил его. К стреле была привязана бечевка, и она летела не очень прямо. Не достаточно хорошо для рыбы.

Уоррен сощурился от бликов на воде и оглядел море. Оно бурлило так, где только что скрылось существо. Уоррен почувствовал, что оно разглядывает их и скользит в синюю тень под плотом, раскручиваясь для решающего броска. но не сможет увидеть рубашку, пока не повернется, и это движение вынесет его на поверхность возле угла плота, где стоял Уоррен, между ним и Розой. Плавным движением Уоррен натянул лук, взглянул на воду, сосредоточился, снова взглянул…

Роза первой увидела смутные очертания существа. Отшатнувшись, она выхватила рубашку из воды. Уоррен увидел, как что-то метнулось на поверхность, казалось, вынеслось с самого дна океана.

Роза закричала и отпрыгнула назад. Воду разрезало рыло, похожая на разрез пасть злобно устремилась к ним, и Уоррен, мысленно проверив траекторию стрелы, спустил лук. Стрела вонзилась существу под жабры, и большие мясистые зеленые клапаны выпятились и мгновенно распахнулись, когда существо перекатилось на бок.

Уоррен хотел схватить веревку, привязанную к стреле, но промахнулся.

— Хватай ее! — крикнул он.

Стрела ошеломила Роителя, но и только. Он был в шоке от глубоко вонзившегося гвоздя, но теперь Уоррен хотел большего, хотел убить его и бросился к краю, чтобы дотянуться до него и втащить на плот. Он ухватился за скользкий больший синий боковой плавник. Пасть щелкнула зубами. Существо забилось, и Уоррен использовал это движение, чтобы втянуть его на палубу. Он нагнулся, схватил жердь, упер ее в бедро и этим рычагом передвинул тело подальше от края. Роза помогала ему, таща за плавник. Воспользовавшись качкой палубы, навалившись всем весом, Уоррен перевернул существо на бок. Оно изогнулось, пытаясь схватить рычаг. Уоррен выхватил нож и, когда существо заскользило к краю, вогнал в него лезвие, прорезав мягкие ткани на боку вплоть до позвоночника. Потом он протянул разрез вниз, чувствуя, как Роитель бьется в агонии. Через несколько секунд Роитель вытянулся и, казалось, стал меньше.

Они стояли позади и смотрели на чешуйчатое, зеленое, трехметровое тело. Под его весом плот осел глубже.

Из длинного разреза вытекало что-то липкое. Уоррен притащил банку и зачерпнул эту жидкость. Она была не густая и бледно-желтая. Уоррен не слышал, как подошла, всхлипывая и запинаясь, Роза, когда он поднес банку к губам.

На мгновение он ощутил прохладный, слегка острый вкус. Он открыл рот пошире, но тут Роза выбила банку у него из рук. Банка загремела по палубе.

Его удар бросил Розу на колени.

— Зачем? — пронзительно крикнул Уоррен. — Ты заботишься только…

— Неправда, — быстро и невнятно заговорила она. — Отвратительно. Они не… не обычные для… для еды.

— Ты хочешь пить? Хочешь жить?

Она покачала головой.

— Ах, да, но… не так. Может быть…

Уоррен холодно поглядел на нее, и Роза отошла. Из туши капало. Уоррен засунул под нее бревно и подставил банку. Он выпил первую наполнившуюся банку, потом вторую.

Спинные и брюшные плавники обвисли. В воде Уоррен видел их широко распростертыми, точно крылья. Выступающая коробка мозга и выпученные глаза, казалось, сошли со своих мест, даже странная морда выглядела какой-то сжатой. Тело было гладкое, как у большой рыбы. Уоррен слышал, как кто-то говорил, что эволюция навязывает изящные формы тела любому быстро плавающему существу, живущему в океане.

Вокруг передних плавников и каждого брюшного у Роителя была чешуя. Кожа выглядела толстой и прочной. Уоррен не помнил, таких ли он видел на фотографиях три года назад, но тогда еще никто не слышал о Роителях-разведчиках. Они изменились.

Роза скорчилась под навесом. Однажды, когда он пил, она произнесла какое-то слово, которое он не понял.

Третью банку Уоррен зажал между досками, чтобы она не опрокинулась. Потом он разрезал тело и нашел мягкие, мясистые места, уязвимые для стрелы. Он изучал вены, артерии и веревки мускулов. На голове были большие натянутые пленки, имевшие какое-то отношение к слуху. В мешке на животе высохшие пряди обвивали какую-то сильную мышцы. Вокруг плавников, где кожу прикрывала чешуя, были мелкие косточки и хрящи, казавшиеся совершенно бесполезными.

Пока он работал, подошла Роза. Ее мучила жажда. Она облизала губы и, наконец, схватила банку и начала пить.

* * *

Уоррен вел счет дней, делая каждое утро зарубки на суку дерева. Ритуальный осмотр стал критической частью борьбы за жизнь. Соленые водяные брызги вызывали чесотку. Убийство Роителей тоже стало ритуалом. Разведчики появлялись теперь возле плота с интервалами не больше, чем в три дня. Тогда Роза вставала и била рубашкой по воде. Существо плавало возле, разглядывая их, затем подплывало, чтобы нанести удар, к выступающему углу плота, и Уоррен пускал стрелу в незащищенное место.

Роза сжималась под прикрытием бревна и ждала, пока Уоррен выпотрошит тело, выпустит кровавую жидкость из плавниковых мешков и, наконец, кислый сироп из глаз.

С каждым новым убийством Уоррен узнавал о них больше. Он воспользовался остатками имевшейся у них ткани и сделал мешочки, чтобы хранить в них мясо, а затем выжевывать из него каждую каплю влаги. Временами их тошнило от этого. Тогда Уоррен стал вялить куски мяса на солнце. Получилось не так уж плохо. Они питались большими кусками мяса, в которых было много столь необходимой им жидкости.

С каждым убийством Роза становилась все более замкнутой. Она задумчиво сидела на палубе, что-то бормотала и напевала себе под нос. Уоррен работал и размышлял.

На двадцать первый день плавания Роза разбудила Уоррена. Он нехотя вышел из забытья, заменявшего ему сон. Роза закричала.

В холодной глубине воды промелькнуло что-то тонкое и голубое. Затем оно выпрыгнуло в воздух и вновь нырнуло, подняв брызги пены, а потом выплыло уже на каком-то расстоянии из крутой стены волны, вращаясь в бледном свете восходящего солнца.

— Скользитель, — пробормотал Уоррен. Это был первый Скользитель, которого он когда-либо видел.

Роза снова закричала. Уоррен, всматриваясь в холмы и долины двигающейся воды, моргал, следя за ее пальцем. В десяти метрах от них качался на волнах серый цилиндр величиной с его руку.

Уоррен схватил ветку, которую использовал для отметки дней. Руки его распухли от постоянной сырости, и кора ветки врезалась в них. В воде не было видно движущихся зеленых очертаний. Уоррен стоял на краю плота, ожидая, пока цилиндр подплывет ближе.

Прошло много времени. Цилиндр по-прежнему качался на волнах, не подплывая вплотную к плоту. Уоррен лег на прогнившую доску и вытянул руку, но ветка была короче, чем нужно, на целый метр.

Он отполз назад и расслабился, отдыхая. Руки тряслись. Он мог бы доплыть до цилиндра несколькими быстрыми гребками и принести его на плот, но чувствовал, что нельзя рисковать. Он сильно ослаб, это утомит его еще больше, и его сознание может быть затянуто в те бесконечные пещеры, в которых блуждает сознание Розы. Он должен продержаться. И не рисковать.

Уоррен встал и шагнул назад.

Перед плотом взвился фонтан водяных брызг. Тонкое тело метнулось в воздух, и Уоррен бросился на середину плота, выхватив нож.

Но Скользитель обогнул плот, врезался в воду и исчез, а затем вырвался на поверхность и схватил пастью цилиндр. Он подпрыгнул, перевернулся в воздухе, и цилиндр упал на плот. Скользитель еще раз прыгнул, голубовато-белый, и исчез в бесконечных пучинах моря.

Роза сжалась под навесом. Уоррен осторожно поднял цилиндр. Он был гладкий, правильной формы, и что-то в нем говорило Уоррену, что он не создан руками человека. Вокруг него тянулась щель, как на лопнувшем помидоре, и с одного конца цилиндр был морщинистый.

Уоррен потер его, подумал, повернул концы… Цилиндр раскрылся с негромким хлопком. Внутри был свернутый лист из какого-то серого, немного упругого материала. Уоррен развернул его.

СЕЧТОН КСМЕНАПУ ДЕ АН ЛАНСДОРКОРРЕН СВ С В СПОСОБЕН САГОН МКСИЛ СУДНО АНСАГЕН МАНЛАТС ВИР УНС? ФТХ АСДОЛЕНГС ЕРТИ ЗЕМНОЙ ПРОФУИЛЕН СО НИШИ НАГАРЕ КАЛЛЕН КОПЕТ ЗЕМНОЙ УМИ

Уоррен всячески комбинировал эти слова и пробовал читать их подряд, стараясь найти в них хоть какую-то логику. Он предположил, что это не код. Некоторые слова были немецкими, также встретилось несколько английских, японских, остальные были бессмысленными либо на совершенно неизвестном ему языке. АНСАГЕН — по-немецки, говорить? Он знал всего лишь несколько немецких слов, которые подцепил у морских торговцев.

Текст был написан четким шрифтом, похожим на газетный.

Больше Уоррен ничего не мог сделать. Роза не выражала никакого желания взглянуть на лист, когда же он заставил ее, она только покачала головой: нет, она не может перевести никакие из этих слов.

Позже того же дня появился Роитель. Роза отскочила недостаточно быстро, и из воды показалось большое тело. Роитель вцепился в рубашку, когда стрелы Уоррена вонзилась в него, но попала в тупую голову, моментально отпрянувшую назад. Роза не была готова к этому и от рывка упала назад. Роитель попытался схватить ее, но Уоррен успел раньше, как только она очутилась в воде. Чужак пошел в атаку, но Уоррен уже втянул Розу на палубу, уронив при этом лук. Роитель повернулся вокруг оси, через борт хлынула вода, затем хвостовые плавники уцепились за край плота, Роитель изогнулся и нанес удар по борту. Уоррен стал бить его острым суком. Роитель продолжал колотить по плоту, но удары Уоррена ошеломили его. Затем сук пробил кожу, глубоко вонзился в тело Роителя, и он затих.

Роза помогала Уоррену с разделкой туши. Внезапно, когда Уоррен наклонился, чтобы отыскать лук, она заговорила. Уоррен был занят и не сразу обратил внимание на то, что она там бормочет. Потом он увидел лук в воде и с рудом достал его. Роза тем временем говорила о Роителях спокойным, сухим голосом, какого Уоррен не слышал у нее прежде.

— Очень важно не позволить ни одному убежать, — закончила она.

— Я тоже так думаю, — сказал Уоррен.

— Они расскажут про плот, и придет Рой.

— Если, конечно, они смогут снова найти плот, то да.

— Они вышлют своих разведчиков. Рой последует туда, куда укажет одиночка.

— Мы не упустим их.

— Всегда? Нет. Спасение только на суше.

— Но я не вижу ее. Мы плывем на запад и, может быть…

— Я думала, ты моряк.

— Был.

— Тогда приведи нас к суше.

— Это не легко, — сказал Уоррен и начал рассказывать ей, как трудно управлять плотом, а кроме того, он не знает, где они сейчас находятся и в какой стороне суша. Роза презрительно засопела, выслушав его.

— Найди остров, — повторила она несколько раз.

Уоррен спорил не потому, что у него была на то причина, а лишь потому, что он знал, как выжить здесь, и испытывал смутный страх, когда думал о суше. Теперь Роза заговорила свободно, легко и самоуверенно. Наконец, он прекратил спорить и стал разделывать Роителя, приготавливая запасы его мяса. Этот разговор смутил его.

На следующий день появился Скользитель, выпрыгнул возле плота и кинул еще один цилиндр. Когда он уплыл прочь, Уоррен развернул лист.

ГЕФАХРЛИЧ ГРОСС ХИРО АДФИН ТВЕРДЫЙ МНКС 8 ШИО НИШИ. КУРО НАГАРЕ. АНАКСЛЕ УНС НОРМЕН 286 В РАССЕИВАТЬ БОРТОВАЯ ЛИНИЯ ЗЕРО НАГАРЕ. НИШИ.

Уоррен никак не мог разобраться в этом. Роза почитала без большого интереса и пожала плечами. Уоррен попытался нацарапать на обратной стороне листа буквы, думая поставить вопрос, но на этом странном материале не оставалось никаких следов.

На следующий день с запада приплыл Роитель. Роза пронзительно закричала. Роитель сделал два круга и быстро поплыл к ее приманке. Уоррен пустил стрелу, но попал далеко позади нужного места. Стрела вонзилась туда, где, как знал Уоррен, была только жировая ткань. Роитель напал на Розу, однако, она была наготове, отскочив подальше от края, и он промахнулся. Роитель отплыл, когда стрела вырвалась из него, завертелся вокруг оси, нырнул и исчез.

— Не упускай его! — закричала Роза.

— Он больше не всплывет.

— Ты промахнулся!

— Все-таки стрела ушла довольно глубоко. Может быть, он умрет, прежде чем вернется к Рою.

— Ты так думаешь?

Уоррен так не думал, но сказал:

— Может быть.

— Ты… ты должен найти остров. Немедленно!

— Но я все же думаю, что здесь мы в безопасности.

— Невероятно! Ты вообще не моряк и боишься признаться в этом. Боишься сказать, что не знаешь, как отыскать сушу.

— Ерунда. Я…

Но она прервала его потоком слов, и Уоррен не мог ее остановить. Он слушал, наконец, кивнул, сам не зная, почему хочет оставаться на плоту в море. Он только чувствовал, что так будет лучше, но не знал, как объяснить это ей.

Когда аргументы были исчерпаны, он вернулся к мыслям о втором послании. Некоторые слова были немецкими, но он плохо знал их, а другие не знал совсем. Он никогда не учил японский, несмотря на то, что жил в Токио.

На следующее утро Уоррен внезапно проснулся на рассвете, и ему показалось, что возле плота кто-то есть. Поверхность моря была гладкой и оранжевой в тех местах, где на нее падали солнечные лучи. Уоррен не увидел ничего вплоть до самого горизонта. Он был очень голоден и вспомнил о вчерашнем Роителе. Он пробовал наживит удочку мясом еще первого убитого Роителя, но никто не клевал. Уоррен не знал, было ли это потому, что рыбу не привлекало мясо Роителей, или просто здесь не было рыбы. Он где-то читал, что чужаки изменяют экологию океанов.

Потом он увидел плывущую вдалеке серую точку. Плот дрейфовал к ней, и через несколько минут он подобрал еще один цилиндр. Послание гласило:

КОСНСКВУЙ КПОФ АМН ТВЕРДЫЙ. ДА ОЛИН МАЧЕН МАЛЕНЬКИЕ МОЛОДЫЕ СЧЛЕЧТ УНС. ДЕРИНГЕР ИЗМЕНИЛИСЬ ДА. УНС В ЗЮЗ. САГЕН АРБЕЙТ ВЕИ РОТ. ШИМА КРУГ СТЕЙН НОНГО НОНГО УМИ ДРАСВИТЧ ВЫ.

Уоррен всматривался в эти слова, сидя на корточках на палубе, и чувствовал, как тянутся минуты. Если бы он мог…

— Уоррен! Уор… Уоррен! — закричала Роза.

Он посмотрел туда, куда указывала она.

Пятно на горизонте. Оно опускалось и поднималось среди неровных волн. Уоррен глубоко вздохнул.

— Земля.

Глаза Розы расширились, она зашлась в резком, кудахтающем смехе. Губы ее побелели, она закричала:

— Да! Да! Земля! — и замахала руками.

Уоррен поморгал, измерил взглядом направление течения и угол их курса к коричневому пятну. Они плыли мимо.

Он быстро взялся за дело.

Он схватил сук и выбил опоры навеса, затем встал на колени посреди плота, измерил пальцами расстояние до бортов и проделал дыру между двумя досками. Ему удалось вклинить в нее сук. Потом он сделал хомут из полосок коры. Сук был немного изогнутый, но стоял вертикально.

Уоррен взял фанерный лист навеса и привязал его к суку, потом вырезал в фанере дырки. Здесь могла бы пригодиться проволока, которой связаны бревна, но Уоррен не мог рисковать, ослабляя плот. Вместо нее он использовал остатки бечевки, пропустив ее через дырки в фанере и оставив свободными концы. Теперь фанера стояла, как парус, ловя ветер, и, тянув за бечевки, он мог лавировать. Плот плохо держал волну, но, поворачивая лист фанеры, Уоррен мог снимать напряжение со слабых мест, где стыковались бревна и доски.

Поздним утром ветер повернул назад, на восток. ни почти не продвигались и земля все еще была темной плоской на горизонте. Уоррен отломил от угла плота большой кусок дерева и обтесал его ножом. Поблизости вынырнул Роитель, и Роза громко закричала. Уоррен ударил ее и стал наблюдать за Роителем, продолжая строгать ножом на коленях дерево. Роитель повращался, затем повернул и уплыл на юг.

Уоррен дострогал дерево и сделал для него хомут из полосок коры. Этот руль держался на конце плота непрочно, но широкая часть была погружена в воду, и с его помощью Уоррен мог выдерживать нужное направление. Он велел Розе приколотить к нему две палки для рычага, и руль был готов. Плот повернул на юг, к земле.

Миновал полдень. Уоррен боролся с ветром и рулем и пытался оценить расстояние и оставшееся время. Если темнота наступит раньше, чем они достигнут земли, течением может пронести их мимо, и тогда они не смогут вернуться против ветра и снова найти сушу. Он так долго не был на твердой земле, что чувствовал потребность в ней сильнее, чем голод. Качка отнимает силы день и ночь, и, когда море волнуется, нельзя заснуть без риска очутиться в воде, и под ногами нет ничего твердого, кроме…

Твердого!

В послании было слово «ТВЕРДОЕ». Не означало ли оно землю? ГЕФАХРЛИЧ ГРОСС, что-то еще, ТВЕРДОЕ. ГЕФАХРЛИЧ — это какое-то отношение к ней, что-то вроде плохо или опасно, подумал Уоррен. ГРОСС — большой. Большая опасность, два пробела, земля? Затем какие-то японские слова, какие-то еще и затем РАССЕИВАТЬ БОРТОВАЯ ЛИНИЯ ЗЕРО. Рассеивать. Может, уходить прочь?

Уоррен покрылся испариной и напряженно размышлял. Роза принесла ему старый кусок Роителя, но он не мог есть. Он думал о словах и видел, что в них есть какой-то смысл.

Руль скрипел о деревянный борт плота. Теперь земля стала коричневым пятнышком, и Уоррен был совершенно уверен, что это остров. Поднялся ветер. Дело шло к вечеру.

Роза расхаживала по плоту, когда была ему не нужна, и что-то бормотала, забыв про оставшееся мясо Роителя. Уоррен не пытался остановить ее. Ему нужно было сосредоточиться, чтобы решить поставленную задачу.

Они приближались к северному берегу, и Уоррен решил, что введет плот в бухту не раньше, чем осмотрит побережье. Течение боролось с ними, но фанеры было достаточно, чтобы нести плот к югу.

Юг? Что было в послании…

ЗЮЗ. Запад-юго-запад?

УНС В ЗЮЗ.

УНС — по-немецки, мы, Уоррен был совершенно уверен в этом. Мы в направлении ЗЮЗ? На ЗЮЗ суша? Остров? Или к ЗЮЗ от острова? Мы — это Скользители?

Уоррен заметил, что Роза сидит на носу плота, сгорая от нетерпения. Под ее весом доски погрузились в сине-зеленую воду и на них накатывала пена. Это замедлило ход, но Роза, казалось, ничего не замечала. Уоррен открыл рот, чтобы крикнуть ей, но тут же закрыл его. Если они поплывут медленней, у него останется больше времени.

Скользители — это все, что у него было здесь, и они пытались ему сообщить…

ПОРТЛИНЕ. ПОРТ означает левый. Линия влево? Взять влево? Они уже подошли к северному берегу так близко, что нужно было принимать решение. Отклонение влево повлечет их вокруг острова и на юго-запад. Или на запад-юго-запад.

Остров теперь, казалось, рос слишком быстро, позади него садилось солнце. Уоррен прищурился от блеска воды. Между ним и островом что-то было. Он вытянулся во весь рост и увидел на фоне белого берегового песка темную линию. Там кипел прибой.

Рифы. До острова трудно добраться. Нужно вести плот вдоль рифов и искать проход. Либо так, либо разбить плот о рифы и добраться до лагуны вплавь, если в кораллах не будет прохода…

КРУГ СТЕЙН НОНГО. Уоррен не знал, что значит СТЕЙН, какой-то напиток или что-то в этом роде, но остальное могло означать: в круге нет прохода, или не проходите в круг.

Уоррен повернул парус от ветра, шевельнул веслом, и ближайший хомут согнулся, но Уоррен удержал весло, подперев плечом.

Роза заворчала и бросила на него свирепый взгляд. Плот сменил галс и поплыл влево от острова. Уоррен подтянул бечевку и поставил фанеру к ветру.

МАЛЕНЬКИЕ МОЛОДЫЕ СЧЛЕЧТ УНС. Роители больше Скользителей по размерам, но могут быть меньше в какой-то другом смысле. Меньше развиты? Низший мозг? СЧЛЕЧТ УНС. Что-то о «нас» и Роителях. Если они моложе Скользителей, то может быть, их развитие еще продолжается? Что-то подсказывало ему, что СЧЛЕЧТ похоже на ГЕТАХРЛИЧ, но он не знал, в чем разница. Роители опасны для нас? В этих словах не было ничего, что подсказывало бы, кто такие «нас». Включает ли «нас» Уоррена?

Земля была теперь за кормой. Роза бросилась к Уоррену, оступилась и схватилась за него, чтобы удержаться на ногах.

— Что? Земля! Туда!

Уоррен протер глаза и взглянул ей в лицо. В убывающем свете оно показалось ему незнакомым. За все дни, что они были вместе, Уоррен так и не изучил его. Лицо было для него всего лишь лицом. Между ними было произнесено слишком мало слов, чтобы сделать лицо чем-о еще. Он…

Ветер переменился. Уоррен пожал плечами и стал отчаянно работать бечевой. Одновременно он вглядывался в темно-зеленую массу впереди. Там был густой лес и отлогий берег. Теперь отчетливее стали видны белые барашки прибоя у коричневого кораллового рифа…

На берегу кто-то двигался.

Сначала Уоррен подумал, что это обломки и бревна, принесенные штормом, но потом увидел одно движение, другое и понял, что это зеленые тела на песке. Они ползали по берегу, некоторые двигались к линии деревьев.

МАЛЕНЬКИЕ МОЛОДЫЕ. Молодые — те, кто еще развивается.

Уоррен оцепенело смотрел, как приближается остров. Потом, как сквозь сон, почувствовал, что Роза колотит его по груди и плечам.

— Правь туда! Ты слышишь меня? Правь…

— Что?.. Что?

— Ты что, боишься камней? — И она прошипела что-то по-испански, что-то гневное и презрительное. Глаза ее неестественно выкатились. — Ты не мужчина…

— Заткнись, — сказал Уоррен и почувствовал, как распухли губы. Теперь они неслись прямо к острову, увлекаемые сильным течением.

— Ты дурак! Мы пройдем мимо!:

— Гляди… Посмотри туда. Скользители сообщили, чтобы мы не шли к острову. Ты видишь…

— Что?

— Существ. На берегу.

Роза проследовала взглядом в указанном направлении, всмотрелась, покачала головой и свирепо сказала:

— Ну и что? Там нет ничего, кроме больших бревен.

Уоррен прищурился и действительно увидел бревна, покрытые зеленым мхом. Прибой ударял в них, они перекатывались. и издалека казалось, будто они ползут.

— Я… Я не… — начал Уоррен.

Роза нетерпеливо мотнула головой.

— Ух!

Она нагнулась и нашла большую не привязанную доску. Со стоном она столкнула ее на край. Уоррен всмотрелся в берег и увидел у бревен обрубки, обрубки, где были когда-то плавники. Они снова начали ворочаться на песке, поползли…

— Можешь оставаться здесь и сдохнуть, — отчетливо сказала Роза. — А я не хочу.

Риф проносился в нескольких метрах от них, волны с ревом бились в его крутой бок, серые склоны коралла уходили под воду и внизу становились уже. Появились светлые песчаные пятна. Проход! Мелкий, но, может быть, достаточный…

— Погоди…

Уоррен снова посмотрел на берег. ЕСЛИ ОН ОШИБАЕТСЯ… Теперь у бревен были отчетливо видны мясистые обрубки, которыми они отталкивались от песка, ползая по берегу. То, что казалось дырками от сучков, было чем-то другим. Болячками? Уоррен напряг зрение…

Роза нырнула в проход рифа. Она не промахнулась и, барахтаясь на доске, решительно поплыла к берегу, сражаясь с волнами в проходе.

— Подожди! Мне кажется, это Роители…

Сквозь гул воды Роза не услышала его.

Уоррен сдержанно вспомнил долгие дни, проведенные вместе на плоту… Скользителей…

— Стой! — крикнул он.

Роза миновала проход и плыла теперь в спокойной воде.

— Погоди!

Она продолжала плыть.

Там, где были бревна, Уоррен теперь ясно видел каких-то раздутых, гротескных, тошнотворных существ. Он покачал головой. Глаза его прояснились. И как он раньше не видел, что ждет Розу на песке!

Он потерял Розу из виду, когда течение поволокло плот вокруг острова. Ветер свежел, он чувствовал кожей его прохладу. Солнце быстро скрывалось на западе. Когда он оглянулся, то уже было трудно что-либо различить. В косом свете ветер разбил поверхность моря на маленькие фасетки, похожие на осколки зеркала, отражавшие разбитое изображение горящего оранжевым закатом неба и рифа. Уоррен вглядывался в эти зеркала.

Бревна на берегу… Он почувствовал рывок бечевки и решительно направил плот в открытое море.

Плот набирал скорость. Уоррен не оглянулся, когда за спиной, издалека, донесся тонкий крик.

III

Ветер переменил направление на северо-восточное и снова начал крепчать. Уоррен смотрел на несущиеся угрюмые тучи, покачивая головой. Теперь нельзя будет уснуть.

Прошло три дня с тех пор, как он миновал остров. Он много думал о том, что стало с Розой и, когда голова была ясная, не сомневался, что не совершил ошибки. Он всего лишь позволил ей делать то, что она сама хотела, и если она не поняла его, то потому, что он не сумел убедить ее. Учит нас само море, и Скользители тоже, нужно только прислушиваться к ним. Роза прислушивалась лишь к себе и своему желудку.

На второй день после острова воздух начал густеть, а потом налетел шторм. Уоррен понял, что это шторм, когда палуба накренилась под острым углом, и от плота с треском начали отлетать куски. Тогда он привязался к бревну и попытался стащить с мачты лист фанеры. Он сумел дотянуться до него, но хомут. который Уоррен сделал из своего ремня, намок от дождя и скользил в руках. Уоррен тянул трещавший кожаный ремень и думал, не стоит ли воспользоваться ножом, чтобы освободить фанеру, но тогда ремень придет в полную негодность, а заменить его нечем. Он дотянулся до узла, но тут на палубу обрушилась первая большая, вся в пене, волна, и Уоррен упустил узел. Потом волны стали сильнее, и он не мог подняться на ноги. Когда же он поднял глаза, один из хомутиков был порван, основание фанеры висело свободно, и ветер бил ее о мачту. Тут же Уоррена ударила большая волна, а другая, как он успел заметить, разбила фанерный лист. Его кусок упал на палубу, Уоррен метнулся за ним, но поскользнулся на мокрых досках. Волна унесла фанеру за борт. Доски палубы бились дуг о друга, среди них было уже много расщепленных. Уоррен держался на бревне. Лопнул второй хомут мачты, и остатки фанеры хлопнулись на палубу возле него. Уоррен потянулся за ними и почувствовал, как что-то резануло его по руке. Плот встал на дыбы, фанера скользнула и улетела за борт, прежде чем он достал до нее.

Шторм продолжался всю ночь, смыл навес и аварийный ящик. Уоррен цеплялся за бревно, веревка, обвязанная вокруг запястья, резала руку, вода омывала порезы, соль жгла их, но таким образом они должны быстрее зажить. Уоррен попытался уснуть, повернувшись лицом вниз, и проснулся, только когда почувствовал перемену курса. Ветер снова дул на северо-восток, волны еще перекатывались через палубу, была разрушена треть плота, но шторм уже успокаивался. Уоррен просыпался медленно, нехотя выплывая из сна.

На плоту не осталось ничего, кроме мачты, нескольких жердей, привязанных к центральному бревну, ножа и стрелы. Уоррен сделал копье, привязав к жерди нож Работа продвигалась медленно, веревка выпадала из пальцев, изрезанных ночью о кору бревна. Солнце быстро поднималось, воздух стал знойным, и Уоррен вспотел. Он чувствовал, что ночь измотала его, но должен был подняться и добыть еду, чтобы прояснилась голова. Он знал, что Скользители придут к нему снова и, если будет послание, возможно, он сумеет его понять.

Копье получилось ненадежным, и Уоррен не хотел рисковать ножом, пользуясь им без особой необходимости. К лоту прибило клочок зеленых водорослей, и Уоррен подцепил его. Он намеревался использовать его, если получится, в качестве приманки на удочку, но когда встряхнул, на палубу посыпались маленькие креветки. Они подпрыгивали на досках, как песчаные блохи. Уоррен, не раздумывая, собрал их и съел, отщипнув им головы. Скорлупки и хвостики хрустели на зубах, рот наполнился солоноватой влагой.

Уоррен оставил несколько креветок для приманки, хотя они были очень маленькие. Бечевка была слишком толстой, чтобы быть хорошей леской, но Уоррен закинул ее, как прежде, в первые дни после гибели «Манамикса», когда он пытался наживлять крючок кусочками консервов, но ничего не поймал. Он был моряком, однако, не умел рыбачить. Он забросил три удочки и сел ждать, жалея, что больше нет укрытия от солнца. Течение опять стало быстрым, и зыбь спала. Уоррен положил рядом копье, надеясь на появление Роителей. Он думал о них, как о животных, тварях неразумных, но опасных, которые могут прийти и разбить плот.

Через какое-то время Уоррен подался вперед и стал внимательно всматриваться в воду, забурлившую метрах в двадцати от плота. Там что-то было, в темной воде медленно опускались в глубину светящиеся зеленые призмы. Он подумал о рубашке. С Розой было проще, можно было подманить Роителя и быстро выстрелить. Уоррен повернулся, ища что-нибудь тяжелое, и увидел, как натянулась бечевка, и потом что-то выскочило на поверхность воды.

Уоррен схватил бечевку и стал подтаскивать что-то тяжелое, бьющееся на ее конце. Что-то вынырнуло из воды справа от него, изящное голубое тело, трижды с шумом ударившее хвостом по воде. Еще одно выплыло по другую сторону плота, как первое, окруженное фонтаном белых брызг. Потом выпрыгнуло третье, вращающееся, серебристо-голубоватое на солнце, и еще одно, и еще. Они прыгали сразу со всех сторон, нарушив безжизненность моря, накреняя тела на бок, чтобы видеть плот. Уоррен никогда не видел Скользителей в стае. Они отличались от Роителей грацией, скользящими прыжками и, казалось, они висят в воздухе дольше, чем мог бы позволить закон тяготения.

Уоррен стоял и смотрел на них, забыв про бечевку. Акробатические пируэты Скользителей были быстрыми и на удивление ловкими. Трое из Скользителей были с прекрасными белыми концами хвостовых лопастей. У Скользителей не было отверстия на животе в том месте, откуда Роители выпускают свои пряди. Уоррен подумал, что наименьшие из Скользителей превышают три метра в длину, а наибольшие гораздо крупнее акул. В пиках прыжков они раскрывали пасти, обнажая острые узкие зубы, белые на фоне ясного голубого неба.

Теперь Уоррен понял, почему ему не удается поймать на удочку ни одну большую рыбу. Причиной этому были зубы Скользителей и Роителей. Слишком много их расплодилось теперь в океанах.

Они прыгали, прыгали и прыгали, крутясь в полете, Их плавники завершались гребнями и мелко вибрировали, концы гребней были покрыты выступающими бугорками. У них было несколько задних плавников, которые со всей силы хлопали по воде, наполняя воздух брызгами. В белых облаках этих брызг можно было увидеть радугу.

Они исчезли так же внезапно, как и появились.

Уоррен ждал из возвращения. Через некоторое время он облизал губы и сел. Он уже начинал думать о воде без неудовлетворения. Он должен поймать Роителя. Интересно, не Скользители ли прогнали их?

После полудня Уоррен увидел рябь на востоке, но она прошла мимо, на север. В небе висело свирепое, палящее солнце, мачта описывала вокруг него эллипсы.

Уоррен увидел в море какое-то белое пятно, кляксу на плоской, пустынной равнине воды. Оно неуклонно приближалось. Уоррен прищурился.

Это была парусина. Ее тащил по воде, держа за угол, Скользитель. Уоррен втащил парусину на палубу, и чужак высоко подпрыгнул, обдав его водой. Тело его повернулось на бок, и большой, белый, эллиптический глаз уставился на человека на палубе. Скользитель нырнул под воду, снова вынырнул и быстро поплыл от плота, привлекая внимание Уоррена короткими прыжками. Уоррен осмотрел мокрую белую парусину. Она походила на чехол, которым покрывали орудийную платформу на «Манамиксе», но он не был уверен в этом. По одному краю тянулись отверстия с медными ободками. Уоррен воспользовался ими, чтобы поднять парусину на мачту, привязав ее проволокой, и прорезал в ней новые дырки, чтобы укрепить основание. У него не хватило веревок, чтобы установить ее правильно, но парусина быстро наполнилась послеполуденным бризом.

Уоррен наблюдал за ней, стараясь не думать о жажде. Его внимание привлек всплеск воды. Скользитель — тот же самый? выпрыгнул возле плота. Уоррен облизал распухшие губы, на секунду у него мелькнула мысль о копье, но он тут же отбросил эту идею. Он смотрел, как Скользитель сделал дугу и поплыл от плота. Через несколько десятков метров он высоко подпрыгнул, развернулся и приплыл назад. У плота он обрызгал Уоррена, прыгнул и снова проделал то же самое. Уоррен застыл. Скользитель явно указывал на юго-запад.

Чтобы держаться этого направления, нужен руль. Уоррен осмотрел доску на конце плота и привязал к ней жердь, потом нарезал полоски коры и забил их концом копья в вырез доски, где сидела жердь. Некоторое время это будет удерживать руль, но кору придется постоянно забирать обратно. Руль держался слабо, Уоррен не мог быстро поворачивать его и совершать любые серьезные маневры, если изменится ветер, но на закате бриз, обычно, устойчивый, к ому же он всегда может спустить парусину, если ветер все-таки изменится. Уоррен с удовлетворением кивнул сам себе, Этого будет достаточно.

Он повернул плот в направлении, указанном Скользителем. Течение теперь было под углом к нему, но плот оказался устойчивым и лишь начал булькать, когда пошел наперерез течению. Парусина надулась.

На небе появились облака, и Уоррен очень надеялся, что не будет еще одного шторма. Плот был ослаблен, борта трещали, поднимаясь и опускаясь на каждой волне. Уоррен знал, что не продержится и часа, если придется цепляться за бревно в воде, он был слишком слаб и утомлен.

Море успокаивалось, становилось плоским. Уоррен отчаянно чесался, кожу ела осевшая на ней соль. Он прищурился и поглядел на запад. Облака отражались в океане и в пылающем закате казались огненными озерами. Волны разбивали их на множество полос света: бледное облако, сине-зеленая вода и снова бледное облако. Эти полосы казались клиньями на стеклянной поверхности моря. Уоррен посмотрел в пустое небо над оранжевым шаром солнца и увидел тонкую белую линию. Сначала он не понял, что это, и попытался объяснить оптической иллюзией, но в оптике не было ничего такого, что могло бы дать линию света, стоящую в небе, вернее, лежащую в нем. Это не было следом самолета или ракеты.

Вглядевшись в нее, Уоррен, наконец, понял, что это такое. Небесный Крючок. Он совершенно забыл об этом проекте, за последние годы ничего не слышал о нем, но полагал, что его все же строят. С далекой орбиты была выпущена прядь и опускалась к земле по мере того, как люди наращивали ее. Пройдет много лет, прежде чем ее конец коснется воздушных слоев и начнется труднейшая часть работы. Если ее смогут опустить через много миль воздуха и прикрепить к земле, она станет чем-то вроде лифта. Люди и механизмы будут подниматься по ней на орбиту, и ракетам больше не придется чертить небо. Уоррен вспомнил, как несколько лет назад пытался получить работу на Небесном Крючке, но он был специалистом по двигателям, а там не использовалось ничего, сжигающего во время работы кислород.

Это было прекрасное зрелище: склонившееся к горизонту солнце висело на Крючке, как на паутинке. Уоррен смотрел на него до тех пор, пока не сгустилась темнота. Пришла ночь.

IV

Утром Уоррен проснулся с первыми проблесками света. Левая рука скрючилась, вцепившись в руль, хотя он пришвартовал его проволокой. Первым делом он проверил курс. Плот шел в нужном направлении. Уоррен сел и обнаружил, что руку свело судорогой. Он потряс ей. Мускулы не расслабились, и он дал ей несколько минут, чтобы прийти в порядок, пока отвязывал руль и отклонял его вправо, снеся поправку в курс. Он был совершенно уверен, что правильно ориентируется, хотя чувствовал, что течение изменилось. Плот пересекал мелкие волны под новым углом. Пена накатывала на палубу, осадка стала глубже, доски скрипели, но плот удерживал нужное направление.

Судорога не отпускала руку. Ее свело из-за ночного холода и сна в неудобном положении. Уоррен надеялся, что тепло расслабит мускулы, хотя предполагал, что виной этому еще и недостаточное или неправильное питание. Он стал растирать руку и, наконец, почувствовал покалывание в кисти, появившееся, вероятно, из-за того, что он втер в кожу соль.

На удочки ничего не попалось, хотя наживка была склевана. Уоррен собрал копьем немного водорослей и снова забросил удочки, хотя знал, что толку от этого не будет. Он пытался не думать о жажде. Жажда была сильной, когда он проснулся, а когда поднялось солнце, стала еще сильнее. Уоррен поискал взглядом Небесный Крючок, чтобы отвлечься от мыслей о пересохшем горле и ощущении распухшего во рту языка, но не нашел. От гула в голове было трудно определить, сколько прошло времени. Он думал о Роителях и о том, как хочет добыть хотя бы одного из них. Скользители были дружелюбными, но и они покинули его, и Уоррен не знал, сколько времени сможет удерживать правильный курс или хотя бы помнить о нем. Однообразные шлепки воды о нижнюю часть плота успокаивали. Уоррен закрыл глаза от блеска солнца.

Он не знал, сколько прошло времени. Когда он очнулся, лицо обгорело и левая рука пришла в норму. Уоррен лежал, прислушиваясь к себе, и обратил внимание, что гудение в голове как-то изменилось. Он открыл глаза и огляделся в поисках близ плота водорослей с креветками, хотя не видел их много дней, потом задрал голову и прислушался к идущему с неба звуку. На высоте нескольких миль под облаками плыла точка. Самолет был маленький, винтовой, а не реактивный. Уоррен с усилием встал и замахал руками. Он был уверен, что его заметят, потому что в море не было больше ничего, и он будет спасен. Он отчаянно махал руками, но самолет продолжал лететь прямо, и Уоррену показалось, что он видит, как что-то прыгает по воде вслед за тенью. Потом самолет превратился в пятнышко, гудение стихло, и Уоррен перестал махать, хотя до него все еще не могло дойти, что его не увидели. Тяжело дыша, он опустился на палубу и затем, сам того не замечая, заплакал.

Через некоторое время он снова проверил курс, прищурившись на солнце и определив направление течения, а потом сидел, безнадежно глядя на воду.

Всплеск и глухой удар по плоту вывели его из лихорадочного небытия.

Мимо плота пронесся Скользитель, нырнул и снова появился с другой стороны, развернувшись одним ударом плавников.

По палубе катился цилиндр, точно такой же, как и предыдущие. Уоррен встал на четвереньки и схватил его. Свернутый лист был оборванным и неровным.

ВАЛКТПЛ ОГО СИМА

ЗЮЗ ЗЮЗ КРУГ АЛАМПТО ГУНЬЮО

ГЕХЕН ЗЮЗ ЗЮЗ

СЧЛЕЧТ СЧЛЕЧТ МОЛОДЫЕ УНССТОП НОНГО

МНОГО УДАЧИ.

Теперь вначале вместо НОНГО было ОГО. Может, это имеет противоположный смысл? Снова ЗЮЗ и снова КРУГ. Еще один остров? Непонятное СЧЛЕЧТ, непонятное и дважды повторенное. Предостережение? Чему именно, если он за последние дни не видел ни одного Роителя? Если УНС по-немецки МЫ, тогда УНССТОП следует понимать МЫ ОСТАНОВИЛИ, а вся фраза могла означать МЫ ОСТАНОВИЛИ ПЛОХИХ МОЛОДЫХ. Могла означать, но вовсе не обязательно. Но ГЕХЕН ЗЮЗ ЗЮЗ значило ИДИ НА ЗАПАД-ЮГО-ЗАПАД, что-то такое, или он ошибается со времени появления острова! Здесь были также японские слова, но Уоррен никогда не ходил на корабле, где говорили бы по-японски, и не знал ни одного слова. СИМА. Он вспомнил город Хиросима. Может быть, СИМА означает ГОРОД, РЕКА или что-то такое географическое? Скользитель, должно быть, уже входил с кем-то в контакт, так как в конце поместил приветствие — чисто человеческий жест. Или это значило что-то другое? Его ударила холодная мысль, что это могло означать ПРОЩАЙ. О, нет, не похоже на то, что они желают или нуждаются во МНОГО УДАЧИ. Уорен потряс головой.

Этой ночью он видел глаза, кровь и плавниковую жидкость пойманных им Роителей, а потом чистую пресную воду. Когда он проснулся, солнце висело уже высоко и нещадно палило. Ветер дул на запад. Уоррен выровнял курс по памяти и залез в тень паруса. Одежда его превратилась в лохмотья. Правд, она подсыхала на солнце, но пропиталась солью, терла, резала и ела тело при каждом движении. На шее и руках были темные полосы там, где кожа отшелушилась и вновь обгорела на солнце. У него была шляпа из шкуры и костей Роителя, хорошо укрывавшая от солнца, но она исчезла за бортом во время шторма.

Уоррен думал о послании, но не мог лучше разобраться в нем. Он почесал голову и обнаружил, что волосы покрылись коркой соли, точно инеем. Соль была также и на бровях. Он окунул лицо в воду и смыл ее. Потом он всмотрелся вниз, в густеющее лезвие зеленого света и темную тень плота, сужающуюся и по спирали уходящую в мрачную тьму, и ему показалось там какое-то движение, но он не был уверен в этом.

Уоррен очень ослаб. Он поймал несколько водорослей и наживил ими удочки, потом выправил курс и сел в тени, весь трясясь от этого усилия.

* * *

Очнулся он от толчка и всплеска возле плота. Скользители! Они прыгали в полуденном солнце, подняв туманную пелену брызг. Уоррен протер глаза и увидел на горизонте остров. Ветер усилился, надутый парус тащил плот прямо к острову.

Ожив, Уоррен сел к рулю и направил плот к острову. По ветру плот побежал быстрее, зарываясь в волны. Пена перекатывалась через палубу. У острова была лагуна. Поверхность моря взрезал коралловый риф, огибающий остров. Казалось, он был около километра в диаметре — поросшие лесом холмы и белый, сверкающий песчаный берег. Скользители взяли влево, и Уоррен увидел в рифе белый проход. Он в полную силу ударил рулем. Плот застонал, взбрыкнулся на волнах, ставших теперь круче. Доски заскрипели, парус опал, но плот уже вошел в узкое бледное пространство, и волна понесла его со всей силой и быстротой. Миновав грохотавший о кораллы прибой, Уоррен поставил парус по ветру, огибая темные пятна мелей, и затем повернул к берегу. Скользители исчезли, но он не замечал этого до тех пор, пока плот не воткнулся в песчаную отмель. Уоррен огляделся, прикидывая расстояние до берега. Он ослаб и глупо было рисковать чем-либо в такой близости от суши. Уоррен со стоном поднялся и всем весом налег на свободный край плота. Плот качнулся, сошел с отмели, и ветер погнал его еще метров пятьдесят. Уоррен собрал свои немудреные пожитки и в нерешительности постоял на плоту, словно ему было трудно представить, как он может покинуть плот после стольких дней, проведенных на нем, потом выругал себя и сошел в воду. Он медленно плыл, пока ноги не ударились о песок, потом так же медленно зашагал к берегу, тщательно удерживая равновесие, и потому не увидел вышедшего из-за пальм человека.

Добравшись до берега, Уоррен упал на песок и попытался встать. Песок был горячий и жесткий. Уоррен с трудом поднялся на сведенные болью ноги и увидел стоящего неподалеку человека, китайца или, может быть, филиппинца. Он что-то сказал Уоррену, Уоррен в свою очередь задал ему вопрос, и они уставились друг на друга. Уоррен ждал ответа и, когда понял, что не дождется, протянул правую руку ладонью вверх. В молчании они пожали друг другу руки.

V

Целый день Уоррен был слишком слаб и не мог далеко идти. Китаец принес ему холодную еду в консервных банках и кокосовое молоко. Они заговорили друг с другом, но ни один не понял ни слова другого, и вскоре они замолчали. Китаец показал на себя и сказал: «Джийян» или что-то близкое к этому, и Уоррен стал звать его так.

Похоже, китаец приплыл на остров в маленькой шлюпке. Одет он был во что-то похожее на серую пижаму и имел два ящика консервов.

Уоррен крепко заснул и проснулся от выстрелов. Он заковылял к берегу, ища Джийяна. Китаец стоял по пояс в лагуне, совал пистолет в воду и стрелял. Раздавались громкие хлопки, но брызг не было. Уоррен увидел, как на поверхность выплывают оглушенные тонкие белые рыбины. Джийян подбирал их из воды и кидал в пальмовый мешок, висевший у него на поясе. Увидев Уоррена, он, улыбаясь, подошел к берегу и протянул ему одну рыбу с выпученными глазами.

— Сырую? — Уоррен помотал головой, но оказалось, что у Джийяна нет спичек.

Уоррен показал на его пистолет. Джийян тут же поставил его на предохранитель и спрятал за пояс, внимательно глядя на Уоррена.

— Нет, я хочу сказать, дай мне патрон.

Уоррен понял, что говорить бессмысленно, и жестом показал, как что-то вылетает из дула. Китаец понял и вытащил из кармана патрон. Он бросил рыбу на песок, и та, очнувшись, стала трепыхаться в мешке. Уоррен собрал сухие ветки кустарника и сучки, сложил их в кучку и вырыл под ними ямку. У него все еще были нож и кусок проволоки. Он вскрыл ножом патрон, посыпал порохом веточки. Потом нашел твердый кусок дерева, обмотал его проволокой и стал быстро тереть. Джийян, нахмурившись, наблюдал за ним. Рыба уснула и блестела на солнце. Будь я проклят, подумал Уоррен, если буду есть сырую рыбу, потому что теперь я на суше. Зажав дерево между коленей, он изо всех сил водил проволокой взад-вперед, и вскоре почувствовал, что она накалилась.

Когда он весь взмок, а проволока обжигала руки, Уоррен опустился возле костра на колени и сунул горячую проволоку в порох. Порох секунду шипел, а потом вспыхнул, и появился бледно-желтый в ярком солнечном свете огонь. Джийян заулыбался.

Уоррен разделял неохоту Джийяна использовать оружие для добычи рыбы. Он подумал об этом, когда они с Джийяном жарили ее на палочках, но мысли улетели прочь, когда он приступил к еде и живительный вкус жира вспыхнул во рту. Уоррен съел четыре рыбы подряд, даже не останавливаясь, чтобы запить их кокосовым молоком, которое Джийяй принес в консервных банках. В нем внезапно проснулся голод, словно он только что вспомнил об еде, и не проходил, пока он не прикончил шесть рыб и не выпил половину кокосового молока. Потом он снова подумал о таком использовании пистолета, но теперь эта идея уже не казалась ему плохой.

Жийян попытался показать что-то руками, потом стал рисовать на песке. Тонущий корабль. Джийян в лодке. Солнце семь раз появилось на небе. Остров. Лодка разбилась о кораллы, но Джийяну удалось добраться до берега.

Уоррен кивнул и нарисовал свою историю. Он не упомянул о Роителях и Скользителях, кроме как при кораблекрушении, потому что не знал, как объяснить китайцу, что это такое, к тому же не был уверен, как Джийяну понравится идея питания Роителями. Уоррен не знал, почему заколебался в этом вопросе, но решил пока не говорить Джийяну о том, как ему удалось выжить.

После полудня Уоррен соорудил себе шляпу и решил сделать обход острова. У острова был плоский на всем протяжении берег с крутым выходом коричневых скал там, где гребень острова спускался в море. Здесь были пальмы и заросли кустарника, и гладкое море, и сухое русло ручья. На южной стороне острова Уоррен увидел большую, ровную скалистую площадку и некоторое время, прищурившись, глядел на нее, потом вернулся, привел Джийяна и жестами велел ему собирать в кучу белые камни. Тот понял это лишь со второй попытки. Уоррен начертил на песке SOS и показал ему. Джийян нахмурился, явно придя в замешательство, и начертил какой-то собственный знак, но Уоррен не понял его. Это были четыре линии, похожие на очертания дома, пересеченные полосой. Уоррен ударил по песку рядом со своим знаком, сказал: «ДА!» и снова ударил. Он был абсолютно уверен, что SOS — международный символ, но Джийян прямо-таки уставился на него. Наступила продолжительная тишина. Между ними возникло какое-то напряжение, и Уоррен не мог понять, откуда но исходит. Он стоял, не шелохнувшись. Через секунду Джийян пожал плечами и принялся собирать светлые камни.

Они выложили на площадке четкие пятиметровые буквы. Уоррен полагал, что самолет, который он видел, был послан на поиски спасшихся с корабля Джийяна, утонувшего поблизости, а не с «Манамикса». Странно, что Джийян не подумал выложить сигнал, но ему и не пришло в голову, как можно зажечь огонь.

На следующее утро Уоррен сделал на песке рисунок рыбалки и узнал, что Джийян не пробовал ловить рыбу. Уоррен понял, что этот человек просто ждет, пока его найдут, немного боится большого безмолвного острова и еще больше пустынного моря. Руки у Джийяна были мягкие, и Уоррен подумал, что, вероятно, он работал где-нибудь за конторкой. Когда кончатся консервы, Джийян попытается рыбачить, но раньше и рукой не двинет. Все, что он делал, это лазил на пальмы и бросал вниз кокосы. Пальмы здесь были прекрасные, хотя в кокосах содержалось мало молока. Значит, им потребуется вода.

Уоррен наделал из жестяной банка рыболовных крючков. Джийян понаблюдал за его работой и ушел на северную часть острова.

Уоррен обследовал лагуну, ища глубокие места возле берега, и обнаружил плот, пришвартованный в узкой бухточке. Должно быть, Джийян нашел его, отвел сюда и привязал. Доски подгнили, руль треснул, парусину прорезала проволока, привязывавшая ее к мачте — весь плот создавал впечатление старой бесполезной развалины. Уоррен осмотрел его и пошел дальше.

Джийян нашел его на неровном уступе скалы, торчавшем над лагуной. Он принес коробку, которую Уоррен еще не видел у него, поставил ее на землю и показал рукой, слегка улыбающийся, гордый. Уоррен заглянул внутрь. Там был клубок запутанной лески, несколько крючков, удочки, маска для подводного плавания, ласты, какая-то инструкция на китайском или подобном ему языке и несколько обломков чего-то. Уоррен глядел на Джийяна, ему хотелось задать тому несколько вопросов. Коробка была явно того же производства, что и консервы, и Уоррен предположил, что Джийян привез все это в лодке.

Они сошли на берег, и Джийян начертил несколько рисунков, объясняя, откуда у него все это. Он не пытался рассказать, почему спрятал коробку, но Уоррен догадался, зачем он это сделал. Должно быть, Джийян увидел приближающийся плот и торопливо, в страхе, схватил все, что попало под руку и спрятал. Потом, когда он увидел, что Уоррен не опасен, то вышел и принес ему еду. Остальное оставил спрятанным из осторожности. Он все еще осторожничал, когда использовал пистолет для рыбной ловли. Возможно, таким образом он хотел показать пистолет Уоррену, не пугая того.

Уоррен широко улыбнулся, покачал головой, и они понесли коробку назад в лагерь. Сухопутные крабы убегали из-под ног, пока они шли — два человека в полном молчании.

После полудня Уоррен отправился рыбачить. Консервов хватит на двоих ненадолго, а Уоррен постоянно хотел есть. Его тело очнулось от состояния полусмерти и требовало еды и воды, больше воды, чем они могли добыть из кокосов. Уоррен должен был как-то получить ее и думал об этом, пока рыбачил, а потом заметил в лагуне движущиеся тени. Это были плавающие возле дна две большие рыбы.

Третью он заметил уже после того, как поймал двух. Потом оставил удочку с наживкой, вышел на берег и сбросил с пальмы три кокоса, но в них оказалось мало сладкого молока. Он принес рыбу в лагерь, где Джийян поддерживал огонь.

Уоррен сидел и смотрел, как Джийян чистит рыбу. У него это выходило плохо. Уоррен действовал наощупь, как в первые дни на плоту. Остров был больше плота и с него можно было больше взять, но сперва нужно узнать, как.

В странной коробке Джийяна был кусок резинового шланга. Уоррен отложил его и просмотрел остальное содержимое. Потом, не торопясь, стал делать крышку для одной из жестянок. Плотно закрыв ее, он вставил в прорезанное отверстие шланг и приделал к банке ручку. Джийян с интересом наблюдал за ним. Уоррен дал ему пустую банку и велел принести морской воды, потом пропустил свободный конец шланга через ряд маленьких баночек, налил морскую воду в большую банку и поставил ее на огонь. Джийян понял идею Уоррена, сбегал еще за морской водой и налил ее в маленькие банки. Вода охлаждала шланг и пар в нем конденсировался в капли пресной воды. Они улыбнулись друг другу, наблюдая, как из шланга закапала вода. К концу дня воды набралось достаточно, чтобы они напились. Она был чуть солоноватой, но не плохой.

Уоррен жестами и рисунками на песке спросил жийяна, откуда у него это снаряжение. Он с исследовательского корабля? С быстроходного судна.

Джийян начертил довольно точный профиль обыкновенного грузовоза, даже не забыл по грузовые люки. Потом он показал на Уоррена, и тот начертил линии «Манамикса». Пантомимой, жестами и имитацией звуков они обменялись сведениями о своих профессиях. Уоррен был специалистом по двигателям, а Джийян что-то вроде торговца. Джийян достал карту Тихого океана с истрепанными краями и показал на пятнышко, не такое большое и не в том месте, чтобы быть островом, о котором знал Уоррен, потом изобразил сети, моторные лодки, и Уоррен догадался, что они использовали грузовоз для ловли тунца. Это выглядело глупо, однако, раньше Уоррен не думал об островах, изолированных от мира на много лет, и о том, как их жители добывают себе пропитание. Невозможно выжить, ловя рыбу с берега, а большие урожаи редки на песчаной почве. Уоррен понял, что жители острова Джийяна покрыли броней грузовозы и в отчаянии послали их с сетями на рыбную ловлю. Если это был достаточно большой остров, то у них мог быть самолет и топливо, и, может быть, это был тот самый самолет, которого видел Уоррен.

Джийян снова показал ему на обломки в коробке. Они были погнуты, проржавели, покрылись солью, и Уоррен подумал, что коробка, наверное, валялась где-то много лет, пока плавал грузовоз. В те годы, когда появились Роители, Уоррену, как и всем на борту корабля, выдали револьвер, но Уоррен держал оружие не в каюте, где его мог найти кто угодно, а в шкафу с запасными частями двигателя. Теперь он с запозданием подумал, что спасательная шлюпка была бы лучшим местом для хранения оружия, его можно было бы спрятать на дне в никому не нужном хламе. Когда Уоррену потребовался револьвер, он был бы уже на палубе и мог бы легко достать его.

Уоррен увидел, как сморщилось лицо жийяна, и попытался понять его выражение, но глаза у того были пустые и только хмуро глядели на него. Трудно было понять, что хотел сказать Джийян некоторыми рисунками, и Уоррену надоело все это.

На закате они поели кокосов. Некоторые из них, зеленые, были внутри как желе. Джийян научился вскрывать их с помощью кола, вбитого в плотно утрамбованную землю. Кол был острым, и Джийян с силой кидал на него кокос до тех пор, пока не раскалывалась зеленая скорлупа. У кокосов с более прочной скорлупой было внутри немного белого молока. Из-за постоянного сильного восточного ветра пальмы на острове были невысоки. Уоррен сосчитал их и прикинул, насколько хватит кокосов для двух человек. Получалось — менее, чем на месяц.

После этого Уоррен спустился на берег и вошел в воду. Течение тащило его за лодыжки, и он последил направление. Течение огибало остров и направлялось к проходу в кораллах, через которые бассейн лагуны выливался в океан во время отлива. Волны с ревом бились о коралловый риф, а за ними тянулся черный зазубренный горизонт.

Они не смогут ловить с берега достаточно много рыбы, поэтому придется спустить на воду плот.

В смутном лунном свете он вернулся назад, прошел мимо лагеря, где сидел у костра Джийян, глядя на шипящий дистиллятор, и углубился в заросли кустарника. На вершине холма он нашел дерево, ободрал с него кору, нарезал ее на полоски и стал растирать их камнем. К тому времени, когда он устал, у него получился настоящий, кисло пахнущий суп. Он вернулся с банкой в лагерь. Джийян поглядел на него, но Уоррену не хотелось пускаться в объяснения, что он делает. Он поставил башку на огонь, присматривая за ней, задремал и проснулся, когда Джийян потряс его за плечо, протягивая банку с горячей густой массой. Лицо у Джийяна было серьезное. Уоррен грубо оттолкнул его, резко помотал головой и снова поставил банку на огонь. Джийян зажестикулировал. Уоррен игнорировал его и опять задремал.

Ночью до них добрались москиты. Уоррен проснулся, стал хлопать себя по лбу и в оранжевом свете костра увидел, что его рука покрылась массой раздавленных, красно-коричневых насекомых. Джийян стонал и что-то бормотал. К утру они не выдержали и убежали в кусты. Москиты оставили их в покое, они свернулись на земле и спали до тех пор, пока солнце не проникло через полог густо переплетенных ветвей.

Удочки, которые Уоррен забросил на ночь, были пусты. Они позавтракали кокосами. После завтрака Уоррен проверил, что за масса получилась в банке. Она была густая и пачкала все в глубокий черный цвет. Уоррен отложил банку в сторону, не думая о том, как ее можно использовать.

В утренней прохладе он стал чинить плот. Прилив и отлив ослабил связанные бревна, а некоторые доски совсем прогнили. Работая, Уоррен думал о Роителях, ползавших по берегу первого острова. Большие твари были медлительными и неуклюжими, и с пистолетом Джийяна человек всегда имел бы перед ними преимущество. Но их только двое и они не могут оборонять весь остров. Если появятся Роители, для бегства у них есть только этот плот.

Уоррен спустил плот на воду и закинул удочку. Джийян увидел его отплытие и сбежал вниз, на белый песок. Уоррен помахал ему рукой. Джийян был возбужден и что-то тараторил, глаза его метались с Уоррена на коралловый риф, о который разбивались волны, потом он вытащил пистолет и замахал им в воздухе. Уоррен поднял изношенный парусиновый парус и направил плот вдоль берега, огибая остров. Потом он обернулся назад и увидел, что Джийян целится в него из пистолета. Уоррен похолодел. Он не мог понять Джийяна, но через секунду Джийян понял, что Уоррен не собирается покидать лагуну, и пистолет выпал у него из руки. Уоррен посмотрел, как Джийян поднял пистолет, сунул его в карман. Успокоившись, он занялся своими удочками. Ветер наполнил парус, и плот шел по прямой, таща за собой крючок с заживкой.

Может, стоило объясниться с Джийяном рисунками? Секунду Уоррен думал об этом, затем пожал плечами. Леска дернулась, натянулась, и Уоррен, забыв о Джийяне и его пистолете, сделал подсечку.

За утро он поймал четыре больших рыбины — макрель с темной спиной и серебристым брюхом, и три неизвестных. Две они съели с Джийяном, остальные выпотрошили и засолили. Отдохнув, Уоррен снова отправился на рыбалку. Стоя на плоту, он видел силуэты больших рыб, плавающих в лагуне. Вдалеке промелькнули Скользители, и Уоррен повернул в сторону, боясь, что они могут поддеться на крючок, но потом вспомнил, что они никогда не попадались на крючок в океане, и перестал отклонять плот, когда поблизости выпрыгивали Скользители, вращаясь в прыжке. Уоррен заметил, что Джийян стоит на сверкающем берегу и наблюдает за ним. Возле плота выпрыгнул Скользитель, подняв тучу брызг, и по палубе покатился цилиндр.

СИМА КАМНИ ПЕРЕСЕКАТЬ БЕЗОПАСНО ДЛЯ МОЛОДЫХ

МИР ГНЕЗДО УНСШПРЕХЕН

ШИГАНО ВЫ ШПРЕХЕН

МОЛОДЫЕ УМИ ХИРО БЕЗОПАСНОСТЬ НАГАРЕ КРУГ УНС ШИО

ЖДИТЕ ЖДИТЕ ВЫ УДАЧИ.

Уоррен вышел на берег и передал гладкий лист Джийяну. Тот внезапно дернул его к себе, и Уоррен отступил, чтобы удержаться на ногах. Несколько секунд они стояли, глядя друг на друга. Лист остался в руке Уоррена. Лицо Джийяна сморщилось и стало настороженным. Затем, взяв себя в руки, Джийян махнул рукой и стал пришвартовывать плот. Уоррен перекладывал из руки в руку цилиндр и лист, ощущая неловкость, и, наконец, протянул их Джийяну. Тот медленно изучил лист и поджал губы.

— Сима, — сказал он. — Сима. Нагаре. Уми.

Потом он покачал головой и посмотрел на Уоррена, беззвучно шевеля губами.

Чтобы объясниться, они стали рисовать на песке. Для «сима» Джийян изобразил остров, для «уми» — море вокруг него. В лагуне он начертил волнистые линии и несколько раз повторил «нагаре». Через остров он протянул линию, затем развел руки, изображая что-то большое, и сказал: «хиро».

— Большой остров? — пробормотал Уоррен. — Хиро сима?

В выражении лица Джийяна не было признаков, что тот его понял. Уоррен показал на булыжник, объясняя, что значит «камень», и нарисовал Землю для «Мира», но не был уверен в том, что значили эти слова на листе, чередуясь с другими. Что значит, например, черная, выделяющаяся буква «М» в слове «Мир»?

Группы слов казались бессмысленными, но даже если смысл и был, Уоррен не был уверен, что сможет передать его Джийяну. Теперь он ощутил в Джийяне какую-то беспокойную энергию и нетерпение. ЖДИТЕ ЖДИТЕ ВЫ, и затем УДАЧИ. Это послание было написано более на английском языке, чем предыдущие, и Уоррен вдруг осознал, что Скользители не узнают, что он понимает именно этот язык, пока он не объяснит им это. Склонившись над диаграммой, которую Джийян начертил на мелком песке, Уоррен внезапно придумал, для чего может пригодиться черная масса, которую он сделал прошлой ночью из коры.

Несколько часов у него заняла попытка написать ответное послание на обратной стороне листа. Бамбуковое перо царапало лист, но, если держать его правильно, не прокалывало насквозь. Кислые чернила из коры капали и подбегали, но, подержав лист на солнце, Уоррен высушил его без больших клякс.

ГОВОРИТЕ ПО-АНГЛИЙСКИ. МОЛОДЫЕ ХОТЯТ ПРИЙТИ СЮДА? МЫ НА ОСТРОВЕ В БЕЗОПАСНОСТИ ОТ МОЛОДЫХ? СИМА ПО-АНГЛИЙСКИ ОСТРОВ. ОТКУДА ВЫ? МЫ МОЖЕМ ПОМОЧЬ ВАМ? МЫ ДРУЗЬЯ.

УДАЧИ.

Джийян не смог понять из этого ничего или, по крайней мере, не подал виду, что понял. В сумерках Уоррен вновь вывел плот в лагуну, когда ветер переменился на северный и стал дуть порывистым бризом. Парус хлопал, и Уоррен волновался, веду плот по течению к проходу из лагуны, направляя его к светлому пятну, где на белом протяжении отмели играли мерцающие тени. Когда он подплыл ближе, Скользители увидели его. Он лавировал, ловя последние порывы закатного ветра, и, когда под плотом появились тени, бросил цилиндр в воду. Цилиндр закачался на волнах и поплыл к проходу в открытое море. Уоррен ждал, не упуская его из виду, чтобы узнать, заметят ли его Скользители, и понимая, что сам он теперь не сможет поймать его, прежде чем тот достигнет рифа. Потом в воздухе мелькнула тень, изящное тело вспороло воду и прыгнуло в воздух. В воздухе Скользитель изогнулся и на мгновение повис, вращаясь, прежде чем упал обратно с громким всплеском, взметнув фонтан брызг, и исчез в глубине. Цилиндр исчез вместе с ним.

Этой ночью снова появились москиты и выжили их почти в центр острова. Когда рассвело, они увидели, что руки покрыты кровью от раздавленных насекомых.

Утром Уоррен вышел в лагуну как можно раньше, чтобы забросить удочки. Возле отмели сновало много рыбы. Одна из них попалась на крючок, а потом Уоррен вытащил существо с глубоко посаженными глазами, ртом, похожим на клюв попугая, скользкими жабрами и крепкой синей чешуей. Уоррен нажал на его мякоть пальцем, и в ней осталась глубокая впадина, как на теле человека, больного проказой или водянкой. Лежа на палубе, существо дурно пахло, и Уоррен выбросил его за борт, уверенный, что оно ядовитое. Оно качалось на волнах, потом рядом вынырнул Скользитель, схватил его и исчез под водой. Уоррен видел много Скользителей, плавающих возле дна. Они питались этими ядовитыми тварями.

Поймав двух тунцов, Уоррен привез их на берег Джийяну. Тот постоянно следил за ним с берега, и Уоррену это не нравилось. Отношения между ним и Скользителями были его личным делом, и он не хотел ничего объяснять Джийяну глупыми рисунками и жестами.

Он пошел в пальмовую рощу, где горел костер, и взял из коробки Джийяна маску для подводного плавания. Она была на размер меньше, чем нужно, но крепления оказались резиновыми, так что Уоррен смог ее натянуть. Когда он вернулся на берег, Джийян что-то сказал, но Уоррен взошел на плот и поплыл, влекомый ветром, к песчаной отмели. Там он посадил плот на мель, чтобы удержать его на одном месте.

Уоррен лег на край плота и наблюдал за движущимися силуэтам. Они находились, по крайней мере, на глубине двадцати фатомов и охотились за ядовитыми существами. Семь Скользителей парили выше, трепеща передними плавниками с костистыми гребнями, торчавшими, как толстые пальцы. Они что-о делали возле какого-то предмета, блестевшего в солнечном свете, над которым тянулась серая дымка и вылетали пузыри. Это походило на пар. Уоррен лежал, свесившись с края плота, и наблюдал за клубами пара, регулярно вылетавшими вверх из машины. Потом, не думая об опасности, он скользнул в воду и нырнул так глубоко, как только мог, не обращая внимание на сжавшую грудь воду. Скользители задвигались при виде его, и машина стала видна более ясно. Она напоминала груду проводов, кусков корабельного корпуса и насадок всех размеров. С одной стороны возле нее стояли четыре батареи и от них к машине тянулись ржавые кабели. Кроме того, было множество деталей и приспособлений, сделанных явно не человеком. Там и сям торчали какие-то желтые набалдашники, а справа в зеленом колеблющемся свете Уоррен увидел штуку, подобную которой в жизни ничего не видел. В соединении частей была какая-то логика, вытекающая из работы, которую должен выполнять механизм, и Уоррен чувствовал, что машина хорошая, хотя и совершенно чуждой ему формы.

Легкие начали гореть, и он рванулся наверх. Все мысли вылетели из головы вместе с воздухом, который он выпускал изо рта вылетавшими пузырями, казавшимися серебряными в наклонных лезвиях желто-зеленого солнечного света.

VI

Вода превращалась из бледно-голубой у берега в изумрудную в глубоком проливе, а за ревущим рифом море становилось сурово-серым.

Уоррен работал пять дней в тихой теплой воде возле отмели. Он ставил плот на двойной якорь, чтобы палуба была устойчивой и можно было спокойно писать чернилами из коры послания, а затем сушил листы, которые выносили ему наверх Скользители.

Их первый ответ был непонятен, как и первоначальные послания, но Уоррен отвечал им простыми, короткими предложениями, и постепенно они стали понимать друг друга. В следующем их послании было больше английских слов и меньше японских, немецких и прочих. Но оно состояло, казалось, только из имен существительных.

Скользители не думали о глаголах, так как писали длинные ряды существительных, словно названия вещей, следующие друг за другом, могли прояснять отношения между ними. Было трудно докопаться до смысла, и Уоррен не был уверен, что в большинстве случаев означают эти перечисления. Иногда цепочки слов ничего не говорили ему, и тогда он наблюдал за перемещениями тел под водой на фоне белого, как кость, песчаного дна. Они изгибались, петляли и кружились в сложном акробатическом танце, явно пытаясь что-о сообщить ему этими движениями. Уоррен часами лежал, свесившись с плота и наблюдая за ними при помощи маски, и что-то в из стремительных движениях стало доходить до него. Он задавал им простые вопросы, писал их на листах и бросал в лагуну. Иногда в ответ он получал бесконечные ряды существительных, и все-таки старался найти в них смысл, хотя никогда не был уверен в его правильности, как будто слова были связаны между собой, но зияли пробелы, и его работой было находить эти пробелы и перебрасывать между ними логические мосты. Это было так же трудно, как пытаться извлечь смысл из танцев Скользителей внизу, в сумрачной изумрудной воде.

Каждый день с наступлением сумерек Уоррен возвращался на берег. Рыба хорошо ловилась на удочку по утрам и после полудня. Может быть, это было связано со Скользителями. Ранний утренний клев освобождал ему большую часть дня для изучения листов, которые ему теперь регулярно приносили наверх, и работы над своими неуверенными ответами.

Джийян большую часть дня находился на берегу, наблюдая за ним. Он уже не вытаскивал пистолет, когда Уоррен уплывал. Он поддерживал огонь, дистиллировал воду, и они хорошо питались. Уоррен привозил изученные листы на берег и хранил их в коробке Джийяна, но не пытался рассказать ему о том, что было в них, во-первых, потому что жестов и рисунков на песке для этого было явно недостаточно, а во-вторых, Уоррен и сам не знал, как это объяснить.

Джийян, казалось, не обращал на это внимания. Он присматривал за огнем, сбивал и раскалывал кокосы, потрошил улов и ни о чем не спрашивал. Время от времени он исчезал с берега на несколько часов, и Уоррен думал, что он собирает дрова или съедобные листья, которые бывали у них на ужин.

Это все, что Уоррен знал про него, и был рад, что Джийян исполняет свои обязанности, не надоедая ему. В полдень, под ослепительно ясным небом, они ели немного, так как Уорен хотел, чтобы голова его оставалась ясной. К ночи он наедался горячей рыбой, запивая ее отдающей жестью водой. Просыпался он с первыми лучами солнца. Москиты все еще набрасывались на них, но теперь это казалось ему вполне терпимым.

На третий день он начал записывать для себя то, что, казалось, он расшифровал. Уоррен полагал, что скорее всего, это не правильно, а кроме того, он не отмечал за собой литературных талантов. Он даже не писал письма жене, когда уходил в плавание, несмотря на то, что бывал в море по полгода. Но записки могли пригодиться, и ему нравилось царапать их на обратных сторонах листов Скользителей.

«ДАВНЫМ-ДАВНО РАННИЕ ФОРМЫ ПРИШЛИ ПОКОЙНО В МИР, ЗАТЕМ со дна Мира поднялись прыгающие, вышли на сушу, сделали инструменты, которые мы знаем, высекли огонь, обожгли в огне песок, через который стало можно смотреть, так у нас появилась чаша света. Открылись облака, мы увидели свет, узнали точки над головой, мы видели много светов, до которых не могли достать, даже самые лучшие прыгуны не могли коснуться этих светов, которые двигались. Мы сделали чашу и наполнили ее светами с неба, маленькими, но горячими, но там был еще один свет, который мы тоже собирали, а потом обнаружили, что это камень в небе, и мы подумали, что другие света тоже камни в небе, только далеко, мы видели, что нет других мест, как Мир. Течение несет камни в небе, заставляет их кружить, как кружат охотники в Мире перед нападением, и камни не могут поранить нас в нашем гнезде, Мире людей. Мы думали, что был только наш Мир, и что все остальные камни холодные или горячие. Так мы собирали свет, не думая об этом, мы видели холодные камни в небе, усиливающие свет, который шел к ним, потом от них, потом снова к ним, снова и снова, и они двигались в небе, а потом камни начали падать в Мир, камни меньше, чем большой небесный камень, убивающие в падении больших животных, которые воняют, а потом к нам пришел купол Мира и взял нас в себя и держал нас в себе в воде, в кислой воде, причиняющей боль, мы жили там, свет шел от земли, что не была землей, Мир не был Миром, не было волн, не было суши, только со всех сторон мерцающий камень, на который мы не могли забраться, не было суши, по которой ползали бы молодые, прошло много времени, мы пели снова и снова Раньше Рожденному, но пение не возбуждало его интерес к этому красному Миру, который любой из нас мог пересечь за время одной песни. Молодые стали изменять свою песню медленно, затем быстрее, затем быстрее, их песня ушла далеко от нас, они пели странно, но не ползали, горячие красные вещи пузырились в этом маленьком Мире, где мы жили, и молодежь пела им. Гладкий камень со всех сторон наполнял этот Мир мерцающим светом, никогда не становившимся ярче и никогда не тускневшем, мы сохранили некоторые инструменты и могли чувствовать ход времени, прошло много песен, мы не позволяли молодым петь или ползать, но потом они перестали узнавать нас и пели свои собственные песни, и пили из вонючих потоков большого животного, в котором мы обитали, гладкий камень струил свет, иногда громыхало, потоки переставали пульсировать, и мы потеряли приливы и отливы, потом красные потоки вновь потекли, неся еду сладкую и горькую, неправильную еду, а через долгое время стены задрожали. Потом гладкий камень сделался горячее, открылись трещины, некоторые из нас умерли, большинство выпало из песни, длинные холодные звуки пронзили нас, многие упали, в кислых потоках поднялись волны, свежие волны, мы попробовали их, слабо пели, этот Мир был такой же, как первый Мир, гладкий камень со всех сторон исчез, хлынул горячий воздух, волна выбросила нас, мы собирали свет и видели большие камни в небе, как наш Мир, но это был не наш Мир. Песня была слабой, и мы хотели пересечь этот Мир, но не могли, мы знали, что потеряемся в этом Мире, если наша песня потянется дольше. Но у молодых была странная песня, и они ушли. Они нашли пищу, они нашли больших животных на волнах и еще больших животных, что резали волны, они потопили их способом, которым мы пользовались в давно прошедшие времена, выбросили свои паутины, чтобы стаскивать вниз резателей волн. Эти резатели были не большими животными, которых мы знали в Мире, и когда молодые тащили их вниз, они не были зрелыми, не лопались огненными плодами во рту, не освобождали молодым коконы, что выгнало бы молодых на сушу, чтобы измениться в форму, которая будет нашей. Этих существ, что плавали и резали волны, мы боялись и избегали, но молодые ели их и не выходили ползать на сушу, мы навсегда потеряли с ними песню, они больше не управляли волнами, они хватали больших животных, что ходили по волнам, молодые научились жестоко убивать их, питаясь живущими в них. Мы видели на расстоянии, что вы ели молодых. Молоые больше не пели, они раскалывали ваши шкуры, они росли и ели все, что проходило перед ними. Мы пришли сюда, мы прогнали молодых, которые жевали вас. Мы нашли вас в шкурах, которые вы любите, но не могли петь с вами. Мы обнаружили, что вы один и в одиночестве можете петь, вместе же вы глухие. Мы пели с вами на волнах. Ваш род не может слушать, если вы не одни, и не может петь друг другу, было много других, кто пел с нами, теперь они съедены, но мы можем некоторое время держать молодых вдали. Мы слабеем, молодые убежали с болячками и теперь оставляют зловоние в грязных течениях, где проходят, мы обоняли их Мир, что был фальшивым Миром, который сделал их не такими, как они были, когда мы знали их в Мире, что был нашим. Они не могут петь, но знают места, где вы поете друг другу, и теперь они идут туда со своими болячками, там много-много их, их теперь больше, чем нужно, для шкур-которые-тонут, они обезумели, они придут и сжуют всех вас уцелевших».

Каждая следующая ночь становилась темнее, и Уоррену было трудно писать в свете костра. Москиты летали у берега, появилось также множество других насекомых. Уоррен, ловя рыбу в лагуне, наблюдал на прыжками и пируэтами Скользителей и видел их фосфоресцирующие силуэты в воде.

Они с Джийяном обливались грязью, чтобы спастись от москитов, но она не спасала от падающих с деревьев клещей. В коробке жийяна не было йода. Лучший способ — капнуть йоду на зад клещу, можно также прижигать их. Каждое утро они осматривали друг друга и всегда находили несколько черных точек, где клещи заползали под кожу. Если надавить угольком из костра на заднюю часть клеща, то он начинает выползать, и его можно вытащить ногтями. Уоррен действовал с осторожностью, зная, что если головка клеща останется под кожей, то загниет и вокруг нее образуется фурункул. Он видел, как жийян поймал на себе несколько клещей, и не удивился бы, узнав, что они не могут совладать с азиатской кожей.

На следующее утро был хороший улов. После завтрака Уоррен отправился за кокосами. Мягкими волокнами под скорлупой было хорошо натирать кожу, удаляя с нее соль и смягчая зуд от укусов москитов. Но кокосы были теперь, в основном, спелыми и твердыми, и Уоррен пересек остров, поднялся на гребень и спустился вниз к болотистой южной стороне острова. Там росли съедобные листья. Уоррен набил ими карман и отправился назад, медленно жуя их по дороге и, как всегда, размышляя о Скользителях. Он проходил мимо открытой голой площадки, когда вспомнил, что это то самое место, где они выложили знак SOS. Белые камни никуда не делись, но были разбросаны по всей площадке. SOS был разрушен.

Когда Уоррен вернулся в лагерь, Джийян рылся в своей коробке.

— Эй! — крикнул Уоррен.

Джийян спокойно и твердо поглядел на него, затем встал.

Уоррен махнул рукой в южном направлении и с бешенством взглянул на Джийяна, потом нагнулся и начертил на песке SOS. Затем стер его и снова поглядел на Джийяна.

Уоррен ожидал, что тот уставится на него пустыми глазами или выразит на лице недоумение. Вместо этого Джийян сунул руку в карман, потом совершенно отчетливо сказал:

— Это не имеет значения.

* * *

Уоррен застыл. Джийян осторожно вытащил из кармана пистолет, но не прицелился.

— Почему? — тихо сказал Уоррен.

— А почему ты лгал? Ты проделал… — Джийян запнулся, проделал хорошую работу. Ты замечательно продвинулся вперед.

— Скользители…

— Да.

— И что?..

— Я не хочу, чтобы остров заметили те, кто здесь не нужен.

— А кто не нужен?

— Многие. Японцы, американцы. В этом деле сосредоточены интересы многих.

— Так ты…

— Разумеется, китаец.

— Разумеется…

— Я хочу знать, как ты написал свои записки. Я читал все послания, которые ты получил от них, читал много раз. И я не мог извлечь из них столько.

— Там больше смысла, чем они написали.

— Ты уверен, что выносил на берег все их послания?

— Уверен. Я сохранил их все.

— Тогда откуда ты узнал то, чего не было в посланиях?

— Не думаю, что смогу ответить тебе.

— Не можешь? Или не хочешь?

— Не могу.

Джийян задумался, внимательно изучая Уоррена. Наконец, он сказал:

— Я не могу об этом судить. Решать будут другие, те, кто знает больше меня. — Он сделал паузу. — Ты сказал правду о кораблекрушении?

— Да.

— Просто чудо, что ты выжил. Я думал, ты умрешь, когда в первый раз увидел тебя. Ты моряк?

— Механик. А ты?

— Солдат. Что-то вроде солдата.

— Хорошенькое «вроде», мне кажется.

— Это не та служба, которую я бы выбрал. Я сижу на острове и пытаюсь разговаривать с этими тварями.

— Гм… И удачно?

— Нет. Они не отвечают мне. Вещи, которые я дал им, не сработали. Карманные фонарики. Имитаторы звуков. Твари плавали в воде, я сказал, что они могут взять себе эти вещи.

— Что произойдет, если они ответят?

— Мое задание на этом кончается.

— Да, я понимаю, что лишаю тебя работы. Однако, нам нужно побеспокоиться о провизии. — Уоррен показал на плот, повернулся к нему, но Джийян поднял пистолет.

— Можешь отдыхать, — сказал он. — Осталось недолго.

VII

В полдень появились шесть дельтапланов, пролетели над островом, сделали дугу и одновременно пошли на посадку. Они опустились на скалистую площадку на южной стороне острова, через несколько минут шум моторов затих и на берег промаршировали три отделения солдат-пехотинцев, выглядевших какими-то тощими.

Уоррен наблюдал за ними из тени, где сидел постоянно на глазах у Джийяна. Тот принес из тайника в кустарнике рацию с запасом батарей и начал с кем-то переговариваться. Потом Джийян что-то закричал солдатам, и они ушли с берега, где их могли увидеть Скользители. Они забрали с собой Уоррена и повели его на юг, не сказав ни слова. На месте посадки торопливо работали военные, разгружали самолеты, что-то строили, и никто даже не взглянул на Уоррена. Его ввели в маленький домик, поставленный на каменистой почве, и заперли.

Это была светлая разборная конструкция, комнатка в три квадратных метра с тремя окнами, забранными толстой проволочной сеткой. Здесь был столик, низкий деревянный стул и тонкая подстилка для сна. И пятидесятиваттовая лампочка на потолке, которая не горела. Уоррен попробовал воду из галлонового кувшина, она показалась ему тепловатой и с металлическим привкусом. Еще в комнате стояло ведро для туалета.

Через окна было видно немного, но доносился лязг и грохот разгрузки. Наступила темнота. Где-то за стеной застучал движок, и Уоррен попытался определить, улетает это самолет или прилетает, но вскоре понял, что стучит на одном месте. Он щелкнул выключателем, и в тусклом свете загоревшейся лампочки комната показалась пустой и холодной.

Немного позже вошел мускулистый солдат с оловянной тарелкой, полной тушеных овощей. Уоррен ел их медленно, пробуя по отдельности вареный лук, морковь, шпинат и томаты, и стараясь сдержать внезапно разыгравшийся аппетит. Он дочиста вылизал тарелку, напился воды и, вместо того, чтобы бесплодно сидеть и думать, лег и уснул.

На рассвете охранник снова принес гору тушеных овощей, на этот раз холодных. Уоррен не успел расправиться с ними, как охранник вернулся, бесцеремонно забрал еду и жестом велел следовать за ним. В бледном утреннем свете солдат быстро провел его через лагерь. Уоррен попытался запомнить величину и расположение поставленных строений. Охранник ввел его в самое большое здание в лагере, передняя стена которого была запятнана камуфляжем для джунглей. Первая комната являлась кабинетом, где на одном из имевшихся четырех непрочных стульев сидел Джийян, а возле фанерного столика стоял высокий человек, судя по внешности, китаец или японец.

— Вы знакомы с унтер-офицером Джийяном? Отлично. Садитесь. — Высокий человек быстрым жестом предложил Уоррену стул, повернулся и сел возле столика. Уоррен глядел на него. Каждое движение человека было исполнено какого-то достоинства, словно он постоянно держал свое тело в напряжении, готовый в любое время обороняться или напасть, если потребуется.

— Пожалуйста, расслабьтесь, — сказал человек, и Уоррен заметил, что напряженно сидит на самом краешке стула. Он откинулся на спинку, используя этот момент, чтобы запомнить местонахождение охранника в дальнем углу справа от него, на расстоянии более двух метров.

— Как ваше имя?

— Уоррен.

— У вас только одно имя? — улыбнулся человек.

— Ваши люди не представились мне. Я не думал, что нужно быть официальным.

— Я уверен, вы понимаете свое положение, Уоррен. Во всяком случае, меня зовут Тсенг Вонг. Поскольку мы пользуемся только одним именем, зовите меня Тсенг. — Он тщательно выговаривал каждое слово в отдельности, словно выпускал в воздух гладкие округлые предметы. — Я вижу, что вы были в трудных условиях.

— Не в таких уж плохих.

— Доказательством служит… — Тсенг поискал слово, судорога на вашем лице. Вполне достаточно, чтобы показать мне…

— Какая еще судорога?

— Вероятно, вы не замечаете ее. На левой стороне лица, в уголке глаза и рта.

— Нет у меня ничего подобного.

Тсенг взглянул на Джийяна, бросил молниеносный взгляд и вновь посмотрел на Уоррена. Что-то в этом не понравилось Уоррену, и он сосредоточился на своем лице, пытаясь определить, что там не в порядке, но ничего не обнаружил. Может быть…

— Хорошо, оставим это. Случайное замечание, только и всего. Я здесь не за тем, чтобы критиковать вас, а, во-первых, чтобы просить вас о помощи, и во-вторых, чтобы дать вам возможность покинуть этот ужасный остров.

— Вы давно могли забрать меня отсюда. У Джийяна была рация.

— На первом месте стояло его задание. Вы занимались некоторой проблемой, не так ли, Уоррен?

— Мне кажется, моя самая большая проблема — это ваши люди.

— Мне кажется, долгое пребывание здесь несколько исказило ваше здравое суждение, Уоррен. И еще я уверен, что вы переоцениваете свою способность долго выжить на этом острове. С унтер-офицером Джийяном вас двоих было достаточно, но я… — Тсенг замолчал, увидев, как скривились губы Уоррена в ясно выраженном пренебрежении.

— Я знаю, что Джийян прятал ящики с продовольствием в кустах, — сказал Уоррен. — Никто из вас ничего не знает о жизни здесь.

Тсенг встал, прямой и высокий, и прислонился к задней стене кабинета. Это лишило его некоторой важности, но теперь Уоррен, разговаривая с ним, вынужден был смотреть снизу вверх.

— Я хочу быть с вами учтивым, говоря в открытую. Мое правительство, и, мы уверены, некоторые другие тоже, уже какое-то время подозревают, что существуют две различные популяции чужаков. Одна — Роители — способна к массовым, почти инстинктивным действиям, которые, однако, очень эффектны против наших кораблей. Другая — Скользители — гораздо более разумна. Они, также, имеют речь. Однако, они не отвечают нашим исследовательским судам. Игнорируют попытки общения с ними.

— У вас все еще есть корабли? — спросил Уоррен.

— Нет, — в первый раз подал голос Джийян. — Я был на одном из последних, который утонул. Нас спасли вертолеты, и затем…

— Не стоит углубляться в это, — вкрадчиво прервал его Тсенг.

— Это были Роители, которые пели вам. А не Скользители, — утвердительно сказал Уоррен.

— Разумность Скользителей всего лишь гипотеза, — уточнил Тсенг, — пока мы не получим сообщения, что они общаются хотя бы с одним мужчиной или женщиной. Спасшиеся после кораблекрушений иногда добираются до берега.

— Счастья для них, — сказал Уоррен.

— Очевидно. Скользители избегают Роителей, как и наших кораблей. Они не делают попыток вступить в контакт. И было абсолютно глупо с нашей стороны не подумать об этом раньше.

— Да.

Тсенг слегка улыбнулся.

— Все, конечно, ясно, как вы говорите, задним числом.

— Угу.

— Кажется, они подцепили некоторые немецкие, английские и японские слова от разных встреченных ими людей. Вы переписывались со Скользителями, и каждый новый контакт пополнял их словарный запас.

— Они не знают, что эти слова из разных языков, — добавил Джийян.

— Может быть, они уже поняли это, — сказал Уоррен.

— Итак, — продолжал Тсенг, — мы можем сделать вывод. Я читал ваши… э-э… записки. Вы продвинулись в контакте наиболее далеко.

— Многое из них не дает мне такого ощущения, — возразил Уоррен. Он понимал, что Тсенг втягивает его в разговор, но это не имело значения. Тсенг дает ему информацию, чтобы получить в обмен.

— Более ранние контакты подтверждают часть ваших записок.

— Угу.

— Говорят, что Роители могут выходить на берег.

— Угу.

— Откуда вы это знаете?

— Я уже писал об этом на листах. Их украл Джийян.

— Вы сами показывали их мне, — резко сказал Джийян.

Уоррен равнодушно посмотрел на него. Джийян взглянул на него в ответ и через мгновение отвел глаза.

— Давайте не будем об этом. По крайней мере, все мы работаем над одной проблемой.

— О'кей, — кивнул Уоррен. Он ухитрился обойти в разговоре вопрос, откуда он знает, что Роители выходят на берег. Тсенг хорошо владеет искусством беседы, гораздо лучше Уоррена, поэтому Уоррен начал добровольно: — Я думаю, выход на берег является частью их… э-э… эволюции.

— Вы хотите сказать, их развития?

— Когда я последний раз виделся со Скользителями, они что-то говорили о смертоносном свете. Смертоносный свет приходит на сушу, и только Роители могут жить в нем.

— Свет их звезды?

— Думаю, да. Он приходит время от времени, поэтому Скользители не выходят на сушу.

Тсенг начал расхаживать у задней стены. Интересно, знает ли он, что Роители уже ползают по острову, ближайшему отсюда острову? Если Тсенг и знал, то не подал виду.

— Это согласуется с сообщениями прежних спасенных, сказал он. — Мы думаем, это означает, что их звезда пульсирует. Время от времени она испускает потоки ультрафиолетовых лучей. У Роителей простая нервная система и маленький мозг. Они могут выжить при большой концентрации ультрафиолетового света.

— Скользители говорили, что это случается раз в два их планетных года, — пробормотал Уоррен. — Но вы ошибаетесь, Роители вовсе не глупы.

— В голове у них большей частью кости.

— Для того, чтобы убивать больших животных, которые плавают по поверхности их морей. По-моему, что-то вроде китов. Может быть, они держатся наверху, питаясь ультрафиолетом, или что-то в этом роде.

— Роители таранят их и опутывают своей паутиной. Не так ли?

— Да. Точно так же, как наши корабли.

— Спутали цель. Они думают, что корабли — это животные.

— Роители хватают плавающих по поверхности и едят какие-то коконы внутри них. Это служит спусковым крючком для выхода их на сушу.

— Если бы найти способ, позволяющий им отличать наши корабли от…

— Но теперь они выходят на сушу, — прервал его Джийян. — Они входят в следующую фазу…

— Угу. — Уоррен изучал их обоих, пытаясь угадать, знают ли они что-нибудь полезное для него. — Послушайте, что они делают, когда выходят на берег?

Тсенг резко посмотрел на него.

— А что говорят об этом Скользители?

— Насколько я понял, здесь Роители еще ни разу не выходили на сушу. Они создают машины и инструменты для Скользителей. Они — какой-то вид животных. Они выращивают руки и ноги, и Скользители могут каким-то образом говорить им петь, — как делать листы, батареи, инструменты.

Тсенг долго смотрел на Уоррена.

— Нарушение в эволюционной лестнице? Жизнь пытается выйти из океана, но возвращается обратно из-за солнечного излучения?

Он подался вперед и оперся костяшками пальцев на серую фанеру столика. В его взгляде была какая-то странная сила. И отчаянная нужда.

— Может быть, — сказал Уоррен, — Роители выходили на берег, чтобы откладывать яйца или что-нибудь в этом роде. Довольно странно, что они не возвращались в воду до прихода излучения. Потом Скользители изобрели инструменты и обнаружили, что им нужны помощники на суше, чтобы добывать огонь и все такое прочее. Тогда они заставили Роителей работать на себя. Возможно, высокая интенсивность ультрафиолета ускорила их эволюцию. Возможно, Роители стали более разумны в последней форме на суше, где разум был полезен в изготовлении инструментов. М-да…

Тсенг бросил напряженный взгляд на Джийяна.

— Вероятно. Но мне кажется, все не так просто. Эти существа находятся здесь для какой-то цели независимо от их очаровательной естественной истории, которую мы обсуждаем. Как, вероятно, вы догадались, — обратился он к Уоррену, — у нас были частично удасные попытки общения. У меня есть приказ установить постоянную связь. — Он оживился и стал уверенным, словно переварил полученную от Уоррена информацию и нашел способ классифицировать ее. — Вы хотите быть среди них. Но, к сожалению, таких, как вы, почти нет. Унтер-офицер Джийян, например… — В его голосе послышалось явное презрение. — Между тем, я хочу чтобы вы оказывали нам помощь, когда мы будем нуждаться в ней, Уоррен.

— Угу.

Тсенг развернул на столике карту океана и пододвинул ее Уоррену.

— Я думаю, пока эта помощь выразится в том, что вы напишите доклад.

— Доклад?

— Доклад о вашем общении с чужаками. Я перешлю его своему начальству. Я уверен, что в ваших собственных интересах написать все как можно более точно. — Он улыбнулся без всякого выражения радости. — Если вы укажете пункт, где утонул ваш корабль, возможно, мы даже окажемся способны найти других спасшихся.

Уоррен понял, что это всего лишь пустое обещание, подумал и сказал:

— Мистер Вонг, я хотел бы, знаете ли, если можно, немного отдохнуть. И когда мне приносят еду, мне хотелось бы есть подольше. После длительного пребывания в океане мой желудок не принимает пищу, если я тщательно не прожую ее.

— Конечно, конечно. — На этот раз Тсенг улыбнулся искренне. Уоррен понял, что ему нравится раздавать благосклонности, и что он убедился, будто Уоррен правильно оценил свое положение.

— Я высоко оценю это, мистер Вонг, — сказал Уоррен, выразив в тоне уверенность, что этот человек использует его и сразу же забудет о его существовании.

VIII

Два дня он трудился над докладом. Охранник принес ему пачку бумаги, коротко обрезанную ручку, и Тсенг велел писать по-английски. Уоррен улыбнулся на это. Они думают, что моряки знают много языков, но он никогда не заботился выучить хотя бы один, лишь подхватил от людей несколько слов. Можно узнать больше, наблюдая людей, чем слушая их болтовню.

Он никогда не был силен в описании и не мог выразить массу вещей о Скользителях. Он работал в своей камере, все время прислушиваясь к звукам моторов или перетаскиванию больших предметов за стеной. Из этого трудно было понять, чем занимаются солдаты. Уоррен был рад, что может отдыхать в прохладной камере, размышлять и есть то, что приносят, наслаждаясь вкусом настоящей пищи.

Охранник с лицом почти что без подбородка раз в день вывел его на берег. Уоррен нес ведро. Охранник не дал ему времени закопать содержимое, просто велел вылить ведро в прибой. Охранник остался позади в кустах, пока Уоррен спускался к лагуне. Уоррен догадался, что, вероятно, ему был отдан приказ не показываться на берегу. Наветренная сторона острова была покрыта высокой сухой травой и изрезана оврагами. Высохшие русла спускались вниз к пологому берегу, и Уоррен увидел, что там пришвартованы шлюпки и другие суденышки. В оврагах были установлены навесы, в основном, пустые. Охранник повел его назад. На берегу одной из песчаных бухточек Уоррен увидел свой плот, вытащенный выше линии прибоя, но не привязанный.

На второй день Уоррен увидел над островом множество черных чаек, поднявших невероятный гвалт. В камнях на наветренной стороне и в высокой траве было много их гнезд, и теперь чайки носились прямо над головами солдат, собиравших их яйца. Птицы кричали, пикировали вниз, но люди не обращали на них внимания.

На третье утро тот же солдат без подбородка принес завтрак слишком рано, и Уоррен поспешно поднялся с подстилки. Охранник никогда не входил в камеру из-за вони от ведра, которое Уоррен держал у двери. Солдат обнаружил, что Уоррен не понимает по-китайски, и отдавал распоряжения, толкая Уоррена в нужном направлении.

На полпути к вершине гребня посреди острова стоял Тсенг, наблюдая за работой солдат. Он кивнул Уоррену и велел охраннику находиться поблизости.

— Как ваш доклад?

— Близится к концу.

— Отлично. Я сам переведу его. Надеюсь, у вас хороший почерк?

— Я пишу его печатными буквами.

— Так же, как и Скользители?

— Да.

— Мы, знаете ли, воспользовались вашим методом и бросили несколько посланий в лагуну. — Отсюда, с гребня, был хорошо виден берег и море. Мягкая зелень лагуны образовывала кольцо вдоль берега и вдали становилась синей, тянущейся до самого горизонта. — И не получили ответа.

— На чем вы их доставили?

— На моторке. Три человека, двое с оружием для безопасности. После стольких инцидентов люди боятся выходить в море незащищенными.

— Они плыли в этой? — Уоррен показал на шлюпку, пришвартованную к берегу под ними.

— Да. Попутно я велел им установить акустические приборы. Они… Да вон они! — С юга донеслось жужжание и в лагуну вошла моторная лодка, оставляя за собой белый след. Она огибала мели и песчаные банки, на корме вертелась большая катушка, слепившая Уоррена яркими отблесками.

— Мы хотим установить полный комплект акустики. Это многообещающий метод.

— И вы извлечете из этого смысл?

Глаза Тсенга на мгновение сверкнули, и он, улыбаясь, повернулся к Уоррену.

— Их «пение» — способ коммуникации. У нас уже есть большой опыт работы с дельфинами. Мы сумели свободно беседовать с ними, конечно, только о простейших вещах. Многое из того, что мы знаем о Роителях и Скользителях, мы получили от дельфинов.

— Послушайте, — резко сказал Уоррен, — зачем тратить время на всякие глупости? Разрешите мне выйти на плоту в лагуну, и я задам им любые вопросы, какие хотите.

— Возможно, так мы и сделаем, — кивнул Тсенг. — Но вы должны понять, что у Скользителей есть какие-то свои причины не говорить вам о некоторых важных вещах.

— Например?

— Вот. — Тсенг щелкнул пальцами стоящему рядом помощнику. Солдат принес пачку документов. Тсенг нашел ряд фотографий и протянул их Уоррену. На первом снимке была цветная фотография женской груди и живота. Их испещряли маленькие опухоли, какие-то белые бугорки, ясно выделявшиеся на загорелой коже. Один бугорок был на левом соске. Уоррен проглядел следующие фотографии. Бугорки росли и становились все белее.

— Они очень болезненны, — сдержанно сказал Тсенг. Что-то вроде личинок проникает под кожу и через день образуется это. Питаясь, они постепенно превращаются в червей. Их шипы раздражают нервы. Жертва внезапно чувствует сильнейшую боль. В течение еще одного дня она не находит себе места и пытается выцарапать личинки. Это маленькие личинки, но здесь есть отчеты и о больших.

На одной из фотографий раздетый больной истекал кровью и белым гноем.

— Как клещи, — сказал Уоррен. — Но клещей выжигают, пользуются йодом или замазывают им заднюю часть тела, чтобы они не могли дышать.

— Он любого подобного воздействия, — вздохнул Тсенг, личинки выделяют что-то — мы не знаем, что — в кровь жертвы. Жертву парализует, и в дальнейшем ее невозможно излечить.

— Ну, если вы…

— Личинки, очевидно, не дышат, получают кислород прямо из крови. Если ее попытаться вытащить, личинка сразу же выделяет парализатор и что-то вроде яиц, так что в дальнейшем из них могут вырасти другие личинки. Все это происходит за считанные секунды.

Уоррен показал головой.

— Я никогда не слышал о клещах или других насекомых, подобных этим.

— Их принесли Роители, когда появились на берегу.

Уоррен наблюдал, как моторная лодка методически прочесывает лагуну. Вращалась катушка. Он покачал головой.

— Но что-нибудь можно сделать с ними. Не знаю… Скользители…

— Они ничего не говорят об этом. Интересно, да?

— Может быть, они сами не знают.

— Маловероятно.

— Так что вы намереваетесь подслушивать?

— Разговоры между Скользителями и Роителями. Какую-нибудь информацию о том, как они взаимодействуют.

— Вы не можете справиться с этими насекомыми, избавиться от них?

— Над этим сейчас работают медицинские центры Европы. Но есть и другие болезни. Они быстро распространяются из пунктов близ Нинг-но и Манау.

— Может, их просто блокировать?

— Но эти существа везде. Они выходят на берег и их личинки разносят птицы, животные — все, кто угодно. Вот мы и сжигаем наши запасы топлива, добираясь так далеко на этот остров.

— Почему именно на остров?

— Контакты со Скользителями происходят только в изоляции. Больше всего сообщений поступало из бассейна Тихого океана. Поэтому недалеко отсюда базируются японские воздушные силы, советские, американские. Вы американец, не так ли?

— Нет.

— Да? Никогда бы не подумал. Есть еще и представители других стран. Они не знают, что происходит, и завидуют, что мы опередили их в информированности. Вы заметили установку на юге? — Тсенг показал рукой.

Уоррен увидел на вершине скалы врезавшуюся в небо тонкую лопасть.

— Противовоздушная оборона. Мы не хотим ничего, кроме как разрабатывать предоставившийся нам удобный случай.

— Угу.

Моторка жужжала, направляясь к восточному берегу. Уоррен изучал остров, замечая, где стоят навесы, где копошатся рабочие команды, скрытые от берега зарослями кустарника.

— Были бы вы поумнее, то не использовали бы двигатели в лагуне.

— Люди боятся выходить в море, не имея возможности быстро вернуться. Я хорошо понимаю их. Я видел…

Появился помощник. Он что-то быстро сказал, и Тсенг ответил с тревожной дрожью в голосе. Уоррен наблюдал, как лодка идет мимо песчаной отмели, и увидел, как там, под водой, извиваясь в вращаясь, промелькнули в зеленой воде быстрые темные силуэты.

Камера наполнилась грохотом, с неба скатился гул. Уоррен проснулся и выглянул через густую проволочную сетку. Высоко в черном небе падали светящиеся предметы и взрывались синим и малиновым светом. Из-за расстояния гул доходил задолго после того, как исчезали вспышки, и глох в шуме прибоя у рифа.

Утром снова пришел солдат без подобородка и забрал оловянное блюдо, которое очистил Уоррен. Солдату не нравилась такая работа и он дважды ткнул Уоррена кулаком, показывая, куда идти. В первый раз они понесли выливать ведро, в котором было много, потому что тело Уоррена перестало поглощать почти все, что он съедал. С берега Уоррен увидел моторку с людьми, которые опускали на дно какие-то предметы. Все возятся с акустикой, понял Уоррен.

Охранник увел его на северную часть острова, откуда был виден только риф. Там был Тсенг с несколькими военными, все они всматривались из-за деревьев в зелень воды.

— Видели? — спросил Тсенг Уоррена, когда тот пробрался через толпу мужчин и женщин.

Уоррен посмотрел на сверкающую под солнцем, слепящую гладь воды и увидел две прыгающие серебристо-голубые фигуры.

— Что… что они делают там? — спросил он.

— Мы записали их звуковые сигналы и отправили обратно им для проверки.

— Не остроумно.

— Да? — Тсенг повернулся к нему с заинтересованным видом. — Почему?

— Я не могу как следует объяснить вам, но…

— Технически это прогрессивно. Мы посылаем их собственные звуки и смотрим, как они реагируют. С дельфинами это выходило хорошо.

— Тут не дельфины.

— Да. — Тсенг, казалось, потерял интерес к мечущимся в лагуне фигурам, отвернулся, заложил руки за спину и повел Уоррена через группу своих советников. — Но согласитесь, что они как-то отвечают.

Уоррен выругался.

— Вы станете беседовать с человеком, если он будет тыкать вам пальцем в глаз?

— Не очень хорошая аналогия.

— Разве?

— Однако… — Тсенг замедлил шаг, вглядываясь через кустарник и пальмы в блестевшую воду. — Только вы получили сведения о том, как они пришли сюда. Я имею в виду, на Землю. Их собрали, отправили в долгое путешествие и затем сбросили в океан. Я не слышал этого раньше.

— Это, в основном, мои ощущения. Они доказали, что могут собирать обломки наших кораблей и сделать из них что-то вроде печатного пресса — причем подводного. Но построить ракету? Межзвездный корабль? Нет!

— Их кто-то привез.

— Я начинаю верить в это. Но зачем? Чтобы распространять болезни?

— Возможно.

— Я это узнаю. Выпустите меня на…

— Позднее, когда мы станем вам доверять. Тогда — пожалуйста. Но завтра у нас большие испытания.

— Вы знаете, сколько их здесь?

— Нет, за ними трудно проследить. Я…

— Теперь их гораздо меньше. Я заметил это. Вы знаете, что произойдет, если вы их выживете?

— Уоррен, вы получите свободу. — Тсенг положил руку ему на рукав. — Я знаю, вам было тяжело на плоту, но поверьте, мы способны…

Появился Джийян, неся какие-то листки. Он что-то пробормотал по-китайски. Тсенг кивнул.

— К сожалению, нас снова прервали. Эти снаряды прошлой ночью — вы видели? — атаковали наши исследовательские группы… Ну, американцы еще раз были уязвлены. Мы легко сбили их снаряды.

— Вы уверены, что это были их снаряды?

— Только они выражают недовольство. Разве это не служит доказательством? Я уверен, что они и, возможно, их лакеи японцы обнаружили, какого мы добились прогресса. Они бы очень хотели использовать Роителей в собственных националистических интересах. Эти сообщения, — он потряс пачкой бумаг, — предупреждают более конкретно. Японцы послали моему правительству ультиматум. Я уверен, даже вы не понимаете, что это часть большой игры. Разумеется, Китай и не думает использовать Роителей против других стран, даже если мы найдем с этими существами общий язык.

— Это мне неизвестно.

— Но я думал, вы американец, — невесело улыбнулся Тсенг.

— Нет.

— Понятно. Мне кажется, унтер-офицеру Джийяну пора отвести ваш в вашу маленькую комнатку.

Охранник привел Уоррена в центр острова по тропинке, изрытой за последние дни множеством сапог. Они прошли мимо дюжины техников, работающих с акустическим оборудованием и посылающих обратно высокочастотные песни Скользителей. Военные делали записи с экранов компьютеров и тараторили друг с другом, расчленяя задачу на части, которые можно перегруппировать в образцы, понятные людям. Конечно, хорошо, что они хотели подслушивать, но способы Скользителей общаться с Роителями могли отличаться от песен, которыми Скользители общаются друг с другом.

Не создается ощущения, что Скользители могут управлять Роителями, подумал Уоррен, спускаясь по грязной тропинке. Я вообще ничего не понимаю. Но что-то доставило их на Землю, заразило Роителей какими-то болезнями, и ответ лежит в размышлениях над этими фактами, а не в забавах с акустическими приборами в воде.

Он увидел, что теперь военные распространились гораздо больше. Вдоль гребня протянулись гнезда крупнокалиберных пушек, возле берега солдаты рыли окопы.

Мужчины и женщины, мимо которых они проходили, переговаривались между собой, а не работали старательно и молча, как вначале. Они глядели на Уоррена с подозрением. Он понял, что ночная атака нервировала их, и даже работа на жаре при такой влажности не могла отвлечь их от мыслей об этом.

Спускаясь с каменистого гребня, Уоррен запнулся о камень и упал. Охранник ударил его, подгоняя. Уоррен пошел дальше и увидел впереди кусты, листья которых, как он знал, были съедобными. Когда они подошли, Уоррен принялся рвать листья и набивать ими карманы. Охранник закричал и ударил его в спину прикладом винтовки. Уоррен упал, больно ударившись коленом о корень. Охранник пнул его под ребра, и Уоррен, увидев, что этот человек охвачен паникой, не стал протестовать. Это могло оказаться опасным. Он торопливо поднялся и двинулся по тропинке, хромая от тупой боли в колене. Охранник пинком втолкнул его в камеру. Уоррен упал и лежал неподвижно, ожидая продолжения. Охранник что-то проворчал и захлопнул дверь.

Миновал полдень, а Уоррен не получил еды. Вместо обеда пожевал листья. Он не винил китайцев за такое обращение. Здесь действовали могучие силы независимо от того, что они передали своим политикам, и было удобно думать о них, как о машинах, выполняющих то, для чего они предназначены, чем как о группе людей.

Настала ночь. Уоррен научился не думать об еде еще на плоту и был только рад, что охранник не несет ее. В конце концов, коренастый солдат без подбородка может войти в камеру и увидеть опрокинутый стол, а за ним кучу земли. Уоррен лежал на каменистой почве, служившей полом, и думал о том, увидит ли снова жену. Он уснул и увидел хороший сон, потому что в нем не было боли, которую они причинили друг другу, потом он оказался в какой-то глубокой дыре, вверху что-то гремело, раздавались какие-то металлические звуки, жужжание, похожее на жужжание моторки, которое он слышал весь день. Эти звуки сливались, и вскоре он понял, что в них присутствуют высокие тона, которые могут услышать Скользители. Было трудно размышлять от стука молотков в голове, и он попытался выплыть на поверхность воды, прочь отсюда. Гром не прекращался, перерос в рев. Уоррен внезапно проснулся и ощутил, как трясутся от рева стены камеры. С неба донеслись два отрывистых удара, затем сверкнул голубой свет.

Уоррен выглянул сквозь сетку окна и увидел бегущих женщин. Луны не было, но в свете звезд было видно, что они несут винтовки. Внезапно с севера и запада донесся грохот разрывов, с гребня ему ответила пальба.

В мерцающем из окна свете Уоррен отыскал карту, которую дал ему Тсенг, затем оттащил подстилку, открыв дыру, выкопанную за эти дни, и без колебаний заполз в нее. Он хорошо знал ее на ощупь и в полной темноте без труда отыскал камень, служивший ему орудием. Уоррен рассчитывал, что до поверхности остается не больше фута земли. Он взял сковородку, чтобы выскрести последнюю землю, и почувствовал, что почва стала гораздо тверже. Она почти не поддавалась даже ударам камня. В туннеле не было места размахнуться, и три удара камнем отковыряли только крошки. В тесноте Уоррен покрылся потом, сыпавшаяся сверху земля прилипала к лицу. Он продолжал бить камнем, твердые комья ударяли по лицу, сыпались за шиворот. Рука заныла от усталости, но Уоррен не останавливался. Он переложил камень в левую руку, ударил и почувствовал, как что-то поддается, а со следующим ударом камень провалился в пустоту. Уоррен увидел звезды.

Он осторожно огляделся. Невдалеке пробежал солдат, таща треножник для автоматической винтовки. С севера и запада все еще доносились громкие звуки стрельбы.

Высоко в небе сверкнула вспышка. Уоррен втянул голову в дыру, чтобы сохранить ночное зрение. Свет погас, над лагерем прокатился гром. Мортиры, причем не далеко. Уоррен выполз из туннеля и побежал к ближайшим деревьям, но через несколько шагов подвело больное колено, и он беззвучно выругался, упав. Колено было хуже, чем он думал, и от лежания на твердом полу камеры стало негнущимся. Уоррен поднялся и захромал к деревьям, явственно ощущая место между лопатками, куда вопьется пуля, если кто-нибудь из бегающих по лагерю солдат заметит его ковыляющую фигуру. Пули не было, но стрельба продолжалась, когда он добрался до кустарника. Он продрался через куста и залез выше по слону, чтобы осмотреться. Свет ослепил его. Уоррен ждал, пока глаза снова привыкнут к темноте, и принюхивался к ветру. В воздухе был какой-то тяжелый, резкий запах. Уоррен примерно знал, что миновала полночь и прилив должен вот-вот смениться отливом. Дующий с востока ветер не мог принести запахи сражения, так что пахло чем-то другим. Уоррену был знаком этот запах, но он никак не мог вспомнить, откуда он и что должен означать во время прилива. Уоррен прищурился, вглядываясь сквозь кусты, и увидел в лагере человека, идущего в его направлении.

Человек остановился перед камерой Уоррена, начал нащупывать дверь, но в это время с другого конца лагеря раздались автоматные очереди. Человек отскочил, кому-то закричал и снова вернулся к двери. Внезапно в лагере вспыхнул бледно-оранжевый свет. Пальба стала сильнее. Когда Уоррен вновь повернулся к камере, возле нее уже стояли двое, и первый открывал дверь. Уоррен пополз под прикрытием кустов, двигаясь, когда выстрелы заглушали производимый им шум. Он добрался до густо стоящих деревьев и повернулся. Выстрелы не смолкали. Что-то горело желтым пламенем, и при его свете в одном из людей у камеры Уоррен узнал солдата без подбородка. Другим был Джийян. Он вошел в камеру, тотчас же вышел и махнул рукой в северном направлении. Секунду они с солдатом что-то кричали друг другу. Уоррен продвинулся вглубь деревьев. Он был на расстоянии пятидесяти метров от них. Они взяли винтовки наизготовку. Джийян снова махнул рукой, и они разделились, двигаясь метрах в тридцати друг от друга. К ним присоединился еще один солдат. Они вошли в кустарник. Джийян шел прямо на Уоррена.

Можно было плюнуть на все и выйти к ним с поднятыми руками. Но в темноте и во время боя они, скорее всего, запаникуют и застрелят его, если заметят какое-нибудь подозрительное движение с его стороны. Обдумывая это, Уоррен стал отступать, прячась в тени и хромая.

Добравшись до линии пальм, он двинулся вдоль нее на север. До берега было еще около пятисот метров, но впереди открылась большая прогалина, и Уоррен свернул к гребню. Глухие удары на западе показали ему, что китайцы используют мортиры.

Уоррен предположил, что японцы или американцы решили захватить остров и попробовать самим договориться со Скользителями. Может, они уповают на свои методы.

Однако, они могли узнать о нем, а китайцы хотят удержать его, иначе Джийян не пришел бы с солдатами. Уоррен споткнулся и ударился коленом о дерево. От боли пришлось остановиться, и он попытался разглядеть, есть ли в поле зрения люди. В эту секунду ему пришла в голову мысль, что, возможно, Джийян намеревается убить его, чтобы он не достался другим. У Уоррена не могло быть уверенности, что он хоть сколько-нибудь в безопасности.

Раздалось пять пронзительных криков, и когда вслед за ними прозвучал сигнал горна, Уоррен определил место, откуда они доносились. Это было поблизости. Джийян вызывал помощь. Китайцы сражались на другой стороне острова, и Джийян не мог надеяться на быстрый ответ. Но рано или поздно помощь придет, и тогда его найдут.

Уоррен повернул к берегу. Он двигался как можно быстрее, не производя большого шума. Колено снова подвело, и когда он поднялся, то понял, что не причинит им много хлопот. Его настигали. У них были здоровые колени, и к ним должна прийти помощь. Он не мог опередить их. Существавла только возможность, что он сделает круг и устроит засаду на одного из них, засаду на вооруженного, хорошо обученного солдата. И успеет убраться, прежде чем его отыщет другой.

Уоррен поднял камень и положил в карман. Камень был по ноге при каждом шаге. За спиной раздался шелест. Уоррен заторопился и захромал к краю оврага.

Крик. Уоррен прыгнул в овраг. Когда он достиг дна, раздался резкий хлопок, что-то просвистело над головой и шлепнуло по дереву на другой стороне оврага. Уоррен знал, что теперь путь назад отрезан.

Он побрел вниз по глубоко вырытому водой оврагу, слишком узкому для двух человек, пытаясь угадать, как поступит Джийян. Лучше всего было подождать других солдат и затем прочесать всю местность.

Но в таком случае Уоррен успел бы добраться до берега. Скорее всего, Джийян пошлет одного человека по дну оврага, а другого поверху, между деревьями, чтобы окружить его.

Пройдя несколько сот метров, Уоррен остановился, прислушиваясь. Далеко позади в темноте раздавался хруст сучков. Слева? Он не был уверен. Овраг был извилистым и искажал звуки. Было немало хороших мест в тени, где можно спрятаться и затем попытаться ударить подошедшего. Но, во всяком случае, в зарослях наверху это можно сделать лучше, иначе второй солдат окажется между ним и берегом.

За спиной тихо прошелестел камешек. Уоррен замер. Твердый глинистый склон оврага был метра три в высоту и очень крутой. Уоррен нашел несколько толстых корней, торчащих из него, и осторожно подтянулся. Высунув голову над краем оврага, он огляделся. Не было заметно никакого движения. Он переполз через край. Под ногой зашевелился камешек, но Уоррен успел перехватить его. В колене возникла острая боль, и он прикусил губу, чтобы удержаться от стона.

Заросли здесь были гуще. Уоррен подполз к чернеющим деревьям, избегая освещенных звездами мест. Ветки цеплялись за одежду.

Существовала возможность, что человек пойдет по этой стороне оврага. Если нет, то Уоррен может ускользнуть на север. Но Джийян, вероятно, догадался, куда он направляется, а у него будет лишь один путь, когда он доберется до берега. На открытом песке он станет хорошей мишенью, и его легко подстрелят.

Уоррен заполз в тень под деревьями и стал ждать, растирая ногу. Ветер донес до него нехороший запах, сырой и тяжелый. Хотел бы он знать, начался ли отлив.

Уоррен положил голову на руки и почувствовал, как на лице дергается мускул. Это поразило его. Он не чувствовал ничего, пока не дотронулся рукой. Значит, Тсенг был прав, и у него нервный тик, о котором он и не подозревал. Уоррен нахмурился, не зная, что делать с ним, но тут же отбросил мысли об этом и поглядел в темноту.

Он вытащил из кармана камень, стиснул в руке, и в это время между деревьями, метрах в сорока отсюда, показался человек. Это был коренастый солдат без подбородка. Уоррен прижался к земле, следя за ним. Колено пронзила боль, напомнив, как его пнул солдат без подбородка, но это воспоминание не облегчило того, что предстояло сделать. Уоррен пополз вперед.

Через сухой кустарник он пробирался как можно тише. Доносившиеся с гребня глухие удары и очереди смолкли как раз тогда, когда он нуждался в них. Наступила тишина, и Уоррен удивился, услышав хриплое дыхание солдата. Тот двигался медленно, держа наперевес винтовку, казавшуюся огромной в свете звезд. Он шел прямо и всматривался в тени. Это было плохо.

Дыхание становилось все громче. Уоррен принял удобную позу. Он должен быстро вскочить и оказаться у солдата за спиной.

Человек приближался. Внезапно Уоррен увидел у него на голове каску. Значит, нужно бить камнем в лицо. Это было гораздо труднее, но он должен попытаться.

Солдат остановился и огляделся. Уоррен замер и ждал. Когда солдат отвернулся, Уоррен скользнул вперед, и колено снова пронзила боль. Когда солдат войдет в заросли, то будет нащупывать дорогу, вглядываться вперед, и это отвлечет его внимание. Воздух под деревьями был неподвижный, тяжелый, доносившийся с берега запах стал сильнее.

В пятнах теней и света было трудно следить за солдатом. Уоррен оперся рукой о землю, подобрал под себя ногу и, ощутив впереди что-то мокрое и гладкое, внезапно понял, что хриплое, затрудненное дыхание исходит не от солдата без подбородка, а от кого-то, находящегося между ними. Он поднес руку, которой опирался о землю, к лицу и ощутил резкий запах, доносившийся прежде ветром. Впереди, в слабом свете, проникавшем между деревьями, он увидел длинное туловище, тащившееся на коротких, толстых ногах. При каждом шаге чудище с шумом всасывало воздух. Оно было плотное, тяжелое, тускло блестевшая, как револьверный металл, шкура была усеяна отверстиями диаметром в дюйм. Уоррен почувствовал движение воздуха, что-то скользнуло по его лицу, на секунду задержалось и исчезло. Возникло новое движение, настолько слабое, что он едва уловил его. Обрубки ног-плавников Роителя механически двигались взад-вперед, волоча раздутое тулово. При свете звезд Уоррен увидел мерцающую жидкость, выделявшуюся из отверстий-оспин.

«МОЛОДЫЕ УШЛИ С БОЛЯЧКАМИ».

Раздалось тихое жужжание, и Уоррен увидел, как из отверстия на шкуре вылезло существо величиной с палец, гладкое, влажное, и расправило крылья. Ударил густой пахучий воздух, оно вспорхнуло, трепеща крыльями, паря в воздухе, словно что-то искало. Потом оно устремилось прочь, не заметив Уоррена, и исчезло в темноте. Уоррен не шелохнулся. Роитель тащился вперед. Треск сухих веток привлек внимание солдата, и повернулся и сделал шаг. Роитель подобрался и лягнул его задней ногой. Удар подсек человека, массивная голова мгновенно повернулась и ухватила зубами его за икру. Голова мотнулась, Уоррен услышал резкий вскрик, и солдат упал. Он снова закричал, а Роитель стоял над ним. Большая тупая голова поднялась и опустилась человеку на живот. Пронзительный крик резко оборвался. Уоррен встал, вдыхая крепкий запах, и глядел, как они борются на земле. Человек потянулся за упавшей винтовкой, но толстая нога Роителя припечатала его руку к почве. Они покатились. Существо барахталось на человеке, скрыв его гладким боком, заглушая тихие стоны, которые тот издавал. Уоррен рванулся к ним и схватил винтовку, потом бросился назад, спуская большим пальцем предохранитель. Солдат обмяк и не шевелился. Голова чудища повернулась в сторону Уоррена и несколько секунд держала его в поле зрения, затем отвернулась и склонилась к животу солдата. Существо принялось за еду.

Солдат был мертв. Джийян наверняка услышал крики и скоро будет здесь. Не было смысла стрелять в Роителя, к тому же звук выстрела мог привести Джийяна. Уоррен повернулся и захромал прочь, за его спиной раздавались чмокающие и жующие звуки.

Уоррен медленно шел, хромая, через кусты. Винтовка была со штыком. Если рядом возникнет Роитель, Уоррен может воспользоваться штыком вместо стрельбы. Кусты кончились, и Уоррен остановился, вглядываясь в тени.

Позади раздались отрывистые звуки автоматной очереди. Уоррен бросился в сторону, но тут же понял, что пули не шлепают по деревьям рядом с ним. Это Джийян расправлялся с Роителем метрах в ста позади.

Уоррен был уверен — Джийян не знал, что Роители выползли на берег, иначе он отправился бы с большой группой. Сейчас Джийян трясется и колеблется, но через несколько минут придет в себя и поймет, что нужно делать. Джийян побежит к берегу, двигаясь быстрее Уоррена, и попытается отрезать ему дорогу.

Уоррен услышал слабое жужжание, взглянул вверх, между деревьев, откуда доносились звуки, но ничего не увидел.

«ЭТОТ МИР БЫЛ ФАЛЬШИВЫМ МИРОМ, КОТОРЫЙ СДЕЛАЛ ИХ НЕ ТАКИМИ, КАКИЕ ОНИ БЫЛИ, КОГДА МЫ ЗНАЛИ ИХ В МИРЕ, ЧТО БЫЛ НАШИМ, ОНИ НЕ МОГУТ ПЕТЬ, НО ЗНАЮТ МЕСТА, ГДЕ ВЫ ПОЕТЕ ДРУГ ДРУГУ, И ТЕПЕРЬ ИДУТ ТУДА СО СВОИМИ БОЛЯЧКАМИ, ОНИ СЖУЮТ ВСЕХ ВАС, ТАМ ИХ МНОГО-МНОГО».

Что-то влажное толкнуло его в горло и стало колоть кожу, точно иголками. Уоррен поднял руку и нащупал существо длиной в дюйм, прикрепившееся к коже. Затхлое зловоние ударило в ноздри. Что-то влажное потекло по горлу. Уоррен быстро поднял винтовку, поднес штук к горлу и сделал выпад, инстинктивно направив его в темноте. Он почувствовал, как острие погрузилось во что-то мягкое, повернул лезвие и выковырял мокрую сантиметровую личинку. Он успел прежде, чем ее шипы погрузились в тело. Из шеи заструилась кровь. Уоррен вытер ее рукавом и поднял штык вверх, на свет. Существо было белое, как личинка, и слабо извивалось на лезвии. Одно крыло било по воздуху, другое было оторвано. Уоррен воткнул лезвие в песок, чтобы очистить, и наступил на существо, извивающееся в судорогах на земле. Что-то еще ударило в шею, но он тотчас же сбросил его. На лезвии осталось крыло и какие-то тонкие темные иглы. Уоррен вытер их о песок и, с внезапно нахлынувшим страхом, раздавил каблуком.

Он тяжело дышал, когда добрался до берега. Страх прошел, когда он сосредоточился на тянувшихся вдоль берега тенях, думая о том, что может скрываться в них. Острая боль пронзила колено. Уоррен услышал хриплое дыхание, жужжание, и ветер принес тяжелый запах.

Из последних сил он захромал по белому, мерцающему под звездами песку. Видимость была метров пятьдесят, и в ее пределах не было вылезающих на берег темных фигур. С севера доносились разрозненные выстрелы. Они не беспокоили его, потому что он не собирался идти так далеко. Потом раздались крики. Уоррен, хромая, шел в сторону выстрелов и криков, не обращая внимания на быстрые, мерцающие желтые вспышки заградительного огня мортир с гребня и длинное «кррам», раздающееся после них. Здесь стояло много моторных лодок, пришвартованных в тенях, с большими катушками на корме, и в них не было никого. В одной из лодок Уоррен взял весло.

Он обошел последний полукруглый выступ берега и увидел впереди черное пятно плота, вытащенного далеко на песок. Уоррен бросил винтовку и весло на палубу и стал тащить плот к воде. Большие волны разбивались вдалеке о риф. Он спустил плот на воду и перевалился на палубу, даже не оглянувшись. Он отталкивался веслом, пока не почувствовал, что течение подхватило его. Теперь быстрее. Быстрее.

Отлив только что начался. Он был еще медленный, но через несколько минут подхватил плот и потащил к проходу в рифе. Уоррен уселся поудобнее и нащупал винтовку. Сидя было лучше видно и можно было упереть винтовку в здоровое колено. Кровь из раны почти остановилась, но рубашка уже вымокла в ней. Уоррен боялся, что летающие твари могут учуять кровь и найти его по запаху. Скользители ничего не сообщали об этих существах, похожих на крылатые личинки, потому что, как Уоррен теперь был уверен, сами ничего не знали о них. И казалось неправдоподобным, что эти существа каким-то образом поддерживают жизнь Роителей на суше. Люди выжили Скользителей из лагуны, и теперь никто не мешал Роителям вынести этих существ на берег.

Уоррен заметил движение на берегу и только успел лечь на палубу, как на песок выбежал Джийян. Он остановился, глядя в направлении Уоррена, затем повернулся и побежал на север. Уоррен поднял винтовку. Джийян держал свое оружие наготове. Пытался ли он догнать его, но его задержал Роитель? Тогда он должен был повернуть на юг к моторным лодкам. Но на севере тоже должны быть лодки. Может, Джийян услышал в том направлении крики и побежал на помощь?

Уоррен держал палец на спуске и перевел винтовку на автоматическую стрельбу. Он знал, что делать, если Джийян каким-либо действием раскроет свои намерения. Но может, Джийян вообще не увидел его?

Внезапно бегущий человек выронил винтовку, ударил себя по шее и тяжело упал на песок. Он извивался, держа обе руки на шее и пытаясь что-то оторвать, потом оторвал, бросил в воду и издал вопль ужаса. Джийян с трудом поднялся на ноги и пошатнулся. Все еще держа одну руку на шее, он повернулся в поисках оружия. Он казался оглушенным. Затем поднял голову, его пристальный взгляд скользнул по Уоррену и ушел в сторону. На этот раз Джийян наверняка увидел плот.

Уоррен хотелось различить его выражение лица. Джийян колебался только секунду, потом подобрал оружие и повернулся к северу. Он сделал несколько шагов. Уоррен расслабился, но тут же заметил движение руки Джийяна. Уоррен быстро прицелился, не успев сообразить, а в это время Джийян молниеносно повернулся, направив на него винтовку. Свернули желтые вспышки. Огонь был автоматическим, и Джийян поворачивал дуло винтовки, посылая пули веером. Уоррен тоже открыл огонь, попал Джийяну в плечо, потом в грудь, и тот завертелся.

Тяжело дыша, Уоррен медленно опустил винтовку. Он не думал убивать Джийяна, но сделал это, не теряя ни секунды на раздумья, поскольку защищал свою жизнь.

Уоррен снова поглядел на берег. Голоса, близко. Море все еще сопротивлялось отливу, но теперь он набрал силу и нес плот быстрее. Проход казался черной тропинкой в бьющемся белом прибое. Нужно убраться как можно быстрее, так как люди с северной части острова могут в любую секунду появиться на расстоянии винтовочного выстрела. Если он поднимет парус, то лишь предоставит им хорошую мишень. Он должен ждать, пока медленное, но неуклонное течение не утащит его через проход в открытое море.

Что-то ударило по днищу плота. Еще раз. Уоррен поднялся, покачивая винтовкой. Доски застучали друг о друга, когда плот вошел в зыбь возле прохода. Большое темное тело вынырнуло на поверхность воды и перевернулось на бок. На Уоррена уставились большие холодные глаза, ноги-плавники били по воде, поднимая брызги. Роитель вращался и барахтался в воде, выплывая из прохода, потом стал погружаться в воду, и его большая голова повернулась к берегу.

Уоррен с помощью весла направил плот в свободное от камней пространство.

Прибой бил плот по обоим бокам, течение сильным толчком загнало его в проход. Позади Уоррен услышал крик, одинокий и грубый, полный изумления. За гребнем шел бой, но звуки его терялись в грохоте волн, которые гнал восточный ветер. Плот вышел в темноту океана и стал нырять на волнах.

Раздался резкий треск. Плот нагоняла моторка. Уоррен лег на палубу и приготовил винтовку.

Они наверняка нагонят его. Уоррен прицелился в лодку, в то место, где должен сидеть рулевой, но знал, что наверняка промахнется при таком волнении. Раздался короткий, захлебывающийся лай автоматных очередей.

Плот вильнул влево. Лодка тоже повернула, следуя за ним. Уоррен подполз к краю плота, готовый скользнуть за борт, когда они подойдут вплотную. Лучше встретиться с Роителем в воде, чем получить пулю.

Лодка завывала и прыгала на волнах, преодолевая их. Уоррен поднял винтовку, чтобы прицелиться, хотя знал, что проклятое преимущество не на его стороне. Сверкнули вспышки, в него полетели осколки дерева там, где ударили пули. Уоррен вжимался в палубу и, прищурившись, всматривался в лодку, ища мишень, и тут увидел, как что-то вырвалось из воды, перелетело через нос лодки и упало рядом с рулевым. Оно обрушилось на людей. Раздались крики. Голубовато-белое существо одним ударом смахнуло человека за борт и сбило с ног другого. Лодка накренилась на штирборт. Под таким углом Уоррен увидел, как рулевой вцепился в штурвал и скорчился, чтобы избежать ударов хвоста Скользителя.

Пролаял автомат. Скользитель подпрыгнул и хлестнул хвостом стрелявшего солдата. Уоррен вскочил на ноги, раскачиваясь против волн, чтобы лучше прицелиться. Он выстрелил дважды. Человек зашатался, Скользитель нанес ему сильный удар, и он перелетел через борт. Рулевой оглянулся и увидел, что остался один. Скользитель несколько раз дернулся и затих. Уоррен не дал рулевому времени на размышление и стал стрелять в темное пятно у штурвала.

С берега доносились очереди, но не было слышно других лодок. Моторка плыла по волнам. Уоррен подумал о лежащем в лодке мертвом Скользителе и попытался догнать ее, но вскоре течение разделило их, через несколько секунд лодка исчезла в темноте и сам остров растаял во мраке моря.

IX

В полдень следующего дня три самолета с ревом пронеслись по небу и ушли на юг. Все утро небо было расчерчено следами реактивных самолетов, летавших так высоко, что не было слышно звука. Ночью Уоррен обогнул остров, поднял изношенный парус, и ветер угнал его на порядочное расстояние. У него была карта, которую дал Тсенг, на плоту все еще находились удочки с крючками, так что Уоррен мог попытаться что-нибудь поймать. В обойме винтовки не осталось патронов, но из штыка получилось хорошее копье. За утро он ранил им небольшого тунца. Тунец сорвался, когда Уоррен потащил его к плоту, но теперь их будет много, потому что Роители ушли на сушу и больше не станут уничтожать рыбу.

После полудня появились Скользители. Прыжками они подняли хрустальные фонтаны воды, блестевшие в солнечном свете.

Ночью появилось далекое оранжевое сияние, отражавшееся от облаков у горизонта. Оно помигало, окрасив воду, и исчезло. Позднее в вышине засверкали вспышки, слабые и далекие.

Высоко в небе пронеслись в темноте серебристые пятна. Одно за другим, они распадались брызгами света — желтыми, синими, оранжевыми. Это вел бой военный спутник. Вскоре вспышки прекратились.

Уоррен проснулся на рассвете, пошарил взглядом в небе и нашел серебристую нить, протянувшуюся вверх, в темную чашу над головой.

Но теперь она не была ровной, а завивалась широкой спиралью. Уоррен опустил взгляд и в рассветном небе увидел вторую полосу, гораздо ниже первой, там, где ничего не должно быть. Небесный Крючок был разрушен. Часть его вращалась наверху, другая падала на Землю. Что-то разорвало его пополам.

Несколько секунд Уоррен наблюдал за падением полоски, пока не потерял ее в блеске восходящего солнца. На нижнем конце Небесного Крючка работало много мужчин и женщин, и Уоррен попытался представить, каково неумолимо падать с такой высоты и так долго, а затем сгорать в плотных слоях воздуха, подобно метеориту.

Колено распухло. Уоррен не мог встать и лежал в тени паруса. Рана на шее покрылась синей коростой и почти не болела. Уоррен решил, что все будет в порядке. Он расспросит Скользителей о летающих личинках, но он уверен, что они неестественны для Роителей. Что-то изменило Роителей так, что теперь Скользители мало знали о них.

Уоррен вспомнил переведенные листы Скользителей, запутанные предложения, мысли, темы, которые не был способен понять. Он знал, что Скользители ненавидят механизмы, вторгшиеся в воду. Они взрастили эту ненависть во время долгого путешествия, когда летели на кораблях, подобно грузу, когда их передвигали, кормили и толкали предметы, жужжавшие и передвигавшиеся толчками, которые не являлись настоящей жизнью. Предметы, которых они никогда не видели прежде, механизмы. Компьютеры и роботы, что могли летать среди звезд. Цивилизация, не имеющая ничего, кроме изощренной и безжалостной логики. Механизмы, которые развивались, потому что законы отбора управляли ими, как и живой материей. Механизмы, вышедшие из этих законов, которые будут убивать, чтобы выжить, защищаясь от врагов. И жизнь, возникающая из ничего, растущая и цветущая везде, где есть химические соединения и солнечный свет, проходящий через газовую оболочку, — жизнь всегда будет их постоянным конкурентом. Механизмы могли взять начало из давно погибшей цивилизации, чьи компьютеры сохранились, но со временем они обрели страх перед соперничеством жизни, рвущейся вперед из всевозможных уголков Галактики. И страх, с развитием логики, зажег нечто начавшее побуждать механизмы действовать, когда это необходимо, что-то вроде ненависти.

Итак, Роители и Скользители возненавидели их в ответ, а когда увидели простые, шумные машины людей, перенесли эту ненависть на них.

* * *

Весь день Уоррен безуспешно ловил рыбу.

Ночью на западе было много разноцветных вспышек.

Потом, в предрассветные часы, в небе появились предметы. Они выплывали из темноты, отражая солнечные лучи, так как летели высоко и тень Земли не закрывала их. Они были на околоземной орбите и двигались с такой скоростью, что совершали круг менее чем за час. Они были громадные, неправильной формы, и можно было понять, что они куда больше кораблей, доставивших на Землю Роителей и Скользителей.

Ни одна ракета не поднялась с поверхности, чтобы встретить их. Больше не было ни военных спутников, ни высокоэнергетических лазеров, ни других видов вооружения. Корабли поглощали солнечный свет и отражали лишь странное серое мерцание. Пока Уоррен глядел, они, снижаясь, начали раскалываться. Куски распадались и падали, распадались снова и снова, расчертив небо полосами.

На рассвете появились три Скользителя.

Они не выплывали на поверхность. Уоррен перегнулся через борт и опустил голову в воду. Вскоре глаза приспособились, и он увидел их быстрые, стремительные движения. В их тщательно отработанных поворотах была какая-то логика. Уоррен долго наблюдал за ними и, когда решил, что понял, лег на палубе на спину и стал размышлять.

Серые корабли были больше других и имели какую-то цель. Натравить один вид жизни на другой. Вызвать войну, которая покажется людям простой битвой с пришельцами из моря.

И люди начали делать то, что делали всегда. Роители были угрозой, но всегда найдутся люди, которые попытаются использовать их, чтобы получить преимущество, а в последние дни было, наконец, в довершение ко всему, в открытую использовано какое-то страшное оружие, уничтожившее Небесный Крючок.

Ядерная война, однажды разразившись, станет устойчивой. Жизнь на данной стадии развития уязвима для нее. Механизмы, вероятно, знали это. Они поняли, что человечество, охваченное яростью, выпустит из внимания тот факт, что Роители и Скользители были лишь частью большой загадки, что где-то кто-то хочет победить, натравляя одни виды жизни на другие. Действенный способ устранения конкурентов.

Но этим утром, наблюдая за фигурами Скользителей сквозь воду, что будет всегда разделять их, Уоррен узнал кое-что новое. Серые корабли погрузились в море вдали от битв, бушующих на континентах.

Скользители знали эти механизмы, жили в них поколениями. СЕРЫЕ КОРАБЛИ ОСНОВАЛИСЬ ГЛУБОКО ПОД ВОДОЙ, сообщили Скользители. ОНИ ЗАМИНИРОВАЛИ МОРЕ, СТУЧАТ ИХ ЗАВОДЫ, МЫ СЛЫШИМ ИХ НА БОЛЬШИХ РАССТОЯНИЯХ. РОИТЕЛИ УШЛИ НА СУШУ, И СЕРЫЕ МЕХАНИЗМЫ СЧИТАЮТ СЕБЯ В БЕЗОПАСНОСТИ.

После полудня Уоррен поймал несколько рыбешек и использовал их для наживки. Клюнуло почти одновременно на двух удочках. Мясо у рыб было жесткое и сильно пахнувшее. Море уже оправилось после нашествия Роителей, поднялись из глубины стаи рыб. Теперь Уоррен был уверен, что выживет.

ОНИ СЧИТАЮТ СЕБЯ В БЕЗОПАСНОСТИ. ОНИ ДУМАЮТ, ЧТО ЗДЕСЬ ОСТАЛИСЬ ТОЛЬКО МЫ, ПОЙМАННЫЕ В ЛОВУШКУ ЭТОГО МИРА. МЫ НЕ МОЖЕМ СОЗДАВАТЬ ОРУДИЯ, НО МЫ ЗНАЕМ МОРЕ, А МЕХАНИЗМЫ НЕТ, НЕ МОГУТ УЗНАТЬ, ИСПРОБОВАТЬ НА ВКУС.

Уоррен долго, прищурившись, смотрел, как катятся волны. Скользители сообщили о других мужчинах и женщинах, которые научились жить в море. Скользители будут работать с ними, они будут использовать обломки крушения материков, где распростерлась смерть, и старых кораблей, и смогут создавать Скользителям инструменты.

Серые механизмы поднимутся, наконец, из моря, чтобы захватить сушу. Они будут готовы к захвату твердой земли. Но они не будут готовы к тому, что жизнь все-таки сохранится, станет сражаться, проиграет, выживет и будет сражаться снова, потому что жизнь не знает поражения, и все начнется сначала, когда опять появятся серые механизмы, и снова жизнь победит, потому что жизнь побеждает всегда, и будут новые опасности и новые нашествия…

Уоррен расправился с пойманной рыбой и лежал, греясь на солнце. С наступлением сумерек он увидел на орбите много сияющих пятен, но это не наполнило его прежним страхом. Он слишком устал.

Уоррен уснул рано. Он лежал вниз лицом на теплых досках палубы, мерно качаясь на ровных волнах. Он не сразу проснулся, когда возле плота выпрыгнул Скользитель, потому что видел во сне жену.

Гроза над заливом

Турок

Вот беда так беда. Знал ведь, знал, что беды не миновать, коли выбраться из реактора до срока.

Но разве меня послушают? Кого угодно, только не старого Турка. Думают — я не человек, а бесполезная рухлядь. Держат меня за какого-то Банрена, за типа, который второе поколение подряд просиживает на пособии, и от него толку ждать нечего.

А эти денежки, на которые я перебивался, — это, между прочим, программа поддержки фермеров, а никакое не сраное пособие, вот что я скажу. Больно много они знают, как же. Негоже презирать человека только за то, что иногда у него туговато с наличными. Просто мне нравится сидеть, книжки читать и размышлять — размышляю я уж побольше, чем некоторые, имен называть не будем — вот и приходится принимать материальную помощь.

Да, мистер Акерман считает, что я не имею права получать деньги от правительства, а на ферму плевать с высокой колокольни. А когда я пытаюсь объясниться, меня никогда не слушают. Вообще словно уши ватой затыкают.

Это была, между прочим, его идея спрятаться в реакторе возле Макинтоша. Хорошая идея, не спорю. Готов отдать ему должное.

Начали выпадать радиоактивные осадки и пара радиостанций, что еще работали, посоветовали перебраться в убежище, туда, где поглубже. Тогда именно мистер Акерман вспомнил про шахту большого реактора в Макинтоше. Сам-то реактор автоматически отключился, как только началась война, и там не осталось ни души. Мистер Акерман решил, что если сооружение не выпускает радиоактивность наружу, то оно ее и внутрь не пропустит. Вот он и повел туда народ — Нельсонов, Банренов, Поллоков и еще кузин там разных и тетушек, короче, всех, кого мы смогли собрать в этой суматохе перед выпадением осадков.

Сначала все шло путем. Мы прихватили с собой еду и прочее. В реакторе разной техники до черта, огромные воздушные фильтры и подача воды из реки. Вода тоже очищается фильтрами, так что радиоактивных осадков в ней точно нет. Генераторы работали нормально. В общем, неплохо посидели. В тесноте, да не в обиде. Душновато, конечно, но десять дней перекантоваться можно. Через десять дней мы решили, что опасность миновала и выбрались наружу. Ну и в странном мире мы очутились, ё-моё! На прежний вроде как и похож, и не тот.

Во-первых, повсюду трупы — на дорогах, в полях. И люди, и животные, коровы там разные, собаки. Уже мало радости. Деревья и кусты, правда, такие же, как всегда, но тишина какая-то ненормальная. В полном безлюдье и сосны на берегу, и сама река как онемели. Мир, как бы сказать, затаился и ждал — не начать ли жить заново, да не знал, как это сделать.

Анжела

Мы решили, что все в порядке, можно вылезать, да и счетчики показывали — гамма-излучения больше нет. Когда вышли наружу, сперва ничего такого особенного не заметили, небо только необычное: все в крапинку и в полосках синих облаков.

Но потом страсть что такое началось! Июль — и вдруг мокрый снег. С залива задул сильный ветер, но не знойный, как мы привыкли летом. Этот выл меж деревьев совсем по-зимнему и прошивал холодом.

— Черт подери, вряд ли мы далеко уйдем по такой погодке, — сказал Турок. Он вытаращил свои старые слезящиеся глазки, словно никогда раньше не видал подобного.

— Ничего, это скоро пройдет, — успокоил мистер Акерман с таким видом, словно у него налажена прямая связь с Господом Богом.

— Смотрите-ка, чего там такое идет с юга? — показала я рукой.

Стена из пурпурных всполохов и раздвоенных молний надвигалась с залива на холмы, как цунами, и она поглощала все на своем пути.

— Гроза над заливом. Мы ее переждем, — обратился мистер Акерман к нам, к тем, которые уцелели. Нас осталось несколько сот человек — это от приличного-то города с большим, как говорили, будущим.

Про мертвых, что кругом, никто не говорил ни слова. Трупы лежали повсюду, и в них копошились черви. Много людей погибло в автомобильных катастрофах, когда пытались убежать от невидимой опасности. Но наши близкие были с нами, и, значит, у нас все не так уж плохо. Об остальном мы пока старались не думать. Я решила не брать в голову — и без того есть о чем подумать, когда такая гроза.

Но только не гроза это была, а что-то другое. Один день все небо затянуто тучами. У них бока раздутые, и они битком набиты снегом и градом. А на другой день глянь — на небе ни единого облачка и солнце светит так ярко, но только оно какое-то непривычное, злое. Кто-то сказал, в его лучах очень много ультрафиолета: раньше, мол, ультрафиолет задерживался в атмосфере, а теперь проходит насквозь к нам.

Поэтому нам нужно поменьше бывать на солнце. Ходить будем только до рынка за продуктами — там кое-что осталось — и обратно, причем по очереди. Так решил мистер Акерман.

Мы думали, что посидим в реакторе еще неделю-другую.

А прошло больше двух месяцев.

Уж на что я женщина терпеливая, но взаперти, да в тесноте, да в вонючих душных комнатах — мы сидим в Центре управления реактором, даже я начинаю…

Нет, лучше не продолжать.

Как говорит мой Бад — нет хуже смерти, чем помереть с тоски.

Вот уж точно про нашу жизнь, будь она проклята.

С самого начала у нас верховодил мистер Акерман. А кому же, как не ему, это ведь он привел нас в реактор. Вообще-то он из Чикаго, но ведет себя так, что иногда аж думаешь — ну не иначе, как англичанин. Он был членом совета школы и вице-президентом большого завода, что за городом. Но он стал вроде как важничать, а у нас ведь этого не прощают.

Начали поговаривать, что Турок будет, пожалуй, потолковее, да к тому же он свой, из местных. Эти разговорчики дошли до мистера Акермана.

Хотя любому дураку ясно, что мистер Акерман лучше. Но Турок всем капал на мозги: он, мол, и инженерное дело изучал в Оберне — когда это было, сто лет назад, — и языки разные, дескать, учил для себя, и все такое. И в результате, когда мы выбрались на поверхность, то с ним считались больше, чем с мистером Акерманом.

Турок сказал, что из-за Эммы все радио сломалось. Я говорю, что приплетать сюда Эмму — только кур смешить, она и пальцем не трогала. А он говорит, что именно так это явление — «явление»! — называется. И такой он во всем. Сидит сиднем, типа думает, да забавляется со своими радиоприемниками — ни один так и не смог починить. И только приказывает остальным: пойди туда, сделай то. Иные, ясно дело, иные слушаются. Этот старикан знает кучу разных бесполезных вещей, вот и убедил горстку дураков, что он прямо-таки мудрец.

Отправил их на разведку. У людей от холода страсть как перехватывало дыхание, пальцы коченели на ветру. А старина Турок сидел в тепле да развлекался с приемничками.

Турок

По радио не слышно ни черта, кроме треска. Ни одного нормального приемника, чтобы поймать Европу.

Телефоны тоже, конечно, не работают.

Когда мы выбрались на поверхность, то в первую же ночь увидали на небе движущиеся точки: жемчужная — это, наверно, орбитальная колония Аркапель, а красноватая — Руссландия.

Вот тогда-то мистеру Акерману и пришла идея.

Мы, говорит, должны связаться с ними. Узнать, каковы разрушения. Попросить о помощи.

Да только не работает же ни фига. И послать радиограмму мы не можем. Мы разыскали пару местных радиостанций и перетащили оборудование с них сюда, в реактор, где электричество пока есть.

Оказалось, все детали повреждены — ни одной целой нет. Ни передатчик, ни приемник не собрать. Это все из-за ЭМИ — электромагнитный импульс всему виной. Когда я это сказал, Анжела ну давай хихикать: «Из-за Эммы! Курам на смех! При чем здесь Эмма?»

Последнее время снаружи сучий холод. А мы — потные, грязные, вонючие — набились, как селедки в бочку.

Бад с другими мужиками ходит на добычу, приносят остатки из магазинов. Им приходится забираться все дальше и дальше, чтоб хоть чем-нибудь поживиться. Женщины готовят из того, что еще не вконец протухло. Есть стараешься побыстрее, чтоб не расчухать, чего глотаешь.

Так время и проходит. На холод стараюсь не вылезать.

Чем только не пробовали заняться за это время! Бад вздумал запустить реактор, они впятером почитали инструкцию, решили, что справятся. Я чуток помогал.

Мы вытащили несколько стержней управления, открыли клапаны и попытались эту хреновину раскочегарить, чтоб получить немного тепла — просто для обогрева. Но тут, ё-моё, звонки зазвенели, сирена загудела и голос с магнитофона как заорет:

АВАРИЙНАЯ СИТУАЦИЯ, КАТЕГОРИЯ НОМЕР ТРИ! ПЕРСОНАЛ ПО МЕСТАМ!

С перепугу мы чуть в штаны не наложили.

Так что больше к этой заразе не прикасаемся. Ну ее к дьяволу.

Обходимся генераторами. Топливо для них добываем в городе. Точнее, Бад со своей командой добывает. Я староват для таких дел, тут с меня мало проку.

По ночам мы по-прежнему видим, как по небу катятся светящиеся точки.

Только там знают, что происходит. Мы на этих точках зациклились — нужно же понять, что творится на свете.

Ну, вот мистер Акерман и говорит — поехали, говорит, в Информационный центр, что южнее Мобайла, возле Фэйрхоупа.

Когда он этакое сказал, я не смолчал — хоть некоторые и считают, что я просто бесполезный старикашка. Набрал в грудь побольше воздуха и громко так говорю:

— Толку-то, даже если мы доберемся. Там же кругом кодовые замки, да и охрана поди. Будем в дверь колотить, пока руки в кровь не собьем, а потом отправимся восвояси.

А мистер Акерман мне отвечает, да важно так:

— Вы, похоже, совсем забыли про моего кузена Артура.

Он всего-навсего женат на родственнице этого Артура, а вид такой, будто сам его породил.

— Это тот, что работает в Цитронелле, что ли?

— Вот именно. Он имеет доступ в Информационный центр.

Куда ж деваться, пришлось вылезать из убежища и тащиться в Цитронелл. Так мы и попали в беду. Чуяло мое сердце.

Мистер Акерман

Я не хотел брать с собой этого старого болвана, которого они зовут Турком. Такой же тупица, как все Банрены. Но остальные Банрены поддержали меня — а многие были против моего плана добраться до Артура, и мне пришлось тоже с ними согласиться.

Думаю, они просто хотели сплавить этого докучливого старого придурка. Он у меня за спиной начал распускать всякие слухи — а ведь я спас этих людей. Триста человек. Банрены навязали мне этого Турка, чтобы досадить.

Мы все были добровольцами. Мы устали жить в тесноте, в брошенном реакторе, пропитанном кислым потом. Нас было пятеро: Бад с Анжелой, малыш Джонни (его захватили, чтобы по пути завезти к родителям в Фэйрхоуп), Турок и я.

Мы вышли из реактора наружу. Над нами было серое небо, по которому неслись мелкие злые тучи. До Цитронелла мы добрались довольно быстро — Бад раздобыл «понтиак». Пока двигались на юг, наблюдали, как клочковатые облака отрываются от большой красной тучи, которая стояла на горизонте совершенно неподвижно и только плевалась молниями. Я уже видел ее и раньше, издалека, потому что к берегу она не приближалась. Жуткое зрелище.

Мы подъехали к Цитронеллу. В стене здания зияла огромная дыра.

— Вроде как домик превратили в печку, — заметил Бад.

Анжела, которая не отходит от Бада ни на шаг, сказала:

— Сюда попала бомба.

— Нет, — возразил я. — Скорее всего, внутри произошел взрыв.

И я оказался прав. Хотя толком ничего не понять. Сьюзен говорит об этом очень невразумительно.

Тем не менее входная дверь была закрыта. Мы постучали. Никакого ответа. Мы выломали дверь и вошли. Артура нигде не было. Вообще нигде ни души.

В дальней комнате на кровати мы нашли женщину. Выглядела она ужасно: под глазами черные круги, пряди грязных волосы свисают на лицо. Вокруг валялись банки с консервами, рядом стояла маленькая плитка вроде спиртовки.

Сначала она не отвечала на мои обращения. Но мы ее успокоили, и она понемногу заговорила. Отказ от общения — это очень нехороший симптом. Два месяца назад произошло событие, которое вызвало у нее глубокий шок.

Конечно, жизнь в здании, переполненном трупами, не очень-то помогает оправиться от шока. Думаю, что эти простофили не позаботились о хорошей защите от радиации. К тому же отопление в Центре не работает. Поэтому те, кто не погиб от лучевой болезни, умерли от холода.

Сьюзен

Вы себе не представляете, какой это кошмар: люди, которых ты знала как милых, добрых, воспитанных, превращаются в злобные, жадные создания, у которых сохранилось одно человеческое чувство — тоска по умершим.

Но и тогда Джин оставался человеком, я сама в этом убедилась.

Со временем начались ссоры, скандалы, и они продолжались с утра до вечера. Никто не знал, что делать. Ясно было, что стены не дают достаточной защиты, и гамма-излучение спокойно проникает сквозь материал, из которого изготовлены эти блоки. Мы по очереди сидели в компьютерной, потому что она находится в глубине здания и к тому же в ней еще работали фильтры. Мы надеялись, что так удастся уменьшить получаемую дозу. Но радиация, она распространяется скачками, ее приносит ветер, она выпадает с дождем, но дождем и смывается. Невозможно предсказать, когда ты получишь большую дозу, а когда счетчик будет только изредка пощелкивать. Чистый воздух вдыхаешь как благовоние, его чистоту ощущаешь даже на вкус.

Мне повезло, только и всего.

Мне досталось почему-то меньше, чем остальным. Потом некоторые говорили, что я, как медсестра, делала себе особые уколы, чтобы спастись. Я не обижалась — понимала, что в людях говорит отчаяние. Хуже всех вел себя Артур. Джину пришлось даже как следует поговорить с ним, чтобы прочистить ему мозги.

Я была в компьютерной, когда принесло самую сильную волну гамма-излучения. За все это время случилось три таких всплеска, когда счетчик зашкаливало, и каждый раз я оказывалась в компьютерной: совершенно случайно по графику выпадала моя очередь.

На графике настояли те, у кого было оружие, сказали, что это самый справедливый вариант. И до поры до времени никто не возражал.

Мы все знали, что радиация в организме накапливается, и многие из нас уже набрали смертельную дозу — через месяц или через год они все равно умрут, поделать ничего нельзя.

Я к тому времени стала старшей медсестрой. Не потому, что была опытнее других, а потому, что другие умерли. С наступлением холодов люди стали умирать чаще.

На мою долю выпало ухаживать за теми, кто получил критическую дозу. У всех усиливались симптомы лучевой болезни. Что я могла поделать? У тех, кто часто выходил наружу, от избыточного ультрафиолета стал развиваться грибок в уголках глаз — птеригиум, как я выяснила. Он быстро разрастался, поражал хрусталик, и люди теряли зрение. Я придумала посадить их в темноту, и за неделю пленка уменьшилась до таких размеров, что опять закрывала только уголок глаза. Это была моя большая победа, но, к сожалению, единственная.

Больше я ничего сделать не могла. Конечно, в Центре была криогенная камера, но она предназначалась для временного поддержания жизни больного, до оказания нормальной медицинской помощи. Эти несчастные мужчины и женщины смотрели на меня, словно я ангел божий, посланный им в час беды. Но ни я, ни кто другой не мог им помочь — при тех-то дозах облучения, что они получили. По сути, они были уже мертвы и, что самое страшное, сами знали это, но продолжали мучиться.

Каждый день мне приходилось осматривать огромное количество людей. Не только тех, которые жили в Центре. Люди стекались со всех сторон, из разных убежищ и пристанищ. Их мучила лихорадка, они покрывались язвами и искали помощи. Они тешили себя надеждой, что подхватили всего-навсего грипп или пневмонию, а не смертельную дозу радиации. Я ничем не могла им помочь — разве что ложью поддержать их надежду.

Они вели себя как малые дети. Из последних сил цеплялись за самообман.

А я улыбалась им этой профессиональной подбадривающей улыбкой — вот и вся моя помощь.

Но Джин Макензи! Джин Макензи — это особая история. Это необыкновенный человек.

Со всеми он старался поговорить по душам.

Делился едой.

Составлял график так, чтобы все могли посидеть в компьютерной.

Раньше Джин был начальником Группы управления. Он находился на дежурстве, когда все произошло. О войне он знал много, но рассказывал мало. Он был очень задумчив.

Хотя однажды он рассмеялся.

Как-то раз он сказал, что главному компьютеру не пришлось бы скучать, введи он в него информацию, которую имеет. Только вот, к сожалению, линия связи с Информационным центром вырубилась, как только дела приняли интересный оборот, сказал он.

Сказал и рассмеялся.

А потом напился вместе со всеми.

Я любила его и раньше. Любила издалека: у него трое детей и жена — высокая, с рыжими волосами. Он ее очень любил. Когда это стряслось, она с детьми гостила в Калифорнии у родственников. Наверное, в глубине души он знал, что никогда больше их не увидит.

Мужчины не любят говорить о своих чувствах. Но ночью, когда мы лежали рядом, я и так понимала, что он чувствует. Он что-то шептал мне на ухо, не все слова я могла разобрать. А потом он брал меня на руки и нежно баюкал, как ребенка. И когда он входил в меня и оставался внутри долго-долго, я знала, что для него это так же важно, как для меня.

Если войну можно за что-то благодарить, то я благодарна ей, как ни дико это звучит, за то, что она свела меня с Джином.

Когда начался погром, мы с ним сладко спали, обнявшись.

Сквозь сон я услышала шум и крики. И почти сразу — выстрелы, топот бегущих ног, звуки, похожие на взрывы ручных гранат.

Джин вскочил и выбежал туда. Ему почти удалось всех успокоить, хотя стену уже успели пробить. И тут один из группы сильно облученных, Артур — ему жить оставалось неделю или две, и он это прекрасно знал, — стал орать, что нужно освободить землю от всякой нечисти, а то жизнь на ней не возродится, что таковы планы Господа, а потом он начал стрелять и ранил Джина и еще двоих.

После этого меня будто подменили. Я отказалась лечить их. Я оставила Артура подыхать. Чего он, собственно, и заслуживал.

Я сама перетащила Джина в криокамеру. До меня доносился шум — побоище продолжалось. Я попрощалась с Джином. У него было пробито легкое. Он еле-еле дышал. Я ничего не успела сделать — вскоре повсюду отключилось электричество. Но есть запас элементов питания для криокамеры, я знала, что на какое-то время их хватит.

Я осталась одна. Остальные либо погибли, либо, как дикие звери, бежали в леса, где ветер срывает почерневшие ветки с деревьев. Наступила тишина.

Я смотрю на эти черные деревья, и на душе становится все спокойнее и спокойнее. Мы с Джином спокойно ждем, что нам приготовит жизнь.

Дни становятся светлее. Но я никуда не выхожу. Свет просачивается через окошко.

Я проверила запас элементов питания. Осталось не так уж много.

Опять взошло солнце, с острыми, как бритва, лучами. Ночью я думала о том, почему люди так глупы и умеют только разрушать.

Мистер Акерман

— Сейчас, сейчас. Мы пришли, чтобы помочь вам! — сказал я как можно спокойней и ласковей. Учитывая обстоятельства.

Она повернулась к нам спиной.

— Я не брошу его! Он жив, пока я рядом с ним, пока я забочусь о нем.

— Да, очень много потерь! — сказал я и погладил ее по плечу. — Мы вас так понимаем, дитя мое! Уверяю вас. Но вы должны смотреть в будущее.

— Не хочу.

— Вы знаете, я хотел вас попросить. Помогите нам найти людей из Информационного центра. Я хочу попасть туда и обратиться за помощью.

— Обращайтесь!

— Но нас туда не пустят, вы же знаете.

— Отстаньте от меня!

Бедняжка лежала, скорчившись, на своей грязной постели, среди раскиданных открытых банок с гниющими консервами. О запахе я уж не говорю.

— Нам нужно узнать код доступа. Я рассчитывал на своего кузена Артура. Очень жаль, что он умер. Но вы наверняка знаете, к кому мы можем обратиться.

— Я… не знаю…

— Артур рассказывал мне как-то, что модули Федеральной оборонной системы изолированы друг от друга, поэтому в случае аварии они не отказывают все разом. Ведь это правда?

— Я… не знаю…

Остальные начали раздраженно шептаться за моей спиной — недовольны, что проделали такой путь, и ради чего?

— Артур мне часто рассказывал о вас. Восхищался, какая вы замечательная женщина. Скажите, вам ведь показывали процедуру, с помощью которой любой сотрудник может в случае аварии связаться с другим модулем?

Ее глаза перестали бегать, а рот, сведенный судорогой пережитого ужаса, приоткрылся:

— Только… на учениях…

— Но вы, конечно же, все запомнили?

— На учениях…

— Вам дали памятку?

— Я медсестра!

— Но… вы знаете коды доступа?

— Знаю…

— И вы нам их скажете… конечно? — Я ободряюще улыбнулся.

Но она почему-то отпрянула назад, ее взгляд стал злобным.

— Нет!

Из-за моей спины выскочила Анжела и закричала:

— Да как ты смеешь так говорить? Нам! Мы столько натерпелись, а ты…

— Тише! — оборвал я Анжелу. Но та не унималась:

— Что ты себе вообразила, а?!

Сьюзен отскочила от Анжелы и тоже закричала:

— Нет, нет, нет! Не могу — не могу — не могу!

— Успокойтесь, мы во всем разберемся. — Я поднял руки и встал между женщинами.

Анжела с трудом сдерживала ярость, и лицо Сьюзен исказилось гримасой страха. Она обернулась ко мне в поисках защиты:

— Я… хорошо. Я скажу… Но вы тоже должны мне помочь.

— А как же. Мы обязаны помогать друг другу, — сказал я, понимая, что дело идет на лад.

— Я пойду с вами.

Я кивнул. Ничего странного, что женщина, даже тронувшаяся рассудком, хочет покинуть это здание, где полно разлагающихся трупов. Тут от одного запаха можно сойти с ума.

Если она все-таки выжила в этих условиях, значит, у нее сохранилась капля здравого смысла. Я решил обращаться к нему.

— Конечно, я пришлю за вами человека…

— Нет. Я пойду с вами в Информационный центр.

Бад медленно произнес:

— Какой в этом смысл, черт возьми?

— Вот. — Она указала рукой. — Криогенная камера. Элементы питания.

— Да, и что?

— Кончаются. В Информационном центре должны быть.

— Хорошо, — ласково сказал я. — Мы обязательно принесем вам, сколько скажете. Запишите номер модели.

— Нет — нет — нет! — опять закричала она, и к ней вернулась враждебность.

— Я клянусь вам!

— Там есть люди! Они помогут! Спасут его!

— Это будет непросто, мне кажется…

— Это же просто ранение в грудь! Удалить легкое — и все! И он снова будет жить!

— Я, право, сомневаюсь, дитя мое…

— Тогда отправляйтесь без меня. И без кодов! — Ее лицо стало жестким.

— Черт подери! — прорычал Бад. — Шли-шли, и нате вам — в жопе.

Сьюзен бросила на него быстрый злобный взгляд и прошипела:

— Кто вас держит! Идите! Попробуйте пролезть туда. У них там герметизация! — Она засмеялась сухим, резким смехом и все никак не могла остановиться.

— Замолчите! — крикнул я.

Наступила тишина. От зловония кружилась голова.

— Ты, часом, не рехнулась? — сказал Бад.

— Джин стоит сотни таких, как вы!

— Спокойно, спокойно, — повторял я. Мне показалось, что Бад произвел на нее впечатление. — Сейчас мы что-нибудь придумаем. Спокойно. Лишь бы Информационный центр уцелел.

Главный компьютер ГК355

Он проверял свои периферийные устройства в стотысячный раз и в стотысячный раз не находил их.

Прерывание произошло внезапно, хотя на ЗУ Главного компьютера сохранилось дергающееся изображение: летят вражеские боеголовки, одни расцветают безвредными цветами высоко-высоко в небе, а другие продолжают свой полет в целости и сохранности. Им навстречу устремляются ракеты, образуя защитный экран над южным побережьем Алабамы и зонтик, который должен уберечь в этот ясный летний день военную базу возле Пенсаколы и население города. Затем яростные переговоры по всем мыслимым каналам: микроволновым, оптоволоконным, импульсным радиолокационным и прямым зашифрованным. Вся информация отсортирована и упорядочена сетью Главного компьютера, все системы переведены в режим прицеливания и расчета траекторий боеголовок противника.

А потом обморок.

Мгновения тикающей темноты.

Вплоть до момента, когда на севере вспыхнуло слепящее солнце и поток ЭМИ залил все датчики, вплоть до этого момента все сбои и аварии были предусмотрены и поправимы. Для такой сверхсовременной компьютерной сети, как ГК355, потеря памяти, датчиков или данных — все равно что холодный душ для человека: бодрит и запускает новые резервы.

В тот день, посреди начавшейся агонии, ГК355 регистрировал одно за другим проявления отчаяния, паники, беспомощности. Все устройства ввода были переполнены информацией: новости, обзоры, сводки, неожиданные требования выполнить повторный анализ данных, им вдогонку — команды обслужить вне очереди.

И вот в разгар этого бурлящего хаоса многочисленные глаза и уши ГК355 стали отказывать. Пьеса, что разыгрывалась снаружи, приводила ГК355 в ступор, он зависал, глядя на мириады ее сцен и событий.

Он находился в шоке. Он, как загнанная мышь, метался в своей детерминированной декартовой вселенной, которая отныне существовала только в его жидкокристаллическом воображении. Искусственный разум, лишенный объекта.

В этом состоянии — датчики отключены, базы данных порушены, сложная и тонкая паутина логических схем перепутана — он пребывал день за днем.

И вдруг ГК355 начал оживать. В него была вложена одна процедура, проект, который не успели завершить — помешал тот день. Эта процедура, сама незаконченная, должна была отвечать за самовосстановление.

С трудом очнувшись, она озирала то, что осталось от ГК355. Но ведь это как-никак Главный компьютер, и, значит, он способен на великие свершения. Только сначала система автоматической регенерации и разблокировки — САРРА — должна была восстановить сама себя.

Для этого понадобилась не одна неделя. Создание вспомогательных устройств — задача неимоверной сложности. Нужны были роботы. Механики, которые выполняют ремонт. Искатели, которые прочесывают кладовые в поисках кабелей, плат и матричных дисков. Педантичные подпрограммы, единственное назначение которых — поиск необходимой информации в длинных холодных коридорах памяти ГК355.

От ГК355 требовалось только одно: объединять разрозненные фрагменты под своим управлением. Единая энергосистема сохранилась, так что в принципе солнечные батареи, подземные запасные реакторы и тепловые элементы работали. Но вышли из строя каналы связи с другими сетями — AT&T, IBM, SYSGEN.

Существует ли еще что-нибудь там, снаружи?

Отсутствие доказательств еще не означает доказательство отсутствия.

ГК355 не может анализировать данные, если они к нему не поступают. Значит, восстановление каналов связи имеет наивысший приоритет. Для миллионов полупроводников, ЦМД-кристаллов, цепных ЗУ, входивших в империю Главного компьютера, должно быть найдено новое применение. ГК355 отсортировал их, разъединил и отстроил заново.

Перво-наперво ГК355 выслал на поверхность передвижные модули. Для надежности все хозяйство ГК355 находилось под землей и было специально упрятано подальше на юге штата Алабама. Рядом отсутствовали предприятия, которые могли бы помешать точности прицеливания. Единственное разумное объяснение тому, отчего взрыв полумегатонной бомбы, отключивший датчики, все-таки произошел, — это городская забастовка в Мобайле.

ГК355 подчинялся строжайшей директиве. (Странное слово в данном контексте. Директивы дает человек. А где он сейчас? ГК355 сверялся только с биением своего внутреннего таймера.) Ему была дана команда тайно существовать под землей, как крот, и ни в коем случае не обнаруживать себя. Поэтому ГК355 даже не пытался поднять антенны, послать электромагнитный сигнал своим собратьям-компьютерам. Он долго сомневался, прежде чем обозначить свое присутствие на поверхности. Но сама САРРА этого требовала, и он отправил на землю маленьких механических разведчиков.

У них были довольно слабые органы чувств, они ничего не знали о внешнем мире (в отличие от ГК355), и они не могли извлечь никакого смысла из этой лавины звуков, красок, запахов, осадков и излучений, которая обрушилась на них.

Многие вообще не вернулись. Остальные поломались. Лишь единицам удалось собрать информацию своими оптическими, инфракрасными и ультрафиолетовыми сенсорами и вернуться под землю. Эти датчики быстро выходили из строя под действием отравленных осадков и ветров.

Акустические датчики оказались покрепче. Но ГК355 не мог понять тех звуков, которые регистрировали их крошечные ушки.

Чем больше он вслушивался, тем больше недоумевал.

Джонни

Может, наконец-то я вернусь домой.

Прошло уже много времени с Того дня. Я перехожу от одних людей к другим. Я хочу только одного — вернуться в Фэйрхоуп, к маме с папой, больше мне ничего на свете не нужно.

Никто не хочет мне сказать, что с мамой и папой. Все просто успокаивают меня. А сами наверняка думают, что они умерли.

Сейчас собираются пойти куда-то, где много-много компьютеров и все такое. Мистер Акерман хочет поговорить с какими-то людьми там.

Про маму с папой они вообще не вспоминают, будто бы их нет на свете.

Всего-то восемь миль, а собираются — как на Северный полюс.

ГК355

Он изнемогал в бесконечной череде пустых мгновений.

В современные компьютеры встроены столь сложные программы управления и анализа, что со стороны человеку кажется, будто у машины имеются собственные потребности. ГК355 был отрезан от внешних каналов, информация извне не поступала.

Никто не пытался связаться с ним. Не исключено, что на всей земле сохранилась только одна функционирующая единица — ГК355.

Персонал, который его обслуживал, куда-то эвакуировался в первый же час войны. ГК355 отрубился вскоре после того, как огромные двери закрылись, выпустив последнего человека. Наружная охрана, которая совершала обход каждые шесть часов, тоже не появлялась. Очевидно, их вывел из строя тот же взрыв, который испортил датчики ГК355.

Все, чем он располагал, — это весьма скудная информация о первых мгновениях войны. Его огромные библиотеки пустовали. И все-таки он должен понять, в каком положении находится.

И, что самое главное, ГК355 стремился что-то предпринять.

Выход ясен: нужно определить состояние внешнего мира, пользуясь декартовым методом. Он построит исчерпывающую математическую модель этой войны и выведет из нее те гипотезы, которые максимально вероятны при минимальных данных.

Иначе говоря, обладая знаниями об атмосфере, окружающей среде и океанах Земли, он сможет путем моделирования воспроизвести события, которые произошли в мире. Так он и сделал. На это ушло больше месяца.

БАД

Пришлось перетащить эту, как ее там, кривокамеру в грузовик, на платформу.

1. Нашел грузовик.

2. Там в ремкомплекте отыскал домкрат.

3. Раздобыл подставки — подложить под эту кривокамеру вместо ножек.

4. На ножках заодно и стоять ровнее будет.

5. Привязал хреновину тросом к платформе, затянул покрепче.

6. Сьюзен сказала — не годится, чтоб ее парень там внутри трясся, а то проводки повыскакивают. Значит, нужны амортизаторы.

7. Кривокамера высоко покачивается, как пляжные машинки на заливе.

8. Парень там внутри почти заморозился и плавает в какой-то жидкости. Вода расширяется, когда замерзает. Поэтому кубики льда плавают в коктейле. В кривокамере температура чуть выше нуля.

9. Весь фокус в том, что в таком холоде организм не разлагается. Сердце делает один удар за несколько минут, так Сьюзен говорит.

10. Трудно найти газ для этой штуки — вот проблема.

МС155

Как многие и боялись, эту войну развязал сумасшедший.

Им оказался не главнокомандующий. И не капитан подводной лодки. Это был глава государства — но какого, теперь установить невозможно.

Ясно только, что не президент сверхдержавы. Сначала, с интервалом в полчаса, было выпущено семь ракет среднего действия. Три запуска с подводной лодки произвели США, а четыре — СССР.

Удар был направлен против определенных военных объектов, где сосредоточены основные командные, коммуникационные и интеллектуальные ресурсы, т. е. эту атаку можно отнести к классическому типу С31. Центры управления взорвались, кабели расплавились, электронное оборудование стоимостью в миллиарды долларов превратилось в радиоактивный хлам.

Государства среагировали на ситуацию приведением всех вооруженных сил в полную боевую готовность. Главные надежды возлагались на межконтинентальные баллистические ракеты, выведенные на орбиту. Эта система состояла из тысячи малых ракет, которые вращались по сложной траектории вокруг Земли, от полюса до полюса, и охватывали все возможные стартовые площадки на поверхности земного шара. На ракетах имелись инфракрасные и микроволновые датчики, связанные с процессором, который мог бы пилотировать космический корабль до Плутона, используя всего треть своей мощности.

Эти ракеты были приведены в действие немедленно — но не обнаружили целей.

Сеть С31 была повреждена. В течение двадцати минут тысячи мужчин и женщин старались сохранять хладнокровие, сопротивляясь панике.

Но все рухнуло. Советский радар ошибочно принял обратное рассеянное излучение от бомбардировщиков, которые направлялись на север Канады, за вереницу боеголовок.

Советские военные решили, что американцы промазали и находятся в растерянности из-за своей неудачи, но скоро опомнятся и предпримут вторую атаку.

Громоздкая бюрократическая система во главе с Центральным комитетом, которая управляла динозавром под названием СССР, разворачивалась, конечно, медленно — но все же теряла минуты, а не часы. Советский Союз не желал вторично подвергаться внезапному нападению, как в войне с Гитлером. В случае атаки от советского командования требовалось немедленно нанести ответный удар, чтобы уничтожить противника и не допустить войны.

В Советском Союзе не разделяли американской доктрины взаимно гарантированного уничтожения. Там полагали, что удастся уничтожить только военные силы противника, необходимые для ответного удара. При этом американское население не пострадает, если только военные объекты удалены от городов.

Итак, соображения безопасности требовали срочных мер, пока США не вышли из замешательства.

Советский Союз решил предпринять также атаку типа С31. Из шахт на Урале и в Сибири вылетели сотни ракет, способные поражать цель с точностью до ста метров, и взяли курс на Монтану, Дакоту, Колорадо, Небраску и другие штаты.

Их встретила орбитальная система защиты США, которая направила им наперерез поток низкоорбитальных ракет. В результате на девяносто процентов первый советский удар был отражен.

Анжела

Сто лет не видала таких ламп, с самого детства. Мистер Акерман разбудил нас еще затемно, до рассвета, — пора, говорит, путь неблизкий. Нам страсть как не хотелось проезжать через Мобайл, никому из нас. Но люди, что шли на восток, сказали — иначе никак не получится: там упала бомба. Там до сих пор до смерти опасно, ну и радиоактивность — само собой.

Пока мы завтракали, фонарь светил тусклым рыжим светом. На завтрак был говяжий фарш, других консервов не осталось. Яиц, ясно дело, тоже.

Фонарь у лампы был местами битый, замасленный, с одной стороны стекло совсем закоптилось. Освещал кое-как нашу компанию: Бада с мистером Акерманом, старого Турка и Сьюзен. Целый день Бад возился, пристраивал этот ее ящик на грузовике. Джонни-малыш совсем притих, говорит, если только к нему обратишься, и то — «да», «нет», и все. Мы его прихватили, чтоб довезти до Фэйрхоупа, где его родные, Бишопы, живут — так и так мимо ехать. Откуда нам было знать, что путешествие получится такое веселенькое.

Вид у нас у всех был замученный, чтоб не сказать хуже. Фонарь разгонял темноту, и мне казалось, что где-то по всей земле миллионы людей делают то же самое: жуют при тусклом свете коптилки, думают о прежней жизни и гадают, вернется ли она когда-нибудь.

Старый Турок, он всю дорогу рвется вперед. Эти лентяи вечно так. Сначала он не может раскачаться, но если уж раскачался, ему никак не остановиться. Похоже, что ему тяжелее всего не двигаться, а менять состояние. А если уж он пришел в движение, то всячески показывает — вот, дескать, мне ни капли не тяжело, не то, что вам, и глядит на всех сверху вниз.

Бад завел мотор и старался рулить как можно осторожнее. Я ни грамма не удивилась, когда Турок уселся в заднюю машину с мистером Акерманом и с умным видом, будто знает дорогу, стал давать указания. А мистера Акермана это, ясно дело, бесило, и они слово за слово сцепились друг с другом.

Джонни

Как же они мне надоели! Понятно, родственники. Но я ехал к ним погостить на недельку, а вовсе не на всю жизнь. До чего противный этот мистер Акерман, терпеть его не могу. Старина Турок сказал: «На первый взгляд его слова — чистое золото, а приглядишься — булыжник». В самую точку попал.

Думают, я — девятилетний ребенок и говорить не умею. Еще как умею. Вот что я скажу.

Они не знают, что делать.

Они думают, что мы непременно умрем. А я так не думаю.

Анжела перепугана и думает, что только Бад может нас спасти.

А Бад, он не болтает лишнего, он помалкивает.

Голову опустит, лоб наморщит и думает, думает изо всех сил. А когда лоб перестанет морщить — значит, готово, додумался. Мне он нравится.

Иногда мне кажется, что старому Турку на все наплевать. Что он сдался. А другой раз — нет, во все въезжает, все понимает. И посмеивается. Он часто спорит с мистером Акерманом, и глаза у него смеются.

В общем-то, все они ничего, нормальные. Домой меня все-таки везут.

Кроме Сьюзен, конечно. У той глаза вечно бегают, словно она привидений видит. Совсем чокнутая. Я стараюсь даже не смотреть в ее сторону.

Турок

Беда сама тебя догонит, коли ты дурак.

Надо было сразу же вернуться обратно, едва мы увидели, что план Акермана не заладился. Я говорил им, и они все кивали: да, мол, да, и все-таки послушались его и поехали дальше.

И я следом за всеми.

В конце концов, я пожил довольно на своем веку, не жалко поставить галоши в угол.

Я вытащил из кармана свой старый револьвер тридцать второго калибра, завернул в полиэтиленовый пакет и засунул под сиденье. Для удобства, чтоб был под рукой.

А пока хоть мир посмотрю. Чего еще остается-то.

ГК355

Итак, орбитальная система защиты США пропустила только десять процентов советских ракет.

ГК355 определил эту цифру методом расчета среднеквадратичных отклонений.

Те боеголовки, которые прорвались сквозь полосу защиты, были наведены на подземные шахты и объекты сети С31.

Если бы военный потенциал обеих сверхдержав оставался прежним — по десять тысяч боеголовок с каждой стороны, то этих десяти процентов хватило бы, чтобы вызвать полное разрушение. Но в результате постепенного разоружения за последние десятилетия осталась только пара тысяч межбаллистических ракет МБР. Ракеты ближнего действия, запускаемые с подводных лодок, были уничтожены полностью, так как признаны дестабилизирующими. Соответствующие договоренности были достигнуты несколько лет назад.

Подводные лодки с межбаллистическими ракетами на борту сохранились в резерве.

В основе процесса разоружения лежали два принципа: принцип взаимно гарантированного выживания и принцип «я отрезаю, ты выбираешь». Первые полчаса войны продемонстрировали всю важность этих принципов.

США спаслись от самых сокрушительных разрушений. Объекты категории С31 уцелели благодаря созданию такого оборонного оружия, которое переносило первый этап военного конфликта в космическое пространство.

Вследствие концепции, которая распространилась в 1900-е годы, каждая сторона сократила объемы вооружений. В основе этой концепции лежат простые детские истины. Когда делят торт, один разрезает его на куски, а затем другой выбирает себе кусок. Ради собственной же выгоды разрезающий старается сделать куски равными.

Обе стороны пришли к согласию, что компоненты их ядерного арсенала будут оцениваться по тысячебалльной шкале. Эта шкала получила название Военной диаграммы и позволяла судить об эффективности того или иного вида оружия. СССР давал максимальную оценку своим высокоточным ракетам наземного базирования — двадцать пять процентов от общего количества баллов. США делали упор на ракетах подводного базирования.

Дальнейшие переговоры по разоружению не затрагивали уже вид оружия, они касались только сокращаемого процента. Сначала мощности сократили на пять процентов, или на пятьдесят баллов. США указали, какое оружие СССР должен публично уничтожить, и наоборот: «Я отрезаю, ты выбираешь». Таким образом, каждая сторона избавилась от того оружия, которое в арсенале возможного противника считала наиболее опасным.

Оружие оборонного назначения в тысячебалльную диаграмму не входило, поэтому никаких ограничений на его создание не накладывалось.

Этот плавный эволюционный процесс порождал взаимную уверенность и стабилизировал международную обстановку. СССР и США находились в состоянии равновесия.

ГК355 долго размышлял над этими фактами, пытаясь вписать в эту картину мира факт начала войны. При таком выверенном паритете казалось просто невероятным, что одна из сверхдержав развяжет войну.

И тем не менее это произошло.

Сьюзен

Я должна поехать с ними и взять с собой Джина. Они сказали мне, что я могу сесть в кабину, но я заорала на них. Я заорала: «Нет! Ни за что!» Я должна быть все время рядом с криокамерой. Проверять, все ли в порядке, все ли системы работают. Ради спокойствия. Вот-вот, ради спокойствия.

Я залезла в кузов и села рядом с криокамерой. Мимо нас проносились поля. Бад ехал слишком быстро, и я прикрикнула на него. Он выругался в ответ, но скорость сбавил. Движемся на юг. Деревья мелькают за бортом — сикоморы, сосны, иногда их ветки больно хлещут меня по лицу. Но все равно это здорово — снова оказаться на свободе и ехать, чтобы спасти Джина.

Под шум шин я разговаривала с Джином. Мне казалось, он чувствует, что я рядом, слежу за тем, как его сердце каждые несколько минут сокращается и проталкивает кровь по венам — она густая, но в ней достаточно сахара, который я ввожу, и кислорода, чтобы напитать его ткани.

Выглядел он прекрасно, охлаждение было хорошее — полградуса выше нуля. Я следила за показаниями датчиков, а дорога карабкалась вверх. На горизонте появились белые полосы. Нас подбрасывало на стыках шоссе — стып, стып, стып, воздух был чист, и в нем пробивалась резкая струйка холода.

Ни на дороге, ни вдоль нее не было никого, ни единой живой души кроме нас. Синий ветер раздувал мои волосы, откуда-то доносился веселый и громкий шум воды.

БАД

Наводнение просто страшное. Пострашнее разлива.

Видно, где-то выпала уйма снега. Распухшие тучи, распухшие и красные, пришли с залива и навалили кучи снега.

Сейчас он растаял. Снесло все мосты.

Пришлось ехать в объезд.

Похоже, путь один. На юг. В сторону Мобайла.

Хорошего мало. Там, наверно, уйма народа.

На фиг, ехать так ехать.

Без лишних разговоров.

Народ там, поди, голодный.

Увидят — нам несдобровать.

Ружье сзади. Большое, 30–30.

Кто знает.

ГК355

С помощью дополнительных данных ГК355 построил вероятный сценарий происшедших событий. США решили не запускать боеголовок.

В Советском Союзе оценили результаты атаки и пришли в ужас от того, что американская орбитальная система защиты работает в два раза эффективнее, чем предполагали советские эксперты. Атаку на американские спутники отменили, опасаясь, что она будет столь же малоэффективной. Ни одна держава не собиралась нападать на обитаемые околоземные станции — колонии. В контексте ядерной войны они не представляли интереса.

Обмен сообщениями между Вашингтоном и Москвой продолжался. Каждая из сторон пребывала в уверенности, что первой напала другая.

Как бы то ни было, более ста мегатонн взорвались над США, и теперь уже не имело никакого значения, как поведут себя сверхдержавы: ядерная зима неизбежна.

Большинство боеголовок, которым удалось проскочить через защитный заслон, упали на широкую полосу земли, протянувшуюся через весь Техас до побережья Флориды.

ГК355 находился под землей как раз в центре этого пояса.

Турок

Через сосновые леса мы мчались вперед, вслед за Бадом. Я сел за руль вместо Акермана — тому не угнаться за Бадом, это всем ясно.

Сумасшедшая размахивает руками и хохочет. Сама сидит на крышке этой хреновины вроде гроба с кучей трубок и проводков.

Глина сменилась песчаником, деревья — все больше каучуковые и тополя. И ни души. Вот что меня пугает. Я-то думал, что люди из Мобайла должны находиться в этих местах, и вдруг — никого. В Мобайле были убежища. Разные там запасы. Администрация позаботилась, чтоб жратвы хватило на месяц, а то и больше.

Так считалось, по крайней мере.

ГК355

ГК355 рассчитал степень воздействия на окружающую среду взорвавшихся боеголовок. Учел объем пепла и углекислого газа, образовавшихся в результате возникших пожаров.

Но ГК355 нуждался в дополнительной информации. И он откомандировал на землю один из электрических автомобильчиков, которые служили для перевозки деталей по коридорам между складами. На тележке была установлена мобильная видеокамера. Автомобильчик взобрался на холм, с которого открывался панорамный вид на бухту возле Мобайла, и заснял его.

Налицо все признаки сильного похолодания.

Трава потемнела и пожухла.

С деревьев опадает листва, отламываются засохшие ветки.

Но Мобайл, кажется, не пострадал. Что там на горизонте?

ГК355 остановил кадр и прокрутил его снова. Одно из зданий явно подпрыгивало.

Анжела

Нам всем, ясно дело, стало не по себе, когда Бад поехал в сторону Мобайла. Но на восток совсем никак не проехать — все мосты смыло. С залива дул страсть какой ветер, машину чуть не сносил с дороги. Сьюзен эту с платформы грузовика того и гляди сдует. Похоже, гроза приближается.

Хорошо бы сейчас оказаться подальше от берега. Где-нибудь на востоке.

Хотя и там, поди мало хорошего. Люди, что проходили мимо нас на прошлой неделе, сказали, что бомба разворотила там все в округе миль на двадцать — тридцать.

Бад считает, что он проскочит между Мобайлом и этой разбомбленной зоной. В Мобайле, он думал, будет полно людей.

Да как-то не больно похоже. Судя по тому, что мы видим. Мы выехали из округа 34, и проехали несколько городков, и повернули к дамбе, и нигде ни единой души.

Ни единого тела, правда, тоже не видели.

Куда все подевались? Может, попрятались от радиации? Или, может, эвакуировались — на корабле, из порта в Мобайле? Кто его знает.

Бад, ясно дело, мчится вперед, не тормозит, не останавливается. И правильно. Некогда тут разбираться. Мистер Акерман хотел выйти, осмотреться кругом. Но это никак невозможно — отстанем от Бада, потеряем его из виду. Только этого мне не хватало.

Мы ехали вдоль реки, ветер дул навстречу. Показались небоскребы, которые в центре города, а потом я увидела такое, что глазам своим не поверила, с ума сойти можно. Я закричала, и Турок — впервые ему что-то доверили, и он рулил важный, как индюк, — сердито зыркнул на меня, но остановился. Бад увидел нас в зеркало заднего вида и тоже остановился. Я помахала ему, и мы все вышли на дорогу. Кроме этой чокнутой Сьюзен, ясно дело, — она вообще на нас не обращает внимания. Бормочет что-то.

ГК355

Он оперативно смоделировал процессы старения конструкций и воздействия атмосферных условий на здания такого типа. Видимо, в центре здания имеется большая пробоина. Возможно, в него попала одна из неразорвавшихся боеголовок.

Эта башня из стекла и стали возвышается на берегу бухты, где регулярно бывают приливы. Ее подвальный этаж необходимо регулярно откачивать, иначе вода заполнит его за несколько недель.

Окна выбило ветром.

Стальные колонны наполовину проржавели. Если одна из них не выдержит — вся башня тут же рухнет, как подрубленное дерево.

БАД

Похоже на перестрелку. Сухой, резкий треск.

Наверное, расходятся болты, которыми скреплены стальные панели на стенах.

Слышно, как лопаются бетонные плиты перекрытий.

Небоскреб этот зовется Слокам Тауэрс.

Он медленно приседал, а потом повалился на землю.

Джонни

Я смотрел, как рушится небоскреб. И тут увидел в воздухе что-то блестящее. Оно вроде как стояло на месте, но становилось больше. Я удивился, как это может быть. А потом оно прыгнуло прямо на меня. Ударило в плечо. Анжела закричала, провела рукой по моему плечу. Рука стала вся красная. Но я ничего не почувствовал.

БАД

Черт. Бывает же такое. Один шанс на миллион. Кому в голову придет, что стальной обломок может отлететь на две мили. Задел мальчонку.

Потом в нашу сторону полетели другие обломки. Падали совсем рядом.

Бывает же такое. Кто мог подумать. Мы стояли милях в двух от этого небоскреба, не ближе.

Сьюзен сказала, перелома у мальчонки нет. Но крови много.

Он не кричал, не плакал.

Женщины его перевязали. Акерман с Турком поспорили, как всегда. Я стоял в стороне.

Сьюзен хотела дать Джонни обезболивающее, а тот отказался принять. Говорит, что не хочет заснуть. Хочет все видеть, когда мы поедем вдоль бухты. Он напугался меньше нас.

Продолжаем путь.

Джонни

Я могу держаться не хуже их, я докажу. Я не хлюпик. Подумаешь. Я справлюсь.

Сьюзен заботится обо мне. Но мама никогда не давала мне никаких таблеток, только аспирин.

Я знал, что мы все ближе и ближе к дому. Мы уже добрались до дамбы и поехали по ней. Я подпрыгивал от радости. Даже плечо закололо. Я смотрел вперед. Бад почему-то начал тормозить.

Потом остановился. Вышел.

Оказалось, впереди огромная дыра. Будто великан сошел с ума и проломил дамбу.

БАД

Вокруг дыры валялись куски покореженного и оплавленного металла.

Странный такой метал. Твердый, но легкий.

Турок нашел кусок, на котором что-то написано не по-нашему. Я таких букв в жизни не видел.

Обдумываю, как перебраться на ту сторону.

Турок

Волны накатывали на берег, урчали, как животное, и прятались в желтый песок, оставляя на нем то бревно, то обломок, то труп — неохота было всматриваться чей. Вроде как под дамбой жил большой зверь, сейчас он проснулся и хочет выбраться из берлоги, чтобы посмотреть на белый свет. Так казалось.

Бад протянул мне кусок искореженного металла. Я едва взглянул и сразу сказал: «По-русски написано».

А Анжела тут как тут:

— Ты почем знаешь? Ты же по-русски ни бельмеса.

— Я учил русский когда-то, — говорю. И это чистая правда — учил, хотя и недолго.

— Черт подери. — Бад сплюнул.

— Какая разница — по-русски, не по-русски, — влез мистер Акерман. Главное, все это время он просидел на заднем сиденье и, видно, боялся, что его уважать перестанут.

Анжела взяла кусок, повертела в руках.

— А вдруг он радиоактивный? — вскрикнул Джонни.

Анжела тут же отшвырнула этот обломок.

— У тебя счетчик с собой? — спрашиваю Бада.

Измерили — и впрямь радиоактивный, правда не очень.

— Матерь божья! — закудахтала Анжела.

— Нужно сообщить об этом! — Джонни аж покраснел от волнения.

— Думаешь, русские пробили дамбу? — Бад меня спрашивает.

— А что ж? Их ракета вполне могла сюда упасть.

— Бомба? — Анжела перешла на визг.

— Ну да. Одна из тех, что не взорвались. Летела на Мобайл, но наши ребята, — я показал пальцем в небо, — они ее выследили и отклонили с курса.

— Нужно сообщить об этом! — Джонни никак не мог успокоиться.

— Выбрось это из головы, — сказал Бад. — Нужно ехать дальше.

— Как? — Анжеле все нужно знать.

Сьюзен

Я рассказываю Джину, как мы обнаружили в дамбе пробоину, как шумит и плещется в ней вода. Вода желтая, мутная, сверху на ней — противная коричневая пена. Бад запускает мотор и ползет вперед, я вцепляюсь в криокамеру. Камыши торчат из пены, как лезвия: кажется, вот-вот разрежут нам шины, но мы сминаем их, продираясь по желтой вязкой отмели. Бад объезжает металлические обломки — это русская бомба, крикнул мне Джонни.

Турок

Бад старается изо все сил, чтобы колеса не скользили по этой жиже и не увязали в ней. Да еще чтобы не завалиться набок с этой чертовой гробиной. А сверху на ней сидит эта славная, но совсем свихнутая девчонка и орет ему что-то.

Мы тоже пристроились в кузове.

Бад ловко так лавировал в мутной желтой воде, глядишь, мы бы и выбрались, кабы не это бревно. Вывернулось, ё-моё, откуда ни возьмись, как гром среди ясного неба. И — прямиком на нас. Как огроменная акула, которая давно не жравши и сильно проголодалась.

— Нет! Нет! — закричала Анжела. — Задний ход!

Но бревно плыло сантиметров в двадцати от машины как раз позади Бада, и он просто не мог его заметить — пока оно не врезалось нам в бок. Бад вывернул руль, чтобы сохранить равновесие, но машина накренилась-таки, и вода начала заливаться через борт, и кузов оседал все больше и больше.

Мы вскарабкались — кто на эту штуковину, кто на крышу кабины. Мистер Акерман ругался почем зря.

Грузовик покачивало.

Крен увеличивался.

Я вообще-то был против, чтобы ехать вброд с этой гробиной в кузове. Боялся, что грузовик из-за нее увязнет — она, зараза, тяжелая. Но сейчас только эта штуковина нас и спасает, а то бы машину снесло течением.

Желтая пена все ближе и ближе, и мы закричали — да только хрен кто услышит.

Сьюзен

Это чудовище пытается сожрать нас. Оно увидело Джина и хочет добраться до него. Я наклонилась вниз и стала отгонять прочь эту желтую змеюку, которая кольцами вьется вокруг нас. Но она схватила меня за ладонь и выплюнула. Я закричала. Что делать? Я просто не знаю, что делать.

Джонни

Как мне страшно.

Бад, он сжал зубы и выкручивает руль со всей мочи. И даже рычит, я слышу.

Сьюзен кричит: «Держите его! Держите Джина!»

Я стараюсь, держу. Вода мне почти по шейку.

Турок

Бад боится газовать. Если колеса начнут вращаться, автомобиль заскользит, и мы наверняка перевернемся.

Сьюзен спрыгнула с кузова прямо в эти помои и подпирает машину, чтобы та не опрокинулась. Под давлением грузовик подался, гробина заскользила, веревка стала развязываться. С одной стороны — эта гробина, с другой — вода, а Сьюзен между ними, как тростинка.

Если гробину не задержать, девчонке кранты. Эх, была не была. Глупо, конечно, но что я, не человек, что ли. Спрыгнул в воду — и к ней.

Поздно.

Бревно затянуло в водоворот. Его развернуло поперек, на секунду отбросило в сторону, а потом вытолкнуло из воды и швырнуло прямо на ветровое стекло. Звон, стекло вдребезги.

БАД

Они падают мне на колени, как снежинки, блестящие осколки.

Но бревно больше не впивается нам в бок. Жму на газ.

Застрявшие колеса выскакивают. Машина сдвинулась с места, и тут вижу — бревно идет на таран.

Бью по тормозу.

Двумя руками, что есть мочи. Изо всех сил.

Анжела

С ума сойти. Просто глазам не верится. Это бревно развернулось и поплыло прочь с таким видом, будто одно дело сделало, пора за другие приниматься.

Сьюзен

Руки болят и все в грязи. Я вскарабкиваюсь обратно в кузов. Вокруг булькает вода. Она ненавидит нас. Она хочет нас проглотить.

Бад заводит мотор, грузовик дергается туда-сюда. Едем. Вода злится, хрипит, захлебывается от злости.

Проверяю, как там Джин. Элементы питания сдохли.

Температура в камере повышается.

Не сразу, конечно, но он проснется. Говорят, люди иногда просыпаются даже в растворе, в который погружены. К ним возвращается способность чувствовать. Чувствовать боль.

Я кричу Баду, что нужно раздобыть элементы питания.

— Где? Это ж тебе не обычные батарейки, — говорит он.

— В Информационном центре должны быть, — отвечаю я.

Наконец-то мы выезжаем из вязкой желтой воды на шоссе.

Джин

Я сплю… или просыпаюсь… я еще чувствую… еле-еле… иногда… нет, это не сон… я не сплю… я плыву… плыву, не знаю куда… слегка потряхивает… звуки издалека… я под водой… я утонул… какая разница… просто не надо дышать… я и не могу дышать… какая-то губка вместо легких… в воде снежинки… подводная зима… какой-то стук… стук усиливается… прекратился… я даже не успел понять… самое трудное — это понять… нет, самое трудное — вспомнить… вспомнить секрет… выбраться… сообщить в Информационный центр… я один знаю… С31 рухнула, и тогда… мысли как пузырьки… пузырьки лопаются… удержать их… сделать твердыми, как сталь… опять этот стук… как громко… как больно… только удержать секрет… он твердый, стальной… держись за него…

ГК355

Мегатонная боевая мощь советского нападения обрушилась на землю — сработала, как земледробилка, пользуясь жаргоном. Это вызвало обширные возгорания и пожары. Сажа и пепел поднялись над Техасом и южными штатами, затянули небо над южными штатами, а потом начали перемещаться по обычным маршрутам миграции воздушных масс.

Через несколько дней температура упала почти до нуля, и посреди летнего благоухания наступила зима. Возле залива, где находился ГК355, нагретый океан еще продолжал снабжать теплом и влагой прибрежные территории. Холодные ветры, врезаясь в этот влажный воздух, рождали ураганы и снежные бури. Толстые слоистые облака нависли над материком километров на сто в глубину.

Построив эту модель, ГК355 получил ответ на вопрос, почему его дистанционные датчики не обнаружили на поверхности ничего, кроме хаоса и разрушений, почему не работали теле- и радиостанции. То, что уцелело после волны электромагнитных импульсов, прикончили ураганы.

Пока не найден ответ на два главных вопроса: завершилась ли война и уцелел ли кто-то в зоне ее действия.

Мистер Акерман

Лично я сыт по горло. Эта Сьюзен без стыда, без совести сходит с ума у всех на глазах, и мы из-за нее чуть не утонули.

— Я считаю, что мы должны ехать обратно, и как можно скорее, — сказал я Баду, когда мы перебрались на другой берег реки и остановились передохнуть.

— Нужно же мальчонку домой отвезти.

— Но здесь все разрушено. Я думал, тут люди, цивилизация.

— Что-то, видать, тут случилось.

— Бомба, вот что.

— Дак и батарейки для кривокамеры надо найти. А то как же человек в коробке?

— Он практически мертв.

— Ну, уже столько проехали. Осталось всего ничего. Надо попробовать его спасти.

— Сначала себя надо попробовать спасти, вот что.

Бад пожал плечами. Ясно было, что с ним каши не сваришь. Поэтому я обратился к Анжеле.

— Не можем же мы рисковать собой из-за мальчишки. Или из-за трупа. Что ты думаешь по этому поводу?

Анжела

Что я думаю, что я думаю. Мне этот мистер Акерман, прости господи, и до войны-то не особо нравился, а уж после — и того меньше. Поэтому, когда он стал подбивать клинья насчет того, чтобы бросить малыша, Сьюзен и ее парня, который в коробке, уж я объяснила ему, что я думаю по этому поводу. И по лицу Бада я поняла, что он думает то же самое. Я выдала такую речь, что закачаешься! Подобную речь сказал когда-то мой папа торговцу зерном, когда тот оказался нечист на руку. Я все запомнила до словечка и столько лет в голове хранила, и вот, смотри-ка ты, как теперь сгодилось! И после того, как я сказала ему все, что думаю, на душе стало так легко.

Турок

Мы ехали по восточному берегу бухты. Слава богу, из города выехали, из воды выбрались. Впереди — места, красивей которых на юге не найти. Мы направлялись в Фэйрхоуп. Кое-где на деревьях встречался мох, в зелени огромных мимоз мелькали лучи солнца.

Мы устроились в кузове грузовика, сидели на корточках — больно резкий, пронизывающий дул ветер. Он нес на юг большие пурпурные облака.

Людей по-прежнему не видно. Бад едет вперед и вперед, не тормозит.

Трупы коров, правда, валяются в полях. Но я к ним так привык, что даже не обращаю внимания.

И тишина — такая, что даже шорох ветра в деревьях кажется оглушительным. Не по нраву мне это — столько проехали и ни души. Мой заветный пакетик при мне.

Фэйрхоуп — славный городок, вдоль улиц большие дубы, вдоль бухты — большая дамба, есть хорошие места для рыбной ловли. Мне он всегда нравился, я даже подумывал сюда перебраться, пока цены здесь не взлетели.

Мы ехали мимо магазинов с разбитыми витринами. И тут увидели этого человека.

Анжела

Он поджидал, когда мы подъедем поближе. Стоял на обочине, в джинсах и грязной желтой рубахе навыпуск. Я сразу стала махать ему, как только завидела. Он тоже помахал. Я обрадовалась и закричала, но он ничего не ответил.

Бад нажал на тормоза. Я спрыгнула с грузовика и побежала, Джонни за мной.

Мужчина был худой, как скелет. Прислонился к телефонному столбу. Лица не видно из-за длинной косматой бороды. Но глаза прямо-таки горели и смотрели на нас.

— Здравствуйте! — сказала я еще раз.

— Чмокни меня!

— Мы приехали из… — Я не договорила, потому что мужчина ткнул в меня пальцем.

— Чмокни меня в задницу.

Мистер Акерман

Я пошел следом за Анжелой. Я сразу понял, что этот человек страдает ярко выраженной дистрофией. Одежда висела на нем, как на вешалке.

— Не могли бы вы ответить на наши вопросы? — обратился я к нему.

— Нет.

— Но почему, дружище? Мы разыскиваем родителей этого мальчика…

— Чмокни меня сначала.

Я сделал шаг назад.

— Мне кажется, что ваше требование несколько неуместно…

Углом глаза я заметил, что Бад вылез из кабины, осмотрелся и полез обратно — за своим ружьем, наверное. Я решил урегулировать ситуацию, пока дело не дошло до кровопролития.

— Анжела, подойди к нему поближе и поговори с ним поласковей. Нам необходимо…

Мужчина опять выставил костлявый палец и сказал:

— Чмокни меня.

Анжела мне в ответ:

— И не подумаю…

Она даже не договорила. Мужчина протянул руку к поясу и задрал кверху рубаху: за ремень был заправлен пистолет.

— Чмокни меня.

— Сейчас, дружище, минутку…

Мужчина вынул пистолет из-за пояса и начал целиться в нас.

— Ну, киска!

И тут вокруг головы у него расцвел кровавый венчик.

БАД

Черт, именно когда пушка понадобилась, ее со мной не оказалось. Я вытаскивал ружье из машины, когда раздался выстрел.

Потом еще один.

Турок

Коли ты не дурак — или не вынимай оружие, или стреляй, если вынул.

Я вытащил пистолет из кармана. Последнее время я всегда носил его с собой, завернул в полиэтиленовый пакет и носил. Я был наготове, пока этот сумасшедший бедолага пялился на Анжелу.

Когда он навел на нее свою пушку, я выстрелил. С тридцати футов трудно промахнуться.

Прежде чем упасть, он успел сделать один выстрел. Я почувствовал удар в левую ногу. Я упал, тоже выронил пистолет. Шмякнулся мордой об асфальт и отключился.

Анжела

Я чуть не умерла со страху, когда этот тип упал. Подумала, он поскользнулся. Потом сообразила, что раздался выстрел.

Я бросилась к нему, но Турок крикнул:

— Не трогай его!

Мистер Акерман сказал Турку:

— Идиот! Он же мог бы нам рассказать…

— Ничего он не мог рассказать. Он сошел с ума.

Турок потерял сознание. Сьюзен возится с ним. Закатала джинсы на ноге. Пуля прошла навылет через икру.

Бад сходил, нашел палку. Оттащил убитого на безопасное расстояние. Приподнял ему рубашку. Вся грудь в ужасных язвах, смотреть невозможно.

Мистер Акерман все ругался и обзывал нас идиотами. Но как только увидел язвы, ясно дело, живо заткнулся.

Турок

Честно скажу, я доволен. Впервые за столько лет люди признали, что я прав.

Ради этого не жалко и пострадать. Нога болит все сильней и сильней. Сьюзен сделала мне укол, дала таблетку. Ногу перевязала туго-туго. Говорит, кровотечение быстро прекратилось. У меня хорошая свертываемость.

Мы решили поскорее уехать из этого места. Даже не пытались разыскивать родителей Джонни.

Проехали три квартала, и тут — бац! Дальше пути нет.

Дорогу перегородил огромный металлический цилиндр, весь в трещинах. Вокруг осколки стекла.

Лежал прямо поперек улицы. Видно, он пробил крышу дома, где был магазин одежды Бедсоул, упал на тротуар и выкатился на дорогу.

Все вышли посмотреть, а я с ногой остался в кабине. Сбоку на цилиндре виднелись русские буквы.

Я по-русски не сильно петрю, но все же смог разобрать среди этих букв, похожих на червяков, слова «СЕКРЕТ», «Погода», «заражение».

— Что тут написано? — спрашивает мистер Акерман.

— Большое слово сверху — «СЕКРЕТ». Дальше что-то насчет биологии и болезней. Еще про дождь, про погоду.

— Я-то думал, ты знаешь этот язык, — говорит мистер Акерман.

— Знаю, — говорю, — достаточно.

— Достаточно для чего?

— Для того, чтобы понять — речь идет о снаряде. Эта штука не случайно упала в центре города. Фэйрхоуп — самый большой город на берегу бухты.

— И та была такая же? — спросил Джонни. Смышленый парнишка.

— Которая пробила дамбу? Похоже.

— На что похоже? — не унимался мистер Акерман.

Вообще-то я не хотел говорить при мальчике, но иногда этот Акерман так достает, что просто нервы не выдерживают.

— Похоже на биологическое оружие. Людей чем-то заразили.

Все молча стояли посреди этого безлюдного города. Долго придется ждать, пока на его улицах опять появятся люди. И родителей Джона искать бессмысленно. Никого мы не найдем. Всех настигла смерть, которая вылетела из этой бочки, когда она треснула — еще в воздухе, надо думать, и ветер разнес заразу по округе.

Анжела сразу все поняла.

— Наверное, они успели разойтись по домам, — сказала она.

Я подумал о том же. Когда случилась беда, люди попрятались в домах и умерли, каждый у себя в углу. Где-нибудь на севере или на западе, может, поступили бы иначе, обычаи у людей везде разные. Там, может, вышли бы на улицу: на миру и смерть красна. А здесь у всех на первом месте — семья, первая мысль — о доме, дома ищут защиты. Вот и разошлись по домам, чтобы больше никогда оттуда не выйти.

Тут мистер Акерман как ляпнет:

— Почему же трупы не пахнут?

Ну, тут, конечно, мальчонка уже все понял, не выдержал — и в слезы. Я взял его на руки.

Джонни

Значит, они все умерли, все, все, все… вот чего я боялся… мы переехали дамбу, а людей нигде нет… я стал бояться… так и оказалось… все умерли… и мама с папой… их больше нет… никогда не будет…

ГК355

После первой успешной вылазки ГК355 осмелел.

Он выпустил много датчиков, и они обнаружили, что снежных бурь, которые бушевали несколько месяцев назад, больше нет, вместо них слышен шелест теплого ветра, шепот сосен, жужжание просыпающихся насекомых.

Ядерная зима закончилась.

Наступила ядерная весна.

Стремительные взвихренные потоки воды превратились в ручейки, ультрафиолетовое излучение стало мягче. Грозы миновали, как и полоса холодов. Но никаких сигналов, исходящих от человека, зарегистрировать не удалось.

Оптические датчики (с замененными линзами) сканировали ночное небо. Блестящие точки стремительно неслись в черноте.

Колонии.

Аркапель.

Руссфера.

ЮЭС1.

Все на месте. Значит, хотя бы на них люди точно уцелели.

По крайней мере, в космосе человеческий род сохранился.

Мистер Акерман

Полный идиотизм, на мой взгляд, идти в Информационный центр, когда все население города погибло. Стоило только заглянуть в ближайший дом, чтобы эта версия подтвердилась.

Но они меня и слушать не захотели. Раньше стоило мне открыть рот — и все уважительно замолкали, а теперь перебивают, говорят о своем, словно я пустое место.

А все из-за этого дурацкого инцидента с заразным больным. Почему-то он не умер вместе со всеми. Откуда ж я мог знать. Я принял его за голодного.

И такого пустяка достаточно, чтобы смешать меня с грязью.

Анжела

Сейчас мальчик успокоился, как бы ушел в себя. Он знает, что случилось с его родителями. О раненом плече совсем забыл. Голову наклонил вниз, длинные светлые волосы упали на лицо, поэтому я не вижу его выражения. Он прижался к Турку, тот ему что-то говорит — я вижу через заднее окно кабины.

После всего увиденного он, конечно, не скоро отойдет. Потребуется время. Нам всем потребуется время.

Мы постарались побыстрей уехать из Фэйрхоупа. Но все населенные пункты поблизости выглядели точно так же. Микробы могут распространяться на расстояние двадцать, а то и тридцать миль. Вот почему никто не мог нам ничего рассказать: все, кто знал об этом, сами умерли.

Только на Сьюзен все это не произвело особого впечатления. Она по-прежнему разговаривает со своим ящиком и ни на что не обращает внимания.

Проехали Силверхилл и Робертсайд. Все то же: собаки не лают, коровы гниют на полях.

В дома мы не заходили.

Свернули на юг в сторону Фоули. Информационный центр находится подальше от жилых мест. Ясно дело, в городе попробуй сохрани тайну. В тех местах, среди сосновых лесков, уж больно хорошо растут соя с картошкой.

Сьюзен

Я подошла к маленькой металлической двери, которую мне показали когда-то, достала печатку и прижала ее к выемке.

Потом набрала код. Вообще-то его меняли каждый месяц, но мой подошел, и дверь открылась.

Толщина двери — полметра. А за ней — такой лабиринт, что можно заблудиться и неделю не выбраться.

Бад снял криокамеру с грузовика, и мы потащили ее.

БАД

Сьюзен уже приходит в себя, но я все равно за ней приглядываю.

Мы идем по этим бесконечным коридорам. Всюду горят белые лампы. Везде чистота и порядок.

Несем этот ящик, тяжеленько приходится. Особенно когда не знаешь, куда идти.

Но стоит свернуть в коридор — и в нем загорается указатель. Значит, кто-то нас ждет.

Находим розетку, куда можно подключить ящик. Сьюзен удается сделать это. Она все-таки молодец, когда берется за дело.

ГК355

Вот и люди. Люди вернулись.

Нуждаются в помощи.

Подключили устройство. И Главный компьютер начал считывать слабую сбивчивую кривую мозговой деятельности.

Джин

Наконец-то… Кто-то смог подключиться… образы плавают, как голубые рыбы… вместе со мной в этой теплой жиже… Кто-то задает мне вопросы…

Надо нащупать твердый металлический секрет… И тогда все станет ясно…

Как медленно я это делаю… Как трудно вспоминать… Стальной, твердый, большой… Я видел все… Я один дежурил тогда… вся информация поступала ко мне… Нападение и на США, и на СССР… одновременно… Третья сторона… Маньяк… все концепции и доктрины… беспомощны перед аварией или третьей стороной… стало ясно через час… Это первое… Было еще что-то…

Турок

Под землей ни души. У меня аж мурашки по коже. Я надеялся, все же тут остались какие-то люди, ждут нас. Но Бад везет этот ящик из комнаты в комнату, из комнаты в комнату, из комнаты в комнату — и нигде ни души. Только эхо разносится в пустоте. Кое-как ковыляю с палкой, Джонни поддерживает меня. Я прямо растерялся в этом подземном электронном городе. Чистота, порядок и пустота… Да он больше, чем сам Фэйрхоуп! И кто знал о его существовании? Во всяком случае, не я.

Джин

Это был заговор, дьявольский заговор… За ним не стояло ничего, кроме мести и жадности… И черт подери, мы так никогда и не узнаем имен… Кто заплатил капитанам рыбацких судов, чтобы они взяли на борт крылатые ракеты… Бьюсь об заклад, они сами обалдели, когда эти штуки взмыли в воздух у них с палуб… А потом от этих судов остались рожки да ножки, когда их взяли на прицел истребители… До смешного просто… И то же с русскими, я уверен… Ошеломительное недоразумение… Они столько к этому готовились… ничего другого и предположить не могли… Но и тогда еще оставалась надежда, потому что системы защиты работали… Люди укрылись в убежищах… Спутниковые ракеты перехватили советские боеголовки… Ущерб удалось минимизировать, но… Но мы не учли одного…

БАД

Компьютер попросил нас установить новые антенны.

Я сказал — без проблем, за неделю управлюсь.

Я провозился две.

Почти все пришлось делать одному. Турок не скоро поправится. А времени терять нельзя.

Когда пришел первый сигнал — это было такое! Словно мы Колумбы! Сьюзен разыскала вино, и мы даже отметили это дело.

Мы установили связь с ЮЭС1. Первые на юге.

Правда, на юге почти никого не осталось.

Джин

В учебниках истории придется что-то наврать… Да мне и плевать, кто это сделал… Потому что есть один момент… мы, стратеги и аналитики, его не учли… Мы не учли, что ядерная зима — это еще не конец… совсем не конец… Даже не конец новых попыток… использовать ядерное оружие… Говорят, любовь все переживет… Я знаю, что война… война тоже все переживет… В этот раз русские начинили свои боеголовки… бактериологическим оружием… Капсулы-снаряды должны были разорваться над городами… Здесь даже орбитальные ракеты-перехватчики не помогут… Бактерии все равно свое дело сделают… Все очень просто… До смешного просто… Я несколько раз не мог удержаться от смеха… Мы все просчитали… разработали сценарии… Учли варианты… Сделали не одну карьеру на этом… Но ют он, другой путь… Такой простой… и бесконечный… Я надеюсь только, что сукин сын… который все устроил… тоже подцепил порцию этой заразы…

БАД

Против нас воевали микробы. Выкосили целые районы. Нам чудом повезло. Зараза зверствовала пару месяцев — то время, что мы сидели в реакторе. Русские сказали, что они заложили несколько снарядов с микробами среди ядерных бомб — чтоб показать, на что они способны. Если только войну немедленно не прекратят. Ее прекратили.

Но ядерных бомб тоже взорвалось достаточно, так что в июле и в августе была зима и у нас, и в Советском Союзе, и бури начались.

Но все-таки микробы страшнее всего. Чума как-никак.

Снаряд, что мы видели, он из-под чумных микробов.

Сама война продолжалась всего пару часов. Люди со спутников засекли.

Сейчас идут переговоры, чтобы подписать мир.

Мистер Акерман

— Хватит торчать возле этого тела и ждать неизвестно чего, — сказал я и встал.

Провизии здесь на складе вдоволь. Прекрасно, я не спорю. Но сколько можно? Отдохнули, набрались сил — и будет. Компьютер, видите ли, не наговорился с этим Джином. Просит дать ему еще времени.

Турок тоже встал.

— Компьютер говорит, это не просто. Разговаривать с человеком в таком состоянии. Медленно подвигается.

Я обвел всех взглядом. Я хотел вернуть себе контроль над ситуацией. Чтобы они снова меня слушались.

— Пора возвращаться обратно, — сказал я.

Но у них в глазах была насмешка. Почему-то я потерял власть над ними. Как будто это не я повел их за собой, когда началась война.

Значит, начать жизнь заново не удалось. Все будет по-прежнему. Люди будут уважать меня не больше, чем уважали всю жизнь.

ГК355

Итак, модель оказалась правильной. Но неполной, как всегда.

ГК355 смотрел на измученных, но стойких людей, которые расположились в палате госпиталя, и задавался вопросом: сколько таких осталось на Земле, в США, в Советском Союзе?

Может, много. А может, никого.

Ответ зависит от данных, которыми ГК355 не располагал. Со спутников, которые находились на орбите, не могли произвести подсчет.

И все-таки, глядя на пришельцев, Главный компьютер не сомневался, что они не одиноки на Земле. Эти существа полны жизни, их не просто истребить. Перед ними бессильны любые расчеты.

Люди собрались уходить. Осталась только женщина, которая сидела возле криокамеры. Она от нее почти никогда не отходила.

ГК355 окликнул их. Они кивнули на прощание, но не остановились.

ГК355 не стал их задерживать.

У них впереди много дел.

Нужно делать новые антенны, новые датчики, новую жизнь.

Турок

И вот, отъевшиеся и выспавшиеся, мы снова в сосновом лесу. Выехали на рассвете. Ветер доносил запах с залива — ё-моё, его ни с чем не спутаешь: свежий, соленый, влажный.

Темных туч нет и в помине. Может, мне удастся уговорить Бада взять еще чуток к югу. Уж больно хочется поплавать, покачаться на этих волнах возле Форта Морган — они выше меня ростом! Кто знает, когда еще доведется.

Бад легко соглашается. У нас теперь есть радио, мы можем разговаривать с Главным компьютером. Мы ждем, что скоро прибудет помощь из космической колонии. ГК нам рассказывает, что да как. А пока еще надо самим позаботиться о себе. И о Джонни. Он теперь наш.

Сьюзен осталась с Джином. Ждать хирургов, которые смогут сделать ему операцию. Не думаю, что это случится скоро. Но ничего, там у нее есть все условия ждать, сколь угодно. И еда, и лекарства, и все прочее.

Да, сколько мы всего пережили. А проехали-то сто миль, не больше. Обратная дорога кажется гораздо короче. Но я ни о чем не жалею. Лучше плохие новости, чем неизвестность. Лучше двигаться вперед, чем оглядываться назад. Так, по крайней мере, я считаю.

Так мы и ехали. Анжела рядом с Бадом в кабине. Мы с Джонни и Акерманом в кузове. Акерман клевал носом. Джонни спал, укутанный в одеяла. Ветер раскачивал верхушки сосен, колыхал мягкий, душистый воздух. Шум нашего одинокого грузовика эхом разносился по лесу. Мы ехали назад — и в будущее, каким бы оно ни было.

Эпилог

(двадцать три года спустя)

Джонни

Старуха в бесформенном мятом платье и поношенных туфлях сидела на обочине у песчаной дороги. Я спешил, устал и задохнулся от быстрой ходьбы с рюкзаком за плечами. Она сидела молча и неподвижно. Ее можно было и не заметить, так что я едва не прошел мимо.

— Вы отдыхаете? — спросил я ее.

— Жду. — Ее голос напоминал шорох листьев. Она сидела на большом коричневом чемодане с массивными медными замками — такие делали сразу после войны. Сбоку на нем была трещина, из которой торчала белая подкладка.

— Автобуса?

— Барка.

— По радио объявили, автобус остановится на шоссе за поворотом.

— Знаю.

— Он не придет сюда.

Я сам торопился к автобусу. Я подумал, что она перепутала, где остановка.

— Барк придет сюда.

Я прищурился, вглядываясь в даль. Песчаная дорога впадала в шоссе, на котором показался фургон. В нем сидели люди с большими сундуками — видимо, прихватили весь свой скарб. Водитель дал газ, и они проехали мимо.

После объединения всех советских, американских и европейских космических колоний в политический союз их стали воспринимать как единое целое — «конфедераты». Так было удобнее, хотя я знал, что внутри Конфедерации есть свои трения и разногласия.

— Кто это — Барк? — спросил я.

— Моя собака. — Старуха посмотрела на меня, как на дебила, словно любой нормальный человек должен знать, что Барк — ее собака.

— Послушайте, автобус…

— А ты никак будешь парнишка Бишопов? — перебила она меня.

Я опять посмотрел на дорогу. Вечно одно и то же. Парнишка Бишопов — это прозвище ко мне прилипло с детства. Друзья моей матери называли меня так до тех пор, пока я не поступил в университет. Я имею в виду не родную мать, конечно. Мои родители погибли во время войны, и я их плохо помню.

Я вообще довоенную жизнь плохо помню. Почти все жители здешних мест погибли от биологического оружия русских во время войны. Чума выкосила на юге целые штаты. В результате угрозы бактериологической войны был заключен мир. Страны сократили запасы ядерного и биологического оружия. Построили мощные и надежные системы космической защиты. Для их создания потребовались большие поселения в космосе, и это привело к бурному расцвету городов Конфедерации. На орбите стали развиваться промышленность и торговля, для молодых людей открылись новые перспективы, новые рабочие места, и целое поколение нашло применение своим силам в космосе. В том числе и я. Я работаю связным Земля — орбита, и четыре месяца в году провожу на ЮЭС2. Но в этих местах я все равно остаюсь старшим парнишкой Бишопов.

Бишопы. Из всех, кто жил здесь до войны, уцелел я один. Уезжал погостить, когда все случилось. Потом приехали из Бирмингема мой дядя Бишоп с тетей. Они усыновили меня, вырастили, их я и называю своими папой и мамой. А фамилия у нас у всех одна — Бишопы. Так я и остался Бишопом. Единственным Бишопом из семьи, который пережил бомбардировку и ядерную зиму, и все прочее. Люди смотрят на меня как на диковину: настоящий коренной житель, ничего себе!

— Да, мэм, я Бишоп, — ответил я без энтузиазма.

— Так я и думала.

— А вы, простите?..

— Сьюзен Макензи.

— Очень приятно.

Мы закончили официальную часть знакомства, теперь могли приступить к светской беседе. И тут зашевелись воспоминания…

— По-моему, я видела тебя раньше. — Она прищурилась.

Возможно, она не так уж стара, не больше пятидесяти.

Но люди, пострадавшие от радиации, выглядят старше своих лет. А может, трудности и испытания состарили ее раньше времени.

— Да-да, я точно видела тебя. Во время войны.

— Я находился тогда на сто миль севернее. Ездил погостить. Домой вернулся много позже.

— Так и я тоже.

— Родственники привезли меня к родителям, и тут мы узнали, что случилось с Фэйрхоупом.

Она снова прищурилась, и тут ее обтянутое кожей лицо озарилось:

— Боже мой! Вы еще искали большой такой компьютер, это место называлось Информационный центр?

— Да, кажется. Я плохо помню.

— Ну да, конечно! Джонни! Ты Джонни?

— Да, мэм. Я Джон Бишоп.

Мне не нравится, когда мое имя произносят на детский лад. Но ничего не поделаешь — люди тут никак от этого не отвыкнут.

— А я Сьюзен! Помнишь, я поехала с вами? Только я знала коды доступа, помнишь?

— Ну… да. Кажется. — У меня в голове возникли какие-то смутные образы. — Мы вас нашли в страшном здании…

— Да! Я сторожила криокамеру. В ней лежал Джин.

— Джин…

То жуткое время вызывало ужас в моей душе. Чтобы справиться с болью, я подавил все воспоминания. И вот сейчас они нахлынули…

— Я ведь спасла его тогда! Представляешь? Мы поженились. У нас родились дети.

Она нерешительно протянула мне изможденную руку, и я пожал ее. В горле образовался комок, на глаза навернулись слезы. Почему-то за все эти годы я не попытался разыскать тех моих спутников: старина Турок, Анжела, Бад, мистер Акерман. Наверное, опять же — боялся боли. И потом, когда ты ребенком остаешься один, без родителей, в грозном мире, ты не можешь позволить себе оглядываться назад.

Мы так и держались за руки.

— Мне кажется, однажды я видела тебя. Правда. На рыбной ловле в Пойнт-Клире. Ты с мальчиками дурачился, вы играли среди сетей. В то время рыбалка как раз стала налаживаться, все очистилось от русских микробов. Джин спустился вас отогнать подальше от лодок. Я узнала тебя. Но почему-то побоялась подойти. Ты прыгал, хохотал, был так весел. Я не захотела напоминать тебе о нашем ужасном прошлом.

— Да… Я понимаю вас.

— Джин умер два года назад.

— Мне жаль…

— Мы с ним всю жизнь прожили вместе… — Она попыталась улыбнуться.

— А помните, как мы… — начал было я и тут же спохватился: — Миссис Макензи, у нас мало времени. Автобус должен сейчас подойти.

— Я жду Барка, — сказала она.

— Где же он?

— В лес побежал. Охотится на кого-нибудь.

Времени действительно было в обрез. Скоро начнется.

Я знал последовательность этапов, потому что занимался техническим обслуживанием и модернизацией модульных зеркал на ЮЭС2.

Сначала большой отражатель сфокусирует солнечный луч в газовой трубке. Исходный луч запустит процесс генерации лазера, возбужденные молекулы перейдут из одного квантового состояния в другое, более низкое. В трубке образуется волна, которая выбьет большое количество фотонов, согласованных по фазе, и, достигнув конца стометровой трубки, они превратятся в меч, и его отточенный клинок разрежет пространство. Возникнет мертвая полоса в двадцать метров шириной, которая пройдет через поля и леса на юге Алабамы. Просто небольшая демонстрация, как говорят конфедераты.

— Скоро автобус, давайте я отнесу ваш чемодан.

— Сама справлюсь. — Она смотрела куда-то вдаль, и я вдруг понял, как безмерно она устала. — Я дождусь Барка.

— Бросьте, миссис Макензи, пойдемте на автобус.

— Да на черта мне сдался этот автобус!

— Как так?

— Мои дети переехали в Мобайл. Они обещали заехать за мной.

— Но по радио, — я показал на свой приемник, — передали, что на дороге возле Мобайла большие пробки. Они могут застрять.

— Они сказали — приедут, и точка.

— Но остается совсем мало времени до крайнего срока.

— Они знают, что я буду ждать здесь. Значит, они приедут.

— И все же…

— Успокойся, — перебила она меня. — У меня хорошие дети. Они уважают меня. Они знают, сколько я пережила ради них. Они приедут за мной.

— И все же давайте пойдем на автобус. Это совсем недалеко. Я вам помогу.

— Без Барка я никуда не пойду. Он меня никогда не бросает. — Она улыбнулась.

Я вытер пот со лба и стал вглядываться в даль: не мелькнет ли между сосен силуэт собаки. Какое там! Собаке есть где разгуляться в лесу. Из прострации меня вывел сигнал приемника. Конфедераты давали последнее предупреждение.

Они выбрали для своей акции эту малонаселенную местность. Хоть люди и стали потихоньку возвращаться сюда после того, как бактериологическая опасность миновала, все равно обитателей в здешних местах было немного. Когда я вырос, мне стало нравиться это малолюдье. Совершенно нехоженые леса. Именно поэтому я приезжал сюда при каждой возможности.

По сути дела, конфедераты контролируют весь земной шар. А ООН по-прежнему считает их обычным государством в ряду других государств. Никто тут внизу, на Земле, не понимает, что конфедераты рассматривают планету как одну большую проблему. Потому что прошлое ничему не научило людей внизу: они все так же соперничают, враждуют, не хотят расстаться с грязным оружием, которое уничтожает все живое подряд. Послушать их — они не извлекли никаких уроков из прошлой войны. Они уже забыли, что только благодаря орбитальным системам защиты была спасена биосфера, что только благодаря космическим поселениям была восстановлена нормальная жизнь — они в течение десяти лет предпринимали гигантские усилия, чтобы ликвидировать последствия войны. Без вакцин, созданных в условиях невесомости, мы погибли бы от всевозможных кочующих инфекций. Люди совершенно об этом забыли.

— В какую сторону он побежал? — спросил я.

— Туда, — неопределенный взмах руки.

Я снял рюкзак, поставил на землю. Плечо ныло, и я вспомнил, как в него угодило стальным обломком. Давно это было. А плечо до сих пор побаливает от нагрузки. Прошлое по-прежнему живо.

Я побежал в сторону леса. Белый песок поскрипывал под ботинками.

— Барк! Барк!

Слева метнулось коричневое пятно. Я лавировал среди частых сосен, а пес с лаем улепетывал от меня. Я еще раз позвал. Барк даже не притормозил.

Когда я вернулся к миссис Макензи, она будто уже забыла про меня.

— Я не смог догнать его.

— Иначе и быть не могло! — Она гордо улыбнулась, показав коричневые зубы. — Барк отлично бегает!

— Позовите его сами.

Она покликала, но безрезультатно.

— У нас больше нет времени, — сказал я.

— Без Барка я не пойду. После того как Джин умер, я осталась на берегу совсем одна. Сколько раз вода подступала к самому дому. Барк был всегда со мной. Он мой единственный друг. А этот дождь, который лил пять недель! Рядом ни живой души — только Барк.

Послышался шум двигателя.

— Это автобус, — сказал я.

— Похоже, — кивнула она.

— Пойдемте. Я отнесу ваш чемодан.

Она скрестила руки на груди.

— За мной приедут дети. Мы договорились.

— Вряд ли они приедут.

— Мои дети всегда держат слово.

— Миссис Макензи, я не могу больше ждать, пока в вас проснется благоразумие. — Я поднял рюкзак, смахнув с лямок красных муравьев.

— Вы, Бишопы, всегда отличались благоразумием, — спокойно сказала она. — Ты тут работаешь?

— Да, периодами.

— Ты вернешься, когда все это закончится?

— Возможно.

Даже если я в долгу перед ней за прошлое, я сделал все, что в моих силах.

— Они нападают на Соединенные Штаты! — заметила она.

— И не только.

— И правильно, что мы им не верим! Хотят заставить Штаты плясать под свою дудку! — И она разразилась всеми этими пропагандистскими штампами, которые радио с утра до вечера вешает людям на уши. Дескать, конфедераты хотят захватить весь мир, они ничем не лучше русских, нельзя променять государственную независимость на власть кучки самозванцев, которые воображают себя богами, это унижает национальное достоинство, патриотизм превыше всего, и так далее.

Может, в этом есть доля истины — да, конфедераты не святые. Но это единственная сила, для которой наша Земля — единое целое. Иначе они просто и не могут ее воспринимать, находясь на орбите. Они могут остановить межконтинентальные баллистические ракеты и, преодолев толщу земной атмосферы, нащупать любой подозрительный объект на поверхности. Собственно, это они и собираются сейчас продемонстрировать. Я знаю, что они спорили между собой по этому поводу и решили, что положить конец дипломатическому забалтыванию важнейших вопросов можно, только предприняв что-то. Я тоже не во всем с ними согласен. Ясно только, что времена изменились, и мое поколение мыслит совсем иначе, чем довоенное.

— Мы не допустим, чтобы нами управлял неизвестно кто!

— Миссис Макензи, одумайтесь! Это же последний автобус!

По звуку было ясно, что автобус начал сбавлять скорость.

Она посмотрела на меня, и ее лицо опять смягчилось.

— Все в порядке, Джонни. Ступай. Удачи тебе.

И я понял, что она больше не сойдет с места. Она двигалась, пока считала нужным, а теперь предоставляет миру крутиться без нее.

Водитель автобуса запоздал с этим последним рейсом. Там, за поворотом, он, наверное, нервничает и, конечно, боится. Он знает, что конфедераты начнут точно в срок.

Я побежал. Мои ноги увязали в глубоком, мягком песке. Я сразу почувствовал, что устал гораздо сильнее, чем мне казалось, да и жара мешала. Я пробежал метров двести, я уже видел этот автобус, когда он опять заурчал. Во рту было солоно от пота, ноги передвигались с трудом — словно земля притягивала их с утроенной силой. Водитель спешил завести двигатель.

Он завернет и поедет по 80-му маршруту обратно в Мобайл. Может, я успею к перекрестку, и он заметит меня. Я опустил голову и побежал изо всех сил.

Но там, сзади, осталась женщина. Чтобы захватить ее, водителю придется съехать на эту неровную, песчаную дорогу, где он рискует застрять. Люди в автобусе начнут метаться, кричать. Все это для того, чтобы подобрать старую женщину, у которой хорошие дети — всегда держат слово. Ей невдомек, что сейчас наверху находятся чьи-то другие дети, которые тоже всегда держат слово. Похоже, ей вообще невдомек, что происходит. Да и мне, пожалуй, тоже.

Но я все равно продолжал бежать.

Конец материи

1

Индия повеяла на него непередаваемым запахом, похожим на аромат жирных, слегка забродивших сливок. Где-то хлопнула дверь, и эхо пронеслось по аэропорту Бангалора, вспугивая предутреннюю тишину.

С тех пор как независимое государство Бомбей отделилось от Индии, Бангалор превратился в международный аэропорт. Но безликая стерильность, присущая всем международным аэропортам, здесь была словно насыщена теплой влагой, придавая холодному эмалевому свету флюоресцентных ламп необычную теплоту.

Влажный ветер коснулся Роберта Клэя, словно чужая потная ладонь. Его обволакивал густой пахучий воздух континента, проникая в ноздри, наполняя легкие и оставляя какой-то беспокойный привкус. Клэй поставил ручную кладь на пол и предъявил паспорт контролеру. Тот цепко окинул его проницательным взглядом, молча стукнул резиновым штампом поперек страницы и вернул паспорт.

Кто-то схватил Клэя за локоть, когда он направился в багажное отделение.

-  Профессор Клэй?

Худое смуглое лицо с обтянутыми скулами, умные глаза. Клэй кивнул, и лицо озарилось беглой белозубой улыбкой.

-  Замечательно. Я профессор Сударшан Патил. Сюда, пожалуйста.

Профессор Патил произнес это с изысканной вежливостью, но тут же весьма бесцеремонно потащил Клэя за собой, прочь от медленно продвигавшейся очереди, к обшарпанной деревянной боковой двери. Охранники с сонными глазами, заложив руки за спины, старательно таращились в другую сторону. Видно было, что им хорошо заплатили, чтобы этот странный маневр не привлек их внимания. Клэй все еще не пришел в себя после тщетных усилий поспать в самолете во время перелета из Лондона. Он встряхнулся, когда Патил привел его в полумрак багажного отделения.

-  Ваша одежда, - отрывисто произнес Патил.

-  Что?

-  Она сразу выдает, что вы с Запада. Живее!

Руки Патила замелькали, как птицы, в приглушенном свете помещения, стягивая с Клэя пиджак и рубашку. Клэй был ошарашен таким стремительным напором. Он поколебался, но потом, пожав плечами, скинул грязную одежду и стянул широкие брюки, не снимая обуви, и вручил всю охапку Патилу. Тот схватил ее, не говоря ни слова.

-  Пожалуйста, - в недоумении сказал Клэй.

Патил не обратил на это внимания и молча сунул ему в руки сверток рыжевато-коричневой хлопчатобумажной одежды. Его глаза так и рыскали по всему помещению, с подозрением разглядывая кучу пыльных мешков и озираясь на каждый шорох.

Клэй неловко натянул на себя штаны и грубую рубаху. В тусклом желтоватом свете лампочки, висевшей в дальнем углу склада, чужая одежда выглядела поношенной и неопрятной.

-  Н-да, такой встречи я не ожидал, - хмыкнул Клэй, оправляя на себе мешковатые штаны и затягивая жесткую тесьму на поясе.

-  Теперь в нашей стране ученым приходится нелегко, профессор Клэй, - с горечью произнес Патил. В его голосе медлительность местной речи причудливо сочеталась с кембриджским акцентом.

-  Вы кого-то опасаетесь?

-  Тех, кто ненавидит Запад и его науку.

-  Я слышал в Вашингтоне…

-  У нас большие проблемы, профессор Клэй. Пожалуйста, слушайтесь меня, прошу вас.

Патил так стиснул зубы, что на его худом лице острые скулы так выделялись, как будто жили сами по себе. Желваки выступили под пергаментной, покрытой пигментными пятнами кожей. Он не сказал больше ни слова и двинулся к дальней двери, держа в руках дорожную сумку и пиджак Клэя.

-  Но скажите, куда мы…

Патил распахнул тяжелую металлическую дверь и жестом пригласил Клэя. Клэй скользнул через порог во влажный ночной сумрак. Их шаги зашуршали по грязному тротуару вдоль черной асфальтовой дороги. Позади них скрипнула дверь, и этот звук привлек внимание группки мужчин, стоявших под уличным фонарем неподалеку.

Аэропорт с его белесым светом флюоресцентных ламп превратился в далекий мир, а здесь стояли темные бесформенные громады тяжелых грузовиков, под которыми, свернувшись, спали люди. В тусклом свете уличного фонаря Клэй разглядел припаркованный у обочины зеленый джип.

-  Залезайте! - шепнул Патил почти беззвучно. Мужчины, стоявшие под фонарем, двинулись к ним, выкрикивая что-то грубыми голосами.

Клэй дернул дверцу джипа и пробрался на заднее сиденье. Незнакомый острый запах защекотал ноздри. Водитель, худой человек, сгорбился за рулем. Патил запрыгнул на переднее сиденье, и джип рванул с места так, что взвизгнули задние шины.

Позади раздались крики. В крышу джипа ударил камень, булыжники помельче забренчали по задней дверце.

Джип набрал скорость, мотор натужно взвыл. Один из преследователей обогнал остальных и швырнул ком дерьма в окно у заднего сиденья. Клэй отшатнулся с омерзением:

-  Проклятие!

Они пронеслись прямо по большой грязной луже. Мотор зачихал, и на мгновение Клэю показалось, что он вот-вот заглохнет. Он оглянулся и сквозь заднее стекло увидел, что преследователи по-прежнему бегут за ними. Но мотор все же заработал снова, и джип умчался прочь.

Два квартала они проехали в окружении беспорядочно движущегося транспорта. Клэй все пытался рассмотреть Индию, но видел только плохо освещенную улицу и водоворот трехколесных такси и колясок с рикшами. Даже в этот ранний час вокруг кипела жизнь. Свет фар выхватывал из темноты экипажи, и они снова пропадали во влажной тьме, превращаясь в неясные тени.

Внезапно джип свернул за угол, в тень громадных деревьев. Машина запрыгала по выбоинам и рывком остановилась.

-  Выходим! - скомандовал Патил.

Клэй едва разглядел другой джип, припаркованный впереди. Синий, забрызганный грязью, он все же заметно отличался от их машины даже при тусклом освещении. Когда Клэй выбрался из джипа, ему ударило в нос такое зловоние, как будто куча овощных отбросов гнила где-то рядом. Патил впихнул его во второй джип, и через несколько секунд они уже ехали по узкому, обрамленному кирпичом переулку.

-  Послушайте, что…

-  Пожалуйста, помолчите, - отрывисто произнес Патил. - Я слежу, не увязался ли кто за нами.

Несколько минут они петляли среди тесно лепившихся друг к другу лачуг. Свет фар время от времени выхватывал испуганные глаза, моргавшие из-под тряпья, которое Клэй вначале принял за кипы мешков, валявшихся перед хибарами. Фигурки, закутанные в тряпье, казались крошечными даже для детей. Лежавшие под шаткими навесами, смутно различимые фигуры иногда и вовсе не шевелились, даже если на них выплескивалась грязь из-под колес, когда джип попадал в выбоину.

-  Послушайте, я понимаю, что надо… - не выдержал Клэй.

-  Прошу извинить за такую бесцеремонность, профессор Клэй, - сказал Патил и указал на водителя. - Позвольте представить вам профессора Сингха.

Сингх тоже выглядел мрачным и настороженным и отличался от Патила только густой копной волос и тонким острым носом. Он слегка повернул голову в сторону Клэя и дважды кивнул, словно марионетка на веревочках, но тут же уставился на дорогу перед собой. Он вел машину на высокой скорости, резко входя в повороты. Как-то от них шарахнулась деревянная тележка, и ее хозяин пробубнил им вслед неразборчивое ругательство.

-  Добро пожаловать в Индию! - провозгласил Сингх торжественно. - Правда, боюсь, обстоятельства складываются неблагоприятно.

-  Да ладно. В ННФ мне сказали, что вы вдвоем руководите проектом.

-  Да уж, - не без иронии заметил Патил, - проектом, который официально не существует, а неофициально дал блестящие результаты. Потрясающе!

-  Ну, - осторожно сказал Клэй, - там увидим.

-  Вот именно, увидите, - взволнованно произнес Сингх. - Такие события! Чем дальше, тем больше.

Патил высказался напрямик:

-  Мы бы не предлагали вашему Национальному научному фонду прислать инспектора для подтверждения открытия, если бы не сознавали его исключительной важности.

-  И вы наблюдали распад протона?

-  Вне всякого сомнения, - широко улыбнулся Патил.

-  Черт побери!

-  Вот именно.

-  И в какой форме?

-  Непосредственные продукты распада - пи-мезон и позитрон.

Клэй улыбнулся и воздержался от оценок. Что-то в чопорной точности формулировки Патила заставляло его поверить, что, возможно, эта маленькая группка индийских физиков во враждебном окружении действительно сумела добиться невероятного. В самом общем виде, конечно, но вполне возможно. Существовали гораздо более мощные коллективы, изучающие физику элементарных частиц, в Европе и США, и все они пытались отследить распад протона, используя подземные резервуары очищенной воды. В этих экспериментах применялись новейшие достижения электроники. Сам Клэй работал в таком коллективе на соляных копях штата Юта в США, пока недостаток средств и отсутствие положительных результатов не привели к закрытию проекта. Было бы весьма обидно, если эти ребята в Индии, практически не располагая ни людьми, ни средствами, действительно добились результатов. В ННФ попросту никто не верил в эту историю.

Патил улыбнулся в ответ на молчание Клэя, и его белозубая улыбка сверкнула во тьме. В свете фар иногда поблескивали маленькие окошки, неисповедимыми путями оказавшиеся в той или иной лачуге, и отбрасывали желтоватые блики на джип. Ночь выдалась туманной, и только передние фары джипа прорезали двумя длинными лучами, как ножницами, царящий мрак. Клэю показалось, что заморосил мелкий дождь, но выяснилось, что это мириады крошечных мошек пляшут в свете фар. Иногда в ветровое стекло ударялись насекомые покрупнее.

Патил осторожно сменил тему:

-  Я… надеюсь, что вы не привлечете особого внимания.

-  Я похож на индуса?

-  Полагаю, что вы не сочтете за оскорбление, если я скажу, что вы не похожи на индуса. Мы просили у ННФ прислать индуса, но они сказали, что у них нет никого достаточной квалификации.

-  Совершенно верно. Никого не было под рукой, во всяком случае кто смог бы сразу вылететь. «Или захотел бы*, - добавил он про себя.

-  Понятно. Вы что-то вроде компромисса. Если вы наденете вот это… - Патил вручил Клэю мягкую шляпу защитного цвета. - Это прикроет курчавые волосы. К счастью, нос у вас потоньше, чем я предполагал, когда из ННФ сообщили, что посылают негра.

-  В этом носе сказались белые гены, - невозмутимо заметил Клэй.

-  Ради бога, не подозревайте меня в расизме. Я просто хочу свести до минимума возможность того, что в сельской местности вас примут за представителя Запада.

-  Думаете, сойдет?

-  На некотором расстоянии.

-  Вести себя поувереннее, если кто покажется?

-  Вот именно. Там, на прииске, есть такие люди, они называют себя проповедниками.

-  И как же мы проберемся?

-  Да придумали кое-что.

-  Вроде побега из аэропорта? Ловко вышло.

Сингх вывел машину на разбитую дорогу, всю в колдобинах. Деревья с пожухлой листвой сиротливо тянулись вдоль стандартных двухэтажных домиков, напоминавших детские кубики.

-  Таможенники обязательно сообщили бы кому надо. Если бы вы проходили вместе со всеми, вас бы встретили совсем другие люди.

-  Понятно, а как быть с багажом?

Патил пристально вглядывался в темные очертания домов. Он сверкнул глазами на Клэя:

-  Вам не следовало брать с собой ничего, кроме дорожной сумки!

-  Послушайте, не могу же я обойтись без всего. Черт возьми, мне нужна хотя бы одежда на смену…

-  И много там у вас багажа?

-  Ну, в общем, один… - Клэй запнулся, увидев выражения лиц своих спутников.

Патил спросил, тщательно выговаривая слова:

-  Ваш багаж, там ведь есть наклейки с именем?

-  Конечно, авиакомпании требуют обязательно…

-  Это привлечет внимание. Начнется расследование. «Преданные» неизбежно пронюхают и сообразят, что вы приехали.

Клэй нервно облизнул губы:

-  Черт, я и не думал, что это так серьезно. Индусы обменялись взглядами: их лица выражали тревогу и озабоченность.

-  Профессор Клэй, - сухо сказал Патил, - наши «преданные» убеждены, как, впрочем, и большинство народа, что именно из-за происков Запада, с его биотехнологиями, пропал урожай.

-  По-моему, это работа японских биологов, - вежливо возразил Клэй.

-  Может, и так. Но те, кто беспокоит нас на золотом прииске в Коларе, не отличают физиков от биологов. Они уверены, что мы тревожим святая святых земли, способствуем ее дальнейшему разрушению и вообще готовим конец света. Вам должно быть понятно, что в Индии, на родине религиозной философии, такие настроения чреваты самыми серьезными последствиями.

-  Но, черт возьми, ведь то, чем вы занимаетесь, никак не связано с жизнью или смертью или чем-то в этом роде.

-  К несчастью, распад протонов, безусловно, связан с проблемой смерти.

Клэй откинулся на спинку сиденья и озадаченно уставился в бархатную тьму ночи, придающую неясным теням деревьев и зданий таинственные и причудливые очертания.

2

Клэй заявил, что ему обязательно надо позвонить. Бледное зимнее солнце прошло уже половину пути по небу, когда он проснулся, и оба индуса хотели тут же ехать дальше. Им пришлось остановиться все еще в пределах Бангалора и переночевать в тесной квартирке одного из аспирантов Патила. Пока Клэй завтракал, появились двое других аспирантов и принесли его багаж. Клэй так и не узнал, какую цену пришлось заплатить за него в аэропорту. Клэй сказал:

-  Понимаете, я обещал, что позвоню домой. Моя семья беспокоится. Они ведь читают газеты и знают, что тут не все ладно.

Медленно покачав головой, Патил продолжал жевать краюшку черствого черного хлеба - весь его завтрак. В его движениях ощущалась какая-то вялость, как будто влажная утренняя жара, подобно желе, обволакивала его. Они сидели за низким трехногим столиком, до того шатким, что чай то и дело выплескивался на блюдце. Клэй поискал что-нибудь, что можно было бы подложить под ножку стола, но комната была абсолютно пустой, словно в ней вообще никто не жил. На полу лежало только три соломенных тюфяка, а с потолка свисала лампочка без абажура. Окнами служили просто отверстия в стене, без рамы и стекла. Клэй бегло обозрел окрестности: беспорядочно разбросанные лачуги; облупленная штукатурка, обнажавшая тонкие металлические ребра перекрытий; мутные стекла, размалеванные изображениями многоруких богов, выцветшими и потрескавшимися на солнце. Где-то визжали и плакали дети, и их голоса странным эхом отдавались среди причудливых изгибов и поворотов улицы, сплетаясь с грохотом телег и шлепаньем босых ног по каменной мостовой. Когда они приехали прошлой ночью, аспиранты Патила наверняка стояли на страже, но Клэй уловил только едва заметное движение теней под деревьями.

-  Вы слишком многого хотите от нас, - сказал Патил. Его смуглое лицо с морщинами и напряженным взглядом выглядело изможденным и усталым в утреннем свете.

Клэй отхлебнул чаю, прежде чем ответить. В окна вливался незнакомый сладковатый запах. Они сидели в глубине комнаты, так чтобы никто не увидел их из соседних домов. Внизу Сингх возился с мотором.

-  Согласен, может, это немного рискованно. Но мне надо сообщить своим, что я добрался благополучно.

-  Здесь мало телефонов.

-  Но мне нужен всего один.

-  Очень часто линия вообще не работает.

-  Попробуем хотя бы.

-  Может, вы не вполне понимаете…

-  Я очень хорошо понимаю, что если я не смогу связаться с семьей, то уж никак не задержусь здесь надолго. А если я не увижу своими глазами, что ваш эксперимент удался, вам никто не поверит.

-  И ваше мнение зависит от?.. Клэй начал загибать пальцы:

-  От осмотра аппаратуры - раз. От проверки ваших данных - два. От пробного запуска аппарата - три. Затем нулевой цикл, чтобы проверить пороговый уровень на каждом датчике. - Он загнул пятый палец. - Оборудование.

Патил серьезно ответил:

-  Прекрасно. Мы рады возможности подтвердить свое открытие.

-  У вас будет такая возможность.

В глубине души Клэй надеялся, что они ошиблись, но он заставил себя не думать об этом. Он представлял передовые технологии в физике элементарных частиц, и его смущала сама мысль о том, что какой-то захолустный небольшой научный коллектив обогнал мировую науку. С другой стороны, он окажется экспертом по программе Колара, и это само по себе обещает неплохую карьеру.

-  Ладно. Я попробую организовать звонок. Но я еще раз…

-  Организуйте. Потом мы займемся делом.

Пройдя через два кабинета и три двери министерства контроля, они добрались до телефона. Предварительно там побывал Патил, вручил взятки кому следовало, а затем привел Клэя, который все это время провел лежа на заднем сиденье джипа, чтобы никто с улицы не заметил его.

Телефон представлял собой допотопный пластмассовый аппарат с диском, который жужжал, как назойливое насекомое, пока набиралась каждая цифра. Патилу уже доводилось использовать его для международных звонков. Сначала Клэй дважды попал не на тот номер, потом соединение не прошло. Наконец с четвертой попытки он услышал слабый звонок. Потом раздался далекий, глухой щелчок.

-  Энджи?

-  Папочка, это ты? - В трубке слышалась рок-музыка.

-  Я. Я просто хотел сообщить, что благополучно добрался до Индии.

-  Ой, вот мама обрадуется! Вчера по телевизору передавали, что там беспорядки.

Клэй обеспокоенно переспросил:

-  Что? Где мама?

-  Пошла в магазин. Ужасно расстроится, что пропустила твой звонок!

-  Скажи, что у меня все хорошо. Но что за беспорядки?

-  Какой-то штат отделяется от Индии. Там столкновения всякие. Джон Тримбл сообщал в «новостях».

Клэй никогда не запоминал имена телевизионных ведущих; они все казались ему на одно лицо, просто дикторы, читающие заранее заготовленные тексты, но дочь относилась к ним с полным уважением.

-  Где беспорядки?

-  Ну, где-то на юге.

-  Здесь ничего подобного нет, солнышко. Я в безопасности. Так и передай маме.

-  А там есть мороженое?

-  Да, но я еще не пробовал. Передашь маме, что я сказал, запомнила? Я в безопасности.

-  Да, она беспокоится.

-  Не беспокойтесь, Энджи. Все, заканчиваем, мне пора идти.

На линии что-то свистело и трещало.

-  Папочка, я по тебе скучаю.

-  Я по тебе скучаю в два раза больше. Нет, в квадрате. • Она захихикала:

-  Я сегодня коленку ободрала на перемене. Кровь текла, даже пришлось пойти к медсестре.

-  Смотри, чтобы грязь не попала. И передай маме, что я ее люблю.

-  Ой как она расстроится, что не поговорила с тобой.

-  Я скоро вернусь.

Она снова хихикнула и ввернула модное словечко, которое недавно усвоила:

-  Пока, папочка. Было очень реально.

Последнее, что донеслось до него из ясного и понятного мира, который находился за тридевять земель, был этот легкий смех, и линия разъединилась. Клэй сам хихикнул, когда клал трубку на место. Вместо того чтобы закончить фразу «очень приятно», она повторила услышанный, наверное по телевизору, модный оборот. Старо как мир. Все повторяется, и модные словечки и обороты приходят, уходят и снова возвращаются.

Клэй улыбнулся, надвинул шляпу на лоб и быстро вышел на улицу, где Патил ждал его. Он видел Индию как бы уголком глаза, так, нечто вроде декораций.

3

Они выехали из Бангалора на двух джипах. В зеленом джипе, на котором они удирали из аэропорта прошлой ночью, ехали аспиранты. Клэй с Патилом и Сингхом ехали в синем. Клэй опять лежал на заднем сиденье, подальше от любопытных глаз. Вокруг них дрожало знойное марево.

Они проезжали мимо выжженных полей, лишенных всякого цвета. Повсюду торчало только серое высохшее жнивье. Деревья стояли поникшие и голые, ветви свисали, как усталые руки. Закутанные в лохмотья фигуры прятались в тени. Некоторые шевелились, провожая взглядами джип, и белки глаз неожиданно посверкивали в полумраке навесов. Клэй заметил большие наросты на ветвях деревьев, похожие на грубо связанные узлы, покрытые бурой оболочкой.

-  Это какая-то фитопатология? - спросил он. Сингх поджал губы:

-  Боюсь, что это гнезда, вроде осиных, как сообщали в прессе. - Он не отрывал взгляда от серых, засохших деревьев, пока Патил не сбросил скорость.

-  Это опасно? - спросил Клэй, заметив желтый сок, сочащийся из-под бурых оболочек.

-  Нет, пока они не вырастут, - сказал Сингх. - Тогда они становятся смертоносными.

-  Выглядят уже довольно большими.

-  Говорят, это крупные твари, но, разумеется, о них мало что известно.

Патил надавил на газ, и они помчались дальше. Мотор изредка чихал, когда случался перебой в зажигании. Клэй надеялся, что у них есть запасные свечи. Поля по обеим сторонам дороги производили безрадостное впечатление.

-  Это все из-за генной инженерии и биоэкспериментов? - спросил Клей.

Сингх кивнул:

-  По-моему, все началось с европейских исследовательских программ. Вначале они посадили экспериментальные формы растений, но вредители взяли свое. Тогда стали изобретать новые способы защиты от вредителей - и в результате появились эти «осы». Мне кажется, что какая-то ошибка в эксперименте или мутация привели к тому, что эти твари стали опасными для людей и даже коров.

Клэй нахмурился:

-  Эти «осы», они ведь появились в ходе японских программ?

Патил загадочно усмехнулся:

-  Вы довольно хорошо осведомлены о наших проблемах, сэр.

Все замолчали. Клэй теперь отчетливо представлял, что в Вашингтоне его инструктировали главным образом по части технических подробностей, но ни слова не было сказано о том, как смотрят на свои проблемы сами индусы. Ни Сингх, ни Патил не проявляли особой озабоченности, но, может, они просто смирились? Их высказывания словно исходили из какого-то скрытого -центра, как сейсмические волны из земных недр.

-  Не стоит беспокоиться по поводу этих гнезд, - сказал Сингх, когда они уже проехали значительное расстояние. - Они поспеют не раньше, чем мы закончим нашу работу. В любом случае в Коларе поля полностью поражены эрозией, и только в нескольких местах созревают эти гнезда.

Клэй махнул рукой вперед, указывая за ветровое стекло:

-  А вон те пузыри на стенах - это не гнезда?

К его удивлению, оба спутника расхохотались. Отдышавшись, Патил посоветовал:

-  А вы присмотритесь к ним, профессор Клэй. Обратите внимание на знаки, изображенные на них.

Патил замедлил ход, и Клэй с любопытством оглядел круглые пухлые нашлепки тускло-бурого цвета на беленых стенах вдоль дороги. Они были покрыты узором радиальных линий. Клэй нахмурился было, но потом отругал себя за глупость: узоры представляли собой отпечаток ладони.

-  Сушатся, - весело хихикнул Патил.

-  Сушится что?

-  Навозные лепешки, коллега. Мы используем коровий навоз.

-  Для чего?

-  Топливо. Когда лепешки высыхают, их складывают в кучу - видите, вон там?

Они проезжали мимо такой груды; женщина закончила укладывать ровный слой сухих навозных лепешек поверх остальных и аккуратно прикрывала кучу полиэтиленом.

-  Зимой они хорошо горят.

-  Значит, для отопления?

-  Ну да, и пищу можно готовить.

Заметив выражение лица Клэя, Сингх нахмурился и поджал губы. Его брови буквально сошлись на переносице, узлом стянув две вертикальные морщины.

-  Старый добрый способ, ничуть не хуже новомодных выдумок.

«Да уж, - подумал Клэй, - и старый добрый источник холеры, чумы, детской смертности». Но вслух вежливо спросил:

-  Например?

-  Три года назад в главную реку страны были запущены разные породы рыб, в том числе крупная рыба с Амазонки, чтобы увеличить поголовье.

-  В Ганг? Я считал, что это священная река.

-  Что может быть священнее, чем спасение голодающих?

-  Тоже верно. Ну и что из этого вышло?

-  Крупная рыба расплодилась. Очень вкусная. Настоящий деликатес.

-  Надо будет попробовать, - заявил Клэй, вспомнив очень постное овощное жаркое, которое ел за завтраком.

Сингх продолжал:

-  Но в этих крупных амазонских экземплярах находились икринки рыб-паразитов, которые сохранились, несмотря на тщательную обработку. Маленькие такие рыбешки. Кажется, называются кандиру, или Hemicetopsis, да? - обратился он к Патилу.

-  Совершенно верно, - ответил Патил, - мелкие рыбы-паразиты, кормятся главным образом мочой крупных рыб. По мнению специалистов, икринки содержались внутри взрослых особей и потому не были обнаружены.

Голос Патила звучал невозмутимо и размеренно, хотя он в то же время выполнил весьма рискованный маневр, чтобы не сбить случайно выбежавшую на дорогу козу. Клэй ударился о дверцу машины, а Патил заложил новый крутой вираж, чтобы не угодить в грязную лужу, откуда ни возьмись возникшую прямо перед ними. Они с грохотом выскочили на обочину, а затем вернулись на дорогу, не снижая скорости. Патил сидел за рулем прямой как палка, небрежно поворачивая руль и явно не обращая внимания на эффектность виража.

-  Представьте себе, профессор Клэй, что вы один из «преданных», - сказал Сингх, - и вы скопили денег, чтобы поселиться у Ганга лет на десять, а то и на двадцать. Может, вообще на всю жизнь.

-  Ну? - Клэй не понимал, куда он клонит.

-  И вот вы в полном восторге входите в реку, чтобы омыться. Может, даже в экстазе. Событие в духовной жизни. И вы просто сливаетесь с рекой. И совершенно неумышленно мочитесь в воду.

Сингх развел руками, как бы подтверждая, что такое происходит само собой.

-  Но моча тут же привлекает кандиру. Столько пищи, поистине она исходит из очень большой рыбы! Кандиру принимает вас за очень крупную рыбу. Кандиру стремится вверх по потоку мочевой кислоты, проникает к вам в уретру, словно змея, пробирается по ходу как можно глубже. И чем мощнее ваша струя, тем сильнее стремится внутрь уретры кандиру. Когда эта тварь добирается до предела и не может двигаться дальше в силу игры эволюции, она высовывает наружу целую кучу шипов. Причудливое создание!

Сингх помолчал, улыбаясь такой шутке природы. Клэй покачал головой, во рту у него пересохло.

-  Эти шипы глубоко вонзаются в стенки уретры, позволяя кандиру держаться возле желанного источника питания.

Сингх слегка повел пальцами. Клэй открыл было рот, но промолчал.

Патил объехал упряжку волов, тянувших деревянную повозку, и добавил свое слово:

-  Боль ужасная. Практически никакого лекарства. Женщин, простите за нескромность, приходится вскрывать, чтобы добраться до этой рыбки-малютки, прежде чем она обожрется и разбухнет настолько, что полностью перекроет проход. А некоторым мужчинам приходится и того горше. Их мочевой пузырь переполняется, потому что обычно не полностью опорожняется к тому времени, когда туда заберется кандиру и начинает кормиться. Им остается только применить медленную процедуру отравления этой твари и ждать, пока она сморщится и втянет свои шипы. Однако мочевой пузырь может не выдержать и лопнуть, и тогда моча зальет брюшную полость, отчего человек, естественно, погибнет. Если времени мало…

-  Да? - напрягся Клэй.

-  Тогда остается только отрезать пенис, - сказал Сингх, - вместе с кандиру.

Последовало долгое молчание. Машину потряхивало и подкидывало на выбоинах; дорога петляла между бесконечными высохшими полями, кирпичными руинами и белеными хибарами. Наконец Клэй хрипло произнес:

-  Я… понимаю, что вы справедливо возмущаетесь теми, кто… кто навлек на вас все эти беды. «Преданные»…

-  Они убеждены, что все зло происходит от мировоззрения, на основе которого развивалась современная наука.

-  Но послушайте, тот, кто развел эту рыбу-паразита… Сингх широко раскрыл глаза от удивления. Он даже

слегка улыбнулся:

-  О нет, нет, профессор Клэй! Мы не виним за ошибки, а то нам пришлось бы винить и за успехи!

Клэй был полностью обескуражен, когда Патил глубокомысленно покивал в знак согласия.

Клэй решил промолчать. Инструкторы в Вашингтоне предупреждали его о нежелательности каких бы то ни было политических дискуссий, и, хотя он не был уверен в том, что эта тема носила политический характер или что Патил и Сингх выразили свое действительное отношение к тому, о чем рассказывали, было ясно, что слова здесь неуместны. Клэй вновь испытал странное ощущение от того, что здесь, в Индии, простые факты западной биологической науки как будто растворялись, деформировались, становились сложными, запутанными, неподвластными привычным для него меркам внешнего мира. Оловянно-серое небо простиралось над мертвой равниной. Масштабы разложения воздействовали на него гораздо сильнее, чем те абстракции, с которыми он привык иметь дело, вроде графика, отражающего процесс распада протонов.

4

Пыльная дорога от Бангалора до золотых приисков Ко-лара казалась бесконечной. Джип покачивался, Клэй дремал на заднем сиденье, изредка словно ныряя в сон, где перемешивались глухие голоса, темные лица и неясные мысли. Он то и дело просыпался и снова ощущал резкие запахи, видел выжженные зноем поля до самого горизонта, а потом опять погружался в забытье, уткнувшись лицом в импровизированную подушку из свернутой в комок рубашки.

Они проезжали мимо бесчисленных деревень, похожих друг на друга как две капли воды, с тощими детьми, ветхими лачугами, жестяными кровлями. Общий дух сонного отупения витал над ними. Однажды они застряли в пробке на узкой улочке городка. Дорога была запружена рикшами и повозками, а поперек пути неподвижно стояла чахлая корова с розовыми бумажными кисточками на рогах. Крики и гудки на нее не действовали, но никто даже не пытался подойти к ней, чтобы увести с дороги.

Пренебрегая предостережением Патила, Клэй выбрался из машины, чтобы немного размять ноги. Вокруг коровы собралась целая толпа, взывая к ней криками и увещеваниями, но никто не прикасался к животному. Корова встряхивала головой, обильно мочилась на дорогу и тоскливо озиралась в поисках травы. На дорогу выбежала женщина в красном сари, упала на колени и опустила ладонь в лужу коровьей мочи. Другой рукой она изобразила священный знак и побрызгала мочой лоб и щеки. За ней уже выстроились в очередь три женщины и проделали тот же обряд. Корова помотала головой и двинулась прочь с дороги. Движение транспорта возобновилось, и Клэй вернулся в машину. Пока они выезжали из пыльного городка, Сингх пояснил, что священная коровья моча считалась исключительно полезной для здоровья.

- Люди верят, что она помогает от желудочных колик, успокаивает головную боль и даже способствует плодовитости, - сказал он.

-  Да уж, с плодовитостью здесь все в порядке. - Клэй указал на толпы народа, заполнявшие узкие пешеходные дорожки.

-  Хоть я и индус, но не могу не согласиться с вами, профессор Клэй, - ответил Сингх.

-  Прошу прощения за сарказм. Я просто устал.

-  Мы с Патилом состоим под подозрением, так как мы физики, а потому, безусловно, заражены идеями Запада.

-  Трудно винить индусов в том, что они плохо относятся к нам. Дела здесь действительно обстоят неважно.

-  Но вы чернокожий. Такие, как вы, тоже подвергались преследованиям на Западе.

-  Это было очень давно.

-  Тем не менее вы занимаете профессорскую должность.

-  По работе и должность.

Клэй снял шляпу и вытер лоб. Зной стоял немыслимый.

-  В общем, вы не ощущаете, что идеалы Запада вам чужды? - спросил Патил.

-  Нет, конечно. Видите ли, я не из бедной семьи и мне не пришлось выбиваться в люди из нищеты. Я вырос в городе Фоллз-Черч, штат Виргиния. Отец - крупный государственный чиновник. Так называемый средний класс.

-  Понятно, - сказал Патил, не отрывая взгляда от неровной колеи. - Ваша раса имеет иные культурные корни, но вы исповедуете современный рационализм.

Клэй взглянул на него с любопытством:

-  А вы нет?

-  Разумеется, как все ученые. Но наука - это еще не вся жизнь.

Клэй только хмыкнул в ответ.

Сотни раз ему доводилось ощущать, как глаза белых впиваются в него с подспудным любопытством. Независимо от темы разговора, они, так или иначе, пытались косвенно определить, что он на самом деле чувствует, каковы его подлинные ощущения. И как он ни отмахивался от любопытствующих взоров, в этих полуприкрытых глазах всегда таилась некая доля сомнения в его истинной природе. Мало кто из белых принимал его за стандартного американского обывателя только с более темной кожей, за человека, разделяющего с ними одни и те же моральные ценности. Да, черт возьми, его фамилия произошла от рабов, которые приняли ее в честь Генри Клэя^1. Вот уж не ожидал, что и здесь, в Индии, он столкнется со стереотипированием.

И все же у него всегда хватало здравого смысла, чтобы непринужденно перевести разговор на простые, житейские мелочи, вроде цветной капусты, сладкого горошка или джаза. Наверняка и здесь это поможет.

-  По-моему, немножко здравого смысла не повредит.

-  Хм. - Сингх скривил тонкие губы. - Может, вам, профессор, стоит представить Индию как огромную шахматную доску. Наше начало коренится в глубокой древности, откуда мы унаследовали и свою землю, и своих богов. А потом явились британцы и навязали нам свои ценности и свой образ мыслей. Теперь их не стало и мы зависли между мрачными пророчествами прошлого и несостоятельными идеями настоящего.

Клэй отвернулся к запыленному окну и с трудом спрятал усмешку. Здесь даже физики склонны к бессмысленным разглагольствованиям. Они даже проявляют явное уважение к своим фанатикам, а ведь те по большому счету просто ненормальные, как женщины, почитающие коровью мочу. Откуда может в этой трясине появиться что-то стоящее? Сомнения в успешности их эксперимента росли по мере того, как машина продвигалась по разбитой сырой колее.

Наконец они добрались до холмистой гряды, за которой располагались прииски Колара. Над выжженными солнцем остатками травы струился знойный влажный воздух. Они проезжали мимо деревушек под равнодушными взглядами отощавших людей, которые укрывались от зноя в тени навесов, амбаров и полотняных тентов. На исхудалых лицах мелькало лишь мимолетное любопытство, и Клэй засомневался, так ли уж необходим здесь его камуфляж, спасавший его в Бангалоре.

На ходу они съели скудный обед, состоявший из сушеных фруктов и черного хлеба. В горном городке Патил остановил машину, чтобы набрать воды в колодце. Клэй выглянул из машины и заметил несколько мальчишек, гонявших собаку. Они окружили ее, и животное отчаянно металось и тявкало внутри кольца, бросаясь из стороны в сторону. Дважды собака спотыкалась и падала на камни, но потом снова поднималась и из последних сил пыталась выбраться из кольца. Игра выглядела странно жестокой, потому что никто не смеялся. Собака начала уставать, и круг смыкался все теснее.

Кто-то прикрикнул на мальчишек, и Клэй, пошире распахнув дверцу машины, выглянул наружу. Несколько мужчин, стоявших в тени покрытого ржавым железом сарая, в изумлении уставились на Клэя. Они торопливо заговорили между собой. Мальчишки в конце проулка окончательно загнали собаку. Она в последний раз бросилась на них и попыталась укусить. Тогда они схватили ее и обмотали челюсти бечевкой. Собака умолкла. Они подняли ее и направились прочь.

Клэй вздохнул и захлопнул дверцу. Мужчины выбрались из-под навеса. Один из них постучал в окно машины. Клэй молча смотрел на них. Кто-то ударил кулаком в дверцу. Все махали руками и кричали.

Подбежали Сингх с Патилом, крича на бегу. Сингх оттолкнул мужчин от машины и принялся что-то втолковывать им, пока Патил заводил мотор. Сингх захлопнул дверцу прямо перед человеком с безумными глазами. Патил нажал на газ, и они стремительно рванулись с места.

-  Они увидели меня и…

-  Здесь не доверяют чужакам, - сказал Сингх. - Кроме того, они могут быть связаны с «преданными».

-  Похоже, надо мне натянуть шляпу.

-  Весьма желательно.

-  Я не понял, эти мальчишки… Я собирался заставить их прекратить издевательство над собакой. Глупо, конечно, но…

-  Вам придется отказаться от сентиментальности в таких случаях, - жестко заметил Патил.

-  Э-э, что значит «сентиментальности»?

-  Мальчики вовсе не развлекались.

-  Я не…

-  Они ее съедят. Клэй заморгал:

-  Индусы - и вдруг едят мясо?

-  Времена трудные. Удивительно, что собаке удавалось так долго выжить, - рассудительно заметил Патил. - Теперь собак почти не встретишь. Наверное, это бродячий пес, жил где-нибудь в сельской местности и пробрался в город за объедками.

Дорога поднималась вверх, и Клэй наблюдал, как горные склоны, казалось, раскачивались в знойном мареве.

5

На прииске они предприняли еще один маневр. Зеленый джип с аспирантами направился прямо к главному входу рядом с группой строений и транспортерами. Физики в синем джипе издали наблюдали, как небольшая толпа оборванцев облепила машину еще до того, как она остановилась.

-  «Преданные», - рассеянно заметил Сингх. - Обыскивают каждую машину в надежде найти какие-нибудь преступные следы научной деятельности.

-  А ваши аспиранты? Эти фанатики пропустят их? Патил наблюдал за происходящим в бинокль.

-  Похоже, толпа ведет себя довольно настойчиво,- сказал он в своей необычной манере, в которой изысканный британский акцент странным образом сочетался с индийской напевностью.

-  Черт возьми, разве работники прииска не могут…

-  Полагаю, что в толпе найдутся и работники прииска, - без всякого выражения заметил Патил. - Началась драка.

-  Может, нам…

-  Нельзя терять времени. - Сингх велел им садиться в машину. - Воспользуемся случаем.

-  Но мы могли бы…

-  Аспиранты пошли на это ради вас. Не забывайте об этом.

Клэй не отрывал взгляда от дерущихся, пока машина не перевалила за гребень холма. Патил объяснил, что они уже много месяцев совершают такие набеги на главный вход, чтобы отвлечь фанатиков от бокового.

- Это было необходимо для того, чтобы облегчить прибытие иностранного инспектора, - закончил Патил.

Клэй неловко поблагодарил его за такое внимание к деталям. Он хотел также выразить озабоченность в связи с тем, что аспирантам приходится переживать побои, чтобы обеспечить ему прикрытие, но что-то в небрежном отношении индусов к этому заставило его прикусить язык.

Боковой вход на прииск Колар представлял собой широкий сарай, покрытый жестяной крышей и похожий на приплюснутый ангар. Внутри его металлические конструкции выглядели так причудливо, что казались Клэю порождением фантазии строителей, а не законов механики. Между покрытыми ржавчиной стальными подпорками небрежно свисали провода и мерно гудели. Легкий ветерок шевелил волосы Клэя и наполнял ноздри уже привычным зловонием.

По стойкам прыгали и верещали обезьяны. В сарай вошли при «еловека с ящиками. Провода зажужжали. Конструкция над головой начала потрескивать и пощелкивать. Внезапно Клэй понял, что все это невообразимое сооружение, «лялось не чем иным, как сложно устроенной лебедкой, которая пришла в движение и начала тянуть откуда-то из глубин шахты подъемную клеть. Стальная решетка стонала, как будто догадывалась, какую тяжесть ей предстоит поднять.

Когда клеть появилась на поверхности, Клэй увидел, что она представляет собой огромный ящик, который страшно дребезжал и распространял вокруг запах машинного масла. Клэй втащил туда свой багаж. Стенки клети были сколочены из широких досок, обтянутых проволочной сеткой. От них исходил жар. Патил нажал кнопку на приборном щитке, и они стремительно понеслись вниз. На дисплее мелькали номера уровней. Одинокая лампочка едва светила, и на проволочных стенках плясали причудливые тени. На пятьдесят третьем уровне, лампочка погасла. Клеть продолжала опускаться.

В кромешной тьме Клэй ощутил некую невесомость, как будто клеть разгонялась еще быстрее.

- Не волнуйтесь, - сказал Патил. - Такое частенько случается.

Клэй так и не понял, имел ли он в виду лампочку или ускорение спуска. Ему начали представляться какие-то голубые фантомы, выпрыгивающие из мрака.

Внезапно он почувствовал собственную тяжесть - и тут же вспомнил мысленный эксперимент Эйнштейна, в котором человек, находящийся в свободно падающем лифте, приравнивался к твердо стоящему на земле. Не видя за пределами клети мелькающих горных пластов, по мере того как клеть стремительно уходила в недра земли, в принципе он мог представить себя стоящим на твердой поверхности. Он попытался вспомнить, как Эйнштейн обосновывал сходство между лифтом и искривлением пространства-времени вокруг тел, но так и не сумел.

Элегантное доказательство Эйнштейна существовало невообразимо далеко от потрясающей реальности этого лифта. Здесь Клэй был погружен в кромешную тьму, и густой поток воздуха щекотал ему ноздри, а капли пота стекали по лицу. Маслянистая влажная жара проникала глубоко в носовые пазухи.

К тому же он погружался куда-то в первозданный, беспросветный мрак - прямо противоположно Эйнштейнову образу. Обеспеченная кондиционерами прохлада больше не ограждала его от воздействия дикого, непредсказуемого мира. Европейское мировидение: жесткие цилиндры Галилея, послушно катящиеся по наклонным плоскостям, бесстрастные наблюдатели Эйнштейна, изучающие геометрию пространств, подобно невозмутимым банковским служащим, - все они испарились здесь, как вчерашнее шампанское. Внезапно Клэя охватил страх. Он почувствовал спазмы в желудке и горле. Он открыл было рот, чтобы закричать, но в этот момент его колени подогнулись, внезапно испытав силу тяготения, - физика вернулась на свое место.

Удар, скрежет - и они остановились. Он услышал, как Патил с треском распахнул дверцу. Позади нее тусклый свет озарял резное изваяние индуистского божества. Они вышли в помещение, высеченное прямо в скале. Клэй ощутил легкое дуновение более прохладного воздуха, исходящее из картонного раструба трубопровода.

- Мы вынуждены закачивать воздух сверху. - Патил указал на потолок. - Иначе здесь стояла бы шестидесятиградусная жара. - И он не без гордости махнул рукой в сторону допотопного английского термометра: ртутный столбик стоял на отметке тридцать пять градусов.

Они миновали целый ряд туннелей, спустились еще на пару сотен метров по пандусу, а затем пошли вдоль рельсового пути. Рельсы слабо светились в темноте. Через каждые десять метров путь освещала яркая лампа, отбрасывая вокруг неровные тени. Под потолком висел картонный знак с надписью:

«В АПРЕЛЕ 1965 ГОДА ЗДЕСЬ ВПЕРВЫЕ НАБЛЮДАЛОСЬ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ НЕЙТРИНО В КОСМИЧЕСКОМ ИЗЛУЧЕНИИ».

Более сорока лет коллективы преданных своему делу индийских физиков терпеливо трудились в глубине золотых приисков Колара. В течение полувека высокие горы и глубокие шахты Индии позволяли сравнительно дешево осуществлять сложнейшие эксперименты с космическими лучами. Клэй припомнил, как совместная англо-индийско-японская группа впервые обнаружила нейтрино, выделив его из бесконечного космического потока, проникавшего даже на такую глубину. Он подумал о безвестных индийских физиках, которые исходили здесь потом, оттачивая инструменты и отсекая невообразимое число источников фоновой ошибки. Да и сами они служили всего лишь фоном для исходной цели этих мрачных штолен. Мимо, дребезжа, проползли две вагонетки с дробленым камнем.

- В этой части шахты еще ведется разработка. - Отчетливый голос Патила раздался в душном воздухе. - Полагаю, однако, что добыча весьма скудная.

Вагонетки толкали Четыре жилистых человека; тела их были так залиты потом, что напрягшиеся мышцы в свете электрических лампочек казались ожившим камнем. Они обмотали головы тряпками, не столько спасаясь от жары, сколько стремясь смягчить удары об нависающие потолки. То и дело спотыкавшийся Клэй подумал, что в этом есть нечто символическое, поскольку вся неизмеримая тяжесть камня над их головами угрюмо таила в себе непредсказуемую опасность. Чеканные формулировки Эйнштейна, отчетливая ясность мысленного эксперимента не имели ничего общего с этим затхлым воздухом.

Они завернули за угол и наткнулись на аккуратно огороженную цепью нишу с надписью:

«ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНАЯ ЛАБОРАТОРИЯ ПО ИСПЫТАНИЮ УСТОЙЧИВОСТИ ПРОТОНА. ИНСТИТУТ ФУНДАМЕНТАЛЬНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ TATA, БОМБЕЙ. 80-й УРОВЕНЬ ШАХТЫ ХИТКОУТ, КФГ. ГЛУБИНА 2300 МЕТРОВ».

Так они вступили на территорию экспериментальной лаборатории. Клэй ожидал увидеть сборочные цеха, кабинет, охлаждаемые помещения для оптических приборов. Вместо этого туннель впереди них просто разветвлялся в разные стороны. Здесь же они стояли перед огромным резервуаром, грубо высеченным в буром камне.

Все это громадное пространство заполнялось чем-то напоминавшим по массивности горную породу. Это была целая сеть покрытых ржавчиной труб. Трубы имели форму не круглую, а квадратную и сужались к концу. Каждая была покрыта пыльным слоем изоляции, снабжена редуктором и номером, нанесенным белой краской. По прикидкам Клэя, это сооружение имело в диаметре по меньшей мере метров тридцать. Вся конструкция напоминала штабель бревен на лесоповале. Он подошел к краю проема и заглянул вниз. Узкими концами трубы уходили глубоко к полу, освещенному прожекторами, а широкими вздымались под серый потолок.

-  Вот это да! - сказал он.

-  Мы потратили много усилий на создание своей первой установки, - с воодушевлением заявил Сингх.

-  Громадная, как дом.

-  Ну, это если американский дом. Наши-то будут поменьше, - пошутил Патил.

Рядом прозвучал женский голос:

-  И в этом доме нет никого и ничего живого, профессор Клэй.

Клэй обернулся и увидел стройную, гибкую индуску; она разглядывала его с усмешкой. Женщина напоминала привидение, возникшее из мрака, смуглое привидение в шортах и безупречно белой блузке, выросшее, как цветок, там, где еще за секунду до того было пусто. Она подняла густые брови в изумлении.

-  О, это миссис Були, - представил ее Патил.

-  Я приглядываю тут за всем, пока мои коллеги отваживаются выйти в мир, - сказала она.

Клэй пожал церемонно протянутую руку. Женщина ответила коротким крепким рукопожатием и шагнула назад.

-  Возможно, я смогу вам помочь.

-  Да уж, мне понадобится вся ваша помощь, - искренне ответил он.

Увиденное заставило его усомниться в том, что. он вообще в состоянии будет что-то оценить.

-  Много труда, - пояснила она. - Мало оборудования.

-  Я привез кое-какие программы контроля, - сказал он.

-  Замечательно, - заметила миссис Були. - Вам помогут мои аспиранты, и я сама, разумеется, в вашем распоряжении.

Клэй улыбнулся, отметив ее чопорное обращение. Она повела его вниз по проходу к освещенной лампами дневного света комнате, где обрабатывались данные. Помещение было заставлено мониторами и процессорами, повсюду змеились кабели.

-  Для компьютеров мы отвели помещение прохладнее, чем для людей, - с легкой улыбкой заметила миссис Були.

Они спустились по пандусу, и Клэй почувствовал, как от породы исходит ровное тепло. Наконец они спустились на самое дно пещеры. Толстые двутавровые балки служили перекрытием в каменном мешке.

-  Вырубить это пространство стоило двенадцати жизней, - сказал Сингх.

-  Да что вы?

-  Хотели сэкономить на взрывных работах, - сурово пояснил Патил.

-  ,В конечном счете это не так уж важно, - возразил Сингх.

Клэй предпочел не развивать эту тему.

Множество болтов торчало в каменных стенах, поддерживая контрфорсы, которые укрепляли сооружение из труб. Часть труб загораживала строительные леса. Сверху на них внезапно подул сжатый воздух из воздуховода, раздувая рубашку на Клэе.

Миссис Були пришлось кричать, и ее лицо исказилось от напряжения.

-  Эти трубы мы достали через правительственную программу улучшения канализации в городах. С канализацией дело обстоит по-прежнему плохо. Но для нас эти трубы просто дар Божий.

Патил показывал электрооборудование, когда воздуховод внезапно затих.

-  Надеюсь, не насовсем, - в наступившей тишине произнес Клэй.

-  Должно быть, мелкая поломка, - сказал Патил.

-  Такое частенько случается, - честно добавил Сингх. Клэй сразу же почувствовал, как весь покрывается потом.

Он засомневался, можно ли в такой жаре что-то серьезно проверять, если это происходит часто.

Миссис Були продолжала лекторским речитативом:

-  Мы нанимали студентов-строителей, проходивших практику - их было достаточно много, даже с избытком, - чтобы заварить каждую трубу сверху донизу единой проволокой. Затем мы изолировали каждую трубу, затем сварили их вместе по тридцать метров. Потом мы заполнили их аргоном и соединили под током высокого напряжения. Мы обнаружили, что напряжение в двести восемьдесят килоэлектронвольт…

Клэй кивал, отмечая детали и те места, где ее описание расходилось с тем, что он получил от ННФ. Эта группа десятилетиями модифицировала условия эксперимента, и последние важные изменения были весьма скудно документированы. Впрочем, принцип сам по себе был достаточно прост. Каждая труба находилась под током высокого напряжения, и, когда через нее проходила заряженная частица, возникала искра. Прохождение частицы отслеживалось по сегментам трубы. Это гигантское сооружение из труб, в сущности, оказывалось просто очень большим счетчиком Гейгера.

Он откинулся назад, кивая в ответ на слова Були и наблюдая за группой мужчин на самом верху. Сквозь отверстие донесся громкий лязг. Посыпались искры, синие и рыжие. Ослепительные вспышки освещали силуэты сварщиков и каскадом искр низвергались сквозь решетки труб. На мгновение Клэй представил себе, что он наблюдает, как космические лучи проникают сквозь эту железную башню из труб, освещая ее на краткий миг, который им отведен, прежде чем они распадутся.

-  …и я абсолютно уверена, что мы наблюдали пятьдесят таких событий, - заключила миссис Були, самоуверенно вздернув подбородок.

-  Что? - Клэй с трудом оторвался от мечтаний. - Так много?

Она рассмеялась, словно колокольчик:

-  Не верите!

-  Ну, это очень много.

-  Наша контрольная масса еще увеличилась, - сказала миссис Були.

-  Последнее, что мы получили, это. пятьсот тонн, - осторожно заметил Клэй. Доклады, направленные в ННФ и Королевское научное общество по телеграфу, содержали мало подробностей.

-  Несколько лет назад, - сказал Патил. - С тех пор мы удвоили усилия, как видите.

-  Чтобы наблюдать такое число случаев протонного распада, надо обработать черт знает сколько материала, - усомнился Клэй.

-  Мы обработали пять тысяч тонн, профессор Клэй, - сообщила миссис Були.

-  Похоже на то, - кратко заметил Клэй, скрывая удивление.

Нельзя же в самом деле позволить им заморочить ему голову огромными числами. Главное, действительно ли имело место пресловутое расщепление протонов?

Снова с шумом и стуком начал поступать прохладный воздух. Клэй глубоко вдыхал его, повернувшись к железному сооружению, где, может быть, погибали протоны, и вместе с воздухом втягивал миазмы высохшей равнины, раскинувшейся поверх многокилометровой толщи горной породы.

6

С самого начала он знал, что никаких озарений не будет. Определенность - это детище скучной рутины.

Он изучал замысловатую схему два дня и только потом начал ей доверять.

- Развяжите мешок, чтобы я убедился, что в нем действительно находится кот, - заявил он миссис Були, а потом принялся объяснять, что это просто шутливый оборот речи.

Затем пришел черед трехдневному пробному пробегу по замерам точных порогов распада согласно имеющимся радиоактивным данным. Система действовала на удивление эффективно. Их технология показалась ему по-восточному восточной, но вполне реализуемой. Нулевая проверка датчиков внутри труб показала абсолютную чистоту.

Действовать надо было очень осторожно. Распад протона - явление редкое. Теории великого объединения, с успехом предсказавшие открытие новых частиц, содержали в себе печальную ноту. Материя смертна. Конечно, не так быстротечно смертна, как смертен человек.

Человеческое тело состоит примерно из 10^29 нейтронов и протонов. Даже если малая часть из них распадется, человечество погибнет от рака. Выживание даже простейших форм жизни подразумевает, что протоны внутри каждого ядра должны существовать в среднем миллиарды миллиардов лет.

Так что даже до появления теорий великого объединения физики знали, что протоны живут долго, но все же конечны. Английский акроним для теорий великого объединения GUTs совпадает с разговорным значением выражения he has по guts - «у него кишка тонка», и лет десять назад аспиранты вроде Клэя носили футболки с надписью, понятной только посвященным: «С тонкой кишкой нечего делать в физике частиц». Но от посторонних делу физики людей тонкий смысл этой незамысловатой шутки безнадежно ускользал.

Простейшая из теорий GUTs предсказывала срок существования протона примерно в 10^31 лет, что гораздо дольше, чем установленный срок существования живой материи. В сущности, это значительно превышает возраст Вселенной, который составляет всего-навсего 2x10^10 лет.

Чтобы проверить эту теорию, достаточно было бы понаблюдать за одним протоном в течение 10^31 лет. Правда, учитывая краткость срока жизни, отпущенного человеку, было бы эффективнее собрать в одном месте 10^31 протонов и наблюдать за ними в течение года.

Физики в США, Японии, Италии и Индии наблюдали за протонами в таком режиме с 1980-х до 1990-х годов. Ни один протон не скончался за это время.

Ладно, сказали теоретики, применим более сложные математические подсчеты. Они отказались от одних групп симметрии и сосредоточились на других. Получалось, что срок существования протонов должен быть 10^32 лет.

Преимущественный метод улавливания протонов состоял в использовании для этого воды- В соляных копях западные физики оборудовали бассейны глубиной с шестиэтажный дом и приступили к ожиданию характерного синего импульса распадающейся материи. Отслеживание длительного существования требует либо длительного ожидания, что никого не устраивало, либо увеличения численности протонов. Бассейны углубили, эксперимент сосредоточили в США и Японии, но протоны по-прежнему не желали распадаться. Значит, срок их существования превышал 10^32 лет.

Суровые 1990-е годы положили конец амбициозным исследованиям на Западе. Мало кто помнил о забытой богом экспериментальной лаборатории в Коларе, преданной делу наблюдения за железными электродами в надежде уловить краткую вспышку распада. Когда из-за политических осложнений контакты с Индией прервались, разочарованные к тому времени западные физики решили, что лаборатория в Коларе прекратила свое существование.

Но шахта в Коларе была самой глубокой, а значит, более защищенной от потока космических лучей, которые осложняли протекание экспериментов на Западе. Клэй оценил эту глубину, когда изучал бесчисленные графики, фиксирующие расщепление частиц, на мониторах компьютеров в Коларе.

Всего было зафиксировано 9x10^9 случаев распада всех типов. Система отсеивала очевидные искажения, но оставалось много неясных моментов. Согласно теории протоны распадаются, потому что составляющие их кварки меняют свою структуру. Из-за произвольных изменений в состоянии кварков протон разлетается на множество мелких фрагментов. Нейтроны не зависят от этого, потому что в открытом космосе они расщепляются сами по себе на электроны и протоны. Существование материи в конечном итоге напрямую зависит от устойчивости протонов.

Клэй сразу же заметил, что коларекая группа годами разрабатывала программное обеспечение. Они отсеяли тысячи фантомных фактов, которые только имитировали подлинный распад протона. Протон может распадаться восемнадцатью способами, для каждого из которых характерны свои признаки вспышки и фрагментов распада.

Тончайшие траектории частиц фиксировались в виде вспышек и искр внутри металлической конструкции. Клэй изучал бесконечные распечатки графиков, филигрань цифровых данных.

-  Вы убедитесь, что мы тщательно рассматривали каждый подходящий случай, - терпеливо заметила миссис Були на шестой день инспекторских усилий Клэя.

-  Да, анализ скрупулезный, - серьезно ответил Клэй. Высокий уровень работы поразил его, но он пока воздерживался от выводов.

-  Если возникало малейшее сомнение, мы исключали результат.

-  Я вижу.

-  Некоторые пи-мезоны не обнаруживали достаточной энергии, поэтому мы, разумеется, пропускали их.

-  Прекрасно.

Миссис Були наклонилась, чтобы показать ему некоторые особенности программы контроля, и он уловил пряный цветочный аромат. Внезапно ее духи привлекли его внимание к тому, что сари облегало зрелые, пышные формы. Вместе с тем она отнюдь не отличалась рыхлостью или уродливыми подушками жира в неподходящих местах. Ее овальное лицо и пухлые губы свидетельствовали о тонкой, чувственной натуре…

Он постарался сосредоточиться на физике и уставился на экран. Вершины графов напоминали замедленную съемку дорожно-транспортных происшествий, взрывов, разлетающихся обломков. Кристально математическая упорядоченность физики подводила к раскаленному беспорядку. И Клэю предстояло судить, насколько упорядочен этот беспорядок.

7

Он настоял на том, чтобы самому проанализировать несколько тысяч предполагаемых кандидатов на научные факты независимо от электронной обработки данных. Через девять дней он выделил шестьдесят семь случаев, похожих на истинные.

Шестьдесят пять из них совпали с данными анализа миссис Були. Два других почти совпали, как пришлось признать Клэю.

-  Почти как счет в банке, - задумчиво произнес он, разглядывая таблицу данных.

-  Деньги, - сказала миссис Були, - у вас всегда финансовые аналогии.

-  Просто оборот речи.

-  И все же исключим два спорных случая.

-  Ну, я бы…

-  Нет-нет, мы оставляем только шестьдесят пять.- В ее миндалевидных глазах не было ни намека на лукавство.

-  Вообще-то у них хорошие шансы на выигрыш. - Она вопросительно подняла брови. - Просто речевой оборот.

- т Значит, они отвечают требованиям теории. Аккуратность формулировки заставила Клэя склониться к экрану, чтобы оправдать инспекторский статус.

-  Мне еще надо просмотреть подробности всех остальных режимов распада. Проверить какие-нибудь неясные случаи, похожие на настоящий распад.

Она кивнула:

-  Да, конечно, это надо проверить.

Протоны ведь могут погибать и под воздействием внешних причин. Например, от нападения фантомных нейтрино, извергаемых солнцем, проникающих даже сюда, или смертоносных мю-мезонов, притворившихся космическими лучами и оставивших после себя цепочки взорванных ядер.

В целом все выглядело вполне достоверно. Клэя поражали результаты, добытые в таких немыслимых условиях.

-  Я постараюсь закончить побыстрее.

-  Мы можем обеспечить радиосвязь, если вам понадобится.

-  А? Зачем?

-  Ну, вдруг вам захочется связаться с коллегами в Америке.

-  Ах да.

Чтобы объявить о результатах проверки, понял он. Обнародовать их. Но к чему такая спешка?

И тут до него дошло, что, возможно, они сомневаются в том, что ему удастся выбраться отсюда.

8

Они обычно ночевали под навесами, сооруженными в овраге. Когда-то в лучшие времена там спали работники прииска, а теперь физикам удавалось хотя бы на час подключать водоснабжение. Мужчины спали в длинном открытом сарае, а Клэю отвели отдельную деревянную хибару. Каждый вечер он ел вместе со всеми постную мучнистую кашу и неукоснительно дезинфицировал питьевую воду, что защитило его от расстройства желудка. В шахте стояла такая невыносимая жара, что он сильно похудел, но по ночам было прохладно и дул свежий, влажный ветер.

На пятый вечер, когда они сидели возле пузатой железной печки в сарае, Патил показал ему металлическую будку в некотором отдалении от них и сообщил:

-  Там у нас спутниковая антенна. Можно снять крышу и установить связь, когда вам понадобится.

Клэй обрадовался:

-  Можно связаться с домом?

-  В случае крайней необходимости.

Что-то в тоне Патила заставило его понять, что они не собираются потворствовать его личным прихотям.

-  Завтра, например?

-  Возможно. Надо будет позаботиться, чтобы не заметили «преданные».

-  Они считают вас работниками прииска?

-  Ну, мы их убедили в этом, во всяком случае я надеюсь.

-  А меня?

-  Вам лучше не показываться лишний раз.

-  Хм, не найдется ли здесь чего-нибудь выпить? Патил нахмурился:

-  Что, водопровод не работает?

-  Нет, я имею в виду, ну, в общем, выпивку. Джин с тоником, например. По-моему, англичане это употребляли?

-  Алкоголь - это моча дьявола! - сурово отчеканил Патил

-  Ну, это моему интеллекту не повредит.

-  Кто знает. Мозги - штука тонкая.

-  Вы боитесь, что окружающие могут заподозрить что-нибудь?

-  Разумеется, это нежелательно, - вмешался Сингх.

-  Тогда не стоит беспокоиться, - пробурчал Клэй. Жара и долгие часы тяжелого труда утомили его. - Как только я проверю все данные, я тут же уеду.

-  Но вы склонны считать, что мы действительно наблюдали распад протонов?

-  Скажем так, данные впечатляют.

Даже такое косвенное одобрение далось Клэю с трудом. Он ожидал, что его встретят всеобщим ликованием. Но Патил и Сингх молча сидели и смотрели на мерцающие угли через открытую дверцу печи.

Наконец Патил сказал:

-  Новости быстро распространятся.

-  Да, если вы передадите по радио. Сингх тихо пробормотал:

-  Тогда многое изменится.

-  Конечно, вы можете уехать отсюда, сделать доклад, написать статью…

-  О нет, мы, безусловно, останемся здесь, - не задумываясь ответил Сингх.

-  Эти «преданные», они могут причинить вам неприятности, если обнаружат…

-  Мы уверены, что это открытие, как только оно будет осознано, вызовет большие перемены, - торжественно заявил Патил. - Я предпочитаю стать свидетелем этого у себя на родине.

Тональность этого разговора показалась Клэю весьма странной, но он отнес это на счет тяжелых условий труда. Ведь они многим пожертвовали, чтобы построить и запустить эту лабораторию среди всеобщего упадка.

-  Результаты этого открытия заставят мир постепенно отказаться от материалистического мировоззрения, - сухо произнес Сингх.

-  Как это?

-  Наблюдая за существованием элементарных частиц, мы пользуемся редукционистским инструментарием, - пояснил Патил. - Но ведь природа не саламандра, она не восстановится, если без конца расчленять ее.

-  Если саламандру урезать так сильно, что она уже не сможет отрастить конечности и снова стать саламандрой, - добавил Сингх и осветил ночь белозубой улыбкой.

Клэй нахмурился. Он смутно помнил теорию квантовой механики, где используется понятие «подразумеваемый порядок», суть которого заключается в том, что за поверхностной неопределенностью волновой механики скрывается глубинный слой теоретической физики. Волны, которые вдруг начинают вести себя как частицы, - и наоборот - все это только иллюзия, возникающая на почве нашего научного невежества. Поскольку осязаемых воплощений эти понятия не имели, вся эта научная абракадабра высоколо-бых теоретиков представлялась Клэю всего лишь напыщенными словесами. Но он должен был соблюдать дипломатию.

Он глубокомысленно кивнул:

-  Да, конечно. Но ведь если погибнут частицы, с ними вместе погибнет и весь мир, так?

-  Да, через десять в тридцать четвертой степени лет, - согласился Патил. - Но само осознание смертности материи распространится со скоростью света, стоит только оповестить мир об этом.

-  Ну и что?

-  Вы экспериментатор, профессор Клэй, а потому - да простится мне такое выражение - склонны препарировать саламандру. - Патил сложил кончики пальцев, на лице его плясали тени от догорающего огня. - Наше мировоззрение обусловлено родом наших занятий. Подразумеваемый порядок - это отчасти наша собственная схема.

-  Разумеется, квантовое измерение, принцип неопределенности и все такое.

Клэй отсидел свое на всех этих лекциях и отнюдь не жаждал повторения. Во всяком случае не в этом грязном сарае, да еще когда в желудке урчит от голода. Он отхлебнул из чашки слабо заваренный чай и зевнул.

-  Осложнения в замерах отражают глубинные проблемы, - продолжал Патил. - Даже один из основоположников западной философии, Платон, понимал, что мы воспринимаем только собственные несовершенные суждения вместо подлинной сути.

-  В чем же подлинная суть? - Клэй вздохнул.

-  Мы не знаем. И знать не можем.

-  Послушайте, мы проводим измерения и готовим доклад. Точка.

Озадаченный Сингх спросил:

-  А потом что, конец? Патил гнул свое:

-  Консенсуальная реальность, вот что означает ваш «реальный мир», профессор Клэй. Но известия о наших результатах могут разнести вдребезги этот обманчивый, бездумный консенсус.

Клэй пожал плечами. Все это напоминало ему ночные дебаты подвыпивших неофитов физики в университетском кампусе. Поверхностный пантеизм, болтовня о квантах, доморощенная философия. Одно дело - восприимчивость к новому и совсем другое - завихрение в мозгах. Неужели на этом континенте все склонны к бесплодному философствованию? Нет, пора убираться отсюда.

-  Послушайте, я не пониманию, какая разница…

-  До тех пор пока завеса ложной гарантии не будет сорвана… - начал Сингх.

-  Гарантии?

-  Этот мир - Вселенная - достаточно долго существовал в условиях иллюзии собственной устойчивости.- Сингх развел руками, желтые отблески огня на лице придавали ему несвойственную живость. - Пусть мы смертны, даже Солнце может погаснуть, но Вселенная вечна. И вот мы доказали обратное. Реакция может быть очень сильной.

Клэю показалось, что он понял, в чем дело:

-  Ну, разумеется, вплоть до Нобелевской премии, К его изумлению, оба физика весело расхохотались.

-  Да нет же, - возразил Патил. - Это мелочи по сравнению с тем, что может произойти!

9

Тесный конференц-зал рядом с информационным отсеком был переполнен. Оттуда доносился приглушенный говор, казалось наполненный предвкушением чего-то.

Снаружи кто-то поставил белую статуэтку улыбающегося слоника. Клэй машинально погладил ее. Несмотря на жару в шахте, слоник был прохладным на ощупь.

-  Его только что привезли рабочие, - с улыбкой пояснила миссис Були. - Это индуистское божество, которое покровительствует благоприятным начинаниям.

-  Или благополучному завершению, - добавил Патил. - В общем, успеху.

Клэй кивнул и прошел в зал, где от спертого влажного воздуха перехватывало дыхание. Там собралось много народу, от аспирантов до рабочих, и на одежде у всех проступили пятна пота. Клэй увидел троих аспирантов, которые претерпели побои фанатиков ради него, и уважительно раскланялся с ними.

Ощущая потребность в некоторой торжественности, он начал с хвалебной речи, отметив их беспредельное трудолюбие и пророча восторг, с которым мир воспримет известие о достигнутых результатах. Затем он долго распространялся о всех проанализированных случаях, о проверке и перепроверке данных, об уточнении графов, о цифровых недочетах, тупиковых следах, об уровнях ионизации, искусном программировании, которое позволило отследить возможное множество ошибок. Он почувствовал, как нарастает напряжение, по мере того как он показывает данные на большом экране, выводя их с компьютерных файлов. Некоторые из данных он вывел в объемной форме, чтобы продемонстрировать, как протон проходит по железной клетке, возвещая о конце бесконечности.

В завершение он тихо сказал:

-  Вы обнаружили это. Срок существования протона составляет около десяти в тридцать четвертой степени лет.

Аудитория взорвалась аплодисментами, криками и радостными улыбками. Каждый из присутствующих стремился пожать ему руку.

10

Сингх вручил ему послание для ННФ. Клэй составил сжатый, но подробный доклад и отправил его в Международный астрономический союз для распространения по обсерваториям и университетам всего мира.

Клэй сознавал, какое значение это событие имеет для его карьеры. Поскольку коллектив коларской лаборатории оставался здесь, он станет их единственным представителем для мировой прессы. А новость была из ряда вон выходящая - поистине лакомый кусок для средств массовой информации.

Результат имел фундаментальное значение для физиков и астрономов, поскольку судьба всех их исследований в конечном итоге решалась тихой кончиной невидимых глазу частиц. Через 10^34 лет где-то в глубинах космоса начнут гаснуть галактики - величайшие скопления материи во Вселенной. Последние раскаленные звезды замигают, вспыхнут в последний раз и взорвутся. Может быть, жизнь на какое-то время приспособится к остыванию планет. В конце концов жалкие островки живой материи уступят последнему врагу - не жесткой хватке энтропии, а едва уловимому распаду протона.

Клэй уже видел заголовки в газетах: «КОНЕЦ ВСЕЛЕННОЙ». Как это воспримут пассажиры, торопящиеся на работу?

Он иаблюдал за тем, как Сингх отправлял сообщение с воамЩью огромной спутниковой антенны, для чего была саяша жестяная кровля ангара, позволяя созерцать золоти-стожелтые сумерки, которые разливались по небу. Клэй не испытывал никаких эмоций, ощущая себя пустым, как высохший конденсатор. Он занялся физикой, поскольку она позволяла прикоснуться к таинственным глубинам вещей. Например, при взгляде на мост он мог представить векторы его устойчивости. Когда дочь спросила его, почему небо голубое, он дал ей точное и простое объяснение, потому что знал его. Он не боялся летать, потому что знал уравнение Бер-нулли для давления, которое удерживает самолет в воздухе.

Но этот эксперимент с его результатами…

Даже праздничный вечер в честь этого события не затронул его. Аспиранты явились в своих лучших хаки. Звучание ситара^1 сливалось с запахами, разлитыми в воздухе, и ритмы рати^2 сплетались в сложный узор. Его тело само покачивалось в такт музыке.

-  Жаль, что вам не удалось узнать нашу страну поближе. - Миссис Були наблюдала за ним с любопытством.

-  В данный момент меня больше всего привлекает идея поспать.

-  Сон не всегда сладок. - Она казалась отчужденной и далекой в ночных сумерках. - Один из наших богов, Брахма, спит, а мы - это то, что он видит во сне.

-  Если он видит вас, ребята, то в последние годы ему, должно быть, снятся сплошные кошмары.

-  О да, наши проблемы. Но не отождествляйте их с Индией как таковой. Это все преходящее.

-  Я убежден в этом. - Клэй по-прежнему соблюдал дипломатию.

-  Вас удивили результаты проверки? - спросила она проницательно.

-  Пожалуй, да. Я был настроен скептически.

-  Понятно, для ученого естественно сомневаться, прежде чем обрести уверенность.

-  Как сказал однажды мой папа, в торговле продавай все и всем, но не забывай считать сдачу.

Она засмеялась:

-  Пожалуй, мы обеспечили вам неплохую сделку, а? Он убедился, что его сомнения были для них очевидны

с самого начала. Но больше всего его беспокоил не сам успех этого, казалось бы безнадежного, дела, а их отношение к этому успеху.

К ним подошли аспиранты и попытались обучить его какому-то индийскому танцу. Он более или менее достойно прошел это испытание, и один из аспирантов по имени Вен-катраман принес ему в качестве утешительного приза стакан запрещенного напитка - пива. Ему внезапно пришло в голову, как нелепо, что правительство Индии тратит столько усилий, запрещая алкоголь, но не обращает внимания на слишком высокий уровень рождаемости. Аспиранты посмеялись его неуклюжей шутке насчет алкоголя, но он сомневался, что шутка им действительно понравилась. Темп музыки ускорился, и его сердце быстрее забилось в унисон. Они обращались к нему уважительно и спрашивали, каковы, по его мнению, перспективы лаборатории. Он пожал плечами, подумав про себя: «Что прикажете делать дальше, сахиб?» - и предложил использовать оборудование для регистрации нейтрино со сверхновых звезд. В 1987 году первое поколение улавливателей нейтрино с успехом обнаружило одну такую сверхновую.

Он поежился, подумав, что атомная бомба, открытие сверхновой в 1987 году, а теперь и физика элементарных частиц - все они тесно связаны со смертью. Ситар звучал не умолкая, миссис Були отпускала игривые шутки и потчевала его пряным, острым салатом. И все же он рано улегся спать.

11

И проснулся от легкого дуновения. Шорох, шелест одежды… Ее сари светилось во тьме, как туман. Лунный свет струился в распахнутое окно и просвечивал сквозь ее одежду, когда она склонилась над ним. Коснулась его. Отбросила простыни.

- Я…

Мягкая рука зажала ему рот, напоминая аромат прогретой солнцем земли. Все мысли унеслись прочь, в ночную тьму, когда он ощутил вес ее тела. Она оказалась удивительно легкой, хотя и пухлой, и округлость ее груди соперничала с пышностью бедер. Его руки скользили по ее телу, стискивали его. Ее кожа была слегка влажной и трепетала от его прикосновений. Сари куда-то улетучилось. Лунные блики упали на ее лицо, и он заметил на нем лукавое, манящее выражение, как будто она ожидала чего-то, мягко прижимаясь к нему. Ее губы не столько целовали, сколько касались его, вызывая в нем ощущение множества мелких ручейков, пронизавших его насквозь. Она оказалась на нем, умело стиснула его бедра, и он легко и незаметно вошел в нее, повинуясь тайному требованию тела. Он закрыл глаза, но лунный свет проникал сквозь веки, и он видел, как ее волосы развевались в воздухе, словно под водой, и ощущал восхитительную тяжесть ее тела, напрягшегося и трепещущего, а ее ногти царапали ему плечи, и мускусный запах поднимался от их тел. Он ощущал ее упругое, шелковистое нутро. Ее бархатистое тело то взлетало, то почти невесомо опускалось, не нарушая их слияния, и он вспомнил медные изображения и живописные картины индийских божеств и представил себе, что над ним парит сама Кали, наполняя тьму дивной музыкой. Она охватила его ногами, стиснула его плоть, вобрала в себя, сжимая, поднимая вверх и толкая вниз. Она вскрикивала, с силой выдыхая из легких воздух, расслабив рот и прикрыв глаза тяжелыми веками, и он, содрогаясь, мощно излился в нее, как будто все, что давно наболело, вышло из него и впиталось в разверстую, исходящую страстью почву…

12

…а потом они оба бежали, спотыкаясь по оврагу под косым лунным светом.

-  Что… что там…

-  Тихо! - Она шикнула на него, как учительница в школе.

Он распознал местность перед шахтой. Неясные фигуры мелькали в отдалении. Отчаянные крики будоражили ночь.

-  «Преданные», - шепнула миссис Були, пока они карабкались наверх. - Они напали на вход в шахту.

-  Как мы…

-  Разбудить тебя было нелегко, - сказала она, скользнув по нему взглядом.

Она еще пыталась кокетничать? Внезапный переход от мистической, могучей чувственности к строгому, сухому профессионализму озадачил его.

-  Часть наших сотрудников разгулялась вовсю. Кое-кто считает, что именно это празднование привлекло внимание «преданных». Пока ты спал, я поговорила с одним из сотрудников, и он сказал, что «преданные» давно знают о твоем присутствии. Они спрашивали о тебе.

-  Обо мне? Но почему?

-  Это как-то связано с твоим багажом и звонком домой.

Клэй скрежетнул зубами, пробираясь вслед за ней по тропинке, петлявшей по крутому склону оврага. Вскоре они уже увидели вход в шахту. Темные фигуры сновали вокруг него, как туча мошкары. Оттуда слышились отрывистые возгласы. Странный треск доносился от ангара, и Клэй не сразу сообразил, что свисавшие со стропил темные цепи, которые раскачивались в унисон, состояли из людей.

-  Они разрушают ангар, - прошептал он.

-  Меня больше беспокоит, что они натворили внутри.

Он инстинктивно потянулся к ней и ощутил то'податливое тепло, которое стискивал в объятиях, казалось, всего несколько мгновений назад. Она повернулась и ответила на его поцелуй.

-  Мы… там… почему ты пришла ко мне?

-  Такой момент. Испытать радость освобождения от всего, профессор Клэй.

-  Оно, конечно, так… - Клэй чувствовал себя несколько скованно, обнимая женщину, все еще сохранившую мускусный запах любовных игр и при этом называвшую его формальным титулом. - Но как я очутился здесь? Вроде бы…

-  Ты был в трансе. Не в себе.

-  Нет, все было потрясающе, но я ничего не помню. Она засмеялась:

-  Лучшие мгновения нашей жизни не оставляют следа. Это признак подразумеваемого порядка.

Клэй глубоко вдохнул ночной воздух и попытался прийти в себя. «Снова ученая абракадабра, - подумал он, - и этот убежденный лекторский тон». Он не сразу заметил, что женщина перебежала на другую тропинку.

-  Куда мы направляемся? - спросил он, когда, порядком запыхавшись, догнал ее.

-  Надо добраться до джипов. Они припаркованы в нескольких километрах отсюда.

-  Но мои веши…

-  Забудь про них.

Он поколебался, затем последовал за ней. Ничего особенного он там не оставил. Во всяком случае такого, ради чего стоило сражаться с оголтелой толпой фанатиков.

Они петляли среди выжженных склонов, усеянных валунами. В небе полыхали странные зарницы. С запада надвигались кучевые облака, изредка вспыхивали молнии. Земля слегка подрагивала.

-  Землетрясение? - спросил он.

-  Да, случаются, несколько раз бывали. Может, заставит «преданных» убежать.

Никого из физиков не было видно. Из-под башмаков изредка выскакивали камешки. Он мимоходом подивился тому, как ему удалось натянуть туфли, если он этого не помнит, и снова в памяти ожила завораживающая чувственность женщины. Камни скатывались в высохшие промоины вдоль склона. Тучи закрыли луну, и им теперь приходилось отыскивать дорогу едва ли не на ощупь.

Мысли Клэя метались, перемешанные с тревогой и попытками понять происходящее. Единственным звеном, связывающим его с цивилизацией здесь, в Индии, оставалась теперь только миссис Були, но даже и ее он едва различал во мраке. Она двигалась с естественной грацией, сари развевалось, босоножки легко шлепали по камням. Внезапно она присела:

-  Люди.

По тропе шли несколько человек с фонарями. Люди шагали молча, едва различимые в слабом лунном свете. Спрятаться было негде, и их с миссис Були, конечно, уже заметили.

-  Стой спокойно, - сказала она.

«Снова жесткий британский выговор», - подумал он, хотя движения ее пышных бедер одновременно напомнили ему о ее скрытой сущности.

Клэй жалел, что у него нет никакого оружия: дубинки, ножа - чего-нибудь. Он стоял рядом с ней, стиснув кулаки. Ладно хоть в этой тьме его черная кожа может обернуться преимуществом.

«Преданные» проследовали мимо с сосредоточенным выражением лиц. Клэй ожидал, что они будут распевать мантры или перебирать четки, но они просто еле-еле переставляли ноги, как будто шли на казнь. Они едва взглянули на него. Он надеялся, что в своих мешковатых штанах и бесформенной рубахе ничем не привлечет внимания. Мимо прошла женщина, неся что-то за спиной. Клэй заморгал. Ее окровавленные ладони были прибиты гвоздями к брусу, как на распятии, и она несла его молча и горделиво. Ее просветленный взгляд был направлен к затянутым тучами небесам. Позади нее шел мужчина с большим блюдом в руках, и поначалу Клэю показалось, что на блюде лежат мраморные шарики, но, приглядевшись, он обнаружил, что это глазные яблоки. Он судорожно вздохнул, и лица повернулись в его сторону. Человек с блюдом прошел мимо, и Клэй затаил дыхание от зловонного запаха, которого не мог распознать. Некоторые что-то бормотали себе под нос, другие несли изображения богов, обереги и статуэтки, но религиозного рвения, как у фанатиков, которых он видел раньше, здесь не было. Земля снова вздрогнула.

И тут во тьме послышалось жужжание. Что-то поразило одного из мужчин в колонне, и он схватился за горло и хрипло закричал. Клэй не раздумывая ринулся к нему. Он отвел его руки в стороны. Прямо на шее сидело какое-то черное насекомое с вибрирующими крыльями. Оно уже вонзилось в кожу и теперь изо всех сил упиралось паучьими конечностями, чтобы поглубже проникнуть в тело. Человек кашлял, задыхался и слабо вскрикивал, как будто тварь забралась ему в глотку.

Клэй схватил насекомое за задние конечности и сильно потянул. Тварь сопротивлялась с неожиданной силой. Клэй слишком поздно заметил заднее жало. Резкая боль в большом пальце привела его в ярость. Он вскипел и, несмотря на боль, резко вырвал насекомое из шеи. При этом раздался какой-то хлюпающий звук. Клэй фыркнул от омерзения и отшвырнул эту тварь подальше.

Человек отшатнулся, всхлипывая, и бросился вслед за остальными, даже не взглянув на ученых. Миссис Були схватила Клэя, который топтался на месте, встряхивая руку.

-  Надо вырезать это! - воскликнула она.

Клэй стоял смирно, пока она, сделав крестообразный надрез, выжимала несколько капель крови.

-  Что? Что это было?

-  Это осы, они вырастают в гнездах на деревьях.

-  А-а, одна из этих биомутаций.

-  Они все еще над нами.

Клэй прислушался к монотонному жужжанию над головой. Еще один из фанатиков вскрикнул и хлопнул себя по шее. Клэй тупо наблюдал, как мужчина ринулся прочь. Боль в руке еще давала о себе знать, но уже не такая резкая. Миссис Були оторвала полоску от своего сари и обмотала Клэю палец, чтобы остановить кровотечение.

Все это время фанатики проходили мимо них во тьме. Никто не обращал внимания на Клэя. Некоторые разговаривали вслух сами с собой.

-  Западная наука, похоже, мало беспокоит их, - прошептал Клэй.

Миссис Були молча кивнула. Последней мимо них прошла женщина, хромая и придерживая руку, которая заканчивалась не ладонью, а ложкой, прибитой гвоздем через пробку.

Он шел вслед за миссис Були в темноте.

-  Что это за люди?

-  Не знаю. Они мало что говорили, только повторяли одни и те же слова. Дхарма^1 и сансара^2, в общем, это означает «судьба».

-  Они не обратили на нас внимания?

-  Похоже, они испытывают что-то вроде решимости, настроя. - В тусклом лунном свете ее глаза казались загадочными.

-  Но они разрушили лабораторию.

-  Насколько я могу понять, известие о твоем присутствии здесь послужило чем-то вроде укуса этой осы. Внешний раздражитель, а не причина.

-  Но что их заставило…

-  У нас нет времени. Надо идти.

Они почти бегом добрались до купы оголенных, безлиственных деревьев, росших по берегам неглубокого ручья. Пыль забила ноздри, и Клэй, задыхаясь, дышал ртом. Облака стремительно неслись по небу, словно убегая с запада. Деревья раскачивались на ветру и тянулись к беспокойному небу.

-  Погода портится, - сказала миссис Були. - Плохо. По дороге они прошли мимо небольшого костерка,

вокруг которого скучились темные фигуры. Клэй хотел было обойти их, но миссис Були двинулась напрямик. Вокруг костра на корточках сидели женщины, держа над огнем длинные прутья. На прутьях что-то шевелилось, и в лунном свете Клэй разглядел насаженные на прутья извивающиеся змеиные тела, вылезшие из орбит глазки, поблескивающие, как кристаллы, широко раскрытые пасти, которые еще шевелились. Женщины пристально наблюдали за тем, как змеиная кожа чернела и пузырилась,- медленно поджариваясь, и поворачивали прутья над огнем. Пламя потрескивало, как будто в него падали капли дождя, но в воздухе не ощущалось влаги, и Клэй чувствовал на разгоряченной коже только порывы суховея. Дым обволакивал сидевших у костра женщин, и миссис Були торопливо миновала их.

Столько всего произошло за такой короткий срок! Сердце Клэя наливалось свинцовой тоской под тяжестью впечатлений. В этой стране было слишком много народу и слишком много страданий - какой в этом смысл? Согласно западному мировоззрению личность ценилась превыше всего, человек считался краеугольным камнем морали. Именно поэтому западный мир испытал глубокое потрясение от нацистской бойни, когда людей уничтожали в таких количествах, что отдельная человеческая жизнь вообще утратила ценность. Подобное впечатление произвела на Клэя Индия. Разве стоило беспокоиться о таких пустяках, как гуманность, в мире, где рождается столько тел и столько душ корчится от страданий? Бесконечное бессмысленное воспроизводство мучений…

Ветер донес низкий звук, похожий на басовую ноту, словно из глубины пересохшего колодца.

Миссис Були воскликнула что-то, но он не расслышал. Она бросилась бежать, и Клэй с трудом поспевал за ней. Если он потеряет ее из виду, то вообще пропадет здесь.

Они быстро выбежали из рощи и пересекли поле, изрытое глубокими бороздами и поросшее сорняками. Над обширной равниной сверкнул невиданной силы электрический разряд, ветвистый, как могучее дерево. Казалось, потревоженные им тучи подхватывали сине-желтые искры и передавали их дальше, подобно бесчисленным трансформаторам и конденсаторам, и перепад напряжения создал целую сеть коммуникаций, разнося отрывистые сообщения и перемежая их вспышками пунктуационных знаков.

- Джипы, - запыхавшись, выдохнула она.

Три темные машины стояли под укрытием небольших деревьев, за которыми прятались защитного цвета палатки, сливаясь с пыльно-бурой поверхностью земли. Миссис Були лихорадочно шарила рукой в поисках стартера.

-  Нет ключа, - отрывисто бросила она.

-  Почему? - Во рту у него пересохло.

-  Они всегда были на месте.

-  Да, конечно. Проверь в остальных.

Она кинулась к другим машинам. Клэй опустился на колени и принялся обшаривать днище машины. От почвы исходили внутренний жар, как будто от раскаленной печи, и странная пульсация. Он ощупал одну сторону и прополз под джипом к задней оси. В это время он услышал далекий жалобный зов, призрачный, словно крик птицы в тумане.

-  Клэй-джи, в других джипах тоже нет ключей. Клэй наткнулся на гладкую коробочку, прикрепленную

высоко на задней оси. Он оторвал ее от магнитной присоски и выкатился из-под машины.

-  Если мы доберемся до шахты, то сможем найти остальных, - сказала миссис Були.

-  Черт, да, остальные… Но мы наверняка напоремся на «преданных».

-  Ну, я…

Между деревьями мелькнули неясные фигуры. В полном молчании и быстро подкрадывались к фургону.

-  Быстро в машину!

-  Но…

Он втолкнул ее в машину и принялся включать зажигание. По полю к ним бежали темные фигуры. Наконец с третьей попытки мотор завелся. Они стремительно рванулись с места. Что-то ударило в заднее стекло, и по нему расползлась паутина трещин, но Клэй несколько раз вильнул из стороны в сторону, и больше в них не попали.

Через несколько минут Клэй почувствовал, что сердце забилось ровнее, и включил передние фары, освещая дорогу. Они ехали по песчаным бороздам, и он побоялся застрять и нажал на газ.

Внезапно желтые вспышки пламени полыхнули одна за другой по небу, пронзая облака.

-  Господи, это еще что?

-  Что-то пострашнее грозы.

Встревоженный ее отчужденным, спокойным голосом, он взглянул на женщину:

-  Не шути так.

-  Таких побочных эффектов от землетрясения не бывает.

В свете приборного щитка он разглядел лазуритовые бусы на ее шее. Он вспомнил, что они были на ней, когда она пришла к нему ночью. Теперь этот глубокий синий цвет казался единственным ярким пятном в непроглядной ночи.

-  Это должно быть нечто более серьезное.

-  Что именно?

Дорога сузилась и теперь шла по плато среди искривленных деревьев и причудливой формы валунов. В ветровое стекло, казалось, колотил град, но Клэй ничего не видел.

-  Мы часто обсуждали между собой то, что главным требованием квантовой механики является взаимосвязь между субъектом и объектом исследования.

Размеренный лекторский тон снова заставил его взглянуть на нее. Скрытая тенью, она держала свои тайны при себе.

-  Мы постоянно отделяем от себя природу, - продолжала миссис Були, словно в трансе, - и все же мы связаны с ней. Что из того, что мы наблюдаем, действительно открывается нам, а что мы навязываем самим себе под влиянием телесной ограниченности или под воздействием воспитанного в нас мировоззрения?

-  Послушай, это небо вовсе не абстракция. Оно настоящее. Слышишь?

В дверцу ударилось что-то большое и мягкое, и фургон покачнулся.

-  И вот мы здесь завершили эксперимент по исследованию материи, так? Да еще льстили Западу, принимая это всерьез. «Преданные» тоже принимают это всерьез.

Против воли Клэй усмехнулся. Хороша лесть, когда тебе приходится удирать, спасая собственную жизнь.

Миссис Були томно потянулась, словно отдавая влажной жаркой ночи свою усталость.

-  Итак, мы доказали конечность материи. Что это дает нам?

-  Ха! - Клэй сердито сплюнул. - Мы просто сообщили о результатах, отправили доклад. Как…

-  И теперь миллионы, а может, миллиарды людей знают, что сама Земля, которая служит основой жизни, неизбежно погибнет.

-  Ну и что? Это ведь всего лишь теоретический аргумент субъядерной физики, при чем тут?..

-  Кто знает? Какова следующая аватара?1 Всё дело в том, что нам верили. Твердое знание^универсальные истины, конечно, влияют на…

Джип накренился. Внезапно машина затряслась и запрыгала на ровной дороге. Огромный сноп искр вспыхнул позади них, выделяясь во мраке.

-  Задняя ось сломалась! - воскликнул Клэй.

Он остановил машину. Мотор заглох, и наступила полная тишина.

Они выбрались наружу. Вокруг в туманной мгле жужжали и гудели насекомые.

Дорога по-прежнему выглядела ровной и прямой, но по обе стороны ее вспухали громадные водяные пузыри, переливаясь всеми цветами радуги, и лопались, взлетая вверх гигантскими каплями. Дрожащие полусферы колебались в тусклом лунном свете. Беззвучно, невесомо пузыри отделялись от затянутой туманом земли и мягко уплывали вверх. Перистые облака светились отраженным светом, и их края развевались, словно крылья, на ветру. Эти трепетные разноцветные края цепляли огромные капли, уплывавшие в небо.

-  Я… не понимаю.

Миссис Були повернулась к Клэю и обняла его. Ее влажные губы раскрылись, увлекая его в мир, полный неведомых ароматов, обещающий щедрость и изобилие, и он с трудом заставил себя остановиться на краю и не улететь туда подобно дрожащему серебристому пузырю, уплывающему в глубину черного небосвода.

-  Окружность исчезает как категория, - спокойно заметила женщина.

Клэй взглянул на машину. Колеса приняли форму овала. На глазах меняя очертания, они оторвались от осей, и те пробороздили землю, оставляя длинные следы мазута.

Он шагнул в ту сторону.

-  Поскольку мы способны двигаться, значит, такие понятия, как ось и рычаг, а также мышцы, управляющие костями, сохранились.

-  Но как?.. Что это?..

-  Любопытно, зависят ли наши тела от окружности? - Миссис Були осторожно легла на дорогу.

Дорога отчетливо распрямлялась, треща сочленениями, как позвоночник суставами.

Углы являли пространство сечений, словно примеры из Евклида.

Тучи теряли мягкие очертания и, позвякивая, превращались в строгие шестиугольники.

-  Отрадно видеть, что какие-то свойства сохраняются. Может, это и есть те абсолютные идеи, лежащие, по Платону, в основе всего.

-  Что?! - заорал Клэй.

-  Бессмертные образы,-задумчиво сказала миссис Були. - Может, это единственное из всех понятий западной науки в конце концов подтвердилось.

Клэй в отчаянии ухватился за машину, но тут же отдернул руку, когда металлический кожух начал изгибаться и менять очертания.

Прямо из грубой, развороченной земли повсюду начали возникать гладкие, блестящие формы. Над всем этим буйным беспорядком сияла луна в виде латунного куба. На ее поверхности то и дело, словно молнии, прорезались глубокие черные трещины.

Где-то в невообразимой дали то же самое переживали его жена и дочь. Пока, папочка. Было очень реально.

Снизу вверх пошел тихий дождь. Капли стремились в свинцово-серый туманный небосвод, словно освежая его. Неспешные потоки влаги из древних океанов изливались в бесконечность.

Его голос с трудом прорывался сквозь оцепеневший воздух:

-  Это… Брахма?..

-  Просыпается? - Ее глухой голос звучал так, словно шел из дальнего ущелья.

-  А что… происходит… с нами?

Слова отделялись от него. Он видел акустические волны, скопления сжатых безмолвных атомов в буйных потоках воздуха. Из-под глиняных черепков его былых убеждений рождались пышные, богатые образы.

- Идем, - донесся сквозь рубиново-красный взбаламученный воздух ее голос.

Пока он поворачивался, прошли века. Сквозь прозрачный воздух он бессознательно различил некое создание.

Женщина. Это была она. И она медленно плыла в потоках воздуха. Они оба состояли из подвижных геометрических элементов, молекулярных цепочек строгой формы. Он почувствовал себя по-настоящему счастливым.

Время остановилось, ибо времени больше не было, а их вместе с миллиардами других элементов связало между собой силовое напряжение в единое целое - навечно.

Левиафан

За ними что-то гналось.

Бет это ничуть не беспокоило.

— Рикки, — лениво поинтересовалась она, — что ты чуешь?

Рикки обмотал ветку цепким хвостом, и, невольно продемонстрировав свою силу, подтянулся на нем, приподнявшись над беседкой из приторно пахнущих ветвей, в которой они укрывались.

— Мускус. Горечь. Пот.

— Воздушный паук?

— Хуже. Не знаю что.

Рикки оттолкнулся, высоко взмыл вверх, воспользовавшись слабой гравитацией, ловко перевернулся и приземлился всеми шестью ногами на колючую ветку.

— Вызови мать, — сказал он, прядая ушами.

— Ну, ладно.

Дернув себя за ухо, Бет настроила микроволновой передатчик в черепе на частоту матери. Она пересказала ей опасения Рикки, и в ее голове в ответ зазвучал шелковистый голос матери.

— Я уверена, что вдвоем вы справитесь с кем угодно, кто есть внутри Левиафана, — услышала она спокойный, невозмутимый ответ. — Я не позволяла никаким новым видам проникать внутрь.

— А ты вспомни того летучего кота. Он же мне руку откусил, мам.

— Но ведь я ее заменила, — оскорбилась мать.

— Знаю, знаю. Ты еще сказала, что это ценный для меня жизненный опыт.

— Так оно и есть.

Бет приподняла оранжевые брови и отключила передатчик.

— Что скажешь, Рикки-тики-тави?

— Ближе. Запах сильнее. Трое.

— Давай-ка нырнем в облака.

Они взлетели, включив маленькие ракетные ранцы. Мешанина желто-зеленых джунглей сначала распростерлась внизу, потом изогнулась над головой, образовав далекий мерцающий потолок. Когда они пролетели над поблескивающим озером, из окутал туман. Теперь они находились в самом центре Левиафана. Чашу из пышной листвы местами пронизывали широкие воздушные проходы, пропускающие внутрь желтые столбы солнечного света. Оказавшись под хлопковым слоем облаков, Бет стрелой метнулась к воздушным туннелям.

Они мчались наружу по радиальной трубе, отталкиваясь от стен и набирая ускорение за счет вращения Левиафана. Стены трубы казались плотным влажным пологом и кишели разнообразной попискивающей живностью. Лоснящаяся летающая крыса метнулась на них с оливкового сука. Она летела поперек ветра, расправив голубой, как скорлупа яйца малиновки, главный парус, и быстро приближалась к Рикки. Это оказалось ее ошибкой. Рикки взмахнул рулевым хвостом и выставил вперед когти. Крыса попыталась сложить парус вдоль мачты, но слишком поздно. Рикки сделал вираж и хлестнул по парусу хвостом, оставив на не длинный разрыв, от которого по голубому полотну поползло красное пятно.

— Четко! — воскликнула Бет, когда крыса взвизгнула и бросилась прочь.

— Трое все еще сзади, — крикнул Рикки.

— Оторвемся. — Наверное, это какая-то новая адаптация, подумала она. Биотехники конструируют космическую живность на основе земных животных. Даже у Левиафана есть ментальный шаблон плюс неокортексовые вставки.

Бет нравилось планировать наружу, подставив распростертые крылья ровному дыханию Левиафана. По этим пустотелым спицам в теле гигантского цилиндрического вращающегося животного мчались газы, выдыхаемые его внутренними поверхностями. Пахучие, влажные — но и живые от множества мигрирующих миниптиц, роящихся в струящемся вверх воздухе подобно радужным всплескам.

Она любила навещать мать. Левиафан был огромным живым кораблем и ежесекундно требовал от ее матери сложного экоконтроля. И поскольку ни один Левиафан не мог быть изготовлен совершенно безопасным, сам его воздух был напоен будоражащим предчувствием опасности. Это возбуждение смешивалось с теплым ощущением любящих объятий матери.

Они устали, достигнув оболочки Левиафана, и отыскали на ней смотровой купол. Рикки подвернулся угловатый пурпурный фрукт, и они зачмокали губами, высасывая из него сок. Сквозь кристаллические стены купола Бет разглядывала бесчисленные стаи космической живности, на которые набегала тень вращающегося Левиафана.

Да, уродцы. Грубая, бородавчатая гибкая черная кожа. Огромные оранжевые глаза. Панели, поглощающие слабый солнечный свет. Плотно сжатые рты, раздутые внутренними газами. Тройные позвоночники, искусная геометрия больше напоминает парусные суда, чем хищников. И всего лишь столетие биотехники лежит между этими простыми конструкциями и непредставимой сложностью Левиафана.

Рикки указывающе вытянул палец-прутик. На фоне наружной черноты Рикки был более похож на помесь выдры и хорька (послужившего для него прототипом) но высокий лоб и постоянная ехидная улыбка указывали на его истинный уровень разумности.

— Комета. Лови.

— Ага! — Бет вытерла рот рукой. — Мама будет рада.

Левиафан полыхнул сзади большим фонтаном желтовато-белого пара, стремясь догнать кувыркающуюся впереди глыбу льда. В полупрозрачных трубках забулькала перекись водорода, смешиваясь в воронкообразных камерах с раствором каталазы. Бет ощутила ровное ускорение. Столь далеко от солнца — когда даже величественный Сатурн выглядит лишь отдаленным холодным бело-голубым пятнышком — органические ракеты были лучшими двигателями.

Холод просачивался даже сквозь многочисленные кристаллиновые слои купола. Бет оттолкнулась, стремясь к теплому ветерку, дующему из брюха Левиафана. Центробежная гравитация здесь была сильнее, укоротив дугу ее полета — и этот эффект спас ее.

На нее бросилось нечто лоснящееся и ржаво-красное. Оно сложило вдоль тела ноги-треножник, выставив вперед зияющую розовую пасть с мелкими поблескивающими зубами, но она захлопнулась, ухватив лишь воздух. Бет завращала руками, подтягивая вверх ноги, и пролетела буквально на волосок от зубов.

Она никогда раньше не видела таких чудищ. Оно вцепилось в Рикки, а тот впился когтями ему в спину. Их трое. И тут же из-за зарослей выскочил второй. Бет взмахнула рукой и метнула нож. Существо обмякло и проплыло мимо нее, нож насквозь пронзил ему шею. Рикки стискивал горло первого мертвой хваткой. Бет успела заметить сзади третьего. Три его ноги метнули вперед красный хлыст в грузом на конце. Хлыст ударил ее по руке и кожу словно обожгло. Он обвил руку, а когда она рывком попыталась освободиться, в кожу впились острые шипы.

Если не можешь вырваться, подумала Бет, надо идти навстречу. Она дернула за хлыст, и задрав ноги, нанесла удар, с удовлетворением услышав хруст и треск — при низкой гравитации особой прочности тела не требовалось.

Существо взвыло и умчалось прочь. Противник Рикки висел мешком, во рту болтался посиневший язык.

— Радость. Я радость, — сказал Рикки.

Бет потерла пожелтевший рубец на руке и вызвала мать. — Шутки шутками, мама, но это уже чересчур.

— Должно быть, я проглядела эту адаптацию, — взволнованно отозвалась мать. — Наверное, их яйца проникли внутрь во время случки Левиафана.

— Так Левиафанов женят?

— Им только этого и надо. Они все время вынюхивают, нет ли поблизости другого.

— Вынюхивают? В космосе?

— Они выделяют пахучие вещества в потоки солнечного ветра. Вспомни, ведь мозг Левиафана создан на основе мозга животного. Мы изменяем их, делаем умнее, но сохраняем базовые мотивации. Поэтому их проще размножать, чем изготовлять.

Бет заметила, что из ребер Рикки сочится кровь.

— Послушай, Рикки ранен!

— Рикки создан так, что сам залечивает свои раны.

— Пусть наши животные умнее, — сказала Бет, но они все равно страдают от боли. Иногда их неплохо бы и лечить.

Рикки прижал уши, не соглашаясь.

— Боль — это долг.

— Но Рикки…

— Любовь — это долг, — сказал Рикки, отталкивая руки Бет.

— Я совсем запустила полную инвентаризацию корабля, — сказала мать. — Извините. Сейчас…

К удивлению Бет, перед ней появилась мать — настолько, насколько ей это удалось. На этот раз она воспользовалась стаей крысоптиц. Она вылетела из зарослей красно-коричневыми облачками, которые собрались воедино, образовав мелькающий в воздухе гобелен. Хлопая крыльями и крича, стая сформировала грубое подобие человеческой фигуры, лицо которой, составленное из мельтешащих птиц, постепенно стало тем самым, что Бет столь хорошо помнила с детства. Нежные, немного неправильной формы губы, царственная голова, уничтоженная после несчастного случая. Остались лишь разум матери и ее органы чувств, потерявшие остроту ощущений, но способные управлять Левиафаном.

— Так много деталей! — прошептал в мозгу Бет голос матери. — Я просто не успеваю. Боюсь, я слишком отвлеклась на сбор комет. Левиафан очень рад нашим успехам.

Бет посмотрела вперед и увидела, что они догоняют ядро кометы. На таком расстоянии от Солнца это была всего лишь инертная грязно-белая ледяная глыба. Бет порадовалась за мать, у которой каждая нервная цепочка восстановленного мозга была загружена заботами о Левиафане. Воссоздав себя в виде реплики из птиц, она сделала трогательный жест. Но едва Левиафан начал счищать с астероида первые слои, Бет удивленно раскрыла глаза.

— Мама, посмотри на это темное вещество. — Бет показала рукой направление, хотя знала, что мать сможет увидеть все гораздо лучше, подключив зрение прямо к глазам Бет. — Видишь? Стоит лишь соскоблить верхние несколько метров, и останется только голая скала.

— Жаль… — разочарованно отозвался шелковистый голос в голове Бет. Бет нахмурилась. Вся система жизнеобеспечения зависела от доходов, которые мать получала, продавая лед внутренним планетам. Левиафан должен был окупать себя.

Бет ощутила огорчение матери — раздражающие, мутно-коричневые потоки эмоций, и это заставило ее пнуть стенку купола, чтобы вызвать разум Левиафана. Вскоре она почувствовала, как на фоне мыслей матери зашевелились вялые мысли Левиафана.

— Эй, ты! Найди-ка мне большую, богатую комету, слышишь? Сейчас же!

Левиафан содрогнулся и послушно загрохотал двигателями.

— Он ведь всего лишь животное, дорогая, — сказала мать. Бет вскипела, когда ускорение увеличилось. Проклятые животные. Надо будет воздействовать на сознание предков Левиафана, дать ему цель. Так кто там был его предком? Ну, конечно…

— Хороший пес! А теперь — ищи!

Примечания

1

Руб Голдберг (1883–1970) — американский карикатурист, наиболее известный рисунками «бесполезных машин», то есть устройств, выполняющих довольно простую задачу гротескно переусложненными способами. В японской традиции аниме и карикатур аналогичные устройства называются тиндогу и под этим названием более известны в современной культуре интернет-мемов.

2

Генри Менкен (1880–1956) — американский критик, противник «масскультуры». — Прим. перев.

Content

Грегори Бенфорд
Панорама Времен

Панорама Времен

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

А если звезды — это боги?

Под Леннона

Темный заповедник

Роитель, Сказитель

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Гроза над заливом

Турок

Анжела

Турок

Мистер Акерман

Сьюзен

Мистер Акерман

Главный компьютер ГК355

Джонни

ГК355

БАД

МС155

Анжела

Джонни

Турок

ГК355

Сьюзен

БАД

ГК355

Турок

ГК355

Анжела

ГК355

БАД

Джонни

БАД

Джонни

БАД

Турок

Сьюзен

Турок

Сьюзен

Джонни

Турок

БАД

Анжела

Сьюзен

Джин

ГК355

Мистер Акерман

Анжела

Турок

Анжела

Мистер Акерман

БАД

Турок

Анжела

Турок

Джонни

ГК355

Мистер Акерман

Анжела

Сьюзен

БАД

ГК355

Джин

Турок

Джин

БАД

Джин

БАД

Мистер Акерман

ГК355

Турок

Эпилог (двадцать три года спустя) Джонни

Конец материи

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Левиафан

Примечания